# Инквизитор. Вассал и господин

Борис Конофальский

Продолжение приключений солдата Волкова. Вернее уже кавалера. Всю жизнь он мечтал об этом, и вот он это получил. Земля. Своя собственная земля. Но это было бы слишком просто. Кажется, это всё только начало.

## Глава 1


В Вильбурге Его Высочества не оказалось. Он отбыл со двором в свою резиденцию в Маленберг, в замок, что находился в половине дня пути на юг от Вильбурга. Полдня пути. Всего полдня. Пусть он со своими людьми придёт к ночи, но лучше добраться к ночи, чем здесь, в Вильбурге, встретить Адольфа фон Филенбурга. Этого жирного и истеричного вильбургского епископа.

Аббат Илларион, посмеиваясь, рассказывал Волкову во время пиров в Хоккенхайме, что епископ зеленеет лицом и трясёт своими подбородками, когда слышит имя кавалера. Епископ всех уверяет, что Волков вовсе не рыцарь, а вор, который его обокрал, выманив у бедняги пятьдесят талеров на дело, которое не сделал. И что сам он, епископ Вильбурга, не просил своего брата, архиепископа Ланна, производить этого проходимца в рыцари. И что письмо, которое привёз мошенник от него, подложное. В общем, встречаться с этим жирным попом Волков не хотел ни при каких обстоятельствах и задерживаться в Вильбурге не стал.

С ним были офицеры Рене и Бертье и их люди, почти сто шестьдесят человек. Дело в том, что ещё в Хоккенхайме он выдал им деньги вперёд за месяц, и месяц этот заканчивался только через неделю.

Можно, конечно, было их отпустить с Богом, всё равно они ему были особо и не нужны, но Волков потащил с собой всех этих людей. Ему почему-то казалось, что приди он к курфюрсту не один, а с хорошим отрядом, курфюрст выкажет ему больше уважения. А может, и награда будет побольше. Вот и не отпускал он их, даже несмотря на то, что «кров и прокорм» были за ним. И всё это, не считая людей Карла Брюнхвальда. Они тоже были оплачены вперёд. Их было ещё почти сорок человек. В общем, затрат было немало, но он готов был нести эти траты, лишь бы прийти к герцогу во главе отряда. Гордыня? Да, гордыня. Но пусть герцог знает, что он способен вести и содержать без малого две сотни людей, да ещё с тремя офицерами.

Так он и выехал из Вильбурга впереди колонны солдат. А с ними был и обоз, во главе которого ехала роскошная карета некогда страшной ведьмы Рябой Рут из города Хоккенхайма, из окна которой поглядывала на всех, одетая в парчу, совсем молодая женщина. Она не была красавицей, но всё говорило в ней о её высоком происхождении. И вид её был притягателен, многие мужчины сочли бы её желанной. Лик её, осанка и высокомерный взгляд заставляли простых людей кланяться карете. Все, кто знал девушку, обращались к ней не иначе, как госпожа Агнес. А те, кто не знал, завали её госпожа Фолькоф, считая ее какой-то родственницей рыцаря. На что она благосклонно отвечала и не исправляла обратившегося. Видимо, она была не против, чтобы все так и считали. А вот те, кто знал, где рыцарь её подобрал, и Сыч, и Ёган, так они вообще без необходимости к ней не обращались. И хотели бы держаться от неё подальше.

– Ну её к чёрту, – коротко выразился Фриц Ламме по прозвищу Сыч.

И Ёган, человек, который никогда с Сычём не соглашался ни по каким вопросам, тут был с ним абсолютно солидарен:

– Дьяволова баба, жду не дождусь, когда господин её попрёт от себя.

Но сейчас Ёгану было непросто её избегать. Господин не дал Агнес денег нанять кучера, и кучером пришлось быть ему. А он всю свою крестьянскую жизнь управлял только телегой. А тут на тебе, карета.

Да ещё в четыре коня. Шутка ли? Он старался, как мог, но за каждую яму на дороге за каждое резкое движение или крен кареты в спину ему летел выговор. Выговаривала ему не сама Агнес. А новая служанка её, некрасивая, но молодая бабёнка с жирным лицом и сильными плечами, как у мужика. Госпожа звала её Астрид.

Она и говорила ему, хоть и громко, но постным голосом без чувства в словах:

– Неумением своим ты госпоже докучаешь. Беспечный ты кучер.

Здоровенный мужик ростом едва ли не выше Волкова и уж точно толще его, разъевшийся на хозяйских хлебах, втягивал голову в плечи, словно его хлыстом ожгли. Морщился и вздыхал, как мог, старался объезжать ямы, чтобы только не злить лишний раз важную госпожу Агнес. Ту самую Агнес, которою год назад рыцарь нашёл в трактире в Рютте, когда она мыла там заблёванные полы и грязные столы.


Максимилиан, сын Карла Брюнхвальда, что со штандартом Волкова ехал в голове колонны, обернулся и крикнул отцу и рыцарю, что ехали на десять шагов после него:

– Господа, замок!

Брюнхвальд и Волков, занятые беспредметным разговором подняли головы, поглядели туда, куда указывал юноша. Они за день видели много замков, наверное, четыре, не меньше, но этот замок, несомненно, принадлежал Его Высочеству.

Маленберг стоял на скале, возвышался над лесом. Родовой замок дома Ребенрее был виден из далека.

– Надо бы добраться до него дотемна, – сказал кавалер.

Очень ему хотелось, что бы герцог увидал его отряд.

– Успеем, – заверил его Карл Брюнхвальд и, обернувшись назад, крикнул, – шире шаг, ребята. Скоро постой. Вон у того замка встанем.


А кругом было на удивление хорошо. Поля со всходами, луга, кони пасутся, коровы. Дома мужиков вовсе не хибары. Побелены, крепки. Кирхи не бедные. Коров вокруг много, на каждом клочке земли вдоль дорог, там, где есть трава – корова. Ветряки мельниц то тут, то там. Богатая земля, богатая. Одно слово – родовой домен герцога. И великолепный замок на горе. Замок новый, крепкий, высокий, как скала, красивый. Брать его – только зубы ломать, на горе стоит, вокруг него даже пушек не поставить. Разве только предместья пограбить. В общем, всё здесь хорошо и красиво. Видно, ни разу сюда еретики с войной не доходили.


Как стали ближе подъезжать к замку, навстречу им рысью прискакали два господина. Ретивые, но вежливые. Сначала у Максимилиана спросили, чей стяг он держит. Строго спрашивали, но без грубости. А как он им сказал, так они подъехали к Волкову и Брюнхвальду. Поздоровались, представились и спросили, зачем это они ведут столько добрых, оружных людей к замку Его Высочества.

– Это рыцарь божий Фолькоф, – за Волкова сказал Брюнхвальд, – а то люди и офицеры его. Идёт он к замку Его Высочества, так как барон фон Виттернауф звал его, чтобы герцог мог наградить рыцаря по его заслугам.

Один из господ сказал тогда:

– Станьте под замком, там постоялых дворов довольно, и велите людям вашим вести себя смирно, простой люд не обижать и ждать, когда принц вас пригласит.

Брюнхвальд, видно, собирался ему ответить, что они и не думали этого делать, чай, не разбойник, но Волков его опередил и сказал:

– Так мы и поступим. Предайте Его Высочеству, что я в смирении жду его аудиенции. И передайте барону фон Виттернауфу, что я прибыл.

– Мы всё передадим, – обещали господа и уехали в замок.

Под горой, на которой стоял замком, было большое село, да и не село уже, скорее город, просто без стен. Город, да и только. И дома у него каменные, и ратуша большая, рынки, церкви. Чем не город? Там постоялые дворы были. А один и вовсе не плох. Волков снял комнаты всем своим офицерам. И Бертье, и Рене, и Брюнхвальд были командами довольны. Солдаты, по разрешению хозяина, за малую плату расположились в палатках на скошенном поле возле села. Они ставили котлы с бобами на огонь, резали двух баранов, что купил им кавалер, пили пиво и ели свежий, белый хлеб. И все были довольны. Все, кроме Агнес.

А чего ей быть довольной? Комнату господин ей снял маленькую, с узкой кроватью и без стола. Столоваться ей внизу велел со всем постоялым людом. А её служанку Астрид так и вовсе оправил спать в людскую со всякой сволочью, с лакеями и холопами. Авось, не барыня. Госпожа Агнес хотела по лавкам хорошим пройтись, слава Богу, они тут были. Она видела из кареты хороший лен, да ещё и шёлковую лавку. Так господин денег не дал. Отчего же ей быть в добром расположении духа? Так и ходила по трактиру после ужина злая. Встретила в коридоре Максимилиана. Говорить с ним хотела, да он убежать норовил, говорил, что по делам господина старается. Так от злобы она ущипнула его за щеку. Сильно. А он взвизгнул, отпихнул её и убежал. А она посмеялась немного, хоть чуть развеселилась и пошла Ёгана искать. Решила отчитать его за нерадивость и неумение водить карету.

Не нашла, пошла в покои господина, а там с ним мужчины за столом. Офицеры. Ей очень нравилось, что эти господа всегда вставали и кланялись ей, когда она входила в комнату, шурша своими дорогими платьями. Все вставали, только кавалер не вставал, говорил с ней неучтиво. А мог и вовсе, коли в дурном духе был, из-за стола её выпроводить бесцеремонной фразой: «Спать ступай, к себе иди».

Все её чтили, все ей кланялись: и господа, и холопы, даже те, кто видел её первый раз, а он как со служанкой с ней говорил. Или ещё хуже, как с ребёнком. И ещё при людях небрежно протягивал ей руку для поцелуя. И она целовала эту руку с поклоном. И в этот момент сама она не знала, нравиться ли ей при людях её целовать или злиться она на него за такое унижение. Скорее, и злилась она, и нравилось ей. Всё сразу.

Иногда он дозволял ей посидеть с ними за столом. Выпить вина. Но недолго. Затем всегда отсылал её. И опять обидно отсылал, словно она была дитё неразумное. А она вовсе не дитё. Может, ей и интересно было поговорить с господами офицерами. И блеснуть званиями своими. Увидеть в их лицах удивление и восхищение. Зря она, что ли, книги читала одну за другой. А господин говорить ей не давал, гнал её безжалостно. Или шутливо спрашивал господ офицеров, не знают ли те, того, кто взял бы Агнес замуж. Те отвечали, что таких богатеев среди своих знакомых не знают и что госпоже Агнес в мужья пойдёт только граф, никак не меньше. И тогда господин говорил, что графов он не знает и за неимением таких выдаст ее, наверное, за Сыча или Ёгана. И тут следовал смех.

Солдафоны, чего от них взять.

И вот от этого она уже точно на него злилась. Краснела и говорила ему слова негрубые, но тоном дерзким, отчего все мужчины смеялись от души ещё больше, и кавалер её выпроваживал прочь. Вот и в этот вечер в постоялом дворе Волков и офицеры посмеялись, и он опять выгнал её из-за стола. Она выпила вина и была зла, раскраснелась, даже стала хороша собой. Вскочила и убежала, как обычно, даже не пожелав ему спокойного сна, а после неё Брюнхвальд, Рене и Бертье тоже откланялись и пошли по своим комнатам.

Трактирные лакеи быстро убрали посуду и остатки ужина со стола, ушли. А Ёган взялся смотреть одежду господина. Приговаривая:

– Это чистое. И это чистое. И это ещё поносите.

– Ты не забывай, что завтра меня может герцог звать, не дай Бог у меня одежда грязная будет. – Напомнил ему Волков.

– Всё, что нужно, сейчас прачке снесу, ждёт она, – обещал слуга, – сапоги вычищу, завтра будете сами как герцог.

– Туфли тоже приготовь, может, в туфлях пойду, – задумчиво произнёс кавалер и добавил, – сундук мой дай.

Ёган бросил копаться в тряпках господина и приволок к столу тяжёлый сундук.

Волков достал из кошеля ключ и отпер его. Откинул крышку. Сундук был железный, кованый, с хитрым замком и очень крепкий. Внутри было много отделений, но занято всего три. Одно, самое большое, занимал мешок синего бархата, в котором лежал голубоватый стеклянный шар. Его кавалер трогать не стал. Он не любил эту вещь и без необходимости даже не прикасался к ней.

А вот всё остальное из сундука достал, выложил на стол.

И теперь перед ним на столе лежал, расплываясь от тяжести, большой суконный кошель и кожаный плоский кошель для важных бумаг. Там был имперский вексель на тысячу с лишним монет. Он его и доставать не стал, проверил, на месте ли, и всё. А вот из холщового кошеля содержимое он вывалил на скатерть.

Золото! Никакого серебра, только золото!

Он и так знал, сколько у него этих славных монет, но решил ещё раз пересчитать их. Стал раскладывать их столбиками. Гульдены, флорины, тяжёлые цехины, флорины папской чеканки, эгемские кроны, королевские экю и даже старинный «пеший франк». И самые ценные из всех, тяжёлые дублоны. Четыреста две золотых монеты. Волков не мог сказать точно, но приблизительно они стоили восемнадцать тысяч талеров Ребенрее. А значит, все двадцать тысяч талеров Ланна и Фринланда. Да, это были хорошие деньги. Очень хорошие. И всё это он заработал всего за один год. Год был, конечно, непростой, но и награда была намного больше, чем он заработал за двадцать лет в солдатах и гвардии. В разы больше.

И это не считая векселя, кое-какой брони, аркебуз и арбалетов, что лежат у него в доме в Ланне. А ещё кусочек земли в Ланне с кузницей. А ещё карета, хорошие кони. Да-да, ещё и серебришко в кошельке. Там монет полторы сотни. Не меньше. Чёрт, ещё пушки! Три пушки, что он вывез из Фёренбурга, они тоже стоят больших денег. И всё это, не считая связей и знакомств, которыми он оброс. Несомненно, Бог был к нему милостив и воздал ему по делам его, хотя и нелегко ему всё это далось. И это ещё не всё, завтра он получит то, о чём мечтал всегда, с самых первых времён в солдатах.

Да, он мечтал о земле, всегда мечтал. Он заразился этой мечтой от офицеров, у которых служил в молодости. Все они до единого, всегда копили деньги, и копили только на одно. А придворные, он насмотрелся на них в годы своей гвардейской службы, готовы были на любые подлости и на самоубийственные безрассудства, только чтобы сеньор дал им землю. Все эти твёрдые, жесткие, жадные люди мечтали бросить своё ремесло или удалиться от двора, как только накопят достаточно денег на клочок земли. Земли с мужиками, чтобы больше никогда не нуждаться. Чтобы до конца дней своих быть господином. И умереть господином.

И Волков тоже заболел этой болезнью. Думал о земле всегда: длинными ночами в караулах, и стоя в конце штурмовой колонны с арбалетом в руках, и на привалах, экономя деньги в кабаках, и торгуясь с маркитантками, он всё время копил. Всё это время мечтал о земле. И вот теперь эта мечта была совсем рядом. Если, конечно, барон Виттернауф его не обманул. Нет, он не обманет, не посмеет. Барон стал его уважать, может, даже побаиваться после того, как Волков на его глазах ловко и хладнокровно разбирался в тюремных подвалах Хоккенхайма с тамошними хитрыми и злобными ведьмами.

Нет, барон сделает всё, что обещал. Если, конечно, герцог не будет против и даст обещанную землю. И тогда… Тогда деньги ему будут кстати. Вряд ли ему дадут очень хорошую землю, никто не будет раздавать добрую землю с мужиками. Дать-то дадут, но или земля будет плоха или мужиков на ней будет мало. Мало того, ещё и потребуют, что бы спасибо говорил до самой смерти. И служил. Ну и чёрт с ними, лишь бы дали, лишь бы не обманули. А уж он как-нибудь поднимет её. Тут Волков в себе не сомневался.

– Лишь бы дали. – Произнёс он, сгребая золото в кошель.

– Это вы про что? – Полюбопытствовал Ёган.

– Да про землю, может, герцог мне земельки даст, – сказал кавалер.

– Земля! – Слуга замер с новым колетом господина в руках. – Земля – это очень хорошо. Особенно если с мужичьём.

– А на кой чёрт она мне без мужиков.

– Это да, – соглашался Ёган. – Это да, только вы и без мужиков берите, не отказываетесь.

– Брать?

– Обязательно. Если крепостных не будет, так свободные набегут, безлошадные да безземельные. Лошадок им купим, покос выделим, лужок какой дадим под козу, оброк честный положим, опять же, дозволим хворост собирать, глину жечь, запруды на ручьях под рыбу ставить, обязательно мужички набегут. А если скажем, что первые пару лет без барщины будут жить, так и много набежит. Лишь бы земля была не камень да не болото.

– Думаешь, справимся? – Спросил Волков в первый раз, наверное, всерьёз рассчитывая на своего слугу.

– Эх, господин, – растянулся в улыбке Ёган, – вы думайте, как мечом махать да ведьм палить, а в мужицком деле я разберусь. Всю жизнь им занимаюсь.

– Ладно, – Волков вздохнул и захлопнул сундук и запер его на ключ.– Давай спать, на рассвете встанем.

– Давайте, господин, – согласился слуга, – сейчас только вещи к прачке занесу и тоже лягу.

Он ушел, а кавалер запер дверь и завалился в кровать. Кровать была далеко не так хороша, как кровать, на которой он спал в Хоккенхайме. Но человеку, который много лет своей жизни проспал на солдатском тюфяке или на земле, и такая кровать – счастье. Хоть и волновался он, хоть и думал о завтрашнем дне, но заснул сразу, как и положено бывшему солдату.

## Глава 2

На заре он просил себе завтрак в покои. Пригласил офицеров, а Максимилиана послал в замок, узнать, когда курфюрст его примет.

Ещё в Хоккенхайме Волков безвозмездно выдал Рене и Бертье деньги, видя их бедственное положение. Он считал укором себе, что его офицеры ходят в разорванных солдатских башмаках и что колеты у них в локтях и на манжетах протёрты. А на их шляпы он и вовсе смотреть не мог. Оттого и не поскупился, выдав им в подарок по пять талеров. Тогда денег у него были сундуки целые. Пока их попы не отняли. И если взрослый и взвешенный Арчибальдус Рене деньги потратил с толком и теперь выглядел вполне прилично, хоть и небогато, весёлый и голосистый Гаэтан Бертье деньги потратил как минимум оригинально. Вместо нового колета, он купил себе рубашек с тончайшим кружевом, вызывающе красные сапоги выше колен и роскошный алый кушак. И теперь поверх растрёпанных в нитки манжетов и воротника у него торчали роскошные кружева. А видавшие виды широченные зелёные панталоны никак не гармонировали с красными сапогом и кушаком алого шёлка. Ничуть не смущаясь, этот диссонанс он решил с солдатской простотой, он напялил на себя свою кирасу. Рубленую и кое-где мятую, но начищенную до зеркального блеска.

Как ни странно, но Рене и Брюнхвальд также явились к завтраку в кирасах. Чуть подумав, Волков решил, что это даже неплохо. Он, конечно, пойдёт на приём без доспехов, но эти кирасы подчеркнут этакую бравость его людей. Правда, наделся кавалер, что весёлый Бертье не осмелится при герцоге надевать свою рваную шляпу.

И когда они ели молодой сыр, топлёное молоко, белый хлеб и окорок, прибежал Максимилиан и рассказал им:

– Поначалу меня в замок не пускал сержант, – юноша с трудом переводил дух, – но как я сказал, что меня послали вы и что вас пригласил барон, так сразу пустили и сказали, где найти барона.

Думал, барон ещё спит, а он не спал, я ему сказал, что вы ждёте дозволения герцога, а он сказал, что ждать не нужно, а нужно через час прийти к его обеденному залу, пока герцог завтракать будет, и тогда он вас представит.

– И всё? – Спросил Волков, чувствуя, что от волнения начинает гореть лицом.

– Нет, ещё сказал, что вопрос ваш у него решён, – проговорил Максимилиан. – И чтобы вы не волновались. Сказал, что всё будет по уговору.

– А что же за вопрос? – Пылкий и шумный Бертье даже усидеть не мог на стуле, вскочил. – Ну, кавалер, расскажите!

Волков не говорил офицерам о награде, вернее, говорил, что награда будет, но не говорил им, какая именно. Даже Брюнхвальду, кажется, про землю не говорил.

– Узнаете, господа, – ответил он с напускным спокойствием, хотя у самого кипела кровь от волнения. Просто он вида не показывал. – Придёт время, и узнаете.

Кавалер даже смог улыбнуться.

– Вот какой же вы холодный человек! – Восхитился Бертье.

– Хладнокровие очень важное качество для офицера, – нравоучительно заметил ему Рене. – Вам, Гаэтан, есть чему поучиться у кавалера.

Но Волков только показывал, что он спокоен. На самом деле он волновался. Так волновался, что расхотел заканчивать завтрак, и, чтобы избавиться от гостей, крикнул:

– Ёган, подавай одеваться.

Гости тут же встали и пошли из покоев, а Ёган принёс от прачки чистую и лучшую одежду господину. Кавалер оделся, стал осматривать себя, пока слуга держал для него зеркало. Колет, шитый серебром, был изумителен, панталоны в меру широки, из бархата. Сапоги решил не надевать, до замка недалеко, поедет в туфлях, авось грязи нет, не запачкается.

Перед тем, как ехать, он решил взглянуть и на своих людей, и был ими доволен. Даже неряха Сыч, и тот был чист и брит. А уж Максимилиан и вовсе был образцовым знаменосцем. Видно, Карл Брюнхвальд проследил за тем, как выглядит сын.

Так и поехали. Дорога была не крута, но всё время шла в гору.

Волков и офицеры разглядывали замок герцога и пришли к выводу, что в нем легко можно разместить и тысячу солдат – так велик был замок. И все сошлись на мнении, что этот замок штурмом не взять и что просидеть под ним можно годы – и всё будет без толку.

Мост был опущен, и решётка поднята. Едва Максимилиан крикнул, что едет кавалер Фолькоф, офицеры и люди его, сержант сразу отошёл с дороги, пропуская их и указывая рукой:

– Езжайте к восточной коновязи. Там гости ставят коней.

Двор был велик и мощён ровным камнем. На удивление чист. Даже под коновязями было чисто, словно лошади сами разумели чистоту. Такой чистоты Волков не видал ни при дворе де Приньи, ни при дворе архиепископа. Остальных тоже поразило это. И стены были выбелены, двери чистые, словно новые везде.

Тут же во дворе их встретил мажордом. Не юный муж солидного вида и с большой тростью, что была завершена серебряным набалдашником. Кроме серьёзной трости о важности этого человека говорила не только добрая одежда, но и золотая цепь гульденов на двадцать.

– Я прибыл по приглашению барона фон Виттернауфа, – сказал Волков, бросая повода Сычу.

– Барон дожидается вас, – с едва заметным поклоном величаво отвечал мажордом.

– Ишь ты, серьёзный какой, – тихо сказал Ёган, – и не поклонится даже толком.

– И не говори, боится, спина переломиться, – согласился с ним Сыч, с интересом разглядывая цепь мажордома. – Вон сколько золота на себе носит, важная, видать, птица.

Они с Сычём так и остались при лошадях.

А всех остальных мажордом жестом пригласил следовать за ним. И все пошли. Шёл он, подлец, так, что Волков едва поспевал за ним, непросто ему было хромать по высоким и вычищенным ступеням. Да ещё если они не кончались. Подъём – коридор, подъём – коридор. Подъём – длинный коридор. Кавалер покрылся испариной, сжал губы в нитку. Ногу на ступенях стало выворачивать, словно он уже целый день ходил, становился он на неё всё тяжелее. Но просить мажордома не спешить он не хотел. Не к лицу рыцарю божьему выглядеть немощным. А вот по шее мажордому он дать хотел. Но вряд ли бы это вышло, угнаться ему за ретивым мужем не было никакой возможности. Да и догони он его – сдержался бы. Ничего, он потерпит, не для того он здесь, чтобы слуг герцога задирать. Вот и шёл он за мажордомом, сопя и стискивая зубы. Терпел боль в ноге и обиду в сердце.

Наконец, они пришли. Наверное, на четвёртом этаже замка, в гулкой зале, с большим столом и огромным камином, мажордом остановился у больших дверей. Трижды стукнул в них посохом.

– Рыцарь Фолькоф к вам, барон! – Звонко крикнул он.

– Проси, – донеслось из-за двери.

Волков подумал, что и герцог там, за дверью, быстро вытер пот с лица и пошёл к двери, стараясь не хромать сильно. Мажордом услужливо открыл ему дверь, хотя это и должен был делать лакей.

Жестом пригласил его войти, бесцеремонно останавливая всех господ офицеров, что собирались следовать за кавалером.

Те послушно остановилась. Стали разглядывать гобелены на стенах. А Бертье не постеснялся, взял стеклянный кувшин со стола, потряс его и радостно сообщил:

– Господа – вино!

Рене, Брюнхвальд и Максимилиан ничего ему не ответили и смотрели на него осуждающе. Бертье вздохнул и поставил кувшин на стол.

Барон, как увидал кавалера, так встал из-за стола и развёл руки для объятий, словно встретил старого друга.

– Кавалер, ну вот вы и добрались сюда. Рад вам, рад.

Они обнялись. И Волков, отстраняясь от барона, вдруг увидал на нём золотую цепь, ещё более тяжёлую, чем была на мажордоме. Заканчивалась цепь медалью с изображением подковы. Волков удивлённо глядел на медаль и, указав на неё пальцем, спросил:

– Обер-шталмейстер?

Они уселись за стол.

– Да, – расплылся в улыбке барон. – Его Высочество счел, что мои старания заслуживают награды. И теперь я Первый Конюший двора. Но вы не волнуйтесь, кавалер, ваши старания тоже не остались без внимания. Герцог и канцлер приняли решение, правда…

Барон замялся, немного сморщился, как от неудовольствия.

– Что? Говорите, барон.

– Был у вас недоброжелатель. И многое он сказал против вас.

– Это обер-прокурор, – догадался Волков, вспоминая лицо графа на суде в Хоккенхайме.

– Да, это граф фон Вильбург, дядя нашего герцога.

– И что же за упрёки он приводил?

– И то, что вы чинили неправедный суд в Хоккенхайме, и то, что вы разграбили Фёренбург, и то, что вы убили лучшего чемпиона герцога в нелепом поединке.

Волков молчал, хотя ему было, что сказать на каждое из этих обвинений. А барон продолжал:

– Но на всё это у меня был ответ, и тогда граф Вильбург высказал тезу, которую мне парировать было нечем.

– И что же это за теза?

– Вильгельм Георг фон Сольмс, граф Вильбурга, сказал, что вы рыцарь Божий и человек курфюрста Ланна и Фринланда, доброго брата нашего герцога.

Волков помолчал и спросил:

– А они что, и вправду братья?

– Да какой там, – барон наклонился к Волкову и зашептал, – курфюрст Ланна и Фринланда урождённый Вупперталь. Это древний род из старых дюков такой же, как и Бюловы или Филленбурги. В общем, все родовитые курфюрсты, чей род, хоть раз занимал императорский трон. Ребенрее ни разу не сидели на этом троне. А имя предков нашего герцога Мален. Двести лет назад о Маленах и не слышал никто. Имя Ребенрее они носят всего сто пятьдесят лет. – Он поднял палец вверх. – Но не вздумайте это где-нибудь упомянуть, сразу наживёте себе десяток влиятельных врагов.

Кавалер кивнул, и барон продолжил:

– В общем, мне нечего было ответить графу по поводу вашей преданности архиепископу Ланна. И герцог с канцлером сказали, что примут решение, поговорив с вами.

– И когда они хотят поговорить со мной? – Спросил Волков, мрачнея.

Никогда, никогда и ничего не проходило в его жизни гладко.

– К концу завтрака, ко второй перемене блюд. То есть сейчас.

Барон встал, и Волков с трудом поднялся со стула. Ну, хоть не пришлось ждать. И то хорошо.

## Глава 3

Они вышли из комнаты, вышли из богатой залы, захватив с собой всех пришедших с Волковым, и направились к столовой герцога. А путь к ней вёл через длинный балкон, что тянулся на четвёртом этаже замка вдоль восточной стены. Барон не спешил, как мажордом, видимо, из чувства такта, и Волков был ему благодарен.

Он всё больше проникался расположением к этому человеку.

А на балконе, чем дальше они шли, тем больше было важных людей. Нобили, влиятельные горожане, придворные – они стояли группками и с интересом наблюдали за Волковым и его офицерами. Если кавалер глядел на них, то эти господа ему слегка кланялись, он так же отвечал им поклоном. А барон улыбался и кланялся всем. Видимо, знал тут каждого. Когда Волков и сопровождавшие его офицеры проходили, господа начинали шептаться им в след. А в конце коридора так и вовсе было не протолкнуться. Там стояли молодые люди, разодетые в меха, шелка и бархат, их пальцы были в золоте, и уже с десяти шагов кавалер почувствовал запах благовоний и духов. Все до единого были при оружии. У всех модные мечи с затейливыми гардами. Да и кинжалы у многих. Эти господа на вид были столь же прекрасны, как и опасны. Волков служил в гвардии герцога да Приньи, он знал, что это за люди. Они везде были одинаковыми. Только назывались по-разному, где-то они звались Молодым двором, где-то просто Выездом, а кое-где Чемпионами или Ближними рыцарями. Это были безземельные младшие сыновья, вечные участники рыцарских турниров, дуэлей, интриг и убийств. В общем, беспринципная, жадная свора опасных людей, которые ждут ласки синьора, ждут, что им выпадет удача и сюзерен даст им землю за какое-нибудь грязное дельце, или же им удастся выгодно жениться. В общем, опасная сволочь. От таких господ кавалер желал держаться подальше. Он старался пройти, даже не взглянув в их сторону. Так бы всё и вышло, господа рыцари учтиво расступались перед бароном, который, видимо, всех их знал. Если-бы один из них вдруг не сказал, обращаясь к Волкову:

– Извините, добрый господин, но ваше лицо, кажется мне знакомым. Мы нигде не встречались?

Всем пришлось остановиться, даже барону. Кавалер сразу узнал этого господина, но говорить с ним ему совсем не хотелось, он ответил:

– Наверное, мы встречались на юге. Я провел там двенадцать лет.

– Да нет же, я там не бывал, – продолжал молодой господин. Он нахмурил брови, вспоминая и не очень-то вежливо указывая на Волкова пальцем. – Вы, кажется, коннетабль из Рютте. Точно, вы служите у барона фон Рютте.

Волков не мог вспомнить имени этого господина, но, несомненно, помнил его лицо, он был одним из тех, кто приезжал в Рютте ещё с двумя мерзавцами его убить. Он стоял и думал, чтобы этому человеку ответить. Скорее всего, это была бы колкость, но ему не дал её произнести барон:

– Господа, – громко сказал он, – этот добрый человек божий рыцарь Иероним Фолькоф. Он прибыл сюда по приглашению Его Высочества, чтобы получить награду, что он заслужил деяниями своими в Хоккенхайме.

– А, так это вы тот самый ловкач, что палил баб в Хоккенхайме? – Язвительно поинтересовался один из рыцарей, высокий молодой красавец в роскошном берете с дорогим пером.

Его вопрос был встречен остальными господами с интересом и весельем.

А кавалер расценил этот вопрос как вызов. Ну а как иначе, слово «ловкач» в устах этого господина носило смысл уничижительный, даже презрительный. Безусловно, это был вызов. Вот только кавалеру не было понятно, этот господин хочет его проверить или хочет драться. И то и другое было возможно, от этих господ всего можно было ожидать. И теперь этот человек с вызывающей улыбкой ждал от него ответа.

И остальные заметно посмеивались. Тоже ждали, пребывали в любопытстве. На их благородных лицах играли надменные улыбки, усмешки, светились высокомерие и интерес. Но Волков знал, что им ответить. Никогда, да благословен будь Господь, что научил его читать, никогда он не лез за словом в карман. Глазами он нашёл того, кто задал ему этот вопрос, сделал к нему шаг и спросил у него вкрадчиво:

– А не из тех ли вы господ, что мнят себя ведьмозаступниками?

– Что? – Не понял сразу сути вопроса молодой господин, только что считавший себя удачным шутником.

– Не из тех ли вы господ, что считают, что к ведьмам надобно проявлять милосердие?

Шутник молчал удивлённо, явно не ожидал он, что разговор так обернётся.

– А может, вы считаете, что Матери Церкви нужна реформация? – Повысил голос Волков, всё ещё сверля взглядом молодого рыцаря. И делая ещё один шаг к нему.

– Да нет же, – промямли тот в ответ. – Это была шутка.

– Шутка? Вы шутите над Святой Инквизицией, которая спасет верующих от козней ведьм и ереси? – Кавалер оглядывался и видел, как с лиц рыцарей исчезают улыбки, и с внутренним удовлетворением он продолжал, обращаясь к барону:

– Горько мне видеть, что среди рыцарей курфюрста, опоры трона императора, есть люди, для которых Матерь наша Святая Церковь является объектом шуток.

– Не огорчайтесь, друг мой, – сказал барон, взяв Волкова под руку и погрозив молодым придворным пальцем, – это глупцы, повесы. Попрошу нашего герцога сделать им внушение. Распоясались. Пойдёмте, пойдёмте, друг мой.

Больше ни один из рыцарей не произнёс им в след ни одного слова.

Когда Волков и его офицеры оказались в отдельной комнате, где лакеи суетились подносами и кушаньями, а дверь на балкон за ними затворилась, Бертье перевёл дух и сказал:

– Фу, прошёл между ними, словно штурм стены отбил.

– Да уж… – Многозначительно поддержал его Рене.

– Не волнуйтесь, господа, – произнёс Брюнхвальд спокойно, – кавалер Фолькоф владеет, словом, не хуже, чем мечом или арбалетом.

– И, слава Богу, а я уж думал, что дуэли не избежать, – сказал Бертье. – А то я стоял среди этих господ, как будто голый среди стаи волков.

– Да уж… – повторил Рене.

А Брюнхвальд только посмеялся тихо, и его смех кавалер расценил как похвалу.

А барон тем временем ушёл в обеденную залу, но тотчас вернулся и сказал важно и громко:

– Его Высочество курфюрст Ребенрее соблаговолит принять вас немедленно, кавалер.

Волков оправил одежду, сжал и разжал кулаки. Вздохнул и шагнул в столовую залу, барон сразу зашёл за ним и прикрыл дверь.


Удивительные окна под потолок пропускали в залу много света. Там пахло кофе. Редкое зелье в этих северных краях. За столом, уставленным кушаньями, сидел один человек. Одет он был на удивление просто. Менее богато, чем лакей, стоявший за его спиной и намного менее богато господина в мехах, поверх которых лежала тяжёлая золотая цепь. Господин в мехах и золоте читал сидевшему за столом документы ровно до той секунды, пока в залу не вошёл Волков.

Чтец остановился и уставился на вошедших. Волков низко поклонился человеку, что сидел за столом. Лицо у того было выразительное. Глаза навыкат и внимательные. Нос, длинный нос был фамильным знаком Ребенрее. Даже дамы этого рода не могли избежать этой характерной родовой черты. А ещё эта фамилия плохо переносила оспу. Болела этой болезнью тяжело. Вот и лицо герцога было изъедено этой болезнью.

– Рыцарь Божий, хранитель веры, коего многие заслуженно зовут Инквизитором, Иероним Фолькоф. – Представил Волкова барон.

Герцог и господин в мехах поклонились ему в ответ. Вернее, господин поклонился, а герцог выразил свою благосклонность милостивым кивком.

Барон начал расхваливать кавалера, говорил, что рыцарь, принял близко к сердцу то положение, в которое попал двор, и сделал все, что было можно, чтобы положение сие не усугубилось.

Он говорил и говорил, нахваливал, Волкова, рассказывал, что он претерпел, в Хоккенхайме, а герцог тем временем встал и, подойдя к Волкову вплотную, заглянул ему в лицо и спросил негромко:

– Так это вы убили моего лучшего рыцаря?

Барон замолчал. В зале стало тихо. И только кавалер стоял напротив герцога. Лицом к лицу. Мог, конечно, кавалер начать спрашивать мол, кого, когда. Но это было бы глупо и низко, словно он юлит и боится. И он ответил просто:

– На то была воля Божья.

– Божья? – На изъеденном оспой лице герцога появилась недобрая улыбка.

– Не я искал ссоры. Не я приехал к нему. – Твёрдо сказал Волков. – Он искал меня.

– А арсенал, что вы разграбили в Фёренбурге, тоже искал вас? – Продолжал улыбаться курфюрст. – А храм там же тоже вас искал?

– Раку из кафедрального собора Фёренбурга я забрал по велению епископа Вильбурга. Он дал мне денег и велел собрать людей, чтобы сделать это. А арсенал города я не грабил, я отбил его у рыцаря Левенбаха, врага вашего, и рыцаря этого я убил. В моём обозе его шатёр. А то, что люди мои взяли себе что-то из арсенала, так пусть лучше им достанется, чем врагам Господа, еретикам. К тому же, одну пушку, отличную, новую полукартауну из хорошей бронзы через офицера вашего, я передал Вашему высочеству.

Герцог обернулся к господину в мехах и тот подтверждающее кивнул: да, было такое.

Курфюрст понимающе кивнул пару раз и сделал рукой жест: давайте, несите сюда.

Тут же господин в мехах взял со стола подушку чёрного бархата, та была покрыта шёлковой тряпицей. Он сдёрнул тряпицу и понёс её герцогу. Волков сначала не мог понять, что там, а потом и разглядел: на чёрной подушке сияла белым цветом роскошная серебряная цепь из красивых медалей. С гербом дома Ребенрее в конце.

– Склоните голову, – тихо сказал барон.

И Волков наклонился. А герцог взял цепь с подушки и надел её на шею кавалера. Вроде, и цепь та была великолепна, и стоила только в серебре, без работы, талеров пятьдесят, но всё-таки думал кавалер, слоняясь ещё ниже в поклоне, что денег из Хоккенхайма герцог получил столько, что и на золотую мог расщедриться.

Да, золотая цепь ему очень бы пошла.

А герцог тем временем вернулся за стол и заговорил:

– Барон уверяет меня, что вы и впредь будете полезны дому Ребенрее, мой канцлер тоже так считает.

Господин в мехах опять кивнул головой соглашаясь.

Барон взял в руку удивительную белоснежностью чашку с чёрно коричневой жидкостью.

А курфюрст продолжил:

– Они полагают, что лен будет хорошей платой за ваши деяния. Готовы вы принять лен и стать моим вассалом?

– Для меня великой наградой была бы и чашка кофе из ваших рук, Ваше Высочество. А уж земля, так будет для меня неискупимым долгом перед вами.– Смиренно сказал Волков.

Все присутствующие, включая герцога, засмеялись. И герцог после этого сказал:

– Что ж, раз так, то и тянуть не будем. Канцлер уже подготовил бумаги и согласовал с нами землю, что вы получите.

Кровь зашумела в его ушах. Господи! Кажется ему это, сон это или явь? Кавалер едва не покачнулся. Не злая ли это шутка? Не шутят ли эти господа над ним? Он растерянно глядел то на герцога, то на канцлера, то на барона. Те улыбались ласково ему и были доброжелательны. Ни в чём не видал кавалер подвоха. Неужто всё наяву?

Чёрт с ней, с цепью, пусть серебро, пусть её совсем не будет, лишь бы не обманули с землёй.

– Если вы согласитесь принять моё старшинство, мою синьорию, – продолжал курфюрст, – то дело за малым, остаётся только принести присягу.

– Ваше высочество, я готов принести её прямо сейчас. – С трудом и сипло произнёс кавалер.

– Нет, кавалер, – тут же сказал канцлер, – всё должно быть по правилам. Для клятвы мы подготовили часовню, там, перед святыми образами, вы и будете клясться. Святые отцы и рыцари свидетели ждут нас.

– Я готов, – повторил Волков, взяв себя в руки и переборов волнение.

– Так не будем тянуть, – сказал герцог, вставая, – у нас сегодня ещё много дел, не так ли, канцлер?

– Именно, – согласился господин в мехах и золоте.

## Глава 4

Как и всё в этом замке, часовня была светла и чиста. И поп был чист и благочинен. И служки, и даже мальчишки из хора были благовидны. В часовне не было амвона и не было кафедры, сразу перед образами расстелили ковер, на ковре стояло кресло, оббитое в цветах дома Ребенрее. Тут же перед ним лежала подушка. А народу в небольшую часовню набилось много, человек тридцать или сорок даже, разве всех сочтёшь. И брат Ипполит каким-то образом сюда проник, стоял едва ли не в первом ряду. Осеняя святым знамением кавалера исподтишка. Офицеры, что пришли с кавалером, стояли в задних рядах, их ему видно не было. Сам он стоял рядом с попом, и поп ему что-то говорил милостиво улыбаясь. Волков, убей Бог, не понимал ни слова. То ли от духоты, что была в часовне, то ли от волнения. Он только кивал согласно и старался усмирить в себе кровь, что приливала к лицу и шумела в ушах. Но всё тщетно. Разве можно быть спокойным человеку в такую минуту.

Карл Оттон Четвёртый герцог и курфюрст Ребенрее пришёл в часовню в одежде, которую можно считать официальной. Только он, кроме попа, был в головном уборе, богатом берете чёрного бархата. Но его герцогу сняли, водрузив на голову небольшую корону из золота. Сам он был в длинной собольей шубе, подбитой горностаями, поверх которой висела тяжёлая и старая золотая цепь.

Гул в часовне сразу стих, как только он преклонил колено перед образами, перекрестился, поцеловал руку попу и сел в своё кресло. Канцлер встал рядом. А сразу за спиной у Волкова появился человек.

Стало тихо. Поп стал читать молитву. Читал расторопно, но внятно и хорошо. Все слушали, и где было нужно, крестились. И соглашались с попом: Аминь.

Затем, красиво запел небольшой хор, и как только он стих, поп нараспев сказал, глядя на Волкова:

– Кто ты, человек добрый? Как нарекли тебя, и чьей ты семьи? Говори, как перед Господом говорить будешь, без утайки и лукавства или подлости.

– Назовите имя своё,– прошептал человек, стоявший за кавалером почти ему в ухо.

– Имя моё Фолькоф, а нарекли меня Иеронимом,– твёрдо, почти без волнения сказал он, он не хотел говорить другого.

– Имеешь ли ты достоинство, что даётся по рождению, или берётся доблестью?– Продолжал поп.

– Говорите, что вы рыцарь,– шептал человек за спиной.

– Я рыцарь Божий. Достоинство рыцарское возложил на меня архиепископ Ланна.

– Подайте мне меч свой,– сказал поп.– Пред сеньором на клятве без оружия будьте.

Человек за спиной произнёс:

– Отдайте слуге Господа меч с ножнами вместе.

Волков быстро отвязал ножны с мечом от пояса и передал их священнику.

– Ступайте сюда,– пригласил его канцлер, после этого указывая место на ковре перед троном.

И он собственноручно положил подушку у ног герцога.

– Поставьте колено на подушку.– Шептал человек за спиной.

Волков подошёл к подушке и не без труда опустил на неё колено здоровой ноги. Теперь он стоял пред герцогом на колене.

– Сложите руки в молитве,– шептал человек за спиной.

Волков повиновался, он сложил ладони перед собой, словно молил Бога.

И тогда герцог взял его ладони в свои руки, крепко сжал их и спросил, громко и чётко выговаривая слова:

– Скажи мне, рыцарь, перед лицом других рыцарей, и нобилей, и других свободных людей, принимаешь ли ты моё старшинство?

– Громко скажите: Принимаю.– Послышался шёпот за спиной.

– Принимаю!– Повторил Волков.

– Принимаешь ли мой сеньорат над собой?

– Скажите громко: Принимаю.

– Принимаю!

– Скажешь ли ты без утайки при других рыцарях, нобилях и при свободных людях, что я твой сеньор?

– Скажите: Вы мой сеньор.

– Вы мой сеньор,– повторил кавалер.

– Клянёшься ли, что будешь чтить меня как названного отца или старшего брата?

– Повторите дословно.– Шептали из-за спины.

– Клянусь, что буду чтить вас как названного отца или старшего брата.

– Клянёшься, что по первому зову моему, придёшь ко мне конно, людно, оружно и станешь под знамя моё.

– Повторяйте дословно,– говорил человек, но Волков уже не прислушивался к нему.

– Клянусь, что приду по первому зову вашему конно, людно, оружно и встану под знамя ваше.

– Клянёшься не замышлять против дома моего, людей моих, замков моих? Не служить врагам моим?

– Клянусь, не замышлять против дома вашего, людей ваших, замков ваших. Клянусь не служить врагам вашим.

– Клянёшься быть знанием и советом со мной? Клянёшься, что не утаишь от меня знаний своих и поможешь советом своим.

– Клянусь быть знанием и советом с вами. Клянусь, что не утаю знаний от вас и поделюсь советом с вами.

– Клянёшься, что будешь мечом и щитом моим?

– Клянусь, что буду мечом и щитом вашим.

– Примешь ли суд мой, как суд отца своего.

– Приму суд ваш как суд отца своего.

Герцог сделал паузу, заглядывая кавалеру в глаза, видимо остался доволен смиренным взглядом Волкова и продолжил:

– Верую клятвам твоим, ибо сказаны они рыцарем, перед рыцарями, нобилем перед нобилями и свободным человеком перед свободными людьми.– Произнёс герцог. Он встал.– И даю тебе в лен землю, что с юга и востока омывается быстрыми водами реки Марты и что зовётся Эшбахтом. Или как её ещё зовут Западным Шмитцингеном. И так, и будет до дня, что держишь клятву ты.

Среди собравшихся в часовне прошёл ропот удивления. Но Волков ничего уже не слышал. Он заворожённо повторял про себя название своей земли: Эшбахт. Эшбахт. Как удивительно и приятно оно звучало.

– Встань, друг и брат мой,– сказал курфюрст.– Отныне, пусть все зовут тебя Иероним Фолькоф господин Эшбахта. А ты будь добрым господином и справедливым судьёй людям Эшбахта.

Он помог Волкову встать и дважды поцеловал его в щёки. И громко проговорил, обращаясь к собравшимся:

– Господа, перед вами Иероним фон Эшбахт.

Люди зашумели, Бертье звонко и неподобающе громко для церкви кричал: Виват. Но кавалер не слышал ничего больше.

Не слышал он и хоров, что запели «Осанну» по такому случаю, и как громко, почти над головой ударили колокола в его, видимо, честь. Он почти не отвечал на поздравления, только стоял истуканом и улыбался, слегка кивая головой. И повторял про себя всего одну фразу: «Иероним Фолькоф фон Эшбахт. Иероним Фолькоф фон Эшбахт». Как удивительно и красиво теперь звучало его имя.

Он очнулся от своего чудесного забытья, когда стоял уже во дворе замка, окружённый своими и чужими людьми, среди них всё ещё было много вельмож, и всё тех же рыцарей Молодого двора. Один из молодых придворных кричал ему:

– Послушайте… – он видимо хотел польстить Волкову,– Эшбахт, с вашей стороны было бы невежливым не устроить пир.

Остальные, особенно молодые рыцари Выезда, громко поддержали предложение своего товарища.

Волков согласно кивал, хотя страшно не хотел ни тратиться, ни пировать с этими господами, он для вида соглашался, но тут же оговаривал пир и, слава Богу, у него была такая возможность:

– Добрые господа, прошу заметить, что вино и пиво на пиру подаваться не может.

– И что ж это за пир без выпивки?– Удалялись вельможи и рыцари.

– Господа, господа,– Кавалер поднял палец как в назидание,– пост господа, не будем про него забывать. Пост. Надеюсь, что среди нас нет таких, кто ради радостей мирских готов рисковать бессмертной душой?

Лица господ рыцарей сразу стали кислы. А Волков продолжал:

– Думаю, что хорошие бобы с луговыми травами, репа, нежирный сыр, будут уместны за столом даже в пост, или…– Он оглядел собравшихся,– или я клянусь, что устрою настоящий пир с вином и мёдом, и самыми дорогими кушаньями, но только после поста.

– Уж лучше дождёмся конца поста,– разочарованно соглашались придворные.– Репу, да бобы, пусть мужичьё жуёт.

А тут пришёл слуга, очень кстати, и сообщил ему, что его ожидает канцлер. И этим он избавил кавалера от продолжения этого неприятного разговора с этими неприятными людьми.


Лакей, это не мажордом, лакей шёл не торопясь, чтобы господин Эшбахт не морщился на каждой высокой ступени замка. Он привёл Волкова к большой зале, в которой находился огромный стол и стеллажи с книгами. Там его ждал человек в мехах и золоте, звали его Рудольф фон Венцель, фон Фезенклевер канцлер его высочества. Правда, меха он снял, оставив на себе только золото. Он, несмотря на утро, уже поигрывал вином в высоком стакане. И увидав кавалера, заговорил, тон его был скорее деловой, чем приятельский:

– Проходите, Фолькоф, вина?

– Нет. Спасибо.

– Ну и прекрасно,– он жестом предложил Волкову пройти к огромному столу, что тянулся вдоль всей залы.

На столе расторопный молодой человек раскладывал карту.

Постучав по карте ладонью, фон Венцель произнёс:

– Всё это земля нашего господина, она обширна и местами богата.

А вот и ваша земля,– он ткнул в самый край карты перстом в хорошем перстне.

О, это было самое интересное, что только могло быть. Кавалер стал разглядывать свою землю.

– Ваша земля обширна, так как обширно не всякое графство.– Продолжал канцлер.– Смотрите,– он водил пальцем,– с севера на юг, миль тридцать, день пути всадника. А с запада на восток полдня, не меньше, ну или чуть меньше…

– Мои владения огромны!– Негромко произнёс Волков, разглядывая карту с замиранием сердца, – Не знаю даже, как и отблагодарить сеньора.

– Вам обязательно представится возможность это сделать,– заверил его фон Венцель, глядя на кавалера едва не с усмешкой, и продолжая,– владения ваши с востока через реку Марту граничат с Фринландом. Герцоги Фринланды семьдесят лет самонадеянно считают вашу землю своей и называют её Западный Шмитцинген.

Волков глядел на канцлера удивлённо, и тот, заметив удивление, опять усмехнулся и продолжил:

– Река по низине поворачивает на запад, огибая вашу землю с юга, за ней,– он сделал паузу, и опять пальцем в перстне стал стучать по карте,– за ней свободные кантоны. Горцы.

– Еретики!– Догадался Волков.

– Да, свободные кантоны стали прибежищем всем безбожникам, но и праведные люди там тоже живут.

Волков стал, кажется, догадываться. Не могло быть всё гладко. Не могло! Ну, а с чего бы ему в лен дали такую большую землю. Столько лет он пытался отвязаться, убежать от войны, стать помещиком или бюргером или… да кем угодно, лишь бы больше не видеть оружия. Но его тянули и тянули назад, на коня и в доспехи. Его настроение сразу ухудшилось, он спросил мрачно:

– И моей земле, придётся быть аванпостом на юге?

– Ни в коем случае,– твёрдо сказал канцлер,– слышите, ни в коем случае вы не должны враждовать с кантонами.

У кавалера камень упал с сердца. И он уточнил:

– То есть, мне не придётся воевать?

– Только не с соседями,– канцлер положил руку ему на плечо и продолжал,– дом Ребенрее воюет двадцать лет, ещё отец нашего сюзерена начал воевать, помогая императору, сначала в южных войнах, потом в войнах с еретиками. Дом оскудел, дом измождён, если всё пойдёт хорошо, то герцогу удастся расплатиться с долгами только через одиннадцать лет. И дорогой мой Эшбахт, самое меньшее, что нам сейчас нужно, так это то, чтобы какой-то вассал устроил нам новую войну с кантонами. Надеюсь, вы меня поняли?

– Я сам устал от войн,– сказал Волков. – И давно мечтаю хоть немного пожить в мире.

– Хоть немного пожить в мире, – повторил фон Венцель.– Да, да. О большем я и просить вас не смею,– улыбаясь, произнёс канцлер.

## Глава 5

– С запада от вас проживают два барона и несколько мелких владетелей, люди все хорошие, верные слуги нашего герцога. Один из них мой старший брат Георг фон Фезенклевер. Он будет рад хорошему соседу. Ну а на севере от вас земли графа фон Малена. Кстати, ваша земля входит в его графство. В случае войны сбор поместного ополчения проводит он, он же и даёт оценку вам. Добрейший старик хлебосольный, но первый раз постарайтесь предстать пред ним бравым и во всей красе, очень он любит рыцарей, и чтобы послуживцы у них были добрые, и кони, и доспех. Если есть возможность, прибудьте к нему в полном копье, он возлюбит вас как сына, тем более что с родными сыновьями у него долгие распри.

Кавалер понимающе кивал, он мог собрать полное рыцарское копьё сам, выступая рыцарем. Хотя рыцарским копьём как оружием он не владел вообще. И не пробовал никогда даже. Коней, доспехов и оружия у него хватало. Вот только мужик Ёган никак не тянул на боевого послуживца, как и Сыч, разве что Максимилианом сошёл бы за второго оруженосца, но кто их будет проверять под доспехом, если войны не предвидится. Все будут в хорошем доспехе, на хороших лошадях, с хорошим оружием. Как говориться, он прибудет к графу конно, людно и оружно. Четыре закованных в латы всадника – это, считай, копьё.

– Но это только для показа? – Уточнил Волков.

– Только для показа, покажитесь графу во всей красе и всё, – подтвердил канцлер, – до графа доведены пожелания герцога, как и до вас: хранить мир всеми силами.

Кавалер кивнул. Это его устраивало. Но он уточнил:

– А не будут ли злы соседи, не будут ли покушаться? Вы говорили, что Фринланды считают эту землю своею.

Канцлер поглядел на него, как глядят на дитя неразумное, вздохнул и произнёс:

– Дорогой мой Эшбахт, скажу вам честно, будь ваша земля богата, так иссушили бы они нас своими придирками. А ваша земля не богата, хоть и обширна. Пашен в ней мало, лугов и покосов немного, лесов тоже немного. Так, что вспоминают они о ней больше для острастки в переговорах, чем по делу. Не волнуйтесь, никто на вас не покуситься.

Вот и новость. Он не нашёлся, что сказать. Вот так вот. Земля у него обширна и бедна. Он сначала даже расстроился, услыхав это, но тут же одумался. Да как бы бедна она не была, всяко и пашни есть, и луга, и леса, хоть всего этого и немного, но не отказываться же. Ничего-ничего, он хозяин рачительный, всегда был таким. Он и из малого сделает хорошо. Лишь бы… Да-да, самое главное он чуть не упустил!

– А мужики там в крепости? – Спросил Волков. – И сколько их?

– Все в крепости, – ответил канцлер, но как-то странно. Вроде, даже отвернулся от кавалера. – Но сколько их, я сказать не берусь. Семь лет назад и пять лет назад еретики из кантонов дважды ходили на Мален, второй раз взяли его. И ходили через вашу землю. А потом там чума прошлась немилосердно, а прошлый год так и вовсе дожди всё смыли, там вдоль реки, по востоку вашей земли болота стояли. И сколько там сейчас мужиков живет, не знаю. Поедете и посчитаете.

Волков был человеком недоверчивым. Столько раз его обманывали, уж научился. Кавалер потихоньку стал распознавать лицемерие, ложь или недосказанность. И теперь чувствовал, что канцлер ему не говорит правду.

– А отчего же у этой земли нет хозяина? – Спросил он.

– Так был один человек. Дали ему лен три года назад. Звал его граф на смотр, не приходил. Говорил, что болен. А когда два года назад начался мятеж в Фёренбурге, усмирить его надобно было, его позвал герцог, так он опять не пришёл, сказал, что коня у него нет. Герцог и граф ему сказали о неудовольствии, а у него как раз и жена погибла, так он и вовсе бросил лен и уехал за реку, на юг, к еретикам подался.

Волков понимающе кивал и, когда канцлер, закончил он спросил:

– Значит, земля моя небогата?

– Дорогой мой Эшбахт, отчего же ей быть богатой, если земля ваша это предгорья. Камень повсюду, овраги от весенних вод. Но доход она может давать, всегда давала, хоть и не большой.

Вот теперь канцлер, кажется, не врал. Небольшой так небольшой. Пусть так, Волков кивнул понимающе. Он был уверен, что справиться, он не боится трудностей, он готов взять эту землю. Лишь бы мужички были. Тем более что, если там когда-то был хозяин, может, и замок какой-никакой от него остался.

– До города Малена отсюда полтора дня пути, а от него ещё полдня и граница ваших владений. – Продолжал канцлер. – В Малене найдите имперского землемера Куртца, он поедет с вами и покажет вам всю вашу землю.

– Имперский землемер? – Удивился Волков.

– Именно, все земли империи, что граничат с соседними государствами, всегда показывает имперский чиновник. Чтобы не было лишних споров и конфликтов с соседями. Императору, как и нашему герцогу, совсем не нужны сейчас лишние войны. Поэтому ваши владения вам и покажет имперский землемер. Вот письмо для него.

Канцлер протянул кавалеру свиток.

– А это вам, – он протянул Волкову ещё один свиток, только с печатью и лентой, – это вассальный пакт, подтверждающий ваше владение землёй.

Волков с поклоном взял свиток.

– Вы уже вписаны в реестр земли Ребенрее как землевладелец. И в вассальный статут нашего курфюрста. Езжайте, друг мой, владейте своей землёй и помните главное: меньше всего сейчас дому Ребенрее нужны новые войны. Храните мир с соседями, какими бы они ни были. Кстати, будете в Малене – посетите епископа Маленского, отца Теодора. Предобрейший человек. Передайте от меня поклон.

На том дело было и кончено. Иероним Фолькоф, рыцарь Божий и господин Эшбахта, забрал у канцлера свои бумаги и письмо к имперскому землемеру и откланялся. Вышел из залы, и ещё постоял рядом с дверью. Перечитывал свой пакт. Рассматривал печати. И был, кажется, поначалу всем доволен. Но потом задумался.


Брюнхвальд и все остальные очень хотели знать, что делал кавалер Волков так долго у канцлера, но Волков сел на лошадь молча, и всю дорогу до трактира задумчиво молчал.

Никто его тревожить не решился, только когда он уселся внизу в общей столовой, а не пошёл к себе в покои, Брюнхвальд отважился его спросить:

– Кавалер, от чего вы так задумчивы?

Волков положил пред ним на стол свиток, мол, читайте.

Брюнхвальд взял его с благоговением, прочёл внимательно и сказал:

– Так отчего же вы грустите? Получи такой свиток, я бы благодарил Бога до конца дней.

Офицеры Рене и Бертье брали свиток и тоже читали, даже монах и Максимилиан заглядывали им через плечо, тоже желая знать, что там написано. Все были в восторге.

– Дьявол, что нужно сделать, чтобы получать лен? Я готов на всё! – Заявлял пылкий Бертье. – Да вот до сих пор случая не представилось. Ни разу мне никто такого не предлагал.

А вот серьёзный и взрослый Рене молчал и шевелил губами.

– Так чем же вы огорчены? – Всё не понимал Брюнхвальд, садясь за стол напротив Волкова.

– Ничем, добрый друг мой, ничем, просто задумчив я, – отвечал Волков, – отчего же мне грустить, разве от того, что земля моя велика, но не богата, оказывается, так пусть, мне много и не надо.

– А найдётся ли на вашей земле место, где я мог бы поставить сыроварню, и выпас, где я мог бы пасти коров? На выгодных для вас, кавалер, условиях, конечно? – Спросил Брюнхвальд.

– Сыроварню? – Удивился Волков.

– Вы же знаете, что я женился недавно, и жена моя, Гертруда, держит сыроварню в городе Альк, – пояснил Брюнхвальд, – вы ж знаете мою жену?

– Конечно, конечно, знаю, – всё ещё удивлённо говорил кавалер.

– В городе, после суда, люди ей больше не рады,– невесело сказал Брюнхвальд, – мы решили продать сыроварню и уехать. Думали переехать в Ланн, там и поставить сыроварню, но глава цеха сыроваров Ланна сказал, что за вступление в цех нужно будет внести в цеховую казну пятьсот сорок талеров и платить в цех десятину. И это, не считая городских налогов и налогов церковных. В общем, я подумал, что вы, может, не будете против, если я поставлю сыроварню на вашей земле и арендую у вас выпас для десятка коров или, может, дюжины…

Волков помолчал немного и, видя, что Брюнхвальд, да и Рене с Бертье тоже ждут его ответа, сказал:

– Друг мой, сегодня Бог щедр ко мне, почту за честь помочь вам. Я рад, что вы поедете со мной.

– Человек, – звонко крикнул Брюнхвальд, – вина нам! Немедля!

– Ах, как это здорово, господа, – говорил Бертье. – А что же нам с Рене делать?

Волкову захотелось сделать что-то и для этих офицеров хорошее, и он произнёс:

– Господа, с сего часа считаю, что контракт ваш закончен, вы и ваши люди свободны от обязательств передо мной. Забирайте провиант, все бобы и весь горох, остатки солонины, там ещё бочонок свиного сала есть… Муку тоже забирайте. Соль. Это вам подарок от меня, вы свободны. Этого вашим людям должно хватить на две недели.

– О, это очень щедро, – сказал Рене и поклонился. – Нам это точно не помешает. Наши люди будут вам благодарны, господин кавалер. Храни вас Бог.

А Бертье вдруг фыркнул весело и, кажется, раздражённо, схватил Рене за рукав и потащил от стола прочь. Они стали в тёмном углу и молодой Бертье стал о чём-то горячо говорить Рене, безжалостно тыча ему в живот пальцем. Тот смотрел на него и молчал, внимательно слушал и пытался отвести от себя палец товарища.

А на стол, расторопный лакей поставил уже кувшин с вином и стаканы. Появилась и Агнес, она, не спрашивая разрешения, села за стол рядом с Волковым, совсем близко к нему, неуместно близко, и опять же без разрешения взяла свиток владения. Прочла и положила его на стол.

– И что, не порадуешься новости такой? – Спросил у неё кавалер.

– Так то для вас новость. – Сказал девушка с улыбкой и свысока глянула на своего господина. – А для меня и не новость это. Всегда про то знала наперёд.

Волков смотрел на неё удивлённо, а она потянулась за стаканом с вином и рукой своей, как-бы невзначай, оперлась на его бедро. Так не всякая жена ведёт себя с мужем. И всё это при людях его, при Ёгане, Сыче, Максимилиане и монахе, что всё ещё стояли у стола. Может, и не видели они этого, но Волков её руку со своей ноги скинул без всякого почтения. Чтобы не думала себе ничего.

А она только засмеялась и стала пить вино, глядя на него поверх стакана. И все вокруг видели, какая она стала: и злая, и смелая, и даже красивая.

Волков глядел на неё и удивлялся про себя. И не замечал он изменений этих прежде. Нищенская худоба ушла. Губы полны, красны. И грудь под платьем заметна стала. Волосы чисты и ухожены, сложены затейливо под богатый чепец. Да и не чепец это, это дорогой гребень под шёлковым шарфом. Последнее время она вся стала заметно круглее, добрая еда у господина, хорошая одежда, уход – всё красило её. Даже косоглазие, кажется, стало менее заметным. Откуда только взялась вся эта приятность в ней.

Пока он глядел на неё удивлённо да думал о ней ещё более удивлённо, Бертье и Рене договорились и подошли к столу. И Бертье заговорил, как всегда горячо и быстро, и от того его акцент стал ещё более заметен.

– Кавалер! Мы с моим другом Арчибальдусом Рене договорились вас просить.

– О чём же, господа? – Спросил Волков, горячо надеясь, что денег они у него просить не будут.

– Раз ротмистру Брюнхвальду вы предоставляете землю под сыроварню, значит, дозволите и дом поставить на своей земле.

– Ну а как же женатому человеку без дома? Дом ему обязательно нужен. – Сказал кавалер.

– А может, и нам позволите у вас жить, домов у нас нет, ни у меня, ни у Рене. Может, и мы в земле вашей дома поставим? И мы будем добрыми соседями Брюнхвальду.

– Глупцом нужно быть, чтобы отказаться от двух хороших офицеров, – обрадовался кавалер, что у него не попросили денег. И от радости сам предложил. – Господа, коли пойдёте жить в мою землю, возьмёте и вы, Карл, и вы, господа, камня, глины и леса столько, сколько на добрый дом идёт, и всё бесплатно, коли есть всё это в моей земле.

Рене и Бертье переглянулись, а Брюнхвальд и вовсе рот раскрыл.

– Так вы не шутите кавалер? – Уточнил Бертье.

– К дьяволу, какие ещё могут быть шутки. – Сказал за Волкова неожиданно разгорячившийся Брюнхвальд. – Кавалер никогда так не шутит.

– Тогда выпьем, господа! – Заорал Бертье стащил с головы шляпу и подкинул её к потолку.

Уже поздно вечером, кутёж стоял в трактире, и музыканты играли уже из последних сил, а стол Волкова был залит вином, так как не раз на него опрокидывали кувшины и стаканы, пьяные руки, которые пытались обнять его. Рене, вскакивая орал песни, хлопая пьяного Брюнхвальда по плечу, и даже монах брат Ипполит был изрядно навеселе. И когда пьяный Арчибальдус Рене тыкал пьяного Волкова в грудь пальцем и непрестанно повторял: «Вы очень хороший человек, господин Фолькоф».

Тут в трактир вошли два господина. То были рыцари из Выезда герцога, молодые и бедные. Один из их сразу заприметил веселье и, указав на стол, за которым сидели господа офицеры и новоиспечённый помещик, сказал:

– А не тот ли это святоша, что отказал нам в пире, сославшись на пост?

– Точно, это он, хитрый мерзавец, – ответил второй. – Этот святоша предлагал нам подождать до конца поста. Сам, видимо, не дождался.

– Пойдём-ка к нему. – Сказал первый.

Они двинулись к столу, то ли хотели погулять, то ли затеять ссору, но Волков уже встал из-за стола, весёлая Агнес и Ёган с Сычом помогли ему подняться и повели его по лестнице в покои. Кавалер неумело пел ту же песню, что пел Бертье, он и так и не узнал, чем в тот вечер всё закончилось.

Агнес и Ёган довели господина своего до покоев, Ёган дверь открыл и хотел пройти внутрь вместе с хозяином, но Агнес вдруг дорогу ему перегородила. И сказала:

– Ступай, я сама.

– Так я его уложить… Пьян он.– Начал было слуга, но девица как рявкнет на него:

– Вижу, что пьян. Сказала же, сама!

И глядит на Ёгана, а из глаз злоба такая, что обжечь может.

Он и побоялся перечить.

И Агнес закрыла дверь на ключ, и господина не удержала. Попробуй удержать его, он едва меньше коня. Тот и упал с грохотом на пол. Да забурчал что-то пьяно. А девица залилась смехом. И в правду смешно было. Кое-как, с трудом подняла его да дотащила до кровати. Повалила его навзничь, встала рядом. Щёки горят, дышит часто. Стоит на него смотрит. А потом взялась все свечи в комнате поджечь, пока поджигала, платье с себя скинула. И башмачки сафьяновые. И нижнюю рубаху скинула и волосы освободила. Теперь вся одёжа и валялась по комнате. Как свечи были зажжены, так она нагая и простоволосая подошла к кровати. Не без труда перевернула господина своего на спину, залезла, рядом с ним, стала на колени. В лицо ему стала смотреть. И всё нравилось ей в нём, ничего, что пьян, что вином разит, ничего, ей он и такой по нраву. Она хотела уже лизнуть его лицо, да вдруг в колене больно стало. Она опустила руку: что там под коленом? И вытащила на свет ключ. То не простой был ключ, тот ключ выпал из кошеля господина. И был тот ключ от заветного его сундука. И от этого она в лице изменилась сразу. Уж и румянец почти спал с лица. Она то на господина поглядит, то на сундук, что стоял в углу, в темноте за кроватью. И решиться не могла. И тайные страсти разрывали девицу. Не знала, что выбрать.

И так сидела она и сидела, и всё-таки решилась. Господин, конечно, ей интересен был, волновал ей кровь, хотя и злил её изрядно, но… Не сегодня…

Она сползла с кровати и села у сундука. Легко, отперла его и не без труда, отворила крышку. Заглянула внутрь, поднеся к сундуку свечу. И там, на дне в темноте в не завязанном, расползшемся кошеле мерцало жёлтым золото. О, она очень любила золото, может, даже больше, чем почести и уважение, и в другой раз не удержалась бы, но не сейчас. Девушка запустила руку в темноту и с замиранием сердца нащупала там благородную нежность бархата. Да, да, да… Это было именно то, что она искала. Чего она вожделел больше, чем своего господина. Она потянули из сундука тяжёлый мешок синего бархата. Вытянула и вытряхнула из него на перину рядом со спящим кавалером голубоватый шар. Она уселась поудобней, взяла шар в руки. Дураки считали, что он холодный, нет, он был тёплый. Дураки говорили, что от него тошнит, если в него глядеть, а у неё от этого только приятно кружилась голова. Она даже не взглянула больше на господина своего, что спал рядом. Её плечи передёрнулись от приятных мурашек, и она заглянула в шар. И начала улыбаться.

## Глава 6

Ни секунды Волков не сомневался, что мошенник ему врёт. А тот не отступал, делал серьёзное лицо и говорил:

– Господин хороший, да как же так, наели, напили и теперь платить не хотите.

– Талер сорок два крейцера?– В который раз спрашивал кавалер.– Что ж мы ели у тебя? Чего в твоей дыре можно наесть на талер и сорок два крейцера?

– Так вы пили много, руки устали вам вино носить, вы то ушли, а ваши дружки, да гости, требовали и требовали вина. Едва к утру разошлись. У меня уже спину ломит, а ваши всё кричат: трактирщик, вина тащи. И вино всё лучшее просят. А я им говорю: Господа, ночь на дворе, вы за выпитое ещё не заплатили, а они угрожать, звали меня по скверному, и всё одно, требовали вина. А я людишек-то своих отпустил и носил им вино сам, а у меня спина болит, думаете, моей спине полезно в погреб и обратно по десять раз за ночь, лазить. У меня спина…

– Заткнись ты со своей спиной,– морщился Волков, закрывая глаза ладонью. Голова его вот-вот должна была треснуть.– Вино твоё -дрянь, от него помереть можно. Не может оно столько стоить.

Он зажмуривается. А глаза у него всё равно болят. Лучше бы пиво вчера пили, и голова бы не так болела, и денег этот мошенник просил бы в два раза меньше.

Вошёл Ёган, и бесцеремонно отодвинув трактирщика, поставил пред господином чашку с густым супом и кружку с пивом.

– Ешьте, поможет,– обещал он и пояснил,– похлёбка, чечевица на говядине и пиво. В раз оживёте.

Волков нехотя взял ложку.

– Господин хороший,– загнусавил трактирщик,– ну так как же насчёт талера и сорока двух крейцеров?

– Заплачу, уйди,– простонал Волков.

А Ёган стал выпихивать трактирщика из комнаты, приговаривая:

– Иди, дядя, иди, не доводи до греха, хозяин мой добрый-добрый, а осерчает – так даст, что голова прочь отлетит.

– А деньги?– Ныл трактирщик.

– Будут тебе деньги, потом, иди пока что.

Выпроводив трактирщика, он запер дверь и подошёл к столу. И сказал со знанием дела:

– Вы похлёбку-то кушайте, и пиво пейте, иначе не отпустит.

– А кто у меня был ночью?– Спросил кавалер и, собравшись с силами, сделал два больших глотка из кружки.

– Был? У вас?– Спросил Ёган.

Но спросил он это так неловко, что Волков сразу заметил фальшь. Хоть и больной, но всё видит.

– Наблёвано возле кровати,– произнёс Волков.

– Так может это вы,– говорил Ёган, стараясь не смотреть на кавалера.

А тот так и сверлил слугу больными глазами. И ведь не отвернется, не поморщится, так и смотрит. Глаз не отводит.

– Так может то вы?– Предложил Ёган нерешительно и со вздохом.

– Дурак,– рявкнул господин, и встрепенулся. И тут же поморщился от приступа боли в голове. И переждав её продолжил.– Дурак! Говорю, со мной такого не было с детства, как в лучниках пить начал, так не было такого. Говори, кто был у меня ночью?

– Может, Агнес была.– Нехотя ответил слуга.

В это «может» Волков опять не поверил. Не умел Ёган врать.

– Агнес была тут ночью?– Уточнил кавалер.

– Да, вроде,– сказал Ёган и начал подбирать с пола вещи господина.

Хоть и было ему тяжко, кавалер сразу встал, сразу нашёл кошель свой, достал из него ключ, и к сундуку пошёл. Переступая через наблёванное, подошёл к сундуку, раскрыл его, и только тогда успокоился, когда нашёл шар на своём месте. Он и золотишко проверил. На «глаз», так и оно было целым.

Пошёл за стол, сел, ещё выпил пива. А Ёган на него косится и, вроде как, даже доволен, чертяка, что господин волновался. Радуется про себя.

– Как пьян буду,– сказал Волков,– так до меня её не пускай. Понял?

– Да попробуй её не пусти,– кисло отвечал слуга.

– Бабы боишься?– Заорал вдруг кавалер, опять поморщился от боли, но не унялся, и продолжил орать.– Да не бабы боишься, девки, что от тебя в половину будет.

– Да не баба она, и не девка, сатана она, злобная, – вдруг храбро забубнил слуга,– и не я её боюсь, а все её боятся. Один вы, от глупой храбрости своей, ничего не боитесь, видно, всю боязнь вам на войнах вместе с головой отбили, и не видите, что она демоница злобная, ведьмища… Погубит она вас. Она же…

– Заткнись, – зашипел на него Волков, и грохнул кулаком по столу,– прикуси язык. Дурак деревенский. Раскудахтался. Чтобы слов таких я не слышал. Сам подлец, трус, так хоть других не пугай. Пошёл вон отсюда.

Ёган подошёл к двери и сказал:

– Бедой от неё несёт, как от падали тухлятиной, вы, может, и принюхались уже, а другие-то чувствуют.

– Убирайся,– зло сказал Волков.– И язык свой прикуси.

Прежде чем выйти, слуга добавил:

– Господа офицеры вас с утра дожидаются. Сказать им что?

– Умываться неси,– всё ещё не по-доброму говорил кавалер,– и одежду чистую.


То ли пиво подействовало, то ли похлёбка, а может и просто здоровье его крепкое, но через пол часа кавалер спустился вниз вполне бодрым и в чистой одежде.

Господа офицеры встали из-за стола, когда он пришёл к ним. И тоже они не все были бодры. Брюнхвальд был зелен лицом, а Бертье грустно морщился, словно проглотил что-то невыносимо кислое. Только не молодой уже Рене был свеж и подтянут, словно и не пил вчера, он и начал разговор после взаимных приветствий.

– Кавалер, поутру мы сказали своим людям, что вы им от щедрот своих передали всё продовольствие, что есть у вас в обозе. Они были превелико рады, благодарят вас.

Волков этим словам ротмистра удивился. Он этого припомнить не мог. Неужто он отдал три телеги продовольствия «за здорово живёшь». Но удивился он про себя, всё равно, обратно ведь не попросишь. Поэтому продолжал слушать.

– И когда мы людям нашим сказали, что вы даёте нам землю под дома бесплатно, – продолжал Арчибальдус Рене,– и обещаете помощь, наши люди собрались, поговорили, и решили спросить вас, а не будет ли на вашей земле ещё места и для них?

– Земля моя огромна,– ответил Волков, чуть подумав, он как раз был бы не против, если бы хорошие солдаты поселились бы на его земле. Вот только…– Но, сколько их, многим я помочь не смогу.

– Много, – сказал Рене,– те солдаты, что имеют семьи и дома, решили идти к себе, воевать вреде никто из здешних господ не собирается, работы нам нет, а те, кому идти некуда просят у вас дозволения жить на вашей земле.

– Так, сколько же их, сколько?– Не мог понять Волков.

– Сто двадцать шесть человек,– сказал Рене, и тут же словно испугался, такой большой цифры, стал Волкова заверять.– Люди, люди все очень хорошие. Послушные, смирные, лодырей и воров мы никогда не держали, – он кивнул на Бертье,– Гаэтан не даст соврать. И солдаты крепкие, арбалетчики есть и аркебузиры.

Сто двадцать человек солдат?! Нет, нет и ещё раз нет! Это пусть господа ротмистры кому другому про смирных и послушных солдат говорят, но уж точно не ему. Волков сидел и молчал, он знал, что смирение и кротость солдат длится совсем не долго. Тяжело быть кротким, когда тебе хочется есть, а нечего, и у тебя на поясе тесак, которым ты умеешь, и главное не боишься, пользоваться.

Он прекрасно помнил свою молодость, и как на юге солдаты из его баталии, взбешённые трёхмесячным отсутствием жалования, на алебарды подняли собственного капитана, думая, что он зажимал их деньги. Да ещё отрубили пальцы сержанту, что пытался их остановить. Капитана раздели и бросили в канаву собакам. Его палатку и личные телеги разграбили. Денег, правда, не нашли, но не сильно расстроились, тут же выбрали из ротмистров нового капитана, и нанялись служить новому господину.

Нет, столько ратных людей ему точно было не нужно, и он сказал:

– Я бы рад всех ваших людей взять себе в землю, да только сказали мне, что земля моя скудна, и помочь я ничем им не смогу. Не смогу дать им ни ремесла, ни прокорма с земли. Если вам, господа, я обещал, что всё, что нужно для постройки дома вы возьмёте из земли моей бесплатно, то на такую ораву мне может и не хватить.

– А так им ничего и не нужно, – почему-то обрадовался Рене,– они сами себе всё соберут и соорудят, и инструмент у нас есть, и умение. Только дозволение жить на вашей земле надобно.

Волков глянул на других господ офицеров. Бертье, хоть и не весел был от болезни, согласно кивал головой, и Брюнхвальд вроде был не против. Ну как тут было отказать.

– Скажите людям своим, что я строг,– решил припугнуть он.– И шалостей в своей земле не допущу.

– Так все про то знают,– заверил его Арчибальдус Рене,– все знают, что нрав у вас нелёгок. Но все знают, что вы добры и честны.

«Дурь какая-то,– подумал кавалер,– кто это думает, что я добр?»

Но иного ответа, как согласие, он дать уже не мог, Рене Бертье откровенно радовались и даже Карл Брюнхвальд улыбался.

– Скажите людям своим, что дозволю я жить им на своей земле.– Произнёс Волков, уже о дозволении своём сожалея.

И тут он понял, что господа, кроме дозволения его ждут ещё кое- чего и крикнул лакею:

– Эй, человек, подавай сюда завтрак.

Все три ротмистра и Рене, и Бертье, и Брюнхвальд сразу оживились и обрадовались, как услышали эти его слова.

Хоть он и поел похлёбки, но от хорошего мягкого козьего сыра и мёда не отказался, да и от яиц с белым хлебом тоже, и господа офицеры не отставали. Болезнь болезнью, а в дорогу нужно поесть.

А тут появилась и Агнес. Куда только служанка её смотрела. Платье в пятнах, видно и рубаха под ним скомкана, сама бела как мел, волосы не чёсаны, вокруг глаз круги и так черны, словно углями их рисовали. А губы серые и сама не красива. Пришла, села на край лавки, как всегда, позволения не спросив. Господа офицеры чинно встали, кланялись, а она и не глянула на них. Они поулыбались глядя на цвет её лица, да продолжили завтрак, а она тоже есть попыталась. Взяла хлеб, да сыр: нет, не пошло. Подумала молока попить, но тоже не по нраву оно пришлось. Сидела, поджав губы. На весь свет в обиде.

И тогда кавалер её позвал к себе, поманил пальцем. Нехотя встала, подошла, спросила:

– Ну?

– Что делала в покоях моих?– Шёпотом и зло спросил он.

Она глянула на него устало, и ответила хоть и тихо, но наголо:

– Спала, а что ж там ещё делать.

– Доиграешься, дрянь,– бледнея и теперь уже не от болезни винной, сказал он,– ох, доиграешься.

Пальцем по краю стола постучал:

– Выпей пива, поешь, и собирайся, как колокола от заутренней прозвонят, так чтобы в карете была. Едем.

– Куда?!– Воскликнула девушка.

– В Мален,– зло ответил ей кавалер.

– Не могу я, дурно мне, хворая я,– заныла Агнес,– мне суп служанка варит, мне ванну лакей готовит, воду греет. У меня рубах чистых нет.

– В грязных поедешь,– заорал Волков.

Господа офицеры, да и прочий люд, что был в трактире, изо всех сил старался не смотреть в их сторону, уж больно страшно орал кавалер:

– Без ванны и без супа! И как заутреня отзвонит, чтобы в карете была, иначе, клянусь распятием, поднимусь к тебе в покои и провожу до кареты плетью. Слышала? Отвечай!

Агнес завыла протяжно, запрокинула голову к потолку, слёзы потекли из её глаз. Очень ей было обидно, что господин так с нею при людях говорит, и побежала в свои покои. Злиться, рыдать и собираться.

## Глава 7

Уже ближе к вечеру Карл Брюнхвальд ехал со своим сыном чуть впереди Волкова. И на небольшом подъёме поравнялся с большой телегой, что везла здоровенные корзины с древесным углём. Карл спросил у мужика-возницы, указывая на юг плетью:

– Человек, а не город ли там, что зовётся Мален?

– Именно, господин, – мужик оглянулся, поклонился и, увидав пеших и конных людей во множестве, да ещё с обозом и каретою, повернул свою телегу на обочину, уступая дорогу. – Мален и есть, господин, Мален и есть.

– А не пожар ли там? – Спросил у него Максимилиан, разглядывая дымку над городом.

– Да нет, – мужик засмеялся, – то кузни. Мастерских там много, все чадят, вот издали, когда ветра нет, так и кажется, что пожар. А так не пожар, нет. Вот я им, опять же, уголёк везу.


Город Мален был сер, то ли сумерки так легли, то ли и вправду сажи на домах хватало. В общем, Волкову город не приглянулся, хотя все отмечали, что лачуг тут нет и нищих на улицах не видать. Но вот что мостовые в городе покрыты золой, а стены копотью – то, опять же, все видели. Солдаты остались за городской стеной с Бертье лагерь разбивать, а все остальные, поспрашивав у местных, нашли добрый трактир и в нём встали. Звался он нехорошо: «У пьяной монашки». Но был он чист, и лакеи в нём были чисты. И конюшня, и двор были просторны.

Не успел кавалер поглядеть для себя покои, спуститься вниз к столам и заказать ужин, как в трактир вошли люди при броне и железе, наверное, стража местная, и старший из них, видимо офицер или сержант, вежливо спросил у господ, кто из них будет предводитель.

– Я буду, – произнёс Волков, заглядывая в тарелку с сыром, что ставил перед ним трактирный лакей, – я Иероним Фолькоф, рыцарь Божий. А что нужно вам?

– А не ваш ли отряд из добрых людей разбил лагерь под стенами города?

– Мой. – Сказал кавалер, беря принесённую кружку пива.

– А позвольте спросить вас, куда двигаетесь вы и ваш отряд?

– Да кто вы такой и отчего вы изводите нас своими вопросами?! – Возмутился Брюнхвальд.

– Я офицер стражи Шмидт и прибыл по приказу капитана городской стражи узнать, отчего по графству ходит большой отряд солдат.

– Так передайте своему командиру, что кавалер Иероним Фолькоф фон Эшбахт едет к себе в поместье, и его офицеры, и его люди с ним. – Важно сказал Брюнхвальд.

– Фон Эшбахт!? – Глаза офицера округлились от удивления, он поклонился Волкову и сказал. – Немедля передам эту новость командиру стражи и графу.

И ушёл. А господа офицеры баловались сыром, ветчиной и пивом в ожидании жаркого из кабана, когда снова пришёл тот же офицер и, поклонившись, произнёс:

– Господин фон Эшбахт, господин граф фон Мален просит вас и ваших офицеров быть к нему в гости к ужину.

Как ни хотелось кавалеру отказаться, как ни устал он после дороги, но разве можно отказать графу в его графстве? Хотел он к графу первый раз явиться во всей красе, в броне и со свитой, но не вышло.

– Показывайте, куда ехать, – произнёс Волков, вставая из-за стола.


Дом графа был стар, приземист, но велик, широк и крепок. Окна не окна, а узкие бойницы, забор вокруг – стена крепостная. Древний дом. Такие уже в городах давно не строят.

Мажордом встретил Волкова, Рене, Брюнхвальда и Максимилиана во дворе с лампой, так как уже стемнело. Он проводил их на второй этаж, где в большой зале с большим столом и камином их ждал граф Фердинанд фон Мален. Как и все Малены, он был родственник герцога и его доверенное лицо. Он был уже немолод, его звезда жизни катилась под гору. Седина покрыла его голову, и граф прожил уже не меньше шестидесяти лет. Тем не менее, был он бодр и здрав рассудком. И зубы ещё были у него в достатке.

Раскланявшись и познакомившись с графом, рыцарь и господа офицеры рассаживались за стол, звеня шпорами и мечами. Слуги подали вино. Граф говорил с ними, спрашивал о здоровье герцога, о дорогах, о канцлере. А потом он и спросил, как бы невзначай:

– А зачем вам, господин фон Эшбахт, такой отряд солдат?

– Они и господа офицеры идут в моё поместье со мной, чтобы жить там. Все они люди проверенные, и коли будет нужда, так они станут доброй помощью.

– Не сомневаюсь, не сомневаюсь, что будут они доброй помощью в лихое время, – кивал граф, но, видимо, что-то его беспокоило, – только вот не будут ли они опасны соседям нашим? Сумеете ли вы держать их в строгости и благоразумии?

– Дозволите ли сказать мне, граф? – Произнёс Рене вставая.

– Конечно же! Говорите, друг мой, – разрешил граф.

– Те люди, что идут с нами, так же крепки в бою, как кротки в мире. Никакого воровства и бесчинства от них соседям не будет.

– И то хорошо, – кивал Фердинанд фон Мален. И тут же он повернулся к кавалеру и негромко добавил. – Мне будет достаточно слова вашего господин Эшбахт, что вы присмотрите за своими людьми.

– Присмотрю, не допущу беспокойства ни вам, ни соседям. – Хоть и нехотя, но обещал Волков.

– Так и прекрасно тогда. – Заулыбался граф и вдруг добавил твёрдо. – Герцогом мне дело доверено: не допустить распри с соседями и блюсти мир, во что бы то ни стало. И если на востоке, во Фринланде, соседи к вам не воинственны будут, а может, даже и дружны, то на юге от вас, за Мартой, они злобны и сильны. И повода ищут непрестанно. Так не дайте им повода.

Кавалер помолчал немного и ответил:

– Лучшим средством от алчущих соседей есть не одно миролюбие, но и крепкие роты.

– Истинно, – подхватил его мысль Брюнхвальд.

– Истинно, – согласился Бертье.

– Согласен с вами, господа. – Кивал довольный граф и поднял кубок. – Выпьем тогда за крепкие роты дома Ребенрее.

Все встали, и сам граф тоже. Выпили.

И ужин продолжился. И граф всем понравился. Был он любезен и со всеми поговорил, даже с юного Максимилиана спросил, что за путь в жизни он выбрал. И выслушал его, кивая и одобряя его выбор. И Волкову он понравился. Был он и вправду добр, как говорил канцлер, а ещё он был очень непритязателен, ибо такого повара, как у графа, сам Волков бы гнал взашей, да ещё и виночерпия выгнал бы. А во всём остальном вечер был прекрасен.

А когда господа офицеры уже вставали, раскланивались и шли к выходу, граф остановил кавалера и сказал негромко:

– Вот что я скажу вам, фон Эшбахт. – Он секунду думал. – Скажу вам, что герцог добр, но считает, что лучшее средство от спеси вассалов – меч палача. Не забывайте про это.

– Я понял,– кивнул Кавалер и поклонился.

– Храните мир с соседями, друг мой.

– Буду хранить, Ваше Сиятельство. – Обещал рыцарь Божий, господин Эшбахта.


Как ни хотел Волков побыстрее поехать в своё поместье, но канцлер рекомендовал ему посетить епископа города Малена отца Теодора. И это дело кавалер полагал полезным и нужным. Он давным-давно понял, что связи всегда помогают, и уж тем более, никогда лишними не будут связи со святыми отцами.

Святой отец был уже в возрасте весьма почтенном и принял его сразу и без церемоний, говорил ласково, но не так, чтобы очень уж любезно. Спрашивал что-то, улыбался чему-то. Говорил, что рад знакомству с новым господином земли Эшбахт и что долг Волкова, как господина, привести землю к процветанию. А ещё, что мужики тамошние как дети ему быть должны, так что кавалер должен заботился о них. И что главная беда – это волки, что докучают местным мужикам. А также всякие другие бессмысленные слова. Из путного всё, что поведал старый поп, было лишь то, что в земле его нет ни одного прихода и что он, Волков, должен приложить все усилия, чтобы это исправить.

– Так как же так случилось, что нет в земле моей приходов? – Искренне удивился кавалер и подумал, что поп ввиду старости умом уже слабнет.

– Земля ваша скудна, – умиротворённо отвечал епископ, – кирхи, что там были, безбожники пограбили и пожгли за два похода, а новых не поставили за ненадобностью из-за малолюдства.

– И как же люди там живут без света, что церковь несёт?

– А благость Божию людишкам вашим несёт брат Бенедикт. Святой человек монашеского звания, что живёт среди ваших земель и земель ваших соседей. По хуторам и выселкам ходит и мужикам писание читает, обряды правит: кому свадьбы, кому похороны, а больше света Божьего в земле вашей нет.

– Я попробую восстановить хоть один храм, – обещал Волков.

Он уже попрощался и шёл к выходу, думая, что нужно будет выписать из Ланна отца Семиона – нечего ему на монастырских хлебах толстеть – когда его окликнул монах-прислужник.

Волков обернулся и увидал, что епископ спешит к нему, и лицо его удивлено, он подошёл и спросил:

– Рыцарь, а не вы тот самый рыцарь, что устроил Инквизицию в Хоккенхайме?

– Это я, святой отец. – Волков был немного удивлён переменой.

– Ах, друг мой, так позвольте же вас обнять, – епископ кинулся обнимать Волкова, – я, старый дурень, и не вспомнил сразу, хорошо, что братья мои напомнили имя ваше. Как я рад! Как я рад видеть вас! Пойдёмте же, пойдёмте, я велю стол накрыть, хочу сам услышать историю о ведьмах Хоккенхаймских.

– Святой отец, – Кавалер был смущён, но вынужден был продолжить, – простите, но сегодня я хотел в земли свои отъехать и до темна там быть. Людей со мной много идёт, всё пешие. А вот в следующий раз…

– Понимаю, понимаю, сын мой. Конечно, конечно, идите, но обещайте, что как будете у нас Малене, так сразу будете у меня, я вас с нетерпеньем буду ждать. Уж больно хочется услышать про дело ваше.

– Клянусь распятием, – улыбнулся Волков.

Он опять уже хотел пойти, но опять его не отпустил епископ. Держал за рукав, а сам завал монаха-служку.

– Ларец, ларец неси сюда, что оружейник подарил, – приказал он монаху, а Волкову говорил, – пождите, сын мой, подождите немного.

Монах чуть не бегом принёс из другой комнаты красивый плоский ларец.

– Открой, открой же его, – настаивал епископ, всё не выпуская рукава Волкова.

Монах распахнул ларец и поднёс его к кавалеру, чтобы тот увидел содержимое. Волков сразу понял, что это. Вещь это была редкая и дорогая.

– Берите, – произнёс епископ. – Подарок вам.

– Да не посмею я, – начла отказываться кавалер. – Вещь…

Но отказ этот был игрой. Волкову очень нравилась эта дорогая и нужная вещица.

– Берите, настаиваю, – продолжал старик, – как помру – так украдут. А вы мне за это в следующую встречу расскажите все свои истории. Берите.

Волков взял руку епископа, поцеловал её и только после этого принял ларец. И уже с ним покинул дом епископа.

У покоев его ждал Максимилиан, он отдал ларец юноше и спросил:

– Вот, епископ подарил. Знаешь, что это?

Максимилиан на ходу открыл ларец и ахнул:

– Боже, какая прекрасная вещь! Это же самопальный колесцовый пистоль!

– Интересно, сколько он стоит? – Размышлял Волков, тоже заглядывая в ларец.

Великолепной работы оружие всё было в инкрустациях и серебре с позолотой. Много серебра было на шаре. Кажется, шар на рукояти был отлит целиком из серебра.

– Талеров пятьдесят, – сказал Юноша.

– Больше, – ответил Волков, он в ценах разбирался хорошо. – Больше. Нужно научиться им пользоваться.

Юноша только кивнул в ответ и закрыл ларец. Он подумал, что такой ларец кому угодно не подарят, такие прекрасные подарки дарят только настоящим воинам. И он ещё больше укрепился в своих целях и в желании идти ратным путём.

## Глава 8

Они ехали по городу. Лавки мясников открыты, булочные пахнут топлёным маслом, румяные колбасники прямо на улицы выставляют палки, на которых висят колбаса и гроздья сосисок, зельцы в больших деревянных лотках стоят на бочках. И никто ничего не ворует. Кабаки отворяют двери, ещё и полудня нет, а людишки там уже гомонят внутри, и душистый пивной запах идёт из открытых дверей с запахом жареной, кислой капусты. Нормальный город, да и весьма небедный. Тут и там вывески портных, а много портных в бедных городах не бывает. Портные верный признак того, что тут богатые купчишки водятся, и нобили городские, и местная земельная знать, помещики сюда заезжают. Кавалер смотрит вокруг, может вчера ему тут и не нравилось, но сейчас он так уже не думает. Нет, конечно! Это не пышный и роскошный Ланн, с великолепными соборами и домами знати. И не спесивый Вильбург с ровной брусчаткой на площадях и сливами вдоль улиц. Малену до них далеко, но что-то тут есть в нём, доброе, крепкое, даже уютное. Да, точно! Нищих не видно нигде, даже на папертях у храмов. Только вот серое всё. Сажи здесь видно в достатке. Даже больше, чем золы под ногами.

И верно, свернули на одну улицу, так словно в пелену въехали. Аж глаза режет. Кузни, кузни, кузни, стук молотков, в открытых воротах большие дворы с верстками и наковальнями, горны с красными углями, крепкие люди в кожаных фартуках, тяжкое дыхание огромных мехов. Мастера и подмастерья: крики и ругань кое-где. Шипение воды на горячем металле. И такова вся улица. Повсюду в бочках алебарды, кирасы, шлемы. Оружейники.

– Вот откуда богатство у города,– сказал Волков.

– Что?– Не расслышал его Максимилиан.

– Ничего, задохнуться можно тут, поехали отсюда быстрее.

Они, лавируя между больших телег с корзинами угля, или полосами литья, дурного, не кованного ещё железа, пришпорили коней и поторопились прочь с этой улицы.

Кавалер может и был уже не молод, но глаз его был всё ещё остр, как в те годы, когда он попал в арбалетчики. И на главной площади среди толпы горожан, он сразу заприметил брата Ипполита.

– Монах,– окликнул он его.

Тот, увидев его и Максимилиана сразу подошёл, поклонился:

– Храни вас Бог, господин.

– Отчего ты тут?– Кивнув в знак приветствия, спросил Волков.

– Почту ищу. Отправить письма в монастырь и просить аббата, чтобы теперь слал мне письма сюда, в Мален. Мы ж будем теперь тут рядом жить?– Монах указал на крепкое кирпичное здание с императорским орлом под крышей.– Думаю там она.

Кавалер давно начал подумывать о том, что монах много писем пишет своему духовнику в Деррингхофский монастырь. Он волновался, что там, в письмах, есть лишнее, то, что попам, может, и знать не нужно. Но запретить монаху писать он не мог. Честно говоря, боялся кавалер потерять такого хорошего человека, и лекаря, а может быть даже и друга, с кем можно вечером почитать книги, и обсудить то, что прочёл. Других таких у него больше не было.

– Да, пусть сюда шлёт,– сказал кавалер, хотя и без особой радости,– кстати, спроси у почтальона, где сыскать нам имперского землемера. Они, имперские чиновники, всегда держатся вместе, почтальон наверняка знает, где живёт землемер.

– Да, господин,– поклонился молодой монах и пошёл к кирпичному зданию.


Она ходила по лавкам и злилась. Ей приходилось то тут, то там, кривить губы и делать вид, что ей что-то не нравится. И высокий костяной гребень редкой красоты, который мог изумительно смотреться в её волосах под шёлковым шарфом. И великолепные батистовые нижние юбки, да и ещё кое-что она отложила с таким видом, как будто ей сначала эта вещь приглянулась, а разглядев её как следует, она в ней разочаровалась. А всё отчего? Оттого, что господин ей давал совсем мало денег. Как же ей было не злиться.

Да ещё служанка Астрид рядом ходила и вздыхала, делала вид, что сожалеет о бедственном положении госпожи. Дура. Агнес не нужно было её сожаление. Агнес чуть не при каждом тяжком вздохе служанки, ловила себя на желании дать овце этой оплеуху по обвислым щекам. Да сдерживалась. Подумала, что даст ей по морде потом, при случае, уж это поход по лавкам она ей не забудет, а сейчас, вроде, и не за что.

Тут Агнес увидала вывеску в виде книги на одном старом доме. Ей стало интересно, книги она любила, и уже начинала понимать их силу, и девушка сказала служанке:

– Давай зайдём.

– Так то книги,– это дура чуть не скривилась от презрения к таким глупым и бесполезным желаниям госпожи.– Чего нам книги смотреть, мы же не старики слепые.

Агнес глядела на служанку и улыбалась, Агнес была очень молода, сколько лет ей было точно, доподлинно девушка не знала, не было записи в приходской книге о её рождении, наверно ей уже перевалило за пятнадцать. А иногда, судя по страстям, что бушевали в душе её, что её одолевали, думала она, что может ей уже и все шестнадцать. Но не более. И поэтому память у Агнес была необыкновенно остра. Она легко запоминала целые страницы Писания, да и прочих книг наизусть. Притом, что они писаны были на языке пращуров, но всё равно, хоть ночью её разбуди – она ответит. И прочтёт, и переведёт, и пояснит, если непонятно кому будет. И уж это замечание охамевшей служанки она тоже не забудет. Девушка решила надавать служанке по морде, как только вернутся они в трактир. Для такого она все кольца и перстни свои наденет, хоть и убогие они все за исключением одного. Наденет не для красоты, а чтобы рука тяжелее была, чтобы брызги кровавые летели. Нужно проучить её раз и навсегда. Чтобы впредь не думала, эта корова дебелая, что кривиться она может от желаний госпожи, что мнение своё говорить может. Что может презирать волю господскую. Злоба белым огоньком загорелась в душе девушки, но девушка, хоть и была юна совсем, но была не проста и сильна характером, и тому огоньку могла дать жить, могла и погасить его, а могла лелеять его и холить, оберегать до времени нужного. И она сказал своей служанке просто:

– Напрасно ты перечишь. Не я служака тебе, а ты мне.

– Простите, госпожа, – ответила Астрид без должного раскаяния, сказала, словно отмахнулась.

Дура без почтения ответила, без поклона или приседания. Ещё и губы поджала. Что ж, белый огонёк в душе молодой девушки стал гореть ещё ярче. Она только взглянула на служанку свою и пошла в лавку, переступая через высокий порог, подобрав юбки.


Хоть и весна уже к концу клонилась, хоть и лампы горели по углам, но в старом доме было прохладно. Торговец книгами Ганс Эгельман, был уже не молод, от этого он кутался в меха и уютную шапочку с головы не снимал. Эгельман был немало удивлен, когда в его лавку вошли две молодые женщины. По виду женщин он понял, что одна из них богата, и оттого пошёл к ней на встречу, шёл среди груд книг, что лежали на столах. И кланялся ещё издали.

Девушки тоже ему приседали, как принято у благородных, но не так, чтобы низко. Только из вежливости. И он, подойдя, спросил:

– Какого ангела я должен благодарить, что вижу таких прелестных созданий в своей лавке?

Девицы улыбались и та, что была в дорогом платье, отвечала:

– Зашла поглядеть книги, может, найду себе какую по вкусу.

– О, конечно, конечно, молодая госпожа, у меня много разных книг, что могут быть по вкусу молодым дамам.– Заверил книготорговец.– Как хорошо, что молодым дамам нынче дозволено читать. Вот, прошу вас, соблаговолите пройти к этому столу. Тут у меня романы.

– Романы?– Спросила Агнес, проходя к большому столу, что был завален разными книгами.– И о чём же они?

– Так о чём же могут быть романы, если не о любви прекрасных дам и доблестных рыцарей. Или любви прекрасных дам и пажей, или трубадуров или менестрелей, что сладкими песнями разбудили неугасимый огонь любви в сердцах прекрасных дам, и за что поплатились от их мужей. Романов много и…

– И всё это про любовь?– Спросила Агнес с интересом.

– Да, да,– кивал книготорговец, он чуть наклонился к ней и заговорщицки добавил,– у меня есть и пикантные романы. Если, конечно, ваш папенька дозволит вам такие читать.

– Пикантные?– Удивилась девушка, а её служанка так и вовсе превратилась в слух.– И что же в этих пикантных романах?

– Это разные романы, – продолжал книготорговец почти шёпотом,– в которых описываются приключения доблестных рыцарей в сарацинских землях во время освобождения Гроба Господня, как те рыцари захватывали дворцы важных сарацином и… – Он заговорил ещё тише и ещё многозначительнее.– И их гаремы.

Агнес много знала об освобождении Гроба Господня, но ничего не знала о гаремах, и чтобы не прослыть невежей скривила носик и спросила:

– А еще, какие есть пикантные романы у вас?

– Так вот,– книготорговец взял в руки увесистый том.– Роман о рыцаре Адольфе и рыцаре Конраде, и их любви к прекрасной графине Дафне.

Он раскрыл книгу и показал первую же гравюру молодой госпоже. На гравюре были два рыцаря в латах с мечами и щитами, они бились, а судьёй их битвы была обнажённая дама. На даме кроме диадемы и не было ничего.

– И в чём же суть романа?– Агнес с интересом разглядывала картинку, и служанка, не удержавшись от любопытства, глядела ей через плечо.

– Рыцари воспылали страстью к графине, но та не могла отдать предпочтение ни одному из них. И тогда они решили, что спор их разрешит поединок. Но были они равны и в силе, и в храбрости, и стали оба изнемогать в бою, и вот когда силы и жизни стали их покидать, графиня попросила их остановить бой, обещав, что будет благосклонна к обоим. Только чтобы они прекратили поединок.

– Господи, стыдоба какая!– Воскликнула Астрид.

А Агнес глянула на неё очень нехорошо, и ещё пару оплеух прибавила служанке на будущее, и сказала продавцу:

– И сколько она стоит?

– Шесть талеров,– улыбался Ганс Эгельман, он всегда знал, что нужно покупателям.

О, Агнес очень хотелось знать историю о двух рыцарях и графини, у неё даже щёки покраснели от приятного волнения, но шесть талеров…

– На шесть талеров можно двенадцать коров купить.– Заметила служанка Астрид скептически.– Отчего же так ломите вы цену?

– Так книги всегда дороги, книги это ж вещи не для черни,– заметил хитрый книготорговец, улыбаясь.

Господи, какой позор, Агнес захотелось выцарапать ей глаза, ну хотя бы один глаз, она даже стала сомневаться, что дотерпит до трактира, а не устроит расправу над служанкой прямо тут. Едва смогла взять себя в руки и сказала так, как будто роман её больше не интересует:

– А книги для разумных мужей у вас имеются?

– Для разумных мужей?– Искренне удивился книготорговец.

Он положил роман в груду книг и пошёл к другому столу.

## Глава 9

Она давно мучилась. Те книги, что были у господина, или, вернее, у монаха, да ещё и Писание она прочла, по многу раз прочла. Книгу, что монах чтил больше, чем Писание, она знала почти наизусть. И этого ей было давно мало. Она искала другие книг, что расскажут ей то, что прочим другим и знать не положено. Тех книг, что помогут ей. А может, расскажут ей и про неё саму. Про ту силу, что живёт в ней, растёт в ней день ото дня. Про те страсти, что иногда бушуют у неё в душе и с которыми она порой не может совладать.

– Вот, эти книги о древней мудрости,– сказал книготорговец и раскрыл одну из книг.

Он подсунул её девушке, надеясь в душе, что посмеётся над ней, так как книга была писана языком пращуров.

А девушка заглянула в неё и вдруг стала читать, сразу переводя сказанное в книге:

– «А Пятый Легион, что зовётся легионом Жаворонков, он велел ставить правым флангом к изгибу реки, тогда как Шестой легион, тот, что зовётся Железным, он ставил вторым строем, так как после четырёх месяцев компании, многие его когорты были малочисленны».– Она подняла глаза на Ганса Эгельмана .– И про кого это всё, мне непонятно тут многое. Это книга про деяния Цезаря, кажется?

– Именно,– промямлил господин Эгельман.

Вот чего он точно не ожидал, так это того, что сия юная особа так легко будет переводить сложный текст. Хотя даже и не понимала его толком. Он не знал, что и учитель её учёный монах, и её господин удивлялись, как быстро и хорошо она учит старый язык.

И пока книготорговец пребывал в замешательстве, Агнес заглядывая ему прямо в глаза, спросила негромко:

– А есть ли у вас книги, такие, что хранят таинства, которые простым людям знать не надобно?

Улыбка удивления медленно сползла с лица немолодого уже человека. И он спросил медленно:

– И что же это за книги вас интересуют, молодая госпожа?

И тут его как холодом обдало, так девушка глянула, такой ледяной голос у неё стал, что поёжился он в шубе своей как от лютого сквозняка, что задувает в щели декабрьской ночью.

– Глухой ты, что ли? – Спросила она вдруг без всякого и намёка на вежливость, говорила высокомерно и холодно, не отводя злых глаз от него.– Спросила же, есть ли у тебя книги, что в коих открываются разные тайны, что людям простым знать не надобно.

– Я… У меня…– начал мямлить книготорговец.

А она улыбалась ему в лицо и видела то, что любила видеть в глазах других, она увидала в его глазах растерянность, а за нею и страх. Да. Это был он. Страх! Она уже научилась чувствовать его, распознавать, слышать его в едва уловимом дрожании голоса человека, и даже ощущать его запах. Запас страха. Она недавно поняла, что страх пахнет мочой и крысами. И этот запах как-то вдруг для неё стал приятен. Он так приятно щекотал ей ноздри. От него раздувались лёгкие под платьем. Кровь приливала к голове, и давала ощущение странной силы. Так, наверное, чужой страх чувствуют кошки, которых она стала, почему-то, любить совсем недавно. Так же как кошки наслаждаются страхом птиц или мышей, она стала наслаждаться страхом людей. Ощущая чужой страх не иначе как собственную силу. Вот и теперь она видела, как страх рождается в сердце этого старого человека, и она решила разжечь его ещё сильнее.

– Отвечай мне, глупый человек, есть ли у тебя книги, что надобно беречь от людских глаз? – С угрозой в голосе спросила девушка.

И в это мгновение чем-то внутри себя, и не разумом вовсе, не поняла, а почувствовала, что нужно добавить ещё немного, для усиления того, что растёт в сердце этого глупого человека. Она приблизилась к нему и как кошка, коротко и резко ударила его по щеке. Со шлепком, звонко! И взвизгнула прямо ему в лицо:

– Отвечай мне, есть ли чёрные книги у тебя?

Хотя ответ ей был не нужен, она и так знала, что хоть одна такая книга у него есть. Иначе он бы не боялся так.

Он дёрнулся от удара и словно ожил, сразу пошёл в другой угол комнаты, там отпер маленькую дверь и скрылся на несколько секунд.

Астрид стояла как столб, не шевелясь, замерла истуканом, а Агнес показалось, что книготорговец, может и воспрянуть, может людей или стражу кликнуть, а может и с палкой прийти. И что тогда ей делать? Она даже немного заволновалась. Но он уже вышел из коморки, неся перед собой большой фолиант. Глаза его, стеклянные, от страха, на девушку даже смотреть не могли.

Он молча положил перед ней на другие книги этот фолиант и стал поодаль, на шаг.

– Иоганус Тоттенхоф,– прочитала Агнес имя, что было в заглавии.– «Знание трав и растений, что растут в лесах и полях, и на кладбищах. И создание микстур, настоев и зелий, что придают человеку сил и лишают его их».

Она перевернула первую страницу и чуть не обомлела, там, на гравюре, во весь лист был изображён человек, живот его был разрезан, и все его внутренности были разложены вокруг разверзнутого чрева. И все были помечены сносками с пояснениями. А наверху листа была надпись:

«Глава первая, из которой следует нам уяснить, где и какие органы в человеке есть, и какие вещества на них влияют».

Агнес даже на мгновенье забылась, словно заснула и сон видела, даже дышать перестала: так ей стало интересно, что хоть проси стул и тут читай. Куда там всяким романам про рыцарей и распутных графинь. Ничего интересней, чем это, она в жизни не видела. Девушка, как пришла от радостного удивления в себя, подняла глаза на книготорговца и сказала:

– Это книга мне по душе, а есть еще что такое же?

– Госпожа, сия книга… – он помялся, – сия книга Святой Инквизицией не одобряется, святые отцы считают её книгой отравителей, попала она ко мне по случаю, купил выгодно иначе и касаться бы не стал, и других тёмных книг я не держу.

Агнес видела, что он говорит правду, до сих пор стояла, чуть наклонившись над книгой, а тут повернулась к нему и заговорила:

– А у кого ещё такие книги есть?

– Ну, это мне не известно…– Начал мяться Ганс Эгельман.

– У кого?– Взвизгнула Агнес.

Да так взвизгнула, что книготорговец присел, и даже закрылся руками от крика такого, и после заговорил торопливо:

– Не знаю точно, госпожа, но такие книги могут быть у Эрика Гобергофа из Вильбурга и у Удо Люббеля из Ланна, у Люббеля скорее всего, он знаток таких книг. И знает, у кого ещё они водятся, может частные библиотеки вам указать, где они есть.

– Удо Люббель,– задумчиво говорила Агнес самой себе, не глядя на книготорговца, – и Эрик Гобергоф из Вильбурга.

Она глянула на служанку и указала ей на фолиант:

– Бери книгу.

– И зачем же нам такая книга?– Вдруг забубнила та. – Ещё увидит кто, может роман про графиню лучше возьмём?

– Сними передник и заверни книгу в него,– почти ласково произнесла Агнес, уже предвкушая, как будет разбивать лицо служаке.– И не перечь мне, пожалуйста.

Она снова повернулась к продавцу:

– А скажи мне, человек, кто изготавливает стеклянные шары, где мне такой купить?

– Стеклянные шары?– Не понял Ганс Эгельман.

– Да, стеклянные шары, в которых якобы что-то можно увидеть,– продолжала девушка.

– Вы говорите про хрустальный шар, что зовётся ведьминым оком?

– Наверное,– кивнула Агнес.

– Госпожа, такие опасные вещи вы в книжных лавках не сыщите. – С придыханием и тихо говорил книготорговец.– То можно только у звездочётов искать или у алхимиков. То вещь чародейская, опасная. Где такую искать, может только Удо Люббель знать. Он знаток всего тайного.

– А ты его хорошо знаешь?– Спросила девушка задумчиво.

– Не знаю, и знать не желаю, говорят, за ним страшные дела водятся, о которых доброму человеку даже слышать не хочется.

– И кто ж это говорит?– Не оступалась Агнес.

– Стефан Роэм, книготорговец из Хоккенхайма. Я с ним давно в переписке состою. Он мне про Люббеля и писал, говорил, что у него любые книги можно найти. – Охотно рассказывал Ганс Эгельман.

Он всё готов был рассказать, лишь бы эта неопрятная дева, побыстрее ушла из его лавки.

– Значит только Удо Люббель из Ланна?– Переспросила она задумчиво.

– Да, госпожа, только Удо Люббель из Ланна.

– А рассказать мне про него может только Стефан Роэм из Хоккенхайма.

– Он, он сведущий человек. Его лавка находится на улице Мыловаров.

– Что ж, ладно, прощайте. – Сказала девушка, и отправилась к двери, и служанка её пошла за ней, неся тяжёлую книгу завернутую, от глаз людских, в передник.

– Госпожа,– вдруг робко окликнул Агнес книготорговец.

Она повернулась к нему, улыбаясь заранее, ибо знала, о чём он сейчас говорить начнёт:

– Ну?

– Госпожа,– начал Ганс Эгельман, чей страх был отчасти побеждён жадностью,– книга сия обошлась мне не дёшево.

– Ты же сказал, что купил её выгодно!

– Да, но…– Он начал делать жалостливое лицо и протягивать к ней руку, словно хотел милостыню просить.

– Сколько же ты за неё хочешь?– Интересовалась девушка, всё ещё улыбаясь.

– Полагаю, что сорок два талера будет честной ценой.

Астрид фыркнула от возмущения. Её лицо искривилось.

Но её госпожа даже не взглянула на служанку:

– Сорок два талера? Всего-то? Хорошо.– Вдруг сказала она, продолжая улыбаться.– Приходи в трактир «У пьяной монашки», спросишь там господина моего Иеронима Фолькофа, рыцаря Божьего, которого люди прозвали Инквизитором, скажешь, что продал мне эту книгу. Попроси плату у него. Он человек честный, он тебе воздаст, по справедливости.

И она засмеялась. Ах, какой он был забавный, этот старый дурак.

– Господин Иероним…– книготорговец запнулся.

– Фолькоф, рыцарь Божий, по прозвищу Инквизитор,– напомнила ему Агнес, всё ещё смеясь, – да поспеши, не иначе, как завтра, мы съедем к себе в поместье.

Она всё ещё смеялась, толкая дверь на улицу. Вышла на свет, и задышала легко и глубоко, так ей было хорошо на душе, не хуже, чем в тот раз, когда она ночью говорила с той красивой женщиной, в Хоккенхайме, которая называл её сестрой. А может даже и лучше. И пошла она радостная, изредка поворачиваясь и глядя на свою служанку. Придумывая и предвкушая, как будет эту корову приводить в повиновение. И от этого предвкушения Агнес радовалась ещё больше. Она шла по засыпанным золой улицам, чуть подобрав юбки, и буквально цвела от счастья. И многие мужчины, и старые, и молодые, смотрели на неё с алчным мужским интересом, и девушка видела это, и от этого становилась ещё счастливее.

## Глава 10

Фриц Ламме сидел в трактире и пил пиво. Мало того, что сидел и ничего не делал, так ещё каких-то двоих прощелыг угощал. Сидел важный, в доброй и чистой одежде, рассказывал им, как хорошо он устроился. И что теперь ему день и ночь за деньгой гоняться нет нужды, и что господин платит за корм и ночлег, одежду даёт хорошую и даёт денег столько, сколько нужно. А всё отчего? А всё от того, что он Фриц Ламме, очень нужный ему и полезный человек. Вот так-то! Два господина не очень приличной наружности: один щетиной зарос, шляпа на глаза, другой лыс и лопоух, оба мрачные, в одежде неновой, слушали его, завидовали, пили пиво. А тут и хозяин появился:

– Сыч, опять бездельничаешь? – Сказал кавалер, входя в трактир. Он остановился и поглядел на собутыльников Сыча пристально и спросил. – Вы никак кого зарезать задумали?

Максимилиан, что шёл следом за кавалером, засмеялся. И вправду, уж больно вид этой троицы настораживал. Разбойники, да и только.

Сыч руками замахал:

– Да что вы, экселенц, это ж люди моего цеха, судейские!

– А на вид разбойники с большой дороги. – Заметил Максимилиан.

– Это всё от того, что у судейских жалование скудно, а жизнь тяжёлая, – пояснил Фриц Ламме.

– Ясно, вот тебе дело, чтобы не сидел, – сказал Волков и кинул Сычу талер, – обыщи хоть весь город, но найди купца, что кофе торгует, я как у герцога его почуял, так забыть не могу. Не может быть, чтобы в таком городе хоть у одного купца кофе не было. Знаешь, что такое кофе?

– Знаю, – сказал Сыч, поймав деньгу, – жижа вонючая.

– Верно, иди и найди мне этой жижи, да смотри, торгуйся. Сразу не бери.

– Сейчас сделаю, экселенц, – обещал Фриц Ламме, вставая из-за стола и на ходу допивая пиво. – А что, мы сегодня не уедем?

– Нет, завтра, – сказал Волков и пошёл с Максимилианом на задний двор проверять пистолет.

А Сыч со своими новыми приятелями пошёл в город искать господину этот дурацкий кофе.


Он уселся на колоду, что стояла на заднем дворе, Максимилиан принёс порох, а пули были в мешочке, что лежал в ларце, в специальном отделении.

Они с интересом зарядили пистоль, взвели ключом замок. Кавалер оттянул пружину:

– Ну, куда стреляем?

Максимилиан сбегал в конец двора вытянул из поленницы большое полено:

– Пойдёт?

– Ставь!

Из задней двери трактира лакеи и кухонные высовывали головы – посмотреть, что там задумали господа.

Максимилиан отбежал от полена, и Волков поднял оружие, прицелился. Нажал спуск. Колёсико завертелось с бешеной скоростью, с писком высекая живую струйку белых искр прямо на полку с порохом. И не успел бы он сказать бы слово, как пистолет звонко бахнул. Полено качнулось и упало.

– О, о. – восклицали зеваки. Восхищаясь точностью кавалера.

– Дьявол! – Сам кавалер восхитился оружием. Он с интересом разглядывал пистолет. – А ну-ка, Максимилиан, заряжайте ещё!

– Вам понравилось? – Спросил юноша, забирая оружие.

– Удивительно. Вы понимаете, что это значит?

– Нет, а что?

– Секунда, мгновение, всего мгновение и выстрел! И стрелял я одной рукой. Второй можно держать повод коня, или щит, или секиру, да что угодно!

– Удивительное оружие. – Согласился Максимилиан, тоже восхищаясь. – Зарядить?

Кавалер кивнул и на радость зевкам успел выстрелить ещё один раз, ещё немного повосхищаться, прежде чем на дворе появился брат Ипполит.

– Ну, – спросил его Волков, поигрывая оружием,– нашел, где живёт землемер?

– И искать не пришлось, он на почте служит, там и место у него. – Ответил монах. – Я ему сказал о деле вашем, так он сам вызвался к вам прийти.

– Вот как, и где он?

– В трактире, ждёт, пока разыщу я вас.


Волков сразу понял, кто это. Понял по первому взгляду, что за человек перед ним. Большой берет, видавший виды и давно уже без перьев. Широкие «резаные» штаны на яркой подкладке, чулки штопанные, ветхая, некогда яркая куртка и стоптанные башмаки. Меч.

А на лице от вмятой правой скулы, через всю щёку до уха длинный, глубокий, старый шрам.

Землемер поклонился, не снимая берета. Кавалер, кланяться не стал, он пальцем постучал себя по правой скуле, намекая на правую скулу собеседника и спросил:

– Пика?

– Именно так, господин.

– Вы из ландскнехтов?

– Имел честь стоять под знамёнами императора. – Не без гордости отвечал землемер.

– Были на юге?

– Четыре компании на юге, одна компания на севере против еретиков и одна здесь, в предгорьях, против горной сволочи.

Волков улыбнулся, землемер, как и он сам, не любил горцев, это было хорошо, мелочь, казалась бы, но хорошая мелочь, и он сказал, протягивая руку:

– Десять компаний на юге и пять против еретиков на севере. Меня зовут кавалер Фолькоф.

Землемер пожал его руку крепко, как положено солдату, и ответил:

– Корпорал Южной роты Ребенрее, Стефан Куртц. – И добавил: – Корпорал, правда, уже в прошлом.

– Ничего подобного, – сказал Волков, увлекая его к столу, – «прошлых» корпоралов не бывает. Рассказывайте, где бывали?

Они уселись за стол, заказали пива. И пока пива ещё не принесли, они стали говорить. Как это ни странно, но война связывает мужчин как ни что другое. Казалось бы, они совсем незнакомы, но тут же начали вспоминать, где были, в каких осадах и сражениях участвовали, под знамёнами каких командиров стояли. Радовались, когда оказывалось, что стояли они рядом на осадах или в какой-то стычке были под знаменем оного командира. И всё, им этого было достаточно, чтобы проникнуться друг к другу уважением и симпатией. К концу второй кружки пива они наговорились о прошлом и перешли к делу:

– Ну, расскажите, что там у меня за земля? – произнёс Волков. – Канцлер говорил, что она нехороша.

– Предгорья, кавалер. И не те предгорья, что будут у вас за рекой, у чёртовых горцев, где сплошные луга, а плохие предгорья. – Землемер достал карту и разложил её на столе. – Вот, он ткнул пальцем, с востока и юга у вас река Марта, весь восток ваших владений это низина, там Марта разливается по весне, а болота не высыхают до конца лета.

– Так, ну а на западе что у меня? – Мрачно глядел на карту Волков.

– А на западе всё как раз наоборот, тут начинаются холмы, – Куртц снова показывал, воя пальцем по карте, – земля, честно говоря, дрянь, холмы, камень…

– Камень? – Переспросил кавалер.

– Да, камень, скала по кускам из земли прёт промеж холмов. Так горы начинаются. Леса почти нет, порубили весь, что был, а вот кустов просто много, всё в кустах, всё кустом заросло от севера и до самого юга. Вернее, лес есть у вас немного, у самой реки. Но там, я вам покажу границу, не весь ваш лес, вот здесь, – он постучал ногтем по карте, – в изгибе реки, часть земли принадлежит не вам, хотя она и на вашей стороне.

– А кому она принадлежит?

– Кантону Брегген. Вашим соседям с юга.

– Еретикам? – Спросил Волков.

– Чёртовым еретикам, – уточнил землемер, – правда, они еретики на две трети, но и те, что не еретики, а люди нашей веры, не сильно лучше еретиков, такие же горные свиньи.

Они посмеялись. И Куртц продолжил:

– Так что не вздумайте рубить их лес, даже если он на вашей стороне реки.

– Так, – сказал Волков невесело, – а чем же мне жить на этой земле? Пашни-то у меня есть?

– Пашни есть, – оживился землемер, – прокормиться сможете, но кушать будете не так, чтобы жирно. Вот тут, тут, тут, и ещё здесь,– он тыкал пальцем в карту. – Пашни у вас тридцать тысяч десятин, а может, и больше, вот может и тут пахать будет можно, если вода сойдёт. Я нечасто у вас там бывал.

– Тридцать тысяч? – Настроение кавалера сразу улучшилось. Это была огромная земля. – Точно есть тридцать тысяч?

– Думаю больше, я не знаю сколько, но точно больше, земля-то у вас огромная. На коне за день едва объехать. Вот только… – Куртц замялся.

– Ну? – Не терпел паузы кавалер.

– Земля ваша дрянь. Суглинок, камень, низины болотистые.

– Так можно её пахать или нет? – Начинал раздражаться Волков.

– Можно, конечно, можно, мужики как-то там у вас живут. Только вот пшеница, я слышал, там не растёт. Рожь.

– И ничего, – вдруг из-за спины заговорил Ёган.

Волков и Куртц даже не заметили, как он подошёл.

– Ничего господин, была бы землица, а мы и на ржи разживёмся.

– Так рожь дешевле пшеницы раза в два. – Прикидывал кавалер.

– Так раза в три, – уточнил Ёган, – и ничего, господин, что-нибудь придумает.

Оптимизм Ёгана Волкову понравился. Авось знает, что говорит, всю жизнь в мужиках на земле прожил. И тут он вспомнил:

– А мужики-то там у меня есть? Сколько мужиков у меня? Канцлер мне не сказал.

– До войны с еретиками были мужики, а после войны, после чумы, так оскудела земелька ваша. – Сказал землемер. – Мало людей там.

– И сколько там людей у меня? – Кавалер хотел слышать цифры.

– Это когда же было, – задумался Куртц, глаза к потолку поднял ,– кажись года три назад, я нового господина туда возил, так было тогда там… Кажется дворов двадцать. Да, где-то так. Двадцать.

– Двадцать дворов?– Воскликнул Волков.– На такую огромную землю двадцать дворов?

– Так скажите спасибо, что по уговору с императором кантоны прекратили принимать беглых мужиков, не то и двадцати не было бы, – разумно заметил Куртц, – да и подумайте сами, две войны через вашу землю прокатилось, откуда люду взяться.

Кавалер помолчал, обдумывая что-то, и сказал потом:

– Ладно, можете мне дать эту карту? Поеду, погляжу завтра, что там у меня за земля с мужиками. Погляжу, чем меня герцог облагодетельствовал.

– Карту я вам дам, только поеду я с вами, – произнёс Куртц.

– Со мной поедите? – Удивился Волков.

– По специальному эдикту императора я, как землемер, должен указать вам точно границы владений ваших, если они являются границами империи, чтобы вы ненужными распрями с соседями из-за клочка земли не учинили лишней войны.

– Вот как? Хорошо. Когда выезжаем? – задумчиво спрашивал кавалер.

– Поутру, до утренней службы и поедем. Чтобы к обеду в Эшбахте быть.

– Со мною пешие будут и обоз, – сказал Волков.

– Ах вот как, тогда соберёмся до рассвета. На рассвете, как ворота откроют, так и тронемся. – Отвечал землемер.

На том и порешили.


Агнес была вся в нетерпении, так она хотела скорее начать читать книгу, что не шла, а почти бежала, а эта корова, что тащила фолиант сзади, скулила, что не поспевает, и просила идти госпожу помедленнее. Агнес только злилась сильнее и прибавляла шаг, в то же время, оборачиваясь и ласково улыбаясь служанке. Уж она ей задаст, когда они придут домой. Всё ей вспомнит, и это нытьё тоже.

Благо трактир был недалеко, и скоро они были там.

Господин её сидел, пил пиво с каким-то мрачным мужем с истерзанной мордой. Так она им и не кивнула даже, побежала бегом вверх по ступеням к себе в покои. Корова служанка ещё шла по лестнице, когда она сама скинула с себя платье, туфли, гребень вытащила и шарф сняла, волосы распустив. Всё успела, пока Астрид шла в покои. И служанка, ни слова не сказав, плюхнулась на стул отдышаться. А книгу небрежно кинула на комод перед этим.

И это небрежение Агнес отметила, сама стала к зеркалу, начала себе волосы чесать. Сама! Дуру дебелую не попросив, а та и рада была, сидела на стуле красная вся, махала на себя рукой для прохлады.

– Расселась чего? – Уже начала выходить из себя Агнес.

– Ох, госпожа, дайте дух перевести, помру иначе.

Нет, не такой сначала показалась ей служанка, когда нанимала она её. Сначала думала Агнес, что та из хорошего дома. Раз грамоте обучена, так и говорить может, как господа говорят, ан нет, купчиха причём из низких. Из бюргеров, а может быть, и из мужиков, что в город подались да на торговлишке какой-то и разжирели.

– Не сиди, иди в кухни сходи, вели вина мне принести хорошего, и окорок, и булок. И чтобы булки на масле были, с орехами.

– Ой, да дайте вы мне дух перевести, – нагло, даже с раздражением, заявила Астрид.

– Иди! – Заорала Агнес так, что в соседних комнатах и в коридоре было слышно. Так, что притихли все, кто слышал, и дальше прислушивались, пытаясь понять, что это было.

– Чего вы горланите? – Всё ещё нагло спросила служанка, но со стула встала. – Схожу я. Господи, орут как резаные, чего орать-то…

И вышла.

Последние слова говорила она тихо, почти себе под нос, да не знала девица, что когда Агнес взволнована, то слышит она лучше, чем кошка, она и шорох мыши за стеной услышит, не то, что, слова дерзкие.

## Глава 11

А Агнес стала в зеркало смотреть и видела, как по лицу её пятна пошли от последних слов служанки. От злости стала она дышать носом, едва сдерживаясь, чтобы по зеркалу не ударить. Открыла свой ларец, где её кольца лежали, и обозлилась вдвое больше. Медь, медь да олово, вот и все сокровища её. Как у нищеты деревенской. Ни золота, ни серебра даже. Вот как, господин, скупость он ходячая, её ценит. А она сколько раз его выручала. Девица стала кольца на пальцы надевать, напялила все, что влезали. На каждый палец по три налезло. А корова дебелая не идёт всё, словно на базар пошла, а не вниз в кухню. И от этого Агнес ещё сильнее распалялась, так уже стала зла, что на себя в зеркало смотреть не могла.

Ну, наконец-то пришла, толстомясая. Загудела, как вошла:

– Приказала, но булок у них с орехами нет, мёд дадут вам. Сейчас принесут.

Тут Агнес вид на себя спокойный возложила, хоть и не просто это было, и говорит, негромко, с рассудком, чуть не улыбаясь:

– Пойди ко мне, Астрид.

– Чего?– Спросила служанка, подошла, но шла осторожно, видно стала что-то подозревать, и встала от Агнес в двух шагах.

– Отчего ты перечишь мне, Астрид,– едва ли не ласково спросила её хозяйка, делая к ней шаг, – отчего не слушаешь меня, отчего говоришь мне помыслы свои и желания? Разве я у тебя советов прошу, или дозволений? Или может я тебе служанка, а не ты мне?

Астрид убедилась, что опасения её не напрасны. Стояла она рядом с хозяйкой, и была в два раза более неё. И по глупости боялась лишь одного, что хозяйка погонит её от себя. Пойди потом, место тёплое найди. Ну, а что ещё эта худотелая ей могла сделать! Вот и забубнила Астрид, вроде и извиняясь, а вроде и спеси не поубавив:

– Да что ж вам надо-то, я…

И не договорила. Раз! И звонкая оплеуха колыхнула её щёку, да так, что и голова мотнулась.

– Ой! – Воскликнула служанка.– Что ж вы это!

Она схватила свою горящую щёку:

– Негоже так, не дозволю я так…

И осеклась на слове. Замолчала, как только глянула в глаза девицы юной, а смотрела Агнес на неё исподлобья, и смотрела так, что слова в горле служанки застряли, затихли выдохом.

Не в глаза взглянула Астрид, а в колодцы бездонные, в колодцы тёмные, холодные. Замерла служанка, рот открыв, и так загляделась она, что позабыла про руку хозяйскую. А вот Агнес ничего не забывала. Следила она за служанкой, как кошка следит за птицей глупой. Ни звука лишнего, ни жеста.

А как время пришло…


Раз! Наотмашь! И ещё одна тяжкая оплеуха, и снова по той же щеке. И кольца, что господские пальцы унизывали, на щеке толстой полосы оставили.

–А-а,– болью ожгло служанку, заорала она сильно, снова хватаясь за щеку.– Не дозволю…

А Агнес ей не отвечает, смотрит на неё всё так же исподлобья и молчит, губы сжала, как улыбается. Ждёт.

– Не собака я вам…– Воет служанка.

А Агнес молчит. Смотрит. И каждая секунда ей нравится. Точно, точно, как кошка она сейчас, мышь поймала, теперь играет.

– Уж лучше на улицу пойду,– пугает рёвом своим её служанка.– На что мне такая хозяйка?

Но Агнес знает, что никуда она не уйдёт, не дозволит она ей уйти, видит Агнес, как ломается коровнища, трещит нутро её, хоть и орёт она, хоть и пугает. Но больше от страха. Страх выползает из грубых телес этой девицы наружу, и Агнес чувствует, как она, покрываясь липким потом, начинает вонять страхом, и ждёт Агнес, ждёт с улыбочкой, когда страх совсем её пожрёт.

– Чего? Чего я вам… – Воет Астрид.– Чего вы так на меня смотрите?

Агнес молчит, смотрит и улыбается. Ничего-ничего, пусть повоет. Ледяной, высокомерный взгляд её сжигает служанку.

– Господи, Господи… Да чего вам надо?– Служанка, только что оравшая, переходит на жалкий скулёж. Всё её крупное лицо покрыла испарина.

А хозяйка опять молчит.

– Если я вам плохо сделал, так простите.– Хнычет Астрид.

Агнес молчит, ждёт. Вот, вот теперь уже ближе. Ближе эта здоровенная девица к нужной черте. Надо и дальше ждать.

– Может нерасторопна я была… Так вы скажите, когда, я поправлюсь… Чего же вы молчите?

Она начинает искать свою вину и снова рыдает. А Агнес ещё на шаг ближе. Но она продолжает молчать и смотреть.

– Простите, госпожа,– заскулила служанка.– Простите…

Вот то, что нужно. Ещё немного.

– Простите, за глупость мою, простите…

И ещё шаг. Агнес упивается своей силой и слезами девки. И это всё без слов, всё взглядом одним.

И дальше она смотрит, глаз от Астрид не отрывая.

– Да что ж вам надо-то?– Завыла служанка, не зная, что делать ей. Руки её тряслись, и плечи вздрагивали, а лицо заливали слёзы.

Запахом страха вся комната наполнилась. Вот этого и ждала Агнес.

И сказала она служанке, да не сказала, а прошипела сквозь зубы:

– На колени!

Астрид замерла, даже выть перестала.

Так и стоят обе. Одна ждёт, другая замерла полуживая от страха.

И видя, что служанка ещё колеблется, Агнес шипит опять:

– На колени, тварь.

И не выдерживает Астрид, медленно подгибая ноги, становится на колени. О, как это сладко, слаще мёда, слаще, чем мечты о господине, или может слаще, чем губы юного Максимилиана. Ничего и никогда не приносило ей столько приятности, как эта маленькая победа над большой девицей. Но нет, дело ещё не кончено.

Как только служанка стала ниже неё, так бить её было сподручнее.

Забылась Астрид, и девушка снова, да с оттягом, врезала её опять, да по той же щеке так, что у самой рука заныла.

– А-а-оууу,– с неестественным для себя визгом завыла девка.

– Выть не смей,– снова шипела Агнес.– Не смей!

Уж больно надоел ей вой служанки, да и люди вокруг могли услышать. Зачем это ей?

Астрид сомкнула губы, глаза выкатила, а в них ужас. Настоящий нутряной, звериный. Дышать она даже боялась. Дышала носом и давилась теперь своими воплями, про себя выла.

Агнес снова занесла руку, а служанка, увидев, попыталась закрыть лицо. И тогда Агнес замерла:

– И заслоняться не смей, руки вниз опусти.

Подскуливая и всхлипывая, Астрид послушно опустила руки. О, как всё это нравилось юной женщине. Как она упивалась своей силой. Только бы не улыбнуться, не засмеяться от счастья. Не испортить ужас служанки. Теперь, когда она заносила руку, всё, что делала Астрид, это только вздрагивала да зажмуривалась, прежде чем господская ручка в дешёвых перстнях разбивала ей щёку.

И Агнес с удовольствием била и била её по лицу. Ещё, ещё и ещё! Пока под кольцами пальцы не заломило. Устала. Остановилась.

А на мокром лице служанки багровый отёк во всю левую половину.

И полосы, полосы, полосы от колец госпожи.

Она отдышалась и сказала уже не зло даже:

– Ложись лицом на пол.

Кулем повалилась Астрид на пол, не сдержалась, завыла не про себя, хотя и негромко, думала, что госпожа её теперь топтать будет. Легла лицом вниз, руки под себя взяла. На всё согласная.

Агнес встала на неё. Одной ногой на спину толстую, другой на голову большую и заговорила:

– Сказала ты, что не собака, так теперь собакой будешь, спать будешь у постели моей, чтобы, когда ночью я ноги вниз опустила, так под ними ты была.

Агнес чуть подпрыгнула. И служанка тут же содрогнулась всем телом.

– Слышишь меня, собака?

– Да, госпожа,– кряхтела под её ногами Астрид.

– Лай, хочу слышать, как ты лаешь!

Агнес притопнула ногой по спинище служанки, и та попыталась лаять, да выходило у неё плохо, от страха и перекошенного лица получалось только глупое «ойканье» в пол.

– О, о, о,– вырывалось их под неё.

Агнес засмеялась.

– Дура, а ещё перечила мне. На каждое мое слово огрызалась, а сама волю должна была мою исполнять. – И заорала, снова ногой притопнула.– И всё! Слышишь, волю мою исполнять!

И опять посмеялась, чувствуя, как вздрагивает от страха под её стопами спина служанки.

– Отныне, будешь собакой моей. – Продолжала она.– И имя у тебя буде собачье. Утой будешь. Слышишь?

– Да, госпожа,– в пол пробубнила Астрид.

– Как звать тебя?

– Звать меня Ута?– Глухо сказал служанка.

– Громче!

– Утой меня звать.– Отвечала служанка громче.

– И кто ты?

– Собака… Я собака ваша.

– Молодец.– Удовлетворённо произнесла Агнес, слезая со спины служанки,– встань на колени.

Та быстро повиновалась. Агнес как увидела синеющую щёку её, так опять засмеялась, но тут же взяла себя в руки и заговорила строго:

– И бежать не думай от меня. – Она с наслаждением стала говорить служанке, заглядывая ей в глаза. – Я найду тебя, коли сбежишь. Найду и покараю. Сначала через дыру твою вырву из тебя твою бабью требуху, затем пальцами этими,– она поднесла к самым глазам служанки скрюченные пальцы свои,– один за другим выдавлю глаза твои коровьи, а после разрежу тебе грудь, и достану твоё сердце вместе с бессмертной душой твоей и сожру его сырым.

Ясно тебе?

Астрид, а вернее уже Ута, мелко кивала головой, соглашаясь и дрожа от страха.

– Отныне и на век, будешь ты псиной моей, при ноге моей. До смерти. Повтори!

– Да, госпожа,– прошептала служанка,– псина я ваша, навек.

– Вот и хорошо, – вдруг абсолютно спокойно продолжила Агнес.

Она пошла, забралась на кровать и сказала:

– Книгу сюда подай, и поднос мне с едой неси.

Ута вскочила и бегом кинулась исполнять приказание, а Агнес сидела на кровати и была счастлива. Только вот рука у неё стала болеть, пальцы под кольцами опухли, и кольца теперь слезать не хотели.

Ута принесла ей книгу и поднос с едой и вином, поставила ей его на кровать. Делала она это расторопно, не то, что раньше.

– Принеси мне масла с кухни, а то кольца не снимаются, отбила об рыло твоё       всю руку себе.

Служанка бегом побежала, а девушка осталась в комнате одна на кровати с вином, едой и книгой. И в минуту эту была она счастлива. Так счастлива, как никогда ещё не была. Ещё бы! За один день она получила себе две нужные вещи: книгу, интересную и нужную, и рабыню на века. За один всего день!

## Глава 12

Заспанный сержант городской стражи велел людям своим отпереть ворота, хоть и не по уставу это было, ведь солнце ещё не встало.

Волков, все его люди, офицеры Брюнхвальд, Рене и Бертье и землемер Куртц выехали из города, а за ними на своей       великолепной карете ехала Агнес и её служанка Ута. Агнес была весела и бодра, хоть и темень ещё на дворе стояла такая, что петухи ещё не кричали. Она ехала в поместье своего господина и радовалась. Вот только она это поместье уже своим полагала. И ничего, что оно принадлежит её господину. Ничего! Он для неё господин, конечно, но для всех других она госпожой будет. Ей не терпелось доехать. Уж всему тамошнему мужичью она покажет, кто у них хозяин. Уж кланяться она их научит.

Напротив, с фиолетовой левой половиной лица сидела служанка. Она была не весела, не выспалась, спала в одежде, на полу, прямо у ночного горшка, без подушки и без одеяла, по-собачьи, как и наказывала госпожа. Спала дурно, но ничего не попишешь, сама виновата, раз госпоже осмелиться перечить. Тем более, что госпожа утром обещала ей подстилку найти. Только не от того, что жалко ей было служанку, а от того, что платье и передник служанки от пола стали грязными, так как пол был не шибко чист. Лицо она пыталась замазать белилами. Да разве такое замажешь? Хорошо, что темно, а то все смотрели бы.

Думали, что людей Бертье и Рене вместе с обозом ждать придётся, но нет, люди были дисциплинированы. Вместе с обозом они уже ждали кавалера и офицеров у ворот. Это Волкову понравилось. Не врали Бертье и Рене, хорошие у них сержанты и солдаты. Сразу и двинулись. Темно ещё было, а дорога худа. Держались так, чтобы солнце по левому плечу вставало.

Поехали на юг в ту землю, что зовётся Эшбахт и которую иные называют западным Шмитцингеном. В общем, ехали они в имение, в жалованный удел рыцаря Божьего, Хранителя веры, Иеронима Фолькофа, которого прозывают Инквизитором.


Возбуждение, волнение и желание скорее увидеть свою награду, что жило в нем уже несколько дней и что не могли унять все разговоры о скудости его земли, сразу пошли на убыль, как только стало светать.

Едва солнце осветило их путь, так он увидел дорогу на юг, дорогу, что вела к Эшбахту. И тянулась туда не дорога, а жалкая нитка, две почти заросших колеи от колёс мужицких телег, что вели мимо бесконечных невысоких холмов, заросших жёстким и корявым кустарником.

Вниз – вверх, вниз – вверх и так до бесконечности.

– Весной тут в низинах вода стоит? – Спросил Волков у землемера Куртца, разглядывая окрестности.

– И осенью стоит. Весной от паводка, если снег ляжет, а осенью от дождей.

– Тут, наверное, на телеге не проехать?

– Только верхом, – подтвердил землемер.

– И как же мужики урожай вывозят? – Кисло спрашивал кавалер, не очень-то надеясь на ответ.

– То мне не ведомо, – отвечал Куртц, он вдруг поднял руку и указал на восток, – может по реке, вон она, Марта начинается. Тут её истоки.

С холма открылся вид на реку, в проплешине меж холмов и кустов, в лучах восходящего солнца блеснула вода. Не река, а ручей ещё, десять шагов, не шире.

– Марта! – Воскликнул Брюнхвальд. – Вот как она начинается, а в Хоккенхайме так широка, что в утренней      дымке другого берега и не рассмотреть. А тут ручей – ручьём.

– Кавалер, – произнёс землемер, указывая вперёд, он уже и карту достал, развернул её, – видите тот холм?

– Да, – сказал Волков невесело. – Прекрасный холм.

Холм как холм, разве что выше всех других, дорога его оббегала слева. Ничего особенного.

– Там, где он кончается, – Куртц показал ему карту, указывая линию пальцем, – там начинается ваша земля.

Вот она, оказывается, какая его земля. Бурьян, репей в низинах да унылые холмы, заросшие барбарисом, козьей ивой и шиповником.

Да и кусты-то чахлые кроме ореха, тот рос высокий. Кроме него только лопухи вокруг хороши.

А на срезах холмов земля виднеется, вся жёлтая или красная.

Волков тем временем объехал холм, реку ему видно уже не было, да и не было у него желания смотреть. Он повернулся и позвал Ёгана. Тот тут же подъехал.

– Ну, видишь, что за земля вокруг?

– Дрянь земля, – беззаботно отвечал тот. – Суглинок поганый.

– Суглинок. – Мрачно повторил Волков оглядываясь. – Ни пахоты, ни лугов, ни покосов. Бурьян да орешник.

Говорил так, словно это Ёган виноват. Словно этот он ему лен даровал.

– Холмы есть, – вдруг сказал тот, – трава под кустами есть. Мало-мало, а есть, козы прокормятся, а может, и коровы, где поедят.

– Дурак, – сказал кавалер, – я, по-твоему, что, коз разводить должен?

– А что? А хоть и коз, – не унывал Ёган, – чем плохи козы?

Он на секунду задумался и продолжил:

– Коза – она очень неприхотливая скотина. Болота, камень, лес – ей всё нипочём, везде себе пропитание найдёт. А от неё молоко, шерсть да шкура какая-никакая под конец. И мясо ещё, чуть не забыл!

Волков обернулся за спину на людей что шли за ним, там их было чуть не полторы сотни, шли они в надежде, что им будет в его земле прокорм. Тащили и везли в обозе свой нехитрый солдатский скарб, инструменты, палатки, котлы да одеяла.

Конечно, не упрекнут они его. Ведь он не звал их с собой: ни их, ни их офицеров, он даже Карла Брюнхвальда не звал. Ничего им не обещал. Сами попросились. Но всё равно было ему неприятно, что ведёт он их в такую пустыню.

А ещё было ему немного стыдно. Стыдно от того, что все эти люди вдруг увидят, что наградили его землёй бросовой. Кинули ему безделицу, мол, и так ему сойдёт. Мол, каков сам, такая и награда, и вот от этих мыслей ему совсем тяжко становилось. И начинал он потихоньку свирепеть, как только увидел землю свою. Ехал, глядел на всё угрюмо, думая, что его обманули.