# Письма Уильяма Берроуза

Оливер Харрис

Письма Уильяма Берроуза – то странные и причудливые, то, напротив, очень реалистичные, злые, остроумные до цинизма. Письма, в которых бьется, пульсирует обнаженная мысль самого оригинального и необычного писателя англоязычного нонконформизма XX века. Как приходили к Берроузу идеи прославивших его книг? Как воспринимал он события современности? Что действительно – без поправок на творческие вольности – думал о любви и сексе, политике, писательстве, расширяющих сознание средствах? Такого Берроуза мы еще не знали – но тем интереснее с ним познакомиться…

## Благодарности

Я хотел бы поблагодарить:


Джеймса Грауэрхольца – за всестороннюю редакторскую и просто человеческую поддержку; Уильяма Берроуза и Аллена Гинзберга – за бесценный материал; наследников Джека Керуака; Грегори Корсо; Дэвида Стэнфорда из «Viking Penguin» и моего агента Дебору Роджерс.

Благодарю Роберта Джексона, Джеймса Муссера и Гэри Нарги – за предоставленные копии рукописей писем из их частных коллекций.

Благодарю персонал университетских библиотек, предоставивших копии рукописей писем: Мэрилин Вурцбергер, главу Архива особых документов из университета штата Аризона (в городе Темпе); Бернарда Кристала, помощника заведующего отделом рукописей в библиотеке Батлера Колумбийского университета; и Синтию Фарар, сотрудника библиотеки центра гуманитарных исследований Гарри Рэнсома при университете штата Техас (в городе Остин).

Спасибо Рону Пэджетту и Анне Уолдман, редакторам издания «Письма Аллену Гинзбергу. 1953–1957 гг.».

Благодарю издательство «Grove Press» – за разрешение цитировать из «Голого завтрака»; издательство «City Lights Books» – за разрешение цитировать из «Писем яхе»; издательство «Viking Penguin» – за разрешение цитировать из «Джанки», «Гомосека» и «Интерзоны».

И спасибо Алану Ансену и Люсьену Карру, Питеру Элвинсу, Теренсу Маккенне, Барри Майлзу, Роджеру Скаддеру и Тао Элвинсу Вольфу – за любезно предоставленную помощь и ценную информацию.

Отдельное спасибо Иену Макфэдьену – за то, что делился знаниями, энтузиазмом и поддерживал. Но больше всех я обязан Дженни, Элле и Мие: благодаря им тяжелая работа и бессонные ночи не пропали даром.


Оливер Харрис

## Введение

Что делает письма Уильяма Берроуза особенными? Эпистолярное наследие раннего периода творчества писателя интересно по нескольким причинам. Во – первых, мы получаем некое подобие черновой автобиографии, своеобразный дневник начала литературной карьеры, массу сырого материала, отражающего опыт автора. Во – вторых, уже в этих письмах заметно, как формируется стиль, авторский голос.

Письма, включенные в этот сборник, ни по одному из пунктов не разочаруют. Голос Уильяма Берроуза узнается сразу: неспешная речь, глубокая мудрость и хипстерский юмор. Письма Берроуза чертовски смешны оттого, что весельем писатель глушит отчаяние, душевные муки. Хохма помогает ему найти упоение в наводненной бедами жизни. Его послания невероятно звучны, изумительны, богаты не столько объемом или числом, сколько чувствами. Почти каждое написано второпях, однако вместе они создают экзотический мир, где всякое событие, новое знакомство или обстановка – не важно, насколько они красочны или убоги, – отмечены авторской печатью исключительности. Берроуз драматизирует пережитые приключения – физические и эмоциональные, – позволяя узнать о собственной жизни. Тем самым он дает ключ к пониманию своих произведений. Однако содержание писем – не просто хроники событий, их стиль не просто впечатляет. В целокупности письма Берроуза – нечто большее, нежели сумма неизменно оригинальных и зачастую необыкновенных кусков мозаики.

Письма Уильяма Берроуза потому столь особенные, исключительные – как сама жизнь Берроуза или его творения, – что и в жизни автора, и в его творчестве сыграли центральную роль.

За полтора десятилетия (1945–1955) письма не раз становились участниками событий. В апреле 1949–го полиция Нового Орлеана перехватила инкриминирующие письма; десять лет спустя, в апреле 1959–го, письма того же рода достались полиции танжерской. В посланиях середины 1950–х Берроуз оттачивал изобретенную им технику «зарисовок» и позднее использовал эти материалы в своих произведениях. Он слал письма за океан, словно бы наводя дорогу жизни, превращая одиночество зависимости и изгнания в творческую мастерскую. Случалось творить и мертворожденные письма – те возвращались без ответа, и тогда Берроуз впадал в отчаяние. Временами только письмами он и жил, именно в них он становился литератором.

Письма не просто дают контекст, они сами по себе образуют полноценную прозу: в период с 1945 по 1959 год интенсивность написания писем отражает ход творческого процесса автора. Роман в письмах, который получался в середине этого отрезка времени (около 1953–го), воплощает стремительное слияние жизни, писем и литературы. Двумя годами позже, разбирая и редактируя письма, Берроуз обнаружил, что они уже содержат необходимую связность и прекрасно подходят в качестве каркаса текущей работы: «Забавно, как письма срастаются. Беру одно предложение, а оно за собой целую страницу текста утягивает», – пишет он.

В результате – любопытный парадокс. Сборник писем, пусть даже самого что ни на есть писателя, – это не книга как таковая; читатель видит перед собой разрозненные фрагменты, и последовательность событий не требуется. В случае с письмами Берроуза все не так: они привели к созданию фрагментарного антиромана, «Голого завтрака», помогли выработать технику, определившую методологию его безумия, «нарезок». И потому письма Берроуза просто необходимо читать в хронологическом порядке. Они рассказывают или, скорее, показывают историю того, как Берроуз начал с линейного повествования и пришел к нелинейному. Идя тропой Берроуза, понимаешь, сколько творческих сил он вкладывал в написание писем.

В середине этого тома есть обращение: «Однако может статься, настоящий роман – это мои письма к тебе…» Тогда Берроуз думал об одном конкретном читателе, теперь же обращается ко всем. Письма постепенно образуют линию повествования, принимая в конце концов собственную значимую форму. Редактор вмешался лишь однажды – решив, какое письмо станет последним. Что касается остальных писем – тут он себя не ограничивал, брал любое качественное и представительное (позволяя себе лишь изредка править некоторые фрагменты)[1]. Первым в сборнике стало самое ранее из доступных.


24 июля 1945 года Уильям Сьюард Берроуз написал из Сент – Луиса в Нью – Йорк Ирвину Аллену Гинзбергу, приложив к письму практически идентичное послание для Жан – Луи Керуака. Троица совершенно разных по возрасту и происхождению людей – тридцатиоднолетний американец со Среднего Запада, «белая кость», девятнадцатилетний еврей с Восточного побережья и двадцатитрехлетний католик, канадец французского происхождения – Берроуз, Гинзберг и Керуак к тому моменту были знакомы уже около полугода. Втроем снимали квартиру в Нью – Йорке, где Берроуз для друзей проводил сеансы любительского психоанализа, знакомил их с эзотерической литературой и романтикой уличной жизни. И хотя впоследствии этим троим никогда уже не доведется пробыть вместе дольше нескольких месяцев в пределах одной страны (не говоря уже об одном доме), они на всю оставшуюся жизнь сохранят узы дружбы. Остается целых пять лет до первой публикации, до того времени, когда Керуак наконец убедит Берроуза начать писать, а Гинзберг возьмет на себя роль литагента Берроуза (а заодно и его музы). Но уже в те дни втроем они заложили литературные основы того, что позднее назовут разбитым поколением.

Рождение этой дружбы стало началом карьеры Берроуза – писателя. Он все больше отдалялся от друзей, общаясь с ними только через письма. Потому-то момент расставания редактор и выбрал отправным пунктом для сборника: 24 июля 1945 года, менее двух недель до ядерной бомбардировки Хиросимы.

Написанное в 1945–м на грани перелома – личного и мирового, литературного и исторического – письмо к Гинзбергу на удивление сдержанно. Оба послания – и Гинзбергу, и Керуаку – высокопарны, почти формальны, а прощание на французском смахивает скорее на манерность, нежели является проявлением истинных чувств. В сборнике они единственные не подписаны «С любовью», «Всегда твой» или собственным именем Берроуза (в любом его варианте). Только в последнем письме, из Парижа, 29 октября 1959 года, Берроуз подписывается не признанием в любви или преданности; он подписывается полным своим именем – в строчных буквах: «уильям сьюард берроуз». Первое и последнее письма Гинзбергу – будто форзац и нахзац книги. Отстоящие далеко друг от друга, словно чужаки, они в то же время одинаковы в своей безличности и некоем стремлении заключить промеж себя период, освещенный в других письмах.

Неудивительно, что большинство писем адресовано Аллену Гинзбергу: до начала 1960–х, когда Берроуз активно обрывал связи с прошлым, именно Гинзберг оставался не только основным адресатом, но и самым преданным хранителем корреспонденции. Не прояви он подобной бережливости, не смотри он постоянно в будущее, многое из писем Берроуза просто – напросто потерялось бы в хаосе обстоятельств, при которых они рождались на свет. Писать Гинзбергу стало одной из двух постоянных привычек Берроуза. Половина единственного постоянного, стремительного потока перемен отражена в них. Вторым же спутником, тень которого преследовала Берроуза до самого конца, стал джанк, наркотики.

В предисловии к «Джанки» (1953 года)[2] Берроуз описывает свою жизнь до 1945–го. Это рассказ об отсутствии мотивов, направления, желания – и о попытке отыскать их. Подростком Берроуз «отправился в одиночное плавание», рисковал, как многие юноши, ища приключений. Поступил в Гарвард на факультет английской литературы, потому что «интереса ко всему остальному не испытывал». Затем «около года колесил по Европе», «шатался по Америке, изучая психологию и дзю – дзюцу», «заигрывал с криминалом». В повествовании о середине 1940–х нет ни одного упоминания о литературе и писателях, о дружбе с Гинзбергом и Керуаком, об отношениях с Джоан Воллмер. Все сводится к поискам и обладанию одним – единственным: «Наркоманом становишься, если нет достаточно сильного интереса к чему-то иному […] Я ширялся, когда получалось достать дозу, и вот я на игле […] К зависимости не стремятся сознательно». Дни бесцельного блуждании по жизни завершились, цель была найдена, «особое желание» определено, и появилось направление – строго по наклонной вниз, – которому Берроуз и следовал.

Первые письма этого сборника относятся к периоду в жизни Берроуза, когда писатель уже пристрастился к наркотикам. Во втором письме (от 1 сентября 1946 года) он заверяет друзей, что завязал с дурманом, и завязал наглухо. Подобные обещания в письмах прозвучат неоднократно. С каждым годом, с каждым переездом – из одного штата в другой, потом с континента на континент, – они звучат все решительней и отчаянней. Через два года Берроуз придумает оригинальный способ завязать с привычкой: «…смотаюсь в другой город, и мне будут присылать дрянь по почте – с каждым разом все меньше и меньше». Идея лечиться по почте так же, как и мысль заработать на санаторий, выращивая морковь, в чем-то даже забавна, однако смеешься над ней сквозь слезы, как и читая о событиях 1954–го: Берроуз платил друзьям, чтобы они прятали от него одежду и не выпускали из дома. (Про этот метод, которым якобы пользовался Кольридж, Берроуз узнал из произведений Де Куинси.) Больше десяти лет пройдет до прорыва. И тогда зависимость станет уже не постоянной темой писем, а их матрицей.

Последние пять лет 1940–х показывают вынужденные (по причине конфликта с законом) перемещения Берроуза: из Нью – Йорка в Новый Орлеан, оттуда – в Восточный Техас, из Техаса, наконец, за границу, в Мексику. Из Мексики Джоан пришлет Гинзбергу следующее наблюдение, со ссылкой на приятеля: «Уж лучше наблюдать за этим со стороны, чем жить в самой гуще событий»[3]. Письма того периода написаны посторонним, оказавшимся в гуще событий: профессиональный фермер и семьянин, земле– и домовладелец, Берроуз в то же время держался особняком. «Интересных людей нет, а если и есть, я их не видел», – пишет он в 1948–м. Загадывая на будущее, желая посмотреть на «Центральную и Южную Америку или даже Северную Африку», Берроуз сверхъестественным образом предсказывает свой маршрут на следующие десять лет скитаний.

Тем временем разочарование в Америке приводит к конфликту с бюрократией и острому неприятию законов и культурных норм. Не обошлось без последствий. Берроуз активно и четко выражает жизненную позицию и политические взгляды, направленные против сложившегося порядка.

Наркотическая зависимость – грубый, но эффективный метод измерить степень социальной интерференции, однако Берроуз предпочел обозначить свою позицию, ссылаясь на личности противоречивые, скандально известные и, тем самым, обособленные. Он заимствовал и использовал постулаты Вильгельма Райха и Альфреда Коржибски, чьи психосексуальные и семантические открытия шли вразрез с общепринятым мнением. Именно их учениями Берроуз вооружался, когда ругал Гинзберга за взгляды на язык, социализм, этику, медицину и мистицизм. «Аллен, сделай одолжение – найди и прочти книгу Коржибски «Наука и здравомыслие». Каждый юноша, прежде чем поступить в колледж или еще куда, должен усвоить основные принципы общей семантики», – пишет он. Оспаривает опыт видений Гинзберга, настаивая на семантической ясности, конкретных примерах, знаниях, полученных на опыте и отражающих его собственную убежденность в необходимости экспериментального подтверждения всего: «Мистицизм – лишь слово. Мне же интересны факты, факты, получаемые из всякого опыта». Тон, с которым Берроуз поучает друга, типичен скорее для нетерпеливого учителя, наставляющего ленивого ученика. Но поражает еще и требование хирургической точности, четкости – оно пугает и смешит одновременно: «Смертный, Аллен, это определение; прискорбно, когда его используют в качестве существительного».

Берроуз не щадил друзей – пусть даже юных и неопытных, к тому же балансирующих над пропастью безумия – и осыпал их ударами словесных розог.

Но есть в броне неизменного цинизма и ранние бреши, особенно заметные в моменты, когда рядом с остротой пера соседствует мягкосердечие. Берроуз критикует поведение Нила Кэсседи, говорит, что «люди так не поступают», и одновременно с этим защищает «честную, добропорядочную, воспитанную евреечку вроде Хелен [Хинкль]». «Если б мне пришлось выбирать, я бы вышвырнул из дома Нила», – пишет он в письме Аллену Гинзбергу. Каким бы ни был Берроуз мизантропом, женоненавистником и антисемитом он станет позже.

Новое десятилетие, 1950–е, Берроуз встретил в Мексике, которая напоминала ему «Америку 1880–х», задавая дальнейший путь – в Центральную и Южную Америку. Углубляясь на юг, Берроуз словно бы уходил в прошлое в поисках более древних культур, тепла и мифического «славного фронтирского наследия». Хотя по правде, за границу вынудил уйти закон, а дальше двигаться побудила трагическая ошибка.

Поначалу Мексика была «прекрасной, свободной страной», где человек вроде Берроуза жил спокойно, как не мог жить в стране родной. По иронии судьбы статус Берроуза перевернулся с ног на голову: из неугодного обществу наркомана и гомосексуалиста он вновь стал представителем верхушки среднего класса – в стране, где «например, если ты прилично одет, то коп видит в тебе человека выше себя и уже не посмеет останавливать и спрашивать о чем-либо». Духом свободы, отсутствием страха (которые долго не продлятся) насыщено и первое серьезное литературное произведение Берроуза.

Из Мексики Берроуз только и пишет друзьям, что о покупке земли, о фермерстве, об открытии бара. Лишь в 1950–м, получив экземпляр книги Керуака, он заикается о том, что сам сел за роман. Берроуз сомневается в успехе книги (получившей название «Джанк»), особенно коммерческом: в ней он «обхаивает отдел по борьбе с наркотиками». Так и хочется разглядеть между строк симптомы писательского мандража и тщеславия. Берроуз если и выражает надежды на успех, то скромные. И с творческими планами не торопится.

Проработав год над рукописью, он сделал самое важное замечание о мексиканском духе книги: «Никого и ничего я не оправдываю. Моя книга – самый точный отчет о переживании кошмара наркозависимости из всех, что я видел […] В Мексике понятие «оправдания» бессмысленно! Хотя куда тебе знать, ты в Штатах живешь». Берроуз не защищается, не нападает, не ищет оправданий и не пытается отвратить от себя кого бы то ни было – его интересует сам рассказ. Переписывая роман, он решил изъять из него все теоретизирование, все внутрисемейные отношения, «держаться в рамках простого повествования», как солдат в скучном однообразии казарм. Через год Берроуз обрадуется, что издатели «хоть саму книгу не завернули» – за целую эпоху от того момента, когда, семь лет спустя, он с безумным восторгом «водилы этого в доску упитого и обкуренного вагона» встретит конец вынужденного простоя в создании «Голого завтрака».

В 1965–м Берроуз вспоминал: когда он только начал писать «Джанки», то «в принципе особой мотивации не испытывал […] Никто писать не заставлял. Просто делать было нечего». Писательский дебют пришелся на период полного отсутствия воли, которое, можно сказать, и определило наркотическую стезю. Двумя годами позже ситуация повторилась: Берроуз взялся за «Гомосека»: «Маркера нет, и нет вообще никого, с кем поговорить, поэтому я решил отвлечься и поработал над новым романом». В следующем письме эхом прозвучали те же строки: «Маркера нет, и вот я снова пристрастился к наркотикам», выдавая больше, чем хотел бы открыть друзьям сам Берроуз. На сей раз он подсел на другой наркотик. Перефразируя его же слова: «К зависимости не стремятся сознательно», можно сказать: «К писательству не стремятся сознательно».

Позже Берроуз говорил так: «Если «Джанки» написал я, то «Гомосек» уже сам написал меня». Переход от роли активной к роли пассивной совпадает с моментом, когда меняется и манера написания писем. Новый стиль поначалу незаметен, в переписке с Гинзбергом содержатся только отвлеченные намеки на подобное изменение, однако письма преображаются вместе с творчеством Берроуза: сухой, выверенный, безличный тон «Джанка» сменяется открытостью и беззащитностью «Гомосека». Перемена отражает и одержимость наркотиками, которая при этом не трансформируется в нужду сексуальную – как поверхностно предполагают заглавия книг, – а переходит в творческую зависимость.

В мае 1952–го Берроуз пишет по поводу одной из зарисовок: …я записывал текст, словно под диктовку. Тогда и понял: успех почти у меня в кармане. Не пробудись во мне такое безудержное веселье, каким наполнены зарисовки, Маркер и не подумал бы ехать со мной в Южную Америку». Еще один факт – якобы зарисовки Берроуз «записывал, словно бы под диктовку» – одновременно и подтверждается, и осложняет ситуацию в одном из эпизодов «Гомосека»: «Ли остановился. Зарисовку ему будто бы диктовали […] Мэри и Аллертон ушли, он остался в баре один. Монолог продолжался». Текст опубликован, и неудача становится важнее успеха, отсутствие – важнее присутствия. Зарисовка автономна, обрела независимость от автора и читателя, как и любой другой текст. Аллертон, то есть Маркер, – только предлог. Значит, настоящая потребность создавать зарисовки заключалась в чем-то ином.

Что разделяет «Джанки» и «Гомосека»? Почему Берроуз от романа, в котором изложил историю собственной зависимости, перешел к роману, написание которого само напоминало зависимость от наркотиков? Ответ: из-за убийства жены. Вклад Джоан виден лишь в одном из писем, написанных Берроузом незадолго до ее гибели, где она карандашом сделала приписку относительно сексуальной жизни мужа. Карандашом – «дабы он мог стереть мои комментарии, если сочтет нужным». Трудно представить жест, столь сильно обезличивающий и в то же время оставляющий неизгладимый след. Нельзя постичь более безнадежного входа и выхода одновременно[4]

# Примечания

1

В датах и адресах редакторские вставки даны в квадратных скобках. –Примеч. О. Харриса.

2

В 1977 году роман «Джанки»* был переиздан в новой редакции**, и все цитаты из него приводятся по позднейшему изданию. –Примеч. О. Харриса.

* Под заглавием «Junkie». –Примеч. пер.

** Под заглавием «Junky». –Примеч. пер.

3

Джоан Воллмер Берроуз – Аллену Гинзбергу, письмо от 31 октября 1949 г., Мехико (из архива Гинзберга в Колумбийском университете, в Нью – Йорке). –Примеч. О. Харриса.

4

Аллюзия на известную фразу Берроуза: «Лучший выход – это вход». –Примеч. пер.