Луижина Мортари
Забота о себе

Сердечно благодарим профессора Мортари и ее коллег из Веронского университета, а также издательство Bruno Mondadori за разрешение перевести и издать данное произведение на русском языке. Выражаем также искреннюю и глубокую признательность Веронскому университету и Фонду Галины Иванченко за оказание финансовой помощи в подготовке перевода данной работы. Искренняя признательность всем коллегам, которые потрудились над этой книгой, как в гонорарном, так и в безгонорарном режиме. Большая признательность Межрегиональной тьюторской организации за интерес к данной теме и помощь в издании книги.

Перевод выполнен с издания: Luigina Mortari. Aver cura di sé. Milano-Patavia: Bruno Mondadori, 2009.

© Luigina Mortari, 2009

© Голубцова А. В., Полякова M. А., перевод, 2017

© Костенко В. Ю., научная редакция, 2017

© Пичугина В. К., предисловие, 2017

© Межрегиональная тьюторская организация, оформление, 2017

© Глазков Д.Ю., Пичугина В. К, обложка, 2017

Забота о заботе о себе (или «предисловие искушенного читателя»)

Исследовательский интерес к практикам «заботе о себе» (духовным, психологическим, терапевтическим, образовательным и проч.) во многом связан с вечным желанием приблизиться к осмыслению феномена человека во всем многообразии его проявлений. Книга Луижины Мортари позволяет осмыслить этот феномен с точки зрения динамики реальных и возможных состояний человека. Забота о самом себе возникает тогда, когда мы начинаем заботимся о превращении возможности в реальность, т. е. о том, чтобы стать тем, кем мы можем стать. Это авторское понимание не только сближает античные и современные установки, но и четко указывает на то, что практики «заботы о себе» подразумевают не просто активность, а действие в системе с противодействием. Если попытаться дальше определять сущность этой практики, то в какой-то момент придется освободить себя от строгих научных канонов и согласиться с перефразированной цитатой Ф. Ницше: если долго искать определение, определение начнет искать вас.

Активный и каждый раз своеобразный диалог с античным идеалом заботящегося о себе человека принес современности множество мало сопоставимых представлений о сущности «заботы о себе». Поясняя исходные методологические установки, Луижина Мортари говорит о том, что очарование феноменом «заботы о себе» много раз сменялось разочарованием, которое сначала выражалось в недоверии к теории заботы о себе, а затем влекло отвержение ее практики. Можно много рассуждать о практиках «заботы о себе» в рамках конкретной культуры, но нельзя не замечать причин, которые веками обуславливали ее культурную идеализацию или маргинализацию. Чтобы их обнаружить и сопоставить нужна особая концептуальная призма прочтения текстов о заботящемся о себе человеке, в качестве которой автор данной книги выбирает философский диалог с античными текстами. Их авторы утвердили «заботу о себе» как необходимость – практику, которая позволяет нам предотвратить беззаботную трату отпущенного нам жизненного времени. Задачей античных наставников в заботе о себе было то, чтобы эта необходимость была осознанна их учениками как глубинная потребность в знании (о себе и другом) и действии (на благо себе и другому). На примере Сократа становится ясно, что добиться того, чтобы «забота о себе» получила словесное выражение иногда труднее, чем приучить ее осуществлять. Постоянные вопросы, которые Сократ задавал собеседникам, были своеобразным «дознанием» или «досмотром сознания» тех, кто осуществлял заботу о самом себе под его присмотром.

Те части книги, где раскрывается суть современной «заботы о себе», объединены автором утверждением о том, что реализовывать подобную практику означает выполнять духовную работу по поиску путей реализации собственных возможностей. Проявление заботы о себе, по мнению Луижины Мортари, несколько напоминает мыслительное путешествие, подкрепленное привычкой обращать внимание не только на свои мысли, но и на свои чувства. Образно говоря, мыслить самого себя – это значит, включить внутренний свет и научиться ясно видеть (т. е. оценивать) качество собственных мыслей. Рассеять внутренний мрак означает перестать бояться пустоты знания (в том числе и о самом себе), которое уже существует или еще будет получено. Этот, идущий из античных формулировок, педагогический контекст, является определяющим, если мы говорим о заботе о себе в плоскости принятия ключевых жизненных решений. Степень осознания силы мысли и способ распоряжения мыслью как силой в значительной мере определяет то, в заботе или беззаботности протекает наша жизнь. Выбранная автором логика и способ подачи материала позволяет обсуждать лишь некоторые из множества возможных определений и интерпретаций: избыточные читатель легко может отсечь, а недостающие – предложить по ходу внутреннего диалога с текстом, располагающего к заботе о заботе о себе.

В. К. Пичугина

Раздел 1
Как превратить время в осмысленную конструкцию

В эпоху, когда «эффективность» считают волшебным словом, нужно мужество, чтобы говорить о другом – о заботе, о добродетели.

Когда мы задумываемся о собственном существовании, оказывается, что оно есть «существование неустойчивое», поскольку наше онтологическое положение таково, что в любой момент мы обнаруживаем себя на нулевой отметке (Stein, 1999b, р. 64). Мы живем во времени, время – наша материя, но мы не имеем над ним никакой власти; нам принадлежит только настоящее; но настоящее – это быстротечная реализация момента, который мгновенно ускользает. Наше бытие – это становление, становление – продление от секунды к секунде, а каждое мгновение становления уносит с собой каплю нашего бытия. Значит, наше бытие несовершенно, и положение человека никоим образом не гарантирует, что мы станем тем, чем можем стать; мы представляем собой ряд возможностей, но возможность – это еще не бытие.

Однако в тот момент, когда мы открываем, что наше бытие несовершенно, что мы существуем временно и нам постоянно угрожает Ничто, мы ощущаем также и ответственность воплотить свое возможное бытие в жизнь. Эта ответственность подпитывается неукротимым желанием жить хорошей жизнью. В этом и состоит парадокс существования: ощущать неустойчивость, хрупкость, мимолетность своего бытия, не имея никакой власти над собственным становлением, и в то же время чувствовать себя связанным ответственностью отвечать на призыв к осуществлению собственного возможного бытия. Это тяжкая онтогенетическая работа, которая и составляет суть проживания жизни как ремесла и требует взять в скобки наше временное существование и мыслить в большем временном масштабе. Итак, уже при рождении на нас ложится трудная задача, которой нет у других живых созданий – у берёз или пчел: придать форму своему времени, то есть осмысленно прочертить пути своего существования. А это значит, научиться заботиться о своем существовании, иными словами – научиться искусству бытия, той самой «человеческой мудрости» (ἀνθϱωπίνη σοφία), о которой говорит Сократ (Апология Сократа, 20d)[1]и которая может помочь нам найти правильную форму жизни. Искусство существования – это мудрость, которая работает над временем, стараясь сделать из него осмысленную конструкцию.

Овладеть этой мудростью – трудная задача, которая требует осознанного приложения усилий. И именно из необходимости помочь молодым людям в овладении этим искусством возникает практика воспитания.

Однако, если согласиться с точкой зрения Сократа, согласно которой искусство существования состоит в «достоверном знании о добродетельной жизни, гуманной и гражданской» (τίς τῆς τοιαύτης ἀρετῆς, τῆς ἀνθρωπίνης τε καὶπολιτικῆς ἐπιστήμωνἐστίν (Апология Сократа, 20b), значит, необходимо осознавать границы возможностей воспитания: нельзя надеяться научить этому искусству, потому что им не владеет никто, даже сам воспитатель. Ведь эта мудрость превышает пределы возможностей человеческого разума, который способен познать лишь какой-то ее фрагмент. Никто не владеет формулой, позволяющей разрешить проблему существования; самое большее, на что можно надеяться – со временем уловить какие-то намеки. Кроме того, ту мудрость, которая требуется для жизни, нельзя накопить или передать: это динамическое ядро, которое формируется под воздействием опыта и в процессе формирования меняется само и одновременно меняет создающего его субъекта.

Если воспитание и не способно напрямую научить этой необходимой существенной и главной мудрости – искусству бытия, но все же оно способно привести субъекта воспитания к овладению теми онтогенетическими (то есть придающими форму бытию) методами познания, с помощью которых он продвинется в поисках этого существенного знания. Та забота о душе молодых, которая составляет суть воспитания (Платон, Лахет, 185d)[2], и которую следует понимать как заботу о том, чтобы другой заботился о своей душе, следовательно актуализируется не в передаче другому некоего уже известного знания (потому что никто не владеет им целиком, и только мудрецам известны отдельные его фрагменты), но в том, чтобы направлять другого к осознанию экзистенциальной перво степенности поиска такого знания. Это осознание действительно составляет необходимое условие того, чтобы субъект ответил на онтологический вызов воплощения – стать тем, кем он может стать. Даже если самое живое знание, мудрость жизни, невозможно передать, можно указать молодым людям пути поиска, которые, в свете опыта, представляются значимыми для овладения смыслом времени жизни. Таким образом, воспитание следует понимать как заботу о том, чтобы предложить молодым людям опыт, пробуждающий стремление овладеть практиками, раскрывающими подлинность переживания собственного времени.

Даже если уже и овладение практиками искусства существования представляет сложную задачу, то недостаточно определить суть процесса саморазвития (autoformazione), потому что ни одна техника не становится живым инструментом, если не сопровождается силой воли, побуждающей к решению задействовать свой потенциал. Совершенствование – это тоже «сила саморазвития», которая заставляет человека стремиться воплотить в жизнь какую-либо ценность (Stein, 2001, р. 186). Сила саморазвития – это жизненная энергия, намеренно развиваемая человеком, для того чтобы придать форму собственному существованию; эта сила подпитывается страстью к исследованию горизонтов смысла существования.

Стремиться придать времени собственной жизни смысл и преуспеть в этом – не решенное дело. Можно научиться приводить в порядок собственное движение во времени, но этого может также и не произойти: может случиться, что собственное бытие, вместо того чтобы расширяться в различных возможных направлениях, сжимается до такой степени, что личность чувствует себя приниженной в собственном бытии: тогда человеческое существо «живет на уровне бытия, близкого к нулю» (De Monticelli, 2004, р. 38). Это происходит, когда мы позволяем себе стать простыми наблюдателями собственной жизни, соглашаемся смотреть за ее развитием со стороны, не принимая на себя ответственность и не стремясь придать правильную форму собственному времени, даже если замечаем, что оно рассыпается на бессмысленные фрагменты. Превращение в субъекта собственного существования включает в себя, напротив, решимость принять на себя собственное онтологическое бремя (ответственность, заботу, ношу), чтобы не дать времени проходить просто так, без возможности прочертить какой-то осмысленный путь в пространстве нашего становления, пусть даже ограниченном. Когда не принимают на себя эту ответственность, неизбежно, рано или поздно испытывают беспокойство вследствие ощущения того, что время растрачивается впустую в неподвижной последовательности бессмысленных мгновений. Оставить без внимания поиски собственной трансценденции означает подвергнуться риску болезни души в опустошающей форме нереализованного существования.

Важно, чтобы каждому человеческому существу была предложена возможность пережить опыт, который поможет ему овладеть техниками поиска жизненной мудрости и вместе с тем развить стремление к такому поиску Учить другого принимать свое существование близко к сердцу – значит учить заботиться о себе. Забота о себе превращает простой процесс жизни – время, которое нам отпущено и которое мы могли бы прожить, как получится, – в существование, в котором время принимает определенную форму в соответствии с осмысленными ориентирами и устремлениями. В достижении такого существования реализуется глубинное единство жизни и мысли.

Значимость заботы о себе была сформулирована Сократом и впоследствии подтверждена другими философами. Тема заботы о себе была изящно развита Эпиктетом, который определяет человека как существо, созданное для заботы о себе (Беседы, I, 16, 1–3)[3], чтобы культивировать «дух великий и мужественный» (Беседы, I, 6, 43)[4]. Согласно Эпикуру, каждое человеческое существо в течение всей жизни должно заботиться о своей душе, занимаясь этим каждый день и каждую секунду (Письмо к Менекею, 122)[5]. Гай Музоний Руф в максиме, процитированной Плутархом, пишет: «кто хочет пребывать в благополучии, тот должен всю жизнь проводить в заботе о себе» (цит. по Foucault, 1996, р. 49)[6]. Сенека (Нравственные письма к Луцилию, I, 1, 2)[7] предупреждает, что «позорнее всех потеря по нашей собственной небрежности»: материя нашей жизни – время, и о нем надо заботиться, протягивая нити смысла, которые связывают воедино моменты нашей жизни.

Если акт бытия реализуется в заботе о бытии или о воплощении нашего возможного бытия, и, следовательно, «существовать означает с самого начала заботиться о бытии» (Levinas, 1998, р. 28), тогда забота о себе становится необходимым выбором, поскольку принятие этой ответственности – результат решения, которым наша совесть отвечает на неудержимую онтологическую и этическую необходимость.

В свете допущения первостепенной важности заботы о себе, можно заключить, что воспитывать – значит предлагать другому те навыки, которые, будучи значимыми для всех аспектов личности (когнитивного, эмоционального, этического, эстетического, политического…), поставят ее в условия принятия на себя ответственности за собственное развитие; тогда конечный смысл воспитания заключается в том, чтобы облегчить для другого овладение теми способностями и развитие тех свойств, необходимых для осуществления процесса саморазвития, которые состоят в принятии на себя ответственности за придание формы собственному способу существования. В этом смысле учитель – это тот, кто принимает на себя заботу о том, чтобы другой научился заботиться о себе (Foucault, 2003, р. 54)[8].

Осмысленное управление процессом саморазвития, понимаемым как забота о себе, состоит в создании «внутреннего центра» (Stein, 1997, р. 52), что может означать: выстраивать архитектуру сущностных принципов, чтобы помочь найти средство собственной экзистенциальной реализации, культивировать такую настроенность сознания (mente)[9], которая позволяет быть в поиске главного, то есть того, чье отсутствие вызывает ощущение утраты бытия; взращивать усилие внимания сосредоточенного на поиске самого важного.

Предаваться культивированию внутреннего центра означает стать хозяином собственных действий, от которых, в свою очередь, зависит свобода бытия, свобода, которая обнаруживает себя, когда мы самостоятельно выбираем и сознательно реализуем направление нашего бытия. По сравнению с жизнью, которая разворачивается непроизвольным образом, сознательная жизнь позволяет создать условия для развития стремления к трансценденции, то есть к генерированию времени и пространства, приемлемых для существования. Такая жизнь нуждается в сознании, деятельность которого «целиком вживляется в само себя» (Stein, 1997, р. 53); это значит, что основой его деятельности являются не реакции на внешние раздражители, а обдуманные решения, которые структурируют себя в свете тех сущностных принципов, которые придают существованию архитектоническую форму и постигаются путем сознательных усилий в ходе тщательно осмысленных поисков.

Сознание, опирающееся на само себя – не то же самое, что сознание изолированное, сосредоточенное на самом себе. Это сознание, деятельность которого зависит только от него самого, поскольку оно сумело сформировать свой внутренний центр, но этот центр выстраивался в диалоге с другими людьми, путем терпеливого и осмысленного взаимодействия с различными перспективами и точками зрения. Живое сознание не может не быть ничем иным, кроме как диалогическим сознанием. Если существовать – то сосуществовать, и тогда диалог с другими необходим для овладения искусством существования. И особенно плодотворным для процесса саморазвития является диалог, разворачивающийся в отношениях воспитания. Если в обычных отношениях поведение, отношение к другим – это взаимодействие, в котором другой никогда не лишается возможности взять на себя ответственность за свое существование, то спецификой отношений в области воспитания является побуждение других к принятию ответственности и реализация процесса саморазвития. Иными словами, смысл воспитания – в заботе о том, чтобы другой научился заботиться о себе.

Если согласиться, что суть воспитания – в заботе о том, чтобы другой научился заботиться о себе, как это сформулировано Сократом в «Апологии» (31а-31с), тогда процесс саморазвития, в сущности, заключается в том, чтобы научиться заботиться о создании приемлемой формы собственной жизни. Можно сказать, что, когда забота о себе понимается как практика саморазвития, благодаря которой мы берем на себя ответственность за реализацию своего призвания – придания формы своему собственному времени жизни, – тогда она позволяет получить доступ к подлинному качеству жизни. Неподлинная (inautentica) жизнь состоит из обезличенных действий, которые совершаются помимо нашей воли, по заранее заданным кем-то моделям, и мы не определяем собственное бытие, опираясь на самих себя. Если неподлинное качество существования, можно сказать, совпадает с образом жизни «как придется», без плана и замысла, то подлинное его качество, наоборот, состоит в том, чтобы задать своей жизни осмысленное направление.

Выражение «Забота о себе» до недавнего времени являлось непривычным, и, привлекло к себе внимание в наши времена прежде всего посредством работ Мишеля Фуко (1992, 1996, 2003). Именно потому, что оно непривычно, прежде чем перейти к аргументации, необходимо изучить причины, которые привели к маргинализации в нашей культуре заботы о себе.

Прежде всего, можно обнаружить недоверие, которое сопровождает теорию заботы о себе, недоверие, которое с течением времени повлекло за собой затмение подобной практики. Причина этого недоверия, по мнению Фуко (2003, рр. 14–15)¹⁰, кроется в том факте, что в этом занятии собой обнаруживается некое моральное щегольство, эстетствующий индивидуализм, которого следует избегать. Забота о себе, которая, в нашем представлении, подразумевает эгоистичное и индивидуалистическое поведение, а также сосредоточенность на себе, наоборот веками составляла позитивно оцениваемую практику и представляла собой матрицу, порождавшую строгие и жесткие этические системы – стоическую, киническую, и, до известной степени, эпикурейскую. Следует добавить, что многие из строгих техник, составлявших практику заботы о себе, впоследствии снова возникнут в контексте христианской морали. То, что забота о себе, обращенная к индивидуалистическому образу существования, выступает неверным толкованием понятия, показывает Фуко (1996, рр. 55–57), поясняя, что эта практика вовсе не предполагает солипсистского способа существования: напротив, она требует интенсивных социальных взаимодействий, поскольку без общения с другими невозможно найти путь к искусству жизни.

Еще одна причина культурной маргинализации заботы о себе обнаруживается в том, что изначально она мыслилась как предназначенная для избранных. Действительно, в лакедемонской культуре возможность заниматься собой имели только те, кто мог позволить себе рабов, которые занимались повседневными делами (Foucault, 2003, р. 28)¹¹. Итак, чтобы заново актуализировать смысл заботы о себе, нужно дать этой практике новую интерпретацию, подчеркивающую ее мощный этический смысл, и, следовательно, необходимость того, чтобы эта форма развития имела значимость для всех людей как условие их собственной реализации в жизни и полноценного осуществления гражданских прав.

Методологическое замечание

Изучение культуры заботы о себе требует погружения в тексты античной философии. Обращение к текстам столь далеким во времени влечет за собой опасность скатиться в археологию мысли, приятной для любования, но инертной к тем специфическим запросам, которые мы сегодня получаем из выразительной, живой речи.

С другой стороны, при попытке приблизить древние тексты к сегодняшнему дню возникают искажения вследствие того, что любой взгляд неизбежно является культурно обусловленным, и объект изучения оказывается погруженным в атмосферу настоящего. Однако помутнение взгляда, порожденное культурной ситуацией когнитивного акта, можно превратить в преимущество, если не пытаться – безуспешно – устранить из акта познания собственную точку зрения, а суметь актуализировать диалогическую герменевтику, способную превратить предпосылки, определяющие наш современный взгляд, в инструменты восприятия далеких голосов. Следует развивать установку на сосуществование, чтобы, не отрекаясь от взгляда, погруженного в современность, суметь услышать неискаженный голос древних текстов.

То, что лежит в основе сегодняшнего мышления, уже располагает определенными герменевтическими координатами – результатом работы ряда философских направлений XX века, которые, не занимаясь непосредственно темой заботы, разрабатывают древний вопрос духовности, то есть практик глубокого преобразования самого бытия субъекта (Foucault, 2003, р. 25)¹². Так что, возможно, будет полезно обрисовать черты культуры заботы о себе, беря начало с тех философских воззрений, которые, будучи близкими нам хронологически, могут дать нам ценное понимание духовных потребностей, нашедших выражение в античной культуре себя. Любой аналитический взгляд всегда культурно обусловлен; если выделить и сознательно использовать определенный угол зрения, это может помочь нам вновь сделать актуальным и жизненным то, что оформилось в давние времена.

Исходя из этих предпосылок, я решила принять феноменологию за точку отсчета для современного взгляда. И такой выбор в контексте данной темы представляется вполне оправданным, поскольку, как отмечает Де Монтичелли (De Monticelli, 2000, р. XXIV), феноменологи занимались «затонувшим континентом» внутренней жизни; более того, Максу Шелеру, но и, в частности, Эдит Штайн, принадлежат живые и методологически безупречные страницы феноменологии ментальной жизни, в частности, ее эмоциональной стороны – мира, который зачастую не получает должного осмысления, как в нашей повседневности, так и в науках о духе. Крайне важными представляются также работы Марии Самбрано, поскольку она провела тонкий анализ жизни души и сердца, в котором отчетливо звучит принцип познания самого себя, поставленный Сократом в центр практики заботы о себе.

Двигаясь в своих изысканиях по спирали, после исследования культуры заботы о себе в античной мысли я решила использовать в качестве призмы для прочтения текстов концепции, разработанные теми течениями философии, в которых ощущается глубинное созвучие с ядром культуры духовных практик, и уже на их основе выстраивать диалог с античными текстами. Возможно, такой выбор – хотя путь любого исследования трудно описать линейно – обусловлен тем фактом, что именно развитие, происходившее на основе этих философских воззрений, вновь актуализировало тему заботы о себе.

Раздел 2
Суть заботы о себе

1. Забота о себе и познание себя

Если согласиться с утверждением, что воспитывать – значит ориентировать другого на заботу о себе, тогда необходимо поставить следующий вопрос – тот же самый, который Сократ задавал Алкивиаду (Алкивиад /, 128а): что же такое «заботиться о себе» (ἐαυτοῦ ἐπιμελεῖσθαι). Далее этот вопрос следовало бы рассмотреть еще глубже, пытаясь понять, что означает заботиться «правильно» (ὀρθῶς ἐπιμελεῖσθαι), то есть в нужном направлении и в нужной мере (Алкивиад /, 128b)[10].

Чтобы понять, в чем состоит суть правильной заботы, необходимо определить, на что должна быть обращена эта практика, каков ее объект и к чему она стремиться, то есть каковы направления ее работы.

На эти вопросы нельзя ответить, не опираясь на сократовскую мысль, поскольку именно Сократ определил понятие заботы о себе (ἐπιμέλεια ἐαυτοῦ). По мнению Фуко (2003, р. 40)[11], первая значимая формулировка принципа заботы о себе появляется в «Алкивиаде». Я же думаю, что «Алкивиада» следует воспринимать как взаимодополняющий текст по отношению к «Апологии», в которой обнаруживается иная и не менее важная интерпретация данной практики, поскольку здесь Сократ выделяет сущностные качества заботы о себе.

В «Апологии» Сократ, формулируя первоначальный смысл воспитательной практики, утверждает, что задача воспитателя – убедить другого заботиться «о себе самом» (Апология Сократа, 36с)[12], и объясняет, что суть заботы о себе состоит в заботе о собственной душе (ἐπιμελεῖσθαι τῆς ψυχῆς), чтобы она становилась как можно лучше (Апология Сократа, 30b). В соответствии с поставленной целью, воспитание следует понимать как практику, которая «полезна для души», и воспитателем может быть только тот, кто искусен в такой заботе (Лахет, 185d)[13] – искусен не только потому, что рассуждает об этом, но и потому, что живет согласно своим речам, воплощая в собственной жизни соответствие между словами и делами (Платон, Лахет, 188с).

Ключевая роль заботы о душе подчеркивается и в других диалогах. В «Кратиле» говорится, что не следует ублажать свою душу, обращаясь исключительно к именам, к словам (Кратил, 440с)[14]; в «Федоне» сказано, что, поскольку душа бессмертна, она требует внимания и заботы (Федон, 107с)[15], а в «Алкивиаде» Сократ аналитически объясняет, что именно означает «заботиться о душе» (ψυχῆς ἐπιμελητεου) (Алкивиад, 132с).

Учитывая значимость интерпретации заботы о себе как заботы о душе, стоит кратко изложить здесь логическую структуру сократовской речи, представленной в «Алкивиаде I», поскольку она представляет собой порождающую матрицу культуры заботы о себе: необходимо заботиться о себе (127е), эта забота состоит в способности заботиться правильно (128b), а правильно заботиться о себе – значит улучшать самого себя (128b); чтобы улучшать себя, нужно познать самого себя (129а), поскольку только познав себя, можно познать искусство улучшения себя (129а); познать самого себя – значит познать свою душу, поскольку «именно душа – это человек» (130е); следовательно, заботиться о себе означает заботиться о душе (132с).

Онтогенетическим основанием заботы о душе является необходимость найти то самое направление бытия, которое может насытить смыслом время нашей жизни. Значимость сократовской речи неоспорима, поскольку, если задуматься, невозможно не ощутить настоятельную необходимость заниматься своим бытием с этической точки зрения.

Правда, нельзя не отметить, что в выражении «заботиться о душе» скрыта опасность солипсистской и индивидуалистской заботы о себе. Однако этой опасности можно избежать, если обратиться к тезису, сформулированному в «Апологии», где Сократ объясняет, что заботиться о себе означает научиться оставлять в стороне ненужное – все, что отвлекает душу от главного: отказаться от стремления к почестям, славе и успеху, и заботиться о мудрости, истине (Апология Сократа, 29е) и добродетели (Апология Сократа, 3 lb). Мудрость, истина и добродетель необходимы, чтобы превратить отпущенное нам время в жизнь, достойную человека. Когда мы не заботимся о самых важных вещах, страдает наше существование, поскольку наша доблесть определяется тем, о каких вещах мы заботимся (Апология Сократа, 41е). Забота о душе, от которой зависит качество нашей жизни (Протагор, 313а)[16], требует усердной заботы о добродетели (Протагор, 325 с)[17]. Заботиться о себе означает заботиться о величайшем для человеческого существа благе, которое заключается в том, чтобы ежедневно рассуждать о добродетели – о том, что делает нас в полной мере людьми и хорошими гражданами – и обо всем необходимом, чтобы достичь правильной жизни. Заниматься этими вещами так важно, что «жизнь без такого исследования не есть жизнь для человека» (Апология Сократа, 38а)[18]. И следует иметь в виду, что в сократовской философии это исследование не сводится к чисто интеллектуальному акту, а воплощается в образе жизни, о котором идет речь. Ключевая роль исследования добродетели – исследования, которое придает заботе о себе не только личностную, но и социально-политическую значимость, и потому вовсе не является индивидуалистским, – вновь утверждается в «Алкивиаде», где юный афинянин в конце диалога отвечает на призыв Сократа заботиться о душе и заявляет, что ради этой цели будет печься о справедливости.

Итак, основной принцип заботы в понимании Сократа требует печься не только о том, что ты можешь получить, но и о том, чем ты можешь стать, всеми силами стараясь улучшить свою человеческую сущность (Апология Сократа, 36с), потому что εὐδαιμονία, то есть счастливая жизнь, заключается не в имуществе, а – буквально – в хорошей (си) духовной жизни (Saipovia). Если не заботиться о духовной жизни, то жизненное пространство человека сжимается, и уменьшаются не только в количественном, но и в качественном отношении возможности его бытия.

Для заботы о душе необходимо иметь осмысленное направление развития, которое можно найти, прислушавшись к основополагающему для человека стремлению – стремлению к благу (Аристотель, Никомахова этика, I, 1, 1094а 2–3)[19]. Поиск того, что является благом для жизни – это первоначальное стремление, которым порождается любой экзистенциальный акт. Концепт «заботы о душе» становится благотворным, когда мы определяем верное направление этой практики саморазвития, иными словами, ее правильное измерение, которое, в свою очередь, заключается в поиске блага. Мудрость, или же то, что позволяет вести счастливую жизнь, – это не предмет обладания, а направление развития души, основанное на поиске блага, поиске, который определяет «нравственную добродетель» (Аристотель, Никомахова этика, VI, 2, 1139а 22). По мысли Эпиктета, поиск того, что есть благо, – не один из множества возможных вариантов, обладающих относительным статусом, а понятие, общее для всех людей, поскольку каждый «считает, что благо полезно, что оно и предпочтительно и что при всяком обстоятельстве нужно преследовать и добиваться его» (Эпиктет, Беседы, I, 22, I)[20].

Поскольку существует некоторое расхождение между неоспоримым жизненным стремлением к счастливой жизни и возможностью получить ясное понимание того, что именно есть благо и счастье, забота о душе – которая как раз и ставит своей целью придание правильной формы нашему бытию – оказывается не только незавершимой, но и онтогенетически деликатной задачей, поскольку практика заботы о душе базируется не на точном знании, а на непрестанном поиске, стремлении понять, как жить правильно и что такое счастливая жизнь.

Но Сократ не только вводит практику заботы о душе и уточняет, в каком направлении она должна разворачиваться, он еще и уточняет, как именно ее следует понимать, говоря, что для заботы о себе необходимо познать самого себя. Он объясняет Алкивиаду, слишком озабоченному богатствами, что, если он желает преуспеть, его главной задачей должно быть то, что начертано на храме в Дельфах: «познай самого себя» (γνῶθι σεαυτόν) (Алкивиад /, 124а-b), потому что, только познав самого себя, можно понять, как заботиться о себе (Алкивиад /, 129а). Первый и в высшей степени трудный шаг (Алкивиад /, 129а) – познать свою сущность (Алкивиад /, 129d), поскольку «познав самих себя, мы одновременно познаем заботу, в которой нуждаемся, а без такого познания мы никогда этого не поймем» (Алкивиад /, 129а). А познать самого себя означает познать свою душу, поскольку именно душа составляет нашу сущность (Алкивиад /, 129е).

Способ продемонстрировать то, что достигнута определенная форма личного совершенства, а следовательно, знания об управлении другими – способность к заботе (ἐπιμέλεια) и владение техниками (τέχνη) (Алкивиад /, 124а-b), необходимыми для познания и улучшении себя. А если воспитывать – значит культивировать в другом способность и стремление придавать себе форму, то есть заниматься саморазвитием, то направление реализации данного процесса заключается в развитии нравственной ориентации на заботу о своем существовании и в овладении техниками, позволяющими человеку придать форму своему бытию.

Когда Сократ (Алкивиад /, 129е) объясняет первостепенную важность самопознания, он все же не утверждает тождества данной практики с заботой о себе; скорее, он считает первое предпосылкой и условием второго[21]. Действительно, в «Апологии» Сократ уточняет, что забота о себе реализуется в исследовании человеческой мудрости, которое тесно связано с исследованием добродетели, а в «Алкивиаде» не только утверждает, что суть заботы о себе состоит в изучении искусства достижения «наивысшего совершенства» (Алкивиад /, 124b-с), но и поясняет, что познание самих себя – необходимая практика для овладения этим искусством (Алкивиад /, 129а) и, следовательно, подчиняет практику познания самого себя поиску верной формы самого себя. Отсюда очевидно следует, что [для Сократа] познание самого себя не совпадает с заботой о себе, но составляет ее условие, когда [он] чуть позже утверждает: «если мы познали сами себя, мы также сможем познать заботу о себе самих, если же мы себя не познали, мы также не познаем и ее» (Алкивиад I, 129е).

Чтобы мы могли стать субъектами, способными свободно придавать форму своей материи, наша душа должна познать себя и занять определенную позицию по отношению к формам своего собственного становления. Если я остановлюсь и задумаюсь о себе, то почувствую, что мои витальные действия рождаются из мутных глубин, и, осознав потребность стать субъектом своих действий, я не могу в тот же момент не ощутить потребность обратить внимание на эти глубины, чтобы попытаться достичь некоторой ясности. Каждый должен научиться познавать самого себя, чтобы понять, какие силы влияют на ментальную жизнь, и какое действие они оказывают на наш способ существования, а затем оценить, в какой степени они помогают нам стать тем, чем мы можем стать, двигаться в направлении экзистенциальной реализации. Когда человек не занят познанием самого себя, чтобы приблизиться к глубинному ядру ментальной жизни, ему приходится жить «периферийной» жизнью, в которой время тратится на деятельность, далекую от путей, ведущих к самому главному. Расшифровать то, что думаешь и чувствуешь, попытаться достичь как можно более ясного понимания происходящего во внутреннем мире – это потребность, которую личность чувствует в глубине, потому что, если остановиться и задуматься, невозможно не ощутить, что жизнь, в которой протекает наше бытие, требует определенной ясности (Zambrano, 2008, р. 49).

Еще один важный момент, который следует принимать во внимание, – что в «Алкивиаде» забота о себе описывается как практика саморазвития, необходимая для подготовки к общественной жизни, потому что нельзя существовать в общем пространстве, не научившись сперва заботиться о собственном жизненном пространстве. То есть Сократ устанавливает сущностную взаимосвязь между epimeleia heautou и исполнением политической доблести, тем самым устраняя возможность индивидуалистского и аполитичного понимания заботы о себе. Нельзя забывать и о дальнейших интерпретациях, которые получало понятие заботы о себе за время своего существования, однако именно «политическая» версия заботы о себе, связанная с интерсубъектным измерением, заставляет нас принять сократовскую мысль за точку отсчета в наших рассуждениях. Учитывая многогранность человеческой природы, из-за которой существование человека не замкнуто в границах его кожи, а по своей структуре неизбежно подразумевает некие связи, забота о себе немыслима в отрыве от нашего призвания – сосуществования с другими людьми. Этот аспект в своей самой человечески значимой форме означает принятие ответственности за заботу о себе, чтобы благополучно сосуществовать с другими.

2. Забота о себе как практика

В своем тонком и подробном анализе концепта epimeleia heautou Фуко стремится показать, что забота о себе означает не просто обращение внимания на себя; она также подразумевает некие действия, которые производят над самим собой, чтобы вызвать преобразование, глубокую трансформацию бытия субъекта (2003, р. 13)[22]. Словесное выражение, которое в древнегреческом означает «заботиться», epimeleisthai, указывает не только на отношение, но и на образ бытия и действия; его этимология отсылает к таким терминам, как meletan, melete, meletai, a meletan часто связывается с gumnazein, что означает «упражняться», «тренироваться». Точнее, термин gumnazein обозначает упражнение с вещами, в их сравнении с внешней реальностью; meletan же – это упражнение мысли (ivi, р. 315)[23]. В христианском словаре IV в. epimeleia также указывает на упражнения – в частности, на аскетические упражнения. А поскольку термины, относящиеся к заботе, обозначают именно совокупность практик (ivi, р. 74)[24], нельзя не рассмотреть ту роль, которую практики играют в реализации заботы о себе.

Среди преобразовательных практик заботы о себе, выделяемых в философской культуре античности, мы находим техники медитации, обращения с прошлым, досмотра сознания, а также техники удостоверения возникающих представлений (ivi, р. 13)[25]. Определенные «технологии себя» существовали уже и в более ранние эпохи – например, ритуалы очищения, исполнявшиеся, чтобы подготовить себя к соприкосновению с сакральным и тем самым приблизиться к трансцендентному; практика отрешения, состоящая в удалении от обычного мира, в отступлении от привычной жизни с тем, чтобы заниматься собой; техники концентрации, направленные на развитие жизненных способностей души, чтобы та, будучи дыханием, не рассеялась под давлением мира; техника устойчивости, с помощью которой субъект учился, не выходя из равновесия, принимать любые невзгоды, уготованные ему в жизни; техника исследования прожитого за день, чтобы добиться осознания своих поступков и действий (ivi, рр. 41–42)[26]. Некоторые из этих техник сохранились в пересмотренном и измененном виде – сначала в эллинистической и римской философской традиции, а затем в христианской культуре (ivi, рр. 44)[27].

Отзвуки этих практик мы находим у Платона. В «Федоне» говорится, что необходимо приучить душу концентрироваться на себе, сосредотачиваться в себе самой, освобождаясь от оков тела, потому что тело со всеми своими ограничениями мешает душе соприкоснуться с «истиной» (Федон, 65b); таким образом, духовная практика реализуется в упражнении, нацеленном на освобождение мысли от связи с материей и превращение ее в чистую мысль (Федон, 66а): если истина есть нечто, свободное от всякой нечистоты, только чистая мысль может приблизиться к ней. То есть духовная работа у Платона есть, в сущности, очищение, направленное на развитие способностей души и усиление стремления достичь истинного знания. Платоническая культура заботы о себе впоследствии отчетливо отразится в эллинистической и римской культуре. «Руководство» стоика Эпиктета – это текст о духовных практиках, в котором отмечается, что чтение и ученость ничего не стоят, если потом субъект не пытается применить усвоенные принципы к себе самому, чтобы придать нравственную форму своему бытию.

Исследование техник преобразования себя, направленных на создание правильной формы своего бытия – сущностно важная и всегда актуальная проблема. Если посмотреть на прошлое взглядом, сформированным современной философией, ориентированной на работу над собой, мы сможем обнаружить зерна этой мысли, чтобы взрастить культуру заботы о себе, которая сегодня необходима нам не меньше, чем прежде.

То, что человеку дана возможность формировать свое бытие, – знак того, что он располагает некоторой степенью свободы, и вместе с тем определенной онтологической силой. Однако следует подчеркнуть, что у этой способности есть свои пределы, и поэтому от работы над собой нельзя ожидать слишком многого. Штайн (2001, р. 177) предполагает, что наши усилия по преобразованию себя ограничивает «изначальная предрасположенность», своего рода первичная склонность, которая открывает нам определенные пути развития бытия и в то же время препятствует развитию других сторон. Эту гипотезу, как и многие другие, нужно воспринимать как недоказуемое предположение, и относиться к ней следует с должной осторожностью, поскольку она предполагает определенный генетический детерминизм, хотя и в мягкой форме. Я предпочитаю говорить не об изначальной предрасположенности, а о влиянии, которое оказывают первичные формы, принятые нашим бытием в начальные моменты жизни – формы значимые, но не полностью определяющие и необратимые – когда в период максимальной уязвимости и гибкости мы полностью зависим от других, и материя нашего бытия вовлекается в морфогенетический процесс, за который мы не несем ответственности; именно эти непроизвольно воспринятые первичные формы оказывают мощное формирующее влияние, которое нужно принимать в расчет, когда мы решаем осознанно заботиться о форме своего бытия. Еще одно ограничение работы по саморазвитию – это свойства окружающей нас среды, в которой есть не только ресурсы и возможности, но и силы и влияния, зачастую толкающие наше бытие в противоположных направлениях. Необходимо осознавать объективные ограничения работы над собой, чтобы избежать бесполезной и пагубной иллюзии всемогущества.

3. Духовные практики

Применять техники работы над собой – значит выполнять духовную работу, потому что духовность – это «практика и опыт, посредством которых субъект производит в себе самом изменения, необходимые для того, чтобы получить доступ к истине» (Foucault, 2003, р. 17)[28]. В отличие от эпохи Нового времени, когда у Декарта истина становится объектом, постигаемым с помощью мышления путем применения определенного метода, понимаемого как следование приводящим к истине правилам, в культуре заботы о себе истина не есть нечто объективно доступное и познаваемое интеллектом: скорее, это горизонт, к которому движутся посредством преобразования своего бытия, чтобы сделать его способным к взаимодействию с истиной. Иными словами, истина не обретается посредством применения четких эпистемологических правил: «нужно, чтобы субъект менялся, преобразовывался, менял положение, в известном смысле и в известной мере становился отличным от самого себя, дабы получить право на доступ к истине. Истина дается субъекту при условии введения в игру самого существования субъекта […] не может быть истины без обращения или преобразования субъекта (ibid.)[29].

Если рассуждать с сократовской точки зрения, представляется вполне справедливым рассматривать заботу о себе как духовную практику (ibid., р. 19)[30], которая требует применения техник преобразования себя, чтобы «возделывать руководящее начало своего разума» (Эпиктет, Руководство [Энхиридион] 29)[31].[32]

Таким образом, заботу о себе следует понимать как духовную практику работы над формой своего существования, чтобы попытаться распутать ту нить, которая может привести к какой-то частице истины – истины, воплощенной в поступках, а не только в мысли, и потому способной оказать преобразующее действие на самого субъекта.

Из-за семантической многослойности понятия истины, прежде чем идти дальше, необходимо сделать несколько уточнений. Прежде всего, с конструктивистской точки зрения, не существует заранее данной истины, это нечто, что конструируется сознанием в постоянном диалоге с действительностью. Кроме того, нужно различать два типа истины: научную, связанную с потребностью объяснять явления, чтобы управлять ими, и бытийную, отвечающую потребности направлять процесс выстраивания горизонтов смысла, необходимых, чтобы придать подлинность времени жизни человека. Бытийная истина касается не просто жизни, а счастливой жизни (Эпиктет, Беседы, I, 4, 31)[33]. Научное исследование и исследование мудрости жизни отталкиваются от вопросов разного порядка, поэтому истины, к которым стремится научный поиск, неопровержимы, то есть выражаются утверждениями обязательного толка, а истины бытия воплощаются в суждениях более или менее приемлемых.

По мнению Де Монтичелли (2004, р. 27), исследование истины следует понимать в «строгом смысле слова, как исследование истин не только спорных, но и утверждаемых на основании свидетельств и доказательств; следовательно, оно отличается определенной строгостью и обладает собственным методом». Можно ли говорить о свидетельствах в связи с истинами бытия? Конечно, в случае с подобными истинами мы тоже пытаемся найти нечто бесспорное; этот поиск реализуется в стремлении к интерсубъективному консенсусу, и весомость достигнутого результата зависит от радикальности исследования, которому подвергаются предполагаемые истины, и от качества диалектического сопоставления рассуждений. Однако здесь трудно говорить о неопровержимых свидетельствах и строгих доказательствах – эпистемологических концепциях, которые применимы к истинам иного порядка, а именно, научным.

Фуко (2003, р. 19)[34], говоря об истине, судя по всему, использует этот термин в широком смысле, охватывающем как философскую истину, так и научную; действительно, в качестве субъектов, осуществляющих поиск истины, он упоминает и ученого, и философа. Я же, говоря об истине как полюсе притяжения заботы о себе, имею в виду истину бытия, то есть экзистенциальные позиции и направления развития бытия, способные открыть путь к «счастливой жизни», в которой каждый чувствует, что реализует свою человеческую природу и призвание. Истина, которую мы ищем – это «мудрость души» (Zambrano, 1996, р. 19), истина, которая отвечает нашему стремлению к трансценденции. Постичь эту мудрость души, в которой сосредотачивается истина бытия, – значит найти то ведение, которое направляет наше движение во времени, задает его направление и правильный ритм. Истина, которую мы должны искать, должна подсказывать, какого развития бытия и в какой степени нам следует добиваться.

Заботу о себе как духовную практику в сократовской трактовке следует понимать как путь, а горизонтом, к которому он стремится, выступают истины бытия; действительно, человек упражняется в заботе о себе не для того, чтобы доказывать теоремы или совершенствовать техники проведения экспериментов в лаборатории, а чтобы искать ответ на вопросы человеческого бытия – те самые вопросы, которые Сократ настойчиво ставит перед своими собеседниками: как поступать хорошо и правильно, чтобы придать подлинность времени своей жизни. Серьезно относиться к этим вопросам и прилежно исследовать их – необходимое условие поиска внутреннего света, способного озарить жизненный путь и придать нашему опыту смысл.

Если придерживаться современного понимания познавательной деятельности как деятельности сознания, направленной на постижение качества вещей, то самопознание» нельзя относить к техникам заботы о себе, поскольку обычно ему приписывается чисто когнитивный смысл – видеть качество вещей, распознавать истину, – в то время как забота о себе требует техник преобразования. А «познание самого себя», о котором говорит Сократ, – это именно техника преобразования, поскольку, чтобы познать себя, точнее, исследовать свою душу в поисках божественного знания человеческого бытия, необходимо смотреть особым взглядом, развивать определенную ориентацию мышления, изменять определенные черты познавательной деятельности. Можно сказать, что самопознание реализуется через духовные упражнения, то есть через когнитивные практики, которые сознание применяет само к себе, чтобы постепенно достичь преобразования своего бытия.

Мыслить самого себя – один из видов саморазвития: это явствует из слов Самбрано (2003а, р. 57), которая, комментируя сократовский императив, утверждает, что «познать себя можно, только осмыслив себя», то есть, придав себе форму. В такой интерпретации самопознание может быть включено в число духовных техник, позволяющих прийти к заботе о себе, поскольку познание – это не отражение заранее данной реальности, а оформление бытия, ведущее к «росту себя», а не только к «познанию своих пределов» (De Monticelli, 2004, р. 41). В этой перспективе самопознание может рассматриваться как стремление к поиску способа жизни.

Преобразующее действие, которое может оказывать самопознание, явствует из рассуждений Штайн о внутренней жизни. Внутренней жизни нередко угрожают бесполезные размышления и тревоги, которые отвлекают сознание от существенного, а также беспокойство, которое держит нас в постоянном волнении. Когда к самопознанию нас подталкивает стремление понять качество своей внутренней жизни, можно научиться различать, что на самом деле важно, а что вызывает ненужное беспокойство. Обретение подобного знания помогает успокоиться, и в то же время понять, как именно работать над собой, чтобы обрести мир в душе, который может послужить мерой нашего бытия (Stein, 1999b, р. 89). Самопознание помогает нам постичь себя, а постичь себя – значит «двигаться свободно» (Zambrano, 2003а, р. 43).

Чтобы было легче принять иную интерпретацию дельфийского принципа, позволяющую трактовать его как практику преобразования, полезно вспомнить отмеченное Арендт различие между знанием и мышлением (Arendt, 1978, рр. 57–59)[35]. Если, в духе Арендт, принять, что познание – это когнитивная способность, которую мышление развивает с целью получения строгих и достоверных объяснений явлений, окружающих нас в жизни, а мышление – это психическая деятельность, направленная на поиск горизонтов смысла, отталкивающаяся от радикального исследования опыта, то более точным переводом дельфийского принципа будет формула «помысли самого себя». Принимая во внимание это семантическое уточнение, можно было бы попытаться создать «эпистемологию личного опыта, (которую) еще только предстоит выстроить» (De Monticelli, 2004, р. 42).

В наше время, когда все очарованы силой наук о природе (особенно самых математизированных из них) и успехами технологий, кажется, что мышление, реализующееся в духовных практиках, которые не дают нам никаких точных и измеримых результатов, – пустая трата времени. Однако на самом деле мышление, устремленное к тому, что придает подлинность времени нашей жизни, открывает нам путь к постижению самих себя и своих отношений с другими. И потому самопознание – это важнейший экзистенциальный акт, не только в личном, но и в общественном плане.

4. Познай самого себя

Самопознание удовлетворяет настоятельную потребность человека развеять окружающий его туман, чтобы, насколько это возможно, прояснить свое бытие. «Всем людям свойственно познавать самих себя и размышлять» (Гераклит, фрагм. 116)[36], чтобы найти собственный стиль жизни, то, что позволит им реализовать собственные возможности. Это один из видов глупости, по мнению Плутарха – жить, более обращая внимание на внешнее, чем на самих себя (О спокойствии духа, 11): знать самих себя необходимо и чтобы достичь спокойствия духа, и чтобы знать меру в своих делах, которые всегда должны соответствовать качеству и количеству нашей жизненной силы (ш, 10 и 12). Заниматься самопознанием крайне важно: прежде чем изучать внешние явления и обращать свой взгляд на других, «необходимо сначала заняться общением только со своим внутренним гением и честным служением ему» (Марк Аврелий, Размышления, II, 13)[37]. Познавать самого себя означает спрашивать себя, какая надежда заставляет нас жить, понимать собственные желания, различать сильные и слабые стороны, изыскивать внутренние ресурсы, которыми можно воспользоваться, и больные места, требующие особой заботы. Искусство постоянного обращения к самоанализу позволяет поддерживать здоровый контакт с собственной человеческой природой.

Чем сильнее практика самопознания проникает в глубины души, исследуя экзистенциальные моменты, структурирующие и определяющие суть нашего бытия, тем больше у нас возможностей «жить полной жизнью», реализуя изначальные предрасположенности своей личности (Stein, 1999с, р. 452). Познавать самих себя – значит пытаться идентифицировать то, что Штайн определяет как «устойчивые качества “я”» (1999а, р. 59); можно предположить, что речь идет о когнитивных и эмоциональных качествах, а также способностях к общению, которые сохраняются во времени и потому определяют ядро нашего бытия. Феноменологический анализ нашего становления выявляет также случайные качества, чья устойчивость относительна, и потому они располагаются на поверхности нашего «я». Однако и они вместе с ядром, состоящим из устойчивых качеств, определяют очертания нашей личности. Индивидуализировать устойчивые качества и отличать их от ситуационных – первая задача самопознания. Выделить сущностные элементы своего «я» и исследовать их с помощью разума непросто, но только такое познание позволяет нам найти нужное направление и ритм для упорядоченной и размеренной реализации собственного существования.

«Очень похоже на истину» (De Monticelli, 2000, р. XVIII) то, каким нам представляется наше бытие: нам кажется, что мы принимаем обоснованные решения, делаем свободный выбор, совершаем правильные поступки и встречаем поддержку у окружающих. Остановиться, чтобы обдумать то, что кажется истинным, важно, чтобы найти ясный способ состоять в отношениях с самим собой. За любой самообман по отношению к своей личности вынуждены платить и мы сами, и другие люди, потому что, впав в заблуждение, мы причиняем страдание как себе, так и другим.

Знание себя, которое Роберта Де Монтичелли определяет «личностным знанием» (ш, р. XLII), – это особая форма знания, непохожая на другие. Она представляет собой живой опыт бытия, который помогает нам взаимодействовать с самими собой и в то же время подталкивает нас к самопознанию, открывает путь к исследованию нашего внутреннего мира.

Решение пустить в ход практики самоанализа и трансформации подразумевает то, что активизируются намеренные действия (сосредотачиваться на настоящем, вспоминать, анализировать, описывать…), требующие осознанного решения и потому способствующих реализации «личностной жизни» (Stein, 2000, р. 174) – такой, в которой человек делается субъектом собственной внутренней жизни.

Когда мы описываем самопознание в терминах становления, необходимо дистанцироваться от реалистического мировоззрения, которое лежит в основе этой практики. Для Платона познание, если оно адекватно и методически выверено, приводит к «схватыванию» истины, которая, соответственно, понимается как существующая независимо от когнитивного акта. На эту реалистическую гносеологию, до сих пор присутствующую в нашей культуре, указывают некоторые выражения, неоднократно встречающиеся в платоновских диалогах. В «Федоне» душа может «прийти в соприкосновение» (ἅπτεται) систиной(Федон,65b) и «обрести» (κτήσασθαι) ее (Федон, 66a); поиск истины описывается как охота (θήϱα), и метафора охоты используется в многих диалогах. А конструктивистская гносеология утверждает, что мысль – это всегда конструирование, очерчивание неких планов, а потому, «то, что проявляется, когда мы говорим о психическом опыте, никогда не есть сам опыт, но есть то, что мы думаем о нем, когда размышляем впоследствии» (Arendt, 1978, р. 31)[38]. Онтогенетическая способность мысли, а значит и речи, проявляющаяся в мышлении, вынуждает нас с осторожностью относиться к результатам процесса самопознания.

При внимательном прочтении выясняется, что и Платон рекомендует соблюдать осторожность: он утверждает, что постичь высшую истину может только разум, отрешившийся от тела, «только после смерти» (Федон, 66d-e) можно познать истину во всей ее чистоте; а пока мы живы, с помощью духовных практик мы можем лишь пытаться максимально приблизиться к знанию истины, но не сумеем постичь ее целиком (Федон, 67а). Несмотря на научный прогресс, по-прежнему остается верным высказывание Ксенофана: «что касается истины, то не было и не будет ни одного человека, который знал бы ее […] Ибо если бы даже случайно кто-нибудь и высказал подлинную истину, то он и сам, однако, не знал бы (об этом)» (фрагм. 34).

Никто не владеет методом познания, который позволил бы со всех сторон исследовать человеческую душу. Ведь, будь это возможно, человек получил бы полную власть над собой; но это качество бытия недоступно человеческому существу, которому суждено вечно быть хрупким и уязвимым и проживать жизнь как проблему.

Раздел 3
Ноэтические практики заботы

Духовная работа, посредством которой осуществляется забота о себе[39], требует использования различных мыслительных практик. Прежде всего, необходимо понять, как именно нужно познавать себя, а познавать себя означает обращать внимание не только на свои мысли (раздел 1), но и на свои чувства (раздел 2), поскольку одно тесно связано с другим. Как мы еще увидим, процесс изучения себя не ограничивается попытками понять, что мы такое и как мы живем: он включает в себя еще и исследование возможных мыслительных миров, и в то же время преобразование себя. Процесс все более глубокого самопознания неотделим от овладения духовными практиками, которые меняют наш способ существования, а значит, и наши отношения с самими собой (раздел 3).

Античная культура, занимавшаяся техниками преобразования себя, вновь зазвучала в философской работе Эдит Штайн. В ее размышлениях большое значение придается практике формирования своего бытия, оформления собственной личности. Это и есть работа, которую она определяет как формирование характера (Stein, 2001, р. 177). В число упражнений по саморазвитию она включает: «сдерживание импульсов» и «подавление склонностей», и в целом борьбу с любыми стремлениями, оказывающими отрицательное воздействие на личность; также обращение внимания на позитивные ценности, воспитание добродетели и укрепление воли, поскольку от ее силы зависит способность человека к экзистенциальной реализации (Stein, 2001, р. 177). При внимательном рассмотрении выясняется, что эти действия можно разделить на два типа с противоположным онтогенетическим знаком: с одной стороны – разрушение и лишение, с другой – оформление и поддержание. Вероятно, эта двунаправленность и определяет контекст нашего разговора о практиках самотрансформации.

Заняться духовными практиками означает вступить на путь, ведущий в неведомое, к другим способам существования. Смысл этого путешествия – в том, чтобы обрести наилучшую форму собственного бытия и позволить ей реализоваться, чтобы расцветить время своей жизни завязями смысла. Проблема, то, из-за чего человек всегда будет представлять проблему для самого себя, состоит в следующем: невозможно найти парадигму, которая могла бы стать четкой координатой для заботы о себе, поскольку поиск такой парадигмы – это работа, которая продолжается всю жизнь (Алкивиад /, 132d). В этом смысле мудрость проистекает из опыта. Так что наши дальнейшие рассуждения можно рассматривать только как указания на некоторые из множества возможных путей обретения смысла.

1. Познание внутренней жизни [40]

Заботиться о себе – значит принимать близко к сердцу, как судьбу, свое бытие (Heidegger, 2002, р. 270). Но в чем заключается сущность нашего бытия? Когда мы ищем ответ на этот вопрос, мысль обычно обращается к сравнению нескольких элементов и поиску между ними аналогий и различий; чтобы понять сущность человеческой природы, следует определить отличие человека от ближайших к нему живых существ – животных. Из этого сравнения явствует, что сущность нашего бытия – в отсутствии, отсутствии определенной формы, а значит, и заранее данного направления бытия. Это отсутствие и побуждает нас к заботе о себе, чтобы попытаться придать форму своему времени. Но в то же время мы замечаем и обладание – обладание мыслью, то, что, по мнению многих философов, приближает нас к божественному. И именно с помощью мысли мы можем заботиться о своем бытии.

Когда Аристотель утверждает, что человеческое существо – это животное, имеющее дар речи (ζῴον λόγον ἔχον), он предлагает считать сущностью человеческой природы мысль, то есть ментальную жизнь, в которой мысль и речь представляют собой одно целое. Итак, в заботе о себе «все внимание пусть должно быть обращено на разум» (Эпиктет, Руководство (Энхиридион), 41)[41].

Помня, что у человека есть тело, и потому ментальная жизнь всегда воплощена, мы все-таки не можем не рассмотреть онтологически сущностный статус мышления. Мы созданы из мыслей, и именно в мышлении рождается качество нашего бытия. Именно в процессе мышления мы осознаем, что представляем проблему для себя самих и потому нуждаемся в заботе посредством мысли. Именно поэтому можно говорить о ноэтической сущности человеческого существа, который, существуя в языке, в мысли реализует свою уникальность и особость и делает ее заметной для других. От ментальной жизни, а именно, от ценностных критериев, которые она вырабатывает, и от смысловых планов, которые она выстраивает, зависит форма и его (человека) становление.

Итак, если согласиться с утверждением, что ментальная жизнь определяет человеческую сущность, то сократовский принцип «познай самого себя» можно толковать как самоанализ ментальной (внутренней) жизни.

Учитывая эти предпосылки, представляется крайне важным определить способы реализации практики самопознания. Необходимо понять, в чем должна заключаться эта практика, то есть как она должна реализовываться и на какие объекты должна быть направлена, чтобы ее можно было рассматривать в связи с заботой о себе.

Однако, прежде чем углубляться в чащу самоанализа, нужно задуматься о качестве внутренней жизни, чтобы попытаться определить проблемные стороны такого исследования – проблемные из-за своего объекта, нематериального материала, который по своей природе с трудом поддается строгому анализу, способному выделить его сущностные качества.

Обратив свой взгляд на психическую жизнь, мы замечаем, что она представляет собой непрерывной поток фактов жизненного опыта. Действительно, каждый раз, когда я мыслю, я обнаруживаю себя внутри некоей единицы опыта и замечаю, что она отличается от предыдущей, только что прожитой мною. Следовательно, познавать самого себя – значит обращать внимание на волны фактов опыта. Не случайно именно они становятся главным объектом самоанализа: ведь каждый факт выявляет главные качества личности (Stein, 2001, р. 227). Опыт, связанный с радостью за благородный поступок, означает то, что мы разделяем систему ценностей, в которой добродетели являются важнейшими составляющими жизни; опыт, связанный со злобой, указывает на другой порядок ценностей, а значит, и на другое качество личности. Поэтому, когда мы обращаем свой одухотворенный взгляд на некий опыт, объектом анализа становится не только он один, но и весь образ бытия самого субъекта.

Говорить о ментальной «жизни» – значит подчеркивать то, на что падает наш мысленный взор, когда мы обращаем его на наше внутреннее пространство, – это «поток сознания», становление которого являет собой непрерывный континуум (Stein, 1999а, р. 45): «нераздельный и неразделимый» процесс, в котором каждое новое явление опыта встраивается в поток и преобразует его. Когда в потоке сознательной жизни оформляется что-то новое, прошедшее не исчезает, а становится почвой, в которую это новое прорастает; иным словами, в новом сохраняется живое присутствие прошедшего, и любая вновь возникающая форма одновременно содержит в себе и новое, становящееся, и прошедшее, которое никуда не уходит. В этом потоке опыта ничего не теряется, потому что ни один прошлый опыт не умирает. Ничто не пропадает, «прошлое сохраняется и по-прежнему живо» (ibid., р. 46), ведь все, что с нами случилось, повлияло на нас, вошло в ментальную плоть и кровь. Какие-то события мы можем не помнить, не замечать их присутствия, но они здесь; другие мы ощущаем во всей их онтогенетической мощи: мы чувствуем, что они с нами и кажутся такими живыми, что пропитывают собой каждый уголок и каждое мгновение проживаемого нами настоящего. Это продолжение уже прожитого прошлого, проникающего в настоящее, может ощущаться так остро, что мешает нам по-настоящему проживать настоящее, поскольку проживаемый момент сразу же оказывается под влиянием продолжающегося жизненного опыта. Некоторые формы опыта придают настоящему положительную окраску, другие незаметно пропитывают каждый проживаемый момент страданием, затрудняя путь к ясности смысла.

Штайн говорит и о «мертвых» явлениях опыта (ibid.), но на самом деле ни один опыт в потоке становления не умирает. Он может погрузиться в глубины сознания, но не исчезает, не растворяется, не превращается в абсолютное ничто; он всегда каким-то образом существует, пусть даже незаметно для нас. Каждый опыт сохраняется в потоке, и даже опустившись на дно, всегда может вновь неожиданно подняться на поверхность, выведя нас из равновесия и окрасив настоящее в свои тона.

Если согласиться с представлением о неразрывном единстве прожитого ментального опыта (vissuti della mente) и сосуществовании прошлого и настоящего в каждой единице опыта, то любой анализ из-за своего стремления разделить этот континуум на отдельные фазы всегда будет неполным и неточным. Анализирующий внутренний взгляд не может охватить весь поток целиком, он вынужден выделять отдельные фрагменты пережитого, утрачивая целостное представление; получаемое таким образом знание оказывается неполным и упрощенным, и истина об объекте познания остается недоступной. Если бы каждый опыт был внутренне завершенным и просто механически объединенным с другими, самоанализ был бы относительно несложным делом; однако новое переплетается с прошлым, каждый новый опыт пропитан не только настоящим, в котором он разворачивается, но и прошлым, в которое он погружен.

Когда, открывая внутреннее око мышления (mente), мы различаем какое-либо убеждение, сомнение, предположение или верование, которое воцаряется во взоре, мы рискуем принять его за единый простой объект, одномерный во времени и пространстве; но на самом деле каждый элемент ментальной жизни имеет свою историю развития и распада, от которой зависит его нынешняя форма. То же самое можно сказать и об эмоциональном опыте: чувство, вырастающее в душе в тот момент, когда мы его наблюдаем, является частью непрерывного потока эмоций и переживаний, которые, даже уйдя в прошлое, наполняют собой настоящее.

Многослойная и одновременно динамичная структура любой единицы сознания проявляется, когда, обратив внимание на некое когнитивное или эмоциональное содержимое, мы чувствуем, как вдруг пробуждается другой опыт, открывая внутреннему взору восприятие множества в одном объекте. Так что самоанализ, чтобы постичь сущность внутренней жизни и по-настоящему воплотить принцип «познай самого себя», должен словно бы рентгеновским лучом проникать в слои переживаний и осмыслять результаты во временной протяженности, сопровождаемые становлением опыта.

Сложность самоанализа не только в том, что поток ментальной жизни представляет собой континуум, по отношению к которому любая попытка выделить единицу анализа приводит к чрезмерному упрощению, но и в том, что мышление являет собой пространство одновременных испытаний (Stein, 1999а, р. 47): когда взгляд пытается сосредоточиться на некоем убеждении на ландшафте сознания, он может в то же время заметить присутствие сомнений; попытавшись уловить обусловленную ситуацией эмоцию, можно обнаружить, что она возникает на фоне другого эмоционального тона, который, впрочем, не отменяет восприятия первой эмоции совершенно иного рода.

Таким образом, самопознание представляется непростой задачей: приходится погружаться в глубины потока своих переживаний, понимая, что не только его границы недоступны нашему взгляду; но кроме того, поскольку ментальная жизнь есть постоянное и неразделимое становление, то, когда мы рассматриваем внутренним взором каждое переживание по отдельности, полученное знание неизбежно оказывается ограниченным и фрагментарным. Наше самопознание всегда неполно и неточно, как и любая другая форма познания, и даже в большей мере, поскольку наша личность одновременно и открывается анализирующему сознанию, и скрывается от него (De Monticelli, 2000, р. XL). Поскольку оно (самопознание) всегда недостаточно, занятие личного познания нельзя никогда назвать законченным. Оно не только, однако, никогда не закончено, но чрезмерно для человеческого разума, поскольку наше рефлексивное мышление не может рассмотреть всю ментальную жизнь в ее целостности. Только божественная мысль способна помыслить себя целиком. Человеческая мысль, даже пройдя весь путь, не достигнет пределов души (anima), слишком глубоко простирается ее логос (Гераклит, фрагм. 45)[42].

Пытаясь описать сложность ментальной жизни, для познания которой недостаточно аналитических инструментов разума, мы, однако, вовсе не считаем автоэтнографическую работу бессмысленной или бесполезной. Наша задача – облегчить осознание пределов и ограничений любого самоанализа; ведь без понимания всей трудности задачи невозможно выработать то необходимое качество исследовательского смирения, которое побуждает мышление критически оценивать каждый свой инструмент и каждое направление работы.

Глава 1.1
Рефлексивная практика

Если согласиться, что сущность ментальной жизни – «в осознанности, то есть в осознании самих себя», то осмыслять собственный ментальный опыт-значит «познавать сознание» (Stein, 2001, р. 151). Такое познание возможно, поскольку любой субъект может сделать собственный опыт объектом своего внимания. Фрагменты сознательного опыта – это когнитивные акты с точными произвольными объектами, и эти акты сами могут становиться произвольными объектами мыслей другого порядка, то есть того «рефлексивного поворота взгляда» (Husserl, 2002, р. 89)[43], который в форме второго когнитивного акта обращается на первый. Таким образом, самопознание реализуется в «актах рефлексии», в которых ментальная жизнь становится объектом анализа и концептуально познается. Рефлексия – это движение мышления, в котором «мы наблюдаем то, что происходит в нас самих» (Stein, 1999а, р. 55). Это внимание к мысли, в то время как она развивается и, развиваясь, порождает другую мысль (Husserl, 2002, р. 186)[44]; это самоуправление сознательным опытом в процессе его протекания. Только посредством акта рефлексии мышление может осознать качество своего опыта (ivi, р. 190)[45].

Между мышлением и рефлексией есть разница: и то, и другое – cogitationes, то есть мыслительные акты, но если мышление обращено к чему-либо, сущностно отличному от него самого (можно помыслить действие, событие, физический феномен), то рефлексия мыслит мысль, то есть представляет собой когнитивный акт того же рода, что и объект, на который этот акт направлен. Рефлексирующий субъект слушает свои мысли и наблюдает свои чувства. Рефлексия – это ярлык, обозначающий «имманентно направленные» когнитивные акты, то есть такие, в которых объект имеет ту же природу, что и сам рефлексивный акт (ibid., р. 90)[46], и потому рефлексия способна уловить и проанализировать поток пережитых событий в разнообразных формах его протекания и тем самым позволяет мышлению составить этнографию своего сознательного опыта.

Только под рефлексивным взглядом события ментального опыта становятся действительно опытом, открывая возможность для развития полноценного переживания собственного жизненного мира (ibid., р. 184)[47]. Так что для процесса самоанализа рефлексия составляет основополагающий когнитивный акт. Знаменитая формула Декарта «cogito cogitationes» или «cogito me cogitare, ergo sum» есть ни что иное как утверждение первичности рефлексивного акта, в котором мышление само мыслит свое протекание[48].

Рефлексия – это направление духовного взгляда (ibid., р. 82)[49], свидетельствующее о свободном положении субъекта по отношению к самому себе. Задействовать рефлексию – значит обратить взгляд на сознательный опыт и твердо удерживать его на нем, чтобы увидеть, «что имманентного там находится» (ibid., р. 76)[50].

С феноменологической точки зрения нам доступны два уровня рефлексии: объектом первого являются продукты сознания (мысли, воспоминания, эмоциональный опыт) и когнитивные процессы, которыми они порождаются (вспоминать, анализировать, решать и т. д.); объектом второго – сам акт рефлексии, нацеленный на понимание качества рефлексивных актов, того, каким образом с их помощью осознается ментальная жизнь. Продукты рефлексии, в свою очередь, тоже являются опытом и как таковые могут становиться объектом «рефлексии высшего уровня» (ibid., р. 187)[51]. В обоих случаях объект исследования имеет ту же природу, что и сам акт исследования, поскольку мышление мыслит мыслимое, однако во втором случае рефлексия становится «знанием самой себя» (Stein, 2001, р. 151). Можно сказать, что с помощью первого уровня рефлексии реализуется познание онтологического качества, в то время как с помощью второго – познание эпистемологического тождества.

С того момента как в феноменологии рефлексия считается фундаментальным эпистемологическим актом (Husserl, 2002, р. 184)[52] и была подробно концептуализирована ею (феноменологией) во всех своих проявлениях, феноменологический метод принимается за основную точку отсчета для описания способов самоанализа. Хотя данный метод был разработан для целей научного анализа сознательной жизни ради получения точного знания и порой представляется чересчур сложным, все же в своих основных аспектах он может легко применяться любым человеком, стремящимся достичь относительно полного и точного знания себя, и выступает как практика саморазвития, поскольку позволяет выработать нужное расположение сознания[53].

Рефлексивная автоэтнография

Ментальная жизнь представляет собой непрерывный поток фрагментов опыта. Тот факт, что мы живем событиями ментального опыта, не означает, что мы их видим: можно вообще не осознавать, что они есть. Но каждый бессознательный опыт может стать объектом внимания, если направить на него рефлексивный акт. Каждый раз, когда сознание решает остановиться и задуматься, внутренняя жизнь, обычно протекающая вне взгляда субъекта, становится объектом обращенного на нее рефлексивного акта, и тогда ее можно познать и понять. По сравнению с размытостью, в которой субъект пребывает при естественном отношении к внутренней жизни, рефлексивный акт подталкивает к сознательному взгляду и дает возможность для самопросветления, которое характеризует становление «пробужденного» субъекта.

Последовательность когнитивных актов, структурирующих феноменологический метод самоанализа, отмечает путь к познанию себя: держать перед мысленным взором фрагменты собственного опыта, анализировать их таким образом, чтобы прояснить их сущностное качество, фиксировать это качество в лингвистических выражениях, соответствующих сущности того, что было схвачено рефлексивным актом, следуя ключевому эвристическому принципу – чтобы рефлексивный акт направляло только то, что обнаруживается с очевидностью (ibid., р. 160)[54].

Практиковать рефлексию непросто, потому что для этого нужно остановиться, нарушить обычный способ бытия в мире, когда субъект задерживает взгляд на окружающих предметах, и сосредоточить внимание на нематериальном объекте, выстроенном собственной мыслью; рефлексия действительно берет начало с изменения собственной позиции по отношению к миру. Однако именно это осознанное решение – решение трудное, поскольку кажется, что оно идет в противоположном направлении свободного потока бытия – дает субъекту осознанный взгляд, которым можно воспринять собственное состояние.

Трудно не только решиться приступить к рефлексии, остановиться и задуматься, но непросто и удержаться в этом решении – по причине последствий, которые оно за собой влечет, поскольку рефлексия всегда вызывает изменение состояния сознания (mente; ivi, р. 188)[55], при котором «страдает свобода когнитивного процесса», поскольку мы чувствуем себя связанными требованиями рефлексивного акта (ibid., р. 186)[56]. Действительно, под рефлексивным взглядом качество фрагментов сознательного опыта меняется; когда, например, радость становится объектом внутреннего взгляда, собственное качество этой положительной эмоции меняется, в том смысле, что опыт «затухает под взглядом рефлексии» (ibid.)[57]. В некоторых случаях эта модификация качества опыта может быть воспринята как проблематичная, поскольку, так же как в случае в радостью, положительная эмоция теряет свою остроту; в других случаях аналитический взгляд, делая опыт объектом рефлексивного акта, устанавливает определенную дистанцию между собой и собственным чувством, что приводит к расслаблению ткани сознания. В любом случае, когда углубляешься в рефлексивную практику, не давая себе задержаться на первых впечатлениях, замечаешь преимущества той ясности, которую производит рефлексия.

То, что предстает взгляду в рефлексивном действии – это поток фрагментов опыта, и каждый из этих фрагментов, если их удается ухватить рефлексивному взгляду, обладает собственной сущностью (ibid., р. 80)[58]; именно сущностное качество этого опыта должен установить и идентифицировать рефлексивный анализ, чтобы суметь составить адекватное понимание ментальной жизни. Чтобы уловить сущностное качество опыта, нужно привести в действие когнитивную технику описания, которое не только тщательно детализирует объект, чтобы уловить как можно больше признаков феномена сознания, но – и это главное – базируется на методическом принципе, состоящем в как можно более точном описании внутреннего феномена в способах данности, в которых он предстает перед мысленным взором. Описывать максимально точно, то есть придерживаться того, что поддается ведению, и тех способов, которые подсказывает эта данность, – первый и обязательный эпистемологический принцип.

Однако в этом и кроется сложность, поскольку наблюдающее «я» всегда полно: богато опытом, знаниями, мнениями, верованиями, навязчивыми идеями, метафизическими предположениями, эпистемологическими убеждениями, ожиданиями, чувствами и страстями. Это та полнота, которая делает трудным, если не невозможным, достоверное знание себя самих. Потому что всегда то описание, которое должно точно соответствовать контуру феномена до того, чтобы стать абсолютно прозрачным когнитивным действием, без искажений проявляющим сущность объекта, на самом деле преломляется в этой полноте нашего «я».

Если придерживаться феноменологической эпистемологии, оказывается, что можно согласиться с достаточно строгим и точным знанием себя, при условии, что в процессе самоанализа применяются две стратегии: а) воспринимать описание как технику анализа, которая модулируется в зависимости от объекта, в соответствии с его свойствами постольку, поскольку метод исследования должен не привноситься в изучаемую область извне, а приспосабливаться к качествам исследуемого феномена (ibid., р. 183)[59]; и б) работать над собой, стараясь заглушить чрезмерную полноту своего «я» так, чтобы запустить акт описания, даже если ментальный объект незначителен, насколько это только возможно. Вторая стратегия предполагает ввод в действие эпохэ – когнитивного акта, в котором субъект заключает в скобки полноту сознания.

Эпохэ состоит в «заключении в скобки», «выведении из цепочки действий», «выключении» того содержания сознания и тех способов познания, которые мешают внутреннему взгляду постигать изначальную очевидность анализируемого феномена (ivi, р. 69)[60]. Работа эпохэ состоит в стремлении разрушить перформативную власть тех ментальных конструкций, которые удерживают сознание в мире предрассудков, мешающих ухватить объект анализа, то есть – в данном случае – ментальный опыт, данный «во всей его чистоте», «целиком и полностью, каков он вообще сам по себе, в самом себе» (ibid., р. 163)[61]. Ментальная жизнь (vita della mente) базируется на теориях, моделях, схемах, которые, однажды став частью нашего набора когнитивных инструментов, нередко применяются автоматически, вынуждая объект нашего внимания приспосабливаться к инструменту исследования. В результате мы не просто получаем искаженное или ограниченное ведение феноменов: когда объект не сообразуется со схемой, он вообще не распознается (Scheler, 1999, р. 125), и, как следствие, в процессе познания теряются многие из существенных свойств объекта. Можно понять, почему этот риск – отсутствие доступа к изначальной данности феноменов – касается, в первую очередь, того неосязаемого объекта познания, который произведен из материала ментальной жизни, которая из-за своей нематериальности лишена твердой консистенции, свойственной вещам и явлениям внешнего мира и облегчающей доступность феномена для очевидности сознания (evidenza della coscienza) согласно его изначальным способам данности. Производить эпохэ, чтобы избавиться от чрезмерной полноты, мешающей постичь феномен в его сущностном качестве, – это условие формирования интуитивного внутреннего взгляда, способного постичь внутреннюю жизнь.

Однако, для поиска подлинного понимания ментального опыта, необходимо заключить в скобки не только интеллектуальное содержание, но и желания, ожидания, устремления, толкающие душу (anima) к чему-либо, все волевые акты, которые, если оставить их без контроля, легко нарушают процесс прояснения. Когда Эпиктет утверждает, что подлинное знание о вещах возможно получить «в ситуациях, когда нами не руководят личные интересы» (Руководство/Эихтридиои, 26)[62], на самом деле он думает привлечь внимание к необходимости работать над собой, чтобы искать внутреннее равновесие прежде чем приступить к поиску знания.

Мало добиться состояния «бедности» знаний: необходимо также искать легкости волевых усилий, ослабляя определенные страсти и естественные желания, чтобы добиться некоторого отчуждения от собственного существа. Речь идет о духовной практике, направленной на достижение «нищеты духа и чистоты сердца» (Zambrano, 1992, р. 13). Нищета духа означает стремление освободиться от определенных убеждений, препятствующих поиску истины, а чистота сердца указывает на такое состояние расслабленности сознания, которое подготавливает к принятию реальности в ее изначальной данности. Чистое сердце, способное к поиску истины, не знает иной страсти, кроме стремления к истине.

Не принимая феноменологический тезис, предполагающий возможность достичь «чистого описания» феноменов, исследуемых мышлением (Husserl, 2002, р. 183)[63], и осознавая действительную трудность реализации эпохэ, в терминах эмпирической очевидности утверждается тот факт, что техника описания и усилия, направленные на отчуждение от «я», представляют собой две духовные практики, с помощью которых субъект учится все более интенсивному и плодотворному сосредоточению на себе самом.

Рефлексирующий взгляд, в котором достигает концентрации сознание (mente) фрагментов своего опыта, можно применять к ментальному содержимому уже произошедшему и исчезнувшему, приводя в действие некую форму припоминающей интуиции, воскрешающей перед рефлексивным вниманием нечто из прежнего опыта. Однако рефлексивный акт в наибольшей мере проявляет свою познавательную способность, когда обращается к опыту, присутствующему в настоящее время, то есть когда внимание концентрируется на сознательном опыте в момент его осуществления. Рефлексия, сосредоточенная на протекании опыта в настоящий момент, может стать источником живой интуиции, способной уловить сущностное ядро этого опыта.

Мыслить собственное мышление – этот процесс, как бы мы ни пытались добиться точной концентрации на настоящем, где движение рефлексивного акта совпадает с потоком анализируемого опыта без какого-либо временного разрыва, на самом деле всегда предполагает воспоминание, в том смысле, в котором «самонаблюдение фрагментов опыта происходит только при их новом возрождении в следующий момент времени» (Scheler, 1999, р. 148); однако даже в случае с мышлением, сосредоточенном на настоящем моменте, речь идет всего лишь о сокращенной временной дистанции, поскольку полное совпадение времени мысли с временем потока ее осмысления невозможно. И все же попытка сосредоточиться на настоящем моменте дает более явственное знание, способное как проникнуть в глубины феномена, так и уловить его оттенки, которые в воспоминании становятся почти или вовсе неощутимыми.

Метод рефлексивной дисциплины

Осознание потока ментальной жизни сохраняется в форме его осознанного удержания, даже когда событие ментального опыта завершилось; поэтому у сознания остается возможность рефлексивных «возвращений», способных не только углубить, но кроме того изменить качество процесса самопонимания. Рефлексивное мышление позволяет зажечь «внутренний свет, освещающий поток жизни» (Stein, 2001, р. 152), и этот процесс самопрояснения заставляет нас интенсивно присутствовать во времени. Только при включении рефлексивного взгляда сознание обретает форму, и такое живое сознание проясняет сам поток жизни.

Эдит Штайн, которая интерпретирует процесс самоанализа в феноменологических терминах, говорит о «знании сущности», чтобы показать, что процесс анализа ментальной жизни должен уловить свое сущностное качество. С феноменологической точки зрения это значит: а) описывать ментальный опыт; такое описательное действие можно понимать как попытку зажечь внутренний свет, в той мере, в какой соблюдается гуссерлевский принцип верности описания, требующий придерживаться очевидности того, что явствует взгляду; б) знакомиться с собственными описаниями, то есть мысленно (рефлексивно) останавливаться на выявленных данных, потому что только продолжительная концентрация рефлексивного взгляда позволяет постичь качество ментального опыта; в) стремиться к тому, чтобы результатом познания не стало распыленное видение ментальной жизни, то есть, чтобы рефлексивному сознанию не предстало множество оторванных друг от друга когнитивных результатов; далее необходимо заняться исследованием того, что в феноменологических терминах определяется как структурные инварианты феномена – того, что указывает на сущностные качества феномена (в данном случае – ноэтического). Этот путь феноменологического самоанализа позволяет получить «опыт себя» (esperienza di se), который рождается, только когда мы мыслим сами себя и чувствуем, как мы мыслим и чувствуем. Именно в процессе этих рефлексивных переходов оформляется так называемая «феноменология внутренней жизни», которая позволяет достичь глубокого «духовного знания» (De Monticelli, 2000, р. XXIII).

Очерченная здесь процессуальная развёртка рефлексивных действий не должна создавать иллюзию возможности научного познания ментальной жизни. Этого не допускает сама природа когнитивного опыта: его можно было бы подвергнуть глубокому анализу, если бы он по своим свойствам мог продолжительное время оставаться доступным рефлексивному взгляду. Однако такой опыт не есть «нечто длительное»: едва завершившись, он ослабевает (Stein, 2001, рр. 152–153), и потому его познание является трудным делом. По мнению Штайн, чтобы воспрепятствовать, хотя бы частично, этой проблеме, следует выполнить удержание, сохраняющее опыт неизменным. Я же считаю, что речь не идет лишь о воспоминании фрагментов ментального опыта, но и о культивировании самомышления в то время как мышление происходит, то есть о внимании к ментальной жизни в ее протекании – о том, что называется «полным осознанным присутствием» или «самоприсутствием»[64]. В то время как в естественном состоянии нашу мысль увлекают внешние предметы и явления, техника самоприсутствия развивает особые диспозиции, позволяющие сохранять сосредоточенность на процессе ментальной жизни в ее протекании.

Сознание, предельно внимательное к своему становлению, к течению своих мыслей и своего чувства – это сознание, способное на открытое и непрерывное внимание на себе самом. Открытое внимание – это внимание, не нацеленное предварительно на поиск чего-либо определенного; оно предполагает соответствующую восприимчивость, которая позволяет феномену, порожденному внутренним опытом, предстать перед внутренним взором в своем сущностном качестве. Действовать открытым, ничего не предсказывающим вниманием – значит держать ум насколько возможно отдельно от действия, выполняемого некоторыми концептуальными и процедурными инструментами, которые удерживают рефлексию в заранее данных рамках и в итогене позволяют достичь подлинного знания себя, к которому мы стремимся. Сознание, таким образом, должно освободиться от всего, что затуманивает взгляд, очиститься от всех предзаданных идей, не боясь пустоты знания. Если, концентрируя внимание на этом хрупком материале – потоке внутренней жизни, – мы «проецируем на него наши знания, суждения, образы, получается своего рода плотный покров, не позволяющий этой реальности проявиться» (Zambrano, 2008, р. 52). Открытое внимание питается продуктами сознания, которые заглушают знания и воображение, чтобы сделать взгляд как можно прозрачнее, подобно эфемерному свету, который не воздействует на вещи, но который почти проходит сквозь фрагменты жизненного опыта, так что и сами они становятся прозрачными.

Внимание можно назвать непрерывным, когда субъект старается как можно дольше удерживать взгляд сосредоточенным на себе самом. Это непросто, поскольку обычно наше внимание постоянно отвлекается как на внешние стимулы, так и на внутренние «помехи» когнитивного потока; ведь, когда субъект погружается в процесс самоанализа, ничто не мешает фантазиям, желаниям, навязчивым идеям и т. п. проникать внутрь когнитивного акта наблюдения, отвлекая субъекта от его занятия. Но, поскольку акт познания, стремящийся к точному и полному знанию, требует сосредоточения на феномене – сосредоточения, которое предполагает непрерывную концентрацию взгляда, – необходимо добиваться «того недремлющего внимания, которое символизируют глаза совы, спутницы Афины» (Zambrano, 2003а, р. 50). Текучая, постоянно изменяющаяся реальность, которую представляет собой поток сознания, требует беспредельного внимания и сосредоточенного, ни на что не отвлекающегося взгляда. Чем устойчивее внимание, тем выше вероятность в результате рефлексии получить адекватное представление о внутренней жизни. Если внимание – это расположенность к пониманию жизни в ее протекании, то экзистенциальный эффект самопознания будет пропорционален количеству внимания, которое человек способен приберечь для своего опыта.

Можно сказать, что насыщенность жизни прямо пропорциональна силе света, которым мышление пытается озарить и прояснить опыт. Мыслить самого себя – значит привести в действие внутренний свет. Мы не всегда имеем возможность рефлексировать, и, следовательно, не всегда живем в ясности; случаются минуты слабого света, когда мы слишком захвачены жизнью, чтобы остановиться для рефлексии; этих мрачных моментов не избежать, но главное – стремиться к поиску моментов ясности. Деятельность заботы – это то, что призывает нас к ясности, пробуждает и оставляет бодрствующими, выводит из тени к свету; а забота о себе, в частности, зовет сознание к свету мысли, тому, что толкает нас к осознанности, заставляет нас быть внимательными к собственному становлению. Дисциплина рефлексии отвечает нашей насущной потребности – потребности искать смысл того, что предстает перед нами, и этот поиск открывает нам пространство свободы, покуда «рациональный поиск смысла – это свободный акт» (Stein, 1999b, р. 108).

Рассеять внутренний мрак

Каким бы эффективным ни оказался феноменологический метод, все же нельзя поддаваться искушению и возлагать на него слишком большие ожидания, поскольку даже при самом строгом его применении лишь малая часть феномена оказывается доступна очевидности рефлексивного внимания; нередко то, что открывается взгляду, оказывается окружено ореолом тени. Никакой ментальный опыт не попадает целиком «в светлый круг чистой данности» (Husserl, 2002, р. 167)[65], и не только потому, что рефлексивный взгляд не есть луч чистого света, но и потому, что он с самого начала затуманен дымкой мыслей и кишением эмоций, неизбежно застилающих взор. Дело еще и в том, что каждый феномен представляет собой неиссякаемый источник информации. Чтобы уловить сущность феномена, нужно придерживаться очевидности (принцип очевидности), то есть формы его изначальной данности, которая открывается посредством рефлексивного взгляда; но при этом необходимо считаться и с тем фактом, что не все сущностно важное открывается взгляду, и каким бы упорным и хорошо систематизированным ни было усилие выйти за пределы очевидного и проникнуть в область тени, окружающей любую данность (принцип трансценденции), всегда останется что-то неучтенное. Никакая когнитивная техника, даже точное наблюдение в сочетании с принципом эпохэ, не дает полного и чистого ведения психической жизни. Наконец и сам человеческий разум, сущность которого в его конечности, не может вынести всю полноту реальности. Может быть поэтому скрытая структура вещей неизбежно оказывается сильнее явной (Гераклит, фрагм. 123)[66]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Апология Сократа» Платона здесь и далее цит. по материалам, размещенным в электронной библиотеке Платоновского философского общества: http://www. plato.spbu.ru/TEXTS/index7.htm – прим. пер.

Вернуться

2

«Лахет» цит. по: http://www.nsu.ru/classics/bibliotheca/plato01/plato01/lahet.htm. -прим. пер.

Вернуться

3

Цит. по.: Эпиктет. Беседы. М.: Ладомир, 1997. С. 67

Вернуться

4

Там же. С. 51.

Вернуться

5

Цит. по: Тит Лукреций Кар. О природе вещей. М., 1983

Вернуться

6

Цит. по: Фуко М. История сексуальности-III: Забота о себе / Пер, с фр. Т. Н. Титовой и О. И. Хомы под общ. ред. А. Б. Мокроусова. Киев: Дух и литера; Грунт; М.: Рефлбук, 1998.

Вернуться

7

«Нравственные письма к Луцилию» цит. по электронному изданию: http:// ancientrome.ru/antlitr/t.htm?a=l 346570001.

Вернуться

8

Фуко М. Герменевтика субъекта. СПб: Наука, 2007. С. 75.

Вернуться

9

Итальянское «mente» (в отличие от «anima») обозначает одновременно и мышление, и внимание, и сознание; в переводе используются все значения, в зависимости от контекста, однако следует иметь в виду, что ни одно из этих понятий полностью не соответствует сложной семантике слова «mente». – прим. пер.

Вернуться

10

Здесь и далее «Алкивиад I» цит. по электронному изданию: http://www.plato.spbu. ru/TEXTS/index7.htm.

Вернуться

11

Фуко М. Герменевтика субъекта, цит. С. 46

Вернуться

12

Здесь и далее «Апология» Платона цит. по: http://www.plato.spbu.ru/TEXTS/ index7.htm.

Вернуться

13

Здесь и далее цит. по: http://www.nsu.ru/classics/bibliotheca/plato01/plato01/lahet.htm.

Вернуться

14

Здесь и далее цит. по: http://www.plato.spbu.ru/TEXTS/index7.htm.

Вернуться

15

Здесь и далее цит. по: http://www.plato.spbu.ru/TEXTS/index7.htm.

Вернуться

16

Здесь и далее цит. по: http://www.plato.spbu.ru/TEXTS/index7.htm.

Вернуться

17

Этот фрагмент из «Протагора» ((ἐπιμελοῦνται πᾶσαν ἐπιμέλειαν) буквально переводится как «заботиться со всей возможной заботой» о добродетели: это говорит не только о центральной роли добродетели в человеческой жизни, но и об огромной значимости заботы. Здесь и далее текстовые примечания, отмеченные «[17]», принадлежат Л. Мортари.

Вернуться

18

Таким образом, забота о себе предстает как деятельность в основе своей ноэтическая, то есть совершаемая при помощи мышления. Фуко (2003, p. 13) пишет, что «забота о себе предполагает некий способ слежения за тем, о чем ты думаешь, что делается у тебя в душе» [Герменевтика субъекта, с. 23]. Ноэтическую сущность практики заботы о себе можно выделить и при этимологическом анализе слова, которое в древнегреческом означает «заботиться» – ἐπιμελέομαι. В нем отчетливо прослеживается родство с μελέτη, что означает не только заботу, попечение, но и мысль, думу. Кроме того, у других древнегреческих терминов, обозначающих заботу, среди возможных значений обнаруживается также мыслительная деятельность, раздумье. Так обстоит дело с термином πϱόνοια, который обозначает как внимание, так и заботу, и с глаголом πϱονοεῖν – посвящать свои мысли чему-либо; φϱοντίζδειν, который Сократ использует в «Апологии» (29 e-d), говоря о верном направлении воспитательной заботы, означает как думать, размышлять, так и заботиться, печься. В «Облаках», где описывается Сократ в процессе раздумий, Аристофан использует термины φϱοντίζδειν и ἐχφϱοντίζδειν; Ксенофонт в «Пире» (VI, 6), чтобы показать, что размышление – отличительная черта Сократа, прибегает к термину φϱοντιστής. Если вспомнить, что φϱοντίς обозначает не только акт мышления, но и заботу, можно сказать, что тот, кто размышляет, то есть φϱοντιστής, – это тот, кто способен уйти от всеобъемлющего влияния практических дел и посвятить себя размышлению, и именно размышляя, заботится о себе.

Вернуться

19

Здесь и далее «Никомахова этика» Аристоттеля цит. по электронному изданию: http://www.lib.ru/POEEAST/ARISTOTEL/nikomah.txt.

Вернуться

20

Эпиктет. Беседы. Цит. соч., с. 76.

Вернуться

21

Хотя платонизм отводит самопознанию крайне важное место (Foucault, 2003, рр. 58–59) [Герменевтика субъекта, цит. соч., с. 83], все же едва ли можно отождествлять эту практику с заботой о себе, поскольку, если проанализировать всю совокупность сократических диалогов, обнаруживается, что для реализации заботы о себе рекомендуется прибегать и к другим духовным практикам (сосредоточение мысли на самой себе, собирание души на своей оси, отступление в себя), не уподобляемым самопознанию. Несмотря на «тесное переплетение» (Foucault, 2003, р. 60) [Герменевтика субъекта, цит. соч., с. 85] заботы о себе и самопознания, именно забота о себе является целью, которой подчинены все эти многочисленные практики; поэтому, хотя можно утверждать, что самопознание играет ключевую роль, все-таки представляется неверным делать вывод о тождественности этой практики и заботы о себе.

Вернуться

22

Герменевтика субъекта, цит. соч., с. 23.

Вернуться

23

Там же, с. 384–385.

Вернуться

24

Там же, с. 61.

Вернуться

25

Там же, с. 23.

Вернуться

26

Там же, с. 62–64.

Вернуться

27

Там же, с. 65.

Вернуться

28

Герменевтика субъекта, цит. соч., с. 27.

Вернуться

29

Там же, с. 28.

Вернуться

30

Там же, с. 29.

Вернуться

31

Цит. по: Эпиктет. Руководство / Пер. с древнегр. А. Я. Тыжова // МНЕМОН. Исследования и публикации по истории античного мира / Под ред. проф. Э. Д. Фролова. Выпуск 6. Санкт-Петербург, 2007. С. 524.

Вернуться

32

Прагматическое применение термина «духовный» ввел Пьер Адо: пытаясь обозначить качество упражнений мысли, предлагаемых античной философией, он говорит о духовных упражнениях, понимаемых как когнитивные практики, в которых душа (mente) превращает себя в материю, которую необходимо понять и преобразовать, чтобы изменить свое бытие (Hadot, 2005, р. 30) [Адо П. Духовные упражнения и античная философия. М., СПб.: Степной ветер, Коло, 2005. С. 22]. Речь идет именно об упражнениях, поскольку в основе рассуждений лежит аналогия между физической деятельностью по формированию тела и духовной деятельностью по развитию внутренней жизни: так же как физические упражнения при регулярном повторении позволяют добиться хорошей физической формы и развить определенные способности, духовные упражнения преобразуют качество внутренней жизни, а вместе с ним и бытие субъекта.

Вернуться

33

Беседы, цит. соч., с. 48.

Вернуться

34

Герменевтика субъекта, цит. соч., с. 29.

Вернуться

35

Арендт X. Жизнь ума. СПб.: Наука, 2013. С. 63–65.

Вернуться

36

Гераклитъ Ефесскш. Фрагменты / переводъ Владимфа Нилендера. М.: Мусагетъ, 1910; Гераклит Эфесский: все наследие: на языках оригинала и в русс, пер.: крит. изд. подгот. С.Н. Муравьев. М.: Ад Маргинем, 2012.

Вернуться

37

Здесь и далее «Размышления» Марка Аврелия цит. по: Аврелий Антонин. Размышления / Изд. подгот. А. И. Доватур и др. Л.: Наука, 1985.

Вернуться

38

Арендт X. Жизнь ума, цит., с. 37.

Вернуться

39

В литературе, посвященной заботе о себе, способность, отвечающая за практику саморазвития, обычно обозначается термином «anima» («душа» – прим, пер). Учитывая семантические напластования и смысловую нагруженность слова «anima», я долгое время предпочитала говорить о «mente» («сознание» либо «мышление» – прим, пер) и указывать в качестве объекта заботы о себе метальнуя жизнь (vita della mente), включая в это понятие как разум, так и жизнь сердца, и считая эти два аспекта неотделимыми друг от друга и тесно взаимосвязанными (Mortari, 2002). Затем, со временем, глубже изучив античную мысль, я поняла смысл этого термина, и здесь использую его для обозначения не сущности или определенного «места» нашей внутренней жизни, а стремления душевной жизни, ориентированного на познание искусства существования. Однако термин «mente» до сих пор представляется наиболее подходящим для указания на сложность нашей нематериальной, внутренней жизни, которая в нашем понимании оказывается крайне многосоставной, поскольку включает в себя: познавательную деятельность интеллекта, устремленную к науке, необходимой для наилучшей обработки опыта, чувства сердца, открывающие нам характер нашего бытия в мире, мысль души, направленную на познание истины бытия.

Вернуться

40

В оригинале название параграфа: Conoscere la vita della mente, см. прим, автора.

Вернуться

41

Эпиктет. Руководство, цит. соч., с. 529.

Вернуться

42

Гераклит. Фрагменты, цит. соч., 1910, с. 19.

Вернуться

43

Гуссерль Э. Идеи к чистой феноменологии и феноменологической философии. М.: Академический Проект, 2009. С. 115.

Вернуться

44

Гуссерль Э. Идеи…, цит., с. 230.

Вернуться

45

Там же, с. 234.

Вернуться

46

Там же, с. 116.

Вернуться

47

Там же, с. 230.

Вернуться

48

В основополагающей роли, которую феноменология Гуссерля отводит рефлексии, заметны отзвуки стоической концепции мышления как способности исследовать самого себя (Эпиктет, Беседы, 20, 5) [Эпиктет. Беседы, цит., с. 74]; именно в способности рефлексировать собственные мысли и представления Эпиктет видит силу разума, поскольку от способности исследовать продукты познавательной деятельности зависит возможность освободиться от влияния, которое необдуманные мысли оказывают на сознание, и придать своим поступкам верное направление.

Вернуться

49

Гуссерль Э. Идеи…, цит., с. 109.

Вернуться

50

Гуссерль Э. Идеи…, цит., с. 104.

Вернуться

51

Там же, с. 233.

Вернуться

52

Там же, с. 229.

Вернуться

53

Здесь я затрону только отдельные аспекты феноменологии, которые представляются полезными для разработки метода самопознания, но не стану рассматривать эту философию в ее целостности, поскольку некоторые теоретические и гносеологические постулаты феноменологии (напр., ее реализм), хотя и очищенные от многих неверных толкований, которые замечательно деконструировала Роберта Де Монтичелли (в частности, смысл понятия «чистого сознания», которое вовсе не означает сознание, освобожденное от плоти (1998, р. 68)) трудно принять в свете последних философских и эпистемологических воззрений, утвердившихся с появлением конструкционистского и лингвистически обусловленного видения познавательных процессов.

Вернуться

54

Гуссерль Э. Идеи…, цит., се. 199–200.

Вернуться

55

Там же, с. 234.

Вернуться

56

Там же, с. 232.

Вернуться

57

Гуссерль Э. Идеи…, цит., с. 232.

Вернуться

58

Там же, с. 107.

Вернуться

59

Гуссерль Э. Идеи…, цит., 228.

Вернуться

60

Там же, с. 98.

Вернуться

61

Там же, с. 204.

Вернуться

62

Эпиктет. Руководство, цит. соч., с. 522.

Вернуться

63

Гуссерль Э. Идеи…, цит. соч., с. 228.

Вернуться

64

Быть способными на самоприсутствие (autopresenza) – значит, удерживать мысль сосредоточенной на опыте в его протекании; чтобы добиться этого состояния, необходимо развивать метакогнитивные техники, помогающие замечать, когда сознание позволяет себе отвлечься на абстракции и посторонние мысли, и возвращать его к полноте его имманентности (Varela, Thompson е Rosch, 1992, р. 46). Не следует забывать, что в перспективе междисциплинарного исследования, объединяющего философскую мысль и нейронауку, считается, что техники самоприсутствия открывают доступ к жизни сознания и дают информацию, полезную для исследования мыслительной деятельности; это возвращает духовным техникам познавательную ценность, не признававшуюся сциентистской концепцией науки (ibid., р. 48).

Вернуться

65

Гуссерль Э. Идеи…, цит. соч., с. 204.

Вернуться

66

Гераклит, цит. соч. 1910, с. 43.

Вернуться