Мэтью Вайнер
Хизер превыше всего

Matthew Weiner

Heather, The Totality

© 2017 by Matthew Weiner

© Sindbad Publishers Ltd., 2019

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. Издательство «Синдбад», 2019

* * *

Посвящается Линде

1

Марк и Карен Брейкстоун поженились, когда ощутимая часть их жизни осталась позади. Карен было около сорока, и она поставила крест на вероятности найти кого-то столь же привлекательного, как ее отец, а отношения с бывшим преподавателем живописи, которые начались сразу после колледжа и длились семь лет, перестали ее устраивать. На самом деле накануне она едва не отменила первое свидание с Марком, поскольку единственным его заметным достоинством была чисто теоретическая возможность со временем разбогатеть. Об иных достоинствах приятельница Карен, сама давно замужняя и ожидающая третьего ребенка, не упоминала. Дело в том, что подруги Карен, которые повыходили замуж молоденькими, теперь, похоже, угрызались, что в свое время недооценили роль денежного фактора для постоянных отношений. С годами он заботил их все больше, а мысли о будущем зачастую лишали сна. Но Карен по-прежнему хотелось кого-нибудь красивого. Перспектива ежедневно видеть перед собой квазимодо и все время беспокоиться о прикусе у будущих детей представлялась ей неприемлемой.

Толком Марка не знал никто. Приятельницам было известно, что у него хорошая работа и он не с Манхэттена. Карен могла бы порасспросить мужа одной из подруг, знакомого с Марком, но заниматься этим следовало еще до начала электронной и СМС-переписки. Теперь у Марка уже имелся ее номер, а включать автоответчик Карен не собиралась. Голос в трубке оказался довольно приятным и говорил чуть сбивчиво, – на серийного соблазнителя вроде не похоже. Поэтому Карен, хотя и думала о свидании без всякого энтузиазма и дважды переносила его, все-таки согласилась выпить с Марком, – что могло бы иметь определенные эротические последствия, не назначь она встречу на вечер воскресенья.

В приглушенном свете бара Марк казался не то чтобы некрасивым, но заурядным – девушек с подобной внешностью называют дурнушками. Лицо его не портила ни одна черта, но вместе им недоставало гармонии. Оно было пухлое и выглядело по меньшей мере моложаво: нос круглый, щеки круглые, – а тело при этом худощавое: в общем, мимо такого пройдешь и не заметишь.

По ходу обсуждения, не выпить ли еще, Марк сообщил, что кто-то на работе стащил из холодильника его обед и съел. Неважно кто, хотя есть некоторые соображения: на рукаве у одного из рецепционистов он заметил горчицу. Большинство парней, объяснил он Карен, говорят, будто обедают с клиентами, а на самом деле отправляются в спортбар и смотрят трансляции, попусту тратя и деньги, и время, тогда как он берет обед с собой и в результате обычно остается единственным, кого не сморило после еды. Она засмеялась, а он посмотрел на нее с некоторым удивлением и заметил: «Люди не всегда меня понимают». Карен это тронуло.

Возможно, они были созданы друг для друга: ей он показался очень забавным. Истории, которыми Марк делился, в основном происходили с ним самим, причем нередко он попадал в глупое положение. Себя он подавал как человека сильного и уверенного, которому порой приходится подыгрывать окружающим. Но его лицо говорило совсем о другом. Они стали встречаться, и три или четыре недели спустя занялись сексом – у него в квартире, на случай, если потом Карен захочется сразу же уйти. Но ей не захотелось. Его квартира была обставлена хорошо, но без шика, а руки держали ее талию так уверенно, что бедра у нее сладко заныли, а потом она с удовольствием расслабилась на пуховых подушках и гладких, как будто давно знакомых простынях, по-домашнему пахнущих лавандой. Потом у них снова был секс той же ночью, и Карен почувствовала, что он хочет ее по-настоящему. Это было очень приятно.

* * *

Отец Марка работал футбольным тренером в средней школе, а заодно был там администратором и преподавал основы гражданского права, – что в престижном пригороде Ньютона, штат Массачусетс, означало более высокий статус, нежели у простого спортсмена. Общаясь с другими преподавательскими семьями и их воспитанными, но непослушными детьми, Марк постепенно осознал свое место в иерархии: что-то вроде сына личного шофера. У него было все то же, что и у остальных детей, но пониже сортом: старомодный трехскоростной велосипед, некотирующиеся коллекционные карточки, редкие и скучные поездки на каникулы и кроссовки из корзины с уцененкой в супермаркете.

Отец считал, что Марку недостает агрессивности, однако в какой-то момент перестал его дразнить, решив, что сын больше годится на девчоночью роль, – поддерживать настоящих бойцов. Впрочем, оказалось, Марк неплохо бегает кросс – вид спорта, требующий психологической дисциплины, но одиночный и не предполагающий командного взаимодействия, столь ценимого отцом. Уже в одиннадцатом классе Марк понял, что соревноваться предпочитает исподволь и не любит мужского общества, в котором ему неизменно отводятся вторые роли.

Женщины оставались для Марка загадкой. Мать была вечным чирлидером, а старшая и более способная сестра уже в начале пубертата втянула всю семью в драму своего пищевого поведения и в конце концов победила в битве со взрослением, когда в семнадцать лет, вернувшись после очередного курса лечения, умерла от сердечного приступа. К тому же Марк понял, что ему не досталось ни капли отцовской харизмы, а внешние данные, в первую очередь лицо, отнюдь не придавали уверенности в общении с женщинами.

После смерти сестры Марк оказался в центре внимания одноклассников, однако не увидел в этом ничего особенного, а за время ее болезни привык полагаться только на себя, так что ни одна девушка не могла даже представить себе, насколько он одинок. Уход сестры усугубил отчуждение между ним и родителями, которые теперь разговаривали с ним совсем редко, сконцентрировавшись на повседневном: уборке, покраске и ремонте дома, глубоко запущенного к моменту провала их многолетней миссии по спасению дочери. Когда он заканчивал школу, они переключились на палисадник, где проводили все время на коленях в грязи, уподобившись своим корнеплодам, что оставались гнить в корзинах, загромождающих тамбур. Марк не знал, чем унять их тихое и деловитое горе, и решил, что надо выжить и многого добиться – как ради них, так и затем, что финансовый успех и престижная работа позволят ему заново родиться в новом мире, где ничего из этого не произошло.

Карен понравилась Марку тем, что сама не осознавала, насколько она хороша собой. У нее были черные блестящие волосы и голубые глаза, а великолепное тело состояло из мягких изгибов. Когда он спросил коллегу, который их познакомил, как тот мог не упомянуть такую важную деталь, тот признался, что никогда этой женщины не видел. С ней была знакома его жена, она говорила, что когда-то Карен выглядела на восемь баллов, а теперь тянет на семь, – впрочем, коллега поостерегся сообщать это Марку, тем более когда тот уверенно оценил ее внешность на все десять. Коллега был доволен, но заинтригован, и наконец встретившись с Карен на рождественской вечеринке, признал, что она действительно очень красива, пусть и не на десять баллов, и к тому же у нее классная грудь.

Когда Марк и Карен впервые разделись на глазах друг у друга, он рассматривал ее, пока она брала халат и шла в ванную. Ночь была лунная, ясная, и в голубоватом свете ее соски казались почти фиолетовыми. Кожа молочная, бедра полные, а щиколотки очень тонкие. Марк подумал, что секс с ней никогда не наскучит. Он отнесся к этой мысли со всей серьезностью и в этот момент понял, что они поженятся.

* * *

Вам может показаться, что такой человек, как Марк, то есть не разбогатевший к сорока годам, никогда уже не станет богатым, однако он работал в сфере финансов, где всегда сохраняется вероятность сорвать большой куш. Вслед за помолвкой с Карен у Марка появилась возможность подняться по карьерной лестнице, что означало изрядную прибавку дохода. Став парой, они не только могли ужинать с другими семейными парами, а также иметь гарантированную компанию на Новый год и День святого Валентина, но и приобрели статус успешных людей. Планирование свадьбы проходило под знаком предполагаемого повышения по службе: оба прикидывали, насколько она будет роскошнее, чем они могут себе позволить, и одновременно беспокоились, а вдруг повышение не состоится и они погрязнут в таких долгах, что Марку, чего доброго, придется искать другую работу.

Карен уже приготовилась оставить свою многолетнюю работу в издательском бизнесе – довольно нудную, с каждодневными сплетнями и редко выпадающими контактами с самими авторами. Да и бизнес был, строго говоря, не совсем издательский. Ради него в свое время она перебралась в Нью-Йорк, однако конкуренция там оказалась настолько непрошибаемой, что пришлось довольствоваться временными договорами, а затем сместиться в смежную сферу пиара, дававшую, в дополнение к умеренному гламуру кинопремьер и ресторанной критики, возможность приблизиться к манящему книжно-журнальному миру. Естественно, она всем представлялась как редактор, поскольку никто не понимал, чем занимается копирайтер, да еще на фрилансе. К тому же однажды ее, недослышав, сочли как раз-таки редактором и отреагировали довольно бурно. На самом деле Карен оставалась глубоко за кулисами, организуя для авторов и издателей поездки и выступления. После того как однажды она купила по просьбе шефа, которому нужно было извиниться за какое-то прегрешение, идеальный подарок – шоколад ручной работы и сыр в золе, – Карен начала составлять тематические подарочные корзинки по собственной инициативе, и они получались такими необычными и изысканными, что многие советовали ей открыть свое дело.

Неожиданный успех на этой случайной ниве дополнительно высветил отсутствие у нее как интереса, так и способностей к занятию, выбранному в качестве основного. В отличие от своего шефа она так и не сумела избавиться от провинциальных повадок и научиться очаровывать собеседника, небрежным жестом сдвигая солнечные очки на макушку. Поэтому, поняв, что Марк может потребовать от нее превращения в жену и мать, Карен ощутила приятное возбуждение. Ведь домохозяек в обычном смысле на Манхэттене нет, и можно будет полноценно самореализоваться, работая волонтером в школе, строя семейное гнездышко и руководя прислугой.

Когда за две недели до свадьбы повышение Марка отменили, потрясенная Карен даже подумывала, не отказаться ли от замужества. Усевшись среди ночи на кухне, чтобы расписать все доводы за и против, она вдруг с ужасом осознала, что, похоже, выходит замуж только ради денег. Но она же не настолько плохой человек! Она ведь знает, что такое любовь, и испытывает ее, когда Марк с нею рядом. И ребенка она хочет не потому, что потом будет поздно – она хочет ребенка именно от Марка. Это крайне важно; на самом деле это был единственный пункт, который она занесла в свой список. Но составлять список оказалось очень увлекательно: Карен сама удивилась, почему ей до сих пор не хватало духу изложить свои желания на бумаге.

* * *

Марк стал богатым по всем стандартам, кроме собственных. На работе он славился завидным талантом предсказывать, над каким активом нависла угроза. Он умел математически обосновать отсутствие добавленной стоимости у акций, бондов, недвижимости и особенно компаний, что делало такие активы уязвимыми, а его рекомендации помогали клиентам зарабатывать или, как минимум, стимулировали финансовые операции. Тем не менее разбогател он не поэтому: ему повезло войти в рабочую группу, получившую гигантские комиссионные за привлечение крупных средств для некоего университетского фонда. Так что и черт бы с ним, с этим дурацким повышением, едва не разрушившим его свадьбу, ведь он так и так оказался в нужное время в нужном месте, и в результате год у них был безумно удачным. А потом у них был еще один удачный год. И еще один, и он заработал не просто много, а очень много, и дальше уже можно было ни о чем не беспокоиться. Он не относился к числу самых богатых парней Нью-Йорка, но мог себе позволить все то же, что и они, разве что не мелькал на страницах глянцевых журналов.

Марк, конечно, желал большего, например, купить загородный дом или получить одну из тех премий, что дают за щедрую помощь добрым начинаниям, однако он был счастлив, что у Карен нет светских запросов, а богатство она воспринимает как нечто само собой разумеющееся, словно с ним родилась и не должна никому ничего доказывать. Ему это в ней нравилось, и он даже немножко завидовал ее врожденной скромности и однажды спросил напрямик, почему Карен совсем не тянет на публику. Как-то ночью, когда, выпив бутылку очень дорогого вина, они лежали, отдыхая после любовных объятий, Карен призналась, что никогда не соперничала с другими женщинами, предпочитая отступить в сторону и оставаться заинтересованным зрителем. Она никогда не понимала, сказала она Марку тихим голосом, глядя на него затуманившимися глазами, чем это плохо. Она отказывалась сплетничать, так как ей и самой довелось один раз стать объектом особо грязного слуха: будто бы она однажды приехала в некий загородный дом и гостила там, не будучи приглашенной. Этот слух затем плавно перетек в измышления насчет сделанной ею пластики то ли носа, то ли груди, и во всех сплетнях ее характеризовали как даму крайне озабоченную. С чего вдруг за нее взялись, осталось для Карен загадкой. Скорее всего, ее сочли идеальным объектом для переноса собственных комплексов, а природную застенчивость и молчаливость приняли за высокомерие. Она лежала, положив голову Марку на грудь, прижимаясь к нему всем своим обнаженным телом, и признавалась, что, как и он, страдала от групповой травли, но в конце концов осознала: человек не в состоянии увидеть себя глазами других людей и нет ничего страшного в том, чтобы существовать в изоляции – до тех пор, пока сам помнишь, что ты совсем не такой, каким тебя считают.

В сорок первый день рождения Марка Карен разбудила его, лаская губами под простыней. Потом, уже почистив зубы, она вернулась в постель, свернулась клубочком у него под боком и сообщила, что беременна. Марк пришел в восторг, несмотря на понятную вялость, и несколько приободрился, когда Карен серьезно и деловито заговорила о том, что им теперь понадобится квартира побольше. Всю прошедшую неделю она планировала, как сообщить ему эту новость, и теперь, когда его реакция оказалась вполне восторженной, у нее даже голова закружилась от облегчения.

Марк был на седьмом небе: он обеспечил красавице Карен жизнь, которой та хотела, у него есть семья, а теперь будет и наследник; но в окончательный восторг его привела способность Карен мгновенно переключиться с секса на чистую прагматику. Отчего он снова захотел ее, хотя и сомневался, не навредит ли ей это в ее положении. Карен только посмеялась над его опасениями. Она по-прежнему считала Марка забавным, а когда они занялись любовью, он заметил, что ее тело немного изменилось и что это ему нравится. Он догадался, что, кончая, она отпускает все свои страхи и словно растворяется в теплом ожидании.

Беременность Карен протекала спокойно, и за эти месяцы не произошло ничего, кроме их переезда в здание с десятью апартаментами на западной стороне Парк-авеню, в одном из действительно приличных районов Манхэттена. Квартира с тремя спальнями балкона не имела, зато помещалась всего этажом ниже пентхауса, и из нее открывался вид на крыши роскошных особняков из темно-коричневого песчаника, почти без единой послевоенной постройки, с сетевой кофейней на каждом углу, или с магазином оптики, или продуктовым магазином, напоминающим лавочки былых времен, с редкими высотками, в которых сохранились старинные лифты со сверкающими латунью дверями.

Правление кондоминиума оказалось жестким и несговорчивым, оно упиралось как могло, пока Марк не самоустранился, позволив животу и обаянию Карен пересилить их упертость. Дочка родилась в больнице Ленокс-Хилл в положенное время и в присутствии Марка, после чего водворилась в подобающим образом оборудованной детской, а Карен обзавелась несколькими подругами, как только стала ходить на курсы подготовки к родам и присматривать коляску. Дочку назвали Хизер. Марку понравилось, что это имя созвучно его шотландским корням[1], что вообще-то явилось чистым совпадением: Карен наткнулась на него в какой-то книге и уверовала, будто никогда не встречала некрасивую Хизер.

В отличие от подруг Карен скоро уволила няню, поняв, что кормление грудью, бессонные ночи и наблюдение за развитием младенца ее совсем не тяготят. Наоборот, она с готовностью принимала любые капризы дочки, радуясь каждому контакту с ней, пусть и в три часа ночи, видя в этом восхитительную возможность дотронуться до дочки, услышать ее запах. Удовольствие, которое ей дарила Хизер, превосходило все остальные; девочка росла, а Карен, по-прежнему отказываясь от помощи прислуги, скрупулезно фиксировала каждый ее день, делая записи и иллюстрируя их фотографиями. Она никому их не показывала – ей хватало того, что первоисточник всегда рядом. Когда Хизер исполнилось четыре года и она наконец-то пошла в детский сад – самый продвинутый, хотя, возможно, и не самый престижный, – целый день проплакала не она, а Карен. Те несколько часов, которые Хизер ежедневно проводила в саду, ее мама, тоскуя, лежала в постели, оживая, только когда приходило время забирать дочку – то есть снова держать ее за руку, или печь вместе с ней печенье, или смотреть мультики, или просто гулять в парке.

* * *

Примерно за десять лет до первого свидания Марка и Карен у матери-одиночки в государственной больнице Ньюарка, штат Нью-Джерси, родился Роберт Класки. Бобби, как его чаще называли, был чудом, которое прозевала медицина в силу незнания персоналом того факта, что во время беременности, которую его мать, впрочем, едва ли заметила, питалась она почти исключительно пивом. При рождении он получил фамилию матери, так как его отцом мог оказаться практически любой обладатель таких же тускло-серых волос и голубых глаз.

Мать Бобби оставалась в больнице, пока было можно, а потом вернулась в маленький дощатый домик в городке Гаррисон, где она провела большую часть своей несчастливой жизни. Некогда Гарри-сон наводнили польские эмигранты, и теперь это был все такой же бедный городишко, населенный, однако, преимущественно белыми, что необычно для этой части Нью-Джерси. Он мог бы даже выглядеть живописно, если бы не множество зримых знаков нищеты: хлипкие сетчатые двери, кучи мусора, разбросанный там и сям металлолом и черная сетка телефонных проводов, расчертившая небо до горизонта.

Появление Бобби не пошатнуло убежденность его матери в том, что героин – лучшее, что есть в жизни. У нее никогда не было намерения провести всю взрослую жизнь в Гаррисоне с его «быдлом», как она именовала местных. Несмотря на указанное отношение, она путалась с многочисленными гопниками – торчками и пьяницами, – которым нужна была только еда, угол да женщина. Бобби еще не было десяти, когда он попробовал и сигаретные бычки, и пиво, и он даже помогал материным дружкам и их знакомым колоться, когда те сами не могли справиться.

Бобби часто будили среди ночи и вытаскивали в гостиную, и он никогда не знал, сделают ли из него боксерскую грушу или придумают какую-нибудь дурацкую шутку. Мать выживала благодаря государственному пособию и воровству, особенно в тучные годы, когда строили стадион и стройматериалы валялись повсюду, но чаще она работала в местных салонах красоты, где выметала волосы, а иногда подвизалась в качестве нелегальной косметички, что ее вполне устраивало, поскольку позволяло смотреть мыльные сериалы, прикарманивать часть наличных и безапелляционно оценивать внешность других женщин.

Когда Бобби пошел в школу, и он, и мать испытали облегчение. Бобби в школе поначалу понравился четкий распорядок и то, что кормят не только сэндвичами с консервированным свиным фаршем, а вскоре он сообразил, что умнее всех остальных учеников и большинства учителей. Он понял, что может получить все, что захочет, просто рассказав правду о своей матери или о своей нищете, причем особенно хорошо это работало с молодыми училками: их глаза наполнялись слезами, и они тут же покупали ему фастфуд и обещали, что скоро все изменится. Ничего, естественно, не менялось. Худшее, что могло случиться, – это визит кого-то из благодетелей в дом Бобби, но смутить мать было невозможно, поскольку понятие стыда было ей неведомо, и приходивших чиновников или учителей она обычно встречала в растянутой не то майке, не то ночной рубашке или в старом халате.

Большую часть времени Бобби проводил в одиночестве. Тяжелее всего бывало летом, когда дом наводняли нарики, а телевизор можно было смотреть только с выключенным звуком. Тогда он спускался к реке, замусоренной сломанной бытовой техникой и старыми шинами, и думал о том, какой он одинокий и несчастный, потому что «тоже ощущал себя выкинутым на помойку», как однажды сказал ему тюремный психолог.

На самом деле его ничего не интересовало, кроме животных. Он воспринимал их как людей, считал такими же глупыми и беззащитными, в особенности сбитых машинами зверушек, которых собирал на дороге и прятал в гараже, чтобы потом повнимательнее рассмотреть. О собственном могуществе Бобби узнал по чистой случайности, когда увидел птицу, залетевшую в оконный вентилятор, включил его и стал наблюдать, словно завороженный, за тем, как лопасти рубят ее тельце, а капли крови разносятся воздушной струей.

Бобби бросил школу и нашел работу в большом магазине хозтоваров, где в его обязанности входило загружать фургоны, а позже, когда он научился управлять автопогрузчиком, еще и складывать штабелями палеты. Он по-прежнему жил дома, только приладил к двери своей комнаты большой висячий замок и в свободное от работы время смотрел телевизор, пил водку и слушал бессмысленные разговоры и взрывы смеха друзей и любовников матери во время их стихийных ночных сборищ.

Иногда у них завязывалась драка, и он тогда выходил на улицу, чтобы посидеть на крыльце или прикупить в угловом магазине еще пива. Часто на своем крыльце сидела и девушка из дома напротив, известная как Чичи[2], он считал, что она очень красивая и только ищет предлог с ним заговорить. Однажды особо пасмурным субботним днем он пересек мостовую, прошел совсем рядом с ней и сказал: «Славный солнечный денек, а?» Она улыбнулась в ответ, а он обрадовался, что смог произнести одну из тех фраз, которые обычно говорят люди.

2

С появлением Хизер жизнь Марка не сильно изменилась. В самом начале от него мало что зависело. Карен взяла все заботы на себя, и это было разумно, ведь грудью кормить он не мог, менять подгузники не рвался, а во время прогулок и купания был на работе. Вскоре ему стало казаться, что Карен и Хизер живут в общем, наглухо закрытом от всех остальных пространстве, а он существует как бы снаружи, вне его. Попытки поучаствовать в их жизни заканчивались провалом – из-за его неумелости, естественно, – а Карен было проще все сделать самой, чем наблюдать, как он сражается с детскими одежками, пытаясь натянуть их на едва начавшую ходить малышку, или собирает сумку перед прогулкой в парке.

Он злился не на Карен, а на себя, воспринимая тот факт, что его отодвигают на позицию наблюдателя, как следствие тех же недостатков, которые к этому времени стали очевидными всем сослуживцам. Марку никогда не удавалось выйти на первые роли, стать заметным в финансовых кругах. Он хорошо работал и зарабатывал больше, чем мог когда-либо мечтать, и тем не менее на его глазах многочисленные гораздо менее достойные коллеги обходили его по карьерной лестнице, в большей мере благодаря светским, чем деловым талантам, и он в конце концов поставил крест на мысли, что однажды будет руководить департаментом или даже летать корпоративным самолетом.

Хизер была очаровательным ребенком. Белокурая, хотя со временем волосы могли и потемнеть, с большими голубыми глазами, она начала улыбаться очень рано, всего в месяц от роду, и часто с восторгом хлопала в свои маленькие пухлые ладошки. Карен одевала ее в вязаные комбинезончики и считала, что, хоть Хизер и девочка, голубой цвет больше подходит и к ее внешности, и к характеру. Хизер притягивала взгляды прохожих, а ее щебет, улыбки и смех покоряли даже самых мрачно настроенных ньюйоркцев.

Она была такая хорошенькая, что неизбежно оказывалась в центре всеобщего внимания и в парке, и в магазине. Новые знакомые смотрели на Карен или на Карен вместе с Марком, не в силах скрыть удивления, что подобный ребенок мог появиться у такой пары. Родителей Хизер это никогда не огорчало, и они пожимали плечами со смиренной гордостью: оба они независимо друг от друга пришли к одному и тому же выводу, которым друг с другом, однако, не делились. Они были уверены, что их внутренние сущности реализовались в их чудесном биологическом творении. Марк даже однажды шепнул Карен, что, если «у них так хорошо получаются дети», может, стоит подумать еще об одном ребенке.

* * *

Карен, конечно, любила родителей и считала свое детство в зеленом пригороде Вашингтона идиллическим, но тем не менее чаще вспоминала этот период как годы одиночества. Она всегда мечтала о брате или сестре, но подозревала, что, поскольку ее мать была зациклена на контроле рождаемости, она сама появилась на свет, скорее всего, по чистой случайности. В течение некоторого времени она воображала себе брата, который был на десять лет старше и водил ее, например, в кафе-мороженое или на уроки классического танца. Однако ей хватало ночевки у одной подруги и возвращения из школы вместе с другой подругой и ее братьями-сестрами, чтобы сообразить, как ей повезло, ведь единственному ребенку не нужно сражаться за каждый пустяк.

С другой стороны, ситуация, когда не нужно драться за любую мелочь, имеет свои минусы. Карен была послушной, легко поддавалась чужому влиянию и не любила рисковать. Она никогда не прыгала первой в бассейн, а предпочитала сначала посмотреть, как это сделают другие. К тому же мать вернулась на библиотечные курсы, когда Карен была еще совсем маленькой, а отец, патентный поверенный, с трудом справлялся со свалившимися на него обязанностями по ведению домашнего хозяйства и воспитанию ребенка. Он был влюблен в свою работу и гордился чужими творениями как собственными. Воображая себя изобретателем, он то и дело брался что-то мастерить, но в основном упивался тем, как смотрят на него соседи, когда он стоит на пороге с чертежами под мышкой, изображающими электрические схемы или химические формулы, далеко выходящие за пределы его понимания.

Когда мать стала руководить передвижной библиотекой Кларксберга, Карен перестала ходить в детский сад и часто днем, забившись куда-нибудь в угол, следила за тем, как мать читает вслух другим детям. Поэтому вплоть до второго класса она всегда держала свои книги раскрытыми так, будто сидела перед воображаемой аудиторией. Испугавшись, что из-за сокращения бюджета передвижную библиотеку закроют, горожане провели референдум, после которого не только дети махали рукой ее матери и окликали ее по имени.

Карен терпеть не могла делить мать с другими людьми и проводить столько времени с няней, которая на самом деле была уборщицей. Поэтому она ходила на все внешкольные занятия подряд, лишь бы вернуться домой как можно позже. После девятого класса на нее вообще перестали обращать внимание, и Карен привыкла, придя из школы, запираться у себя в комнате, смотреть по портативному телевизору любовные сериалы, одновременно лаская собственное тело.

Карен ответила Марку, что не хочет второго ребенка. Это было бы нечестно по отношению к Хизер. На самом деле в ту самую минуту, когда Хизер родилась, Карен уже знала, что будет отдавать ей все свое неусыпное внимание и заботу. И никогда не угрызалась, что таким способом оправдывает безразличие к собственной карьере или зависимость от успеха Марка, ведь Хизер не была обычным ребенком. Будь такое обаяние у самой Карен, может, мать никогда бы не вернулась к учебе.

* * *

Хизер подросла, превратившись из прелестного младенца в хорошенькую девчушку, но ее явная красота как бы отступила на второй план перед обаянием, умом и, главное, глубокой способностью к сопереживанию. «Почему ты плачешь?» Этот вопрос она задала в пять лет, сидя в прогулочной коляске в вагоне метро; она спросила это у женщины, которая вовсе не плакала и вежливо поправила девочку. Хизер продолжала настаивать: «Не стоит грустить, даже если у тебя тяжелые сумки. Я могу понести одну из них». Тогда женщина нервно засмеялась, пересела поближе к Карен и, поблагодарив за предложение, отказалась от помощи. Карен слегка пожурила дочку, сказав, что нехорошо вмешиваться не в свое дело, и протянула ей кружку-непроливайку с соком.

Женщина смотрела в сторону и делала вид, будто читает рекламу, а Хизер все время поглядывала на нее и в какой-то момент вернула кружку Карен со словами: «Все в поезде ведут себя так, словно они здесь одни, но ведь это же неправда». И тут женщина разрыдалась. Карен не знала, что делать, полезла было в сумку за бумажными платками, но вместо этого просто погладила женщину по плечу, а та всхлипнула и смущенно улыбнулась. Хизер пристально смотрела на обеих до самой Семьдесят седьмой улицы, где им нужно было выходить, потом попрощалась с женщиной. Та уже успокоилась и, подняв глаза на Карен, заверила ее, что она, наверное, лучшая мать на свете. Карен ответила, что тут нет ее заслуги, только дочкина. Могло показаться, будто Карен скромничает, но она-то знала – Хизер ведет так себя не первый раз, и, возможно, такова ее миссия на земле – сделать легче жизнь других людей.

Теперь у Карен было множество дел, даже после того, как Хизер стала уходить в школу на полный день. Фитнес и шопинг, не слишком обременительная работа по дому, которую не успели сделать другие, поиск и придумывание новых полезных занятий, приготовление полезных блюд и планирование развивающих развлечений. Ну и конечно, фиксация очередных достижений Хизер. Карен делала памятные альбомы с фото и аппликациями, компьютерные коллажи и, приложив некоторые усилия, смонтировала несколько видео и выложила в интернет. Ей самой поначалу это казалось хвастовством, но, когда она увидела, что зрители реагируют на поступки и слова ее дочери точно так же, как она сама, Карен поняла, что поднимает им настроение и что, возможно, другие люди тоже многое узнают о самих себе, наблюдая за тем, как растет Хизер.

В сетевых сообществах Карен встретила множество женщин-единомышленниц и получила мощную поддержку – все ее опасения оперативно развеивали либо опытные мамаши, либо настоящие эксперты. В результате Карен стала проводить несколько меньше времени в реальной жизни, однако всегда оставалась открытой к живому общению. Тем более что с самого начала – прогуливалась ли она в парке с коляской в компании других мам, плавали ли они с дочкой в клубном бассейне или, позднее, играли в теннис, – одного присутствия Хизер было достаточно, чтобы без стеснения подсесть к кому-нибудь и вместе перекусить.

* * *

Природных ресурсов маленькая семья Брейкстоун потребляла куда больше, чем ей причиталось в среднем, однако Марк был горд, что сумел обеспечить их такой красивой квартирой. Он особо ценил пристрастие Карен к шелковистому бархату, который она использовала дозированно, но как будто специально для него, Марка. Таким бархатом была обтянута спинка их кровати, а также кресла в гостиной, где он полюбил устраиваться случавшимися все чаще бессонными ночами, предпочитая нежную ткань холодной кожаной мебели из своего кабинета, обшитого деревом. Кресла в гостиной были красными, но в темноте казались коричневыми; он наливал скотч в лучший хрустальный стакан, чтобы если и не задремать, то хотя бы перестать нервничать, что вот уже и рассвет, а бессонная ночь сделает невыносимым предстоящий рабочий день.

Однажды глубокой ночью, когда Марк собирался перебраться в свое кресло, ему пришло в голову, что можно посмотреть на спящую Хизер, которой к тому времени исполнилось семь лет. Он никогда не бывал наедине с дочерью и догадывался, что его вопрос за ужином «Ну, как сегодня поживают мои девочки?» раздражает жену. Он перешел на эту фразу, потому что, когда раньше он обращался напрямую к Хизер, Карен всегда отвечала за нее или так или иначе вмешивалась в их разговор. Даже когда Хизер болела, на его «Как ты сегодня, зайчик?» немедленно отвечала Карен: «Слава богу, ей уже лучше» или «Сегодня что-то неважно». Поэтому той ночью, стоя в ее спальне и разглядывая ее, он почувствовал себя неловко, когда она открыла глаза и улыбнулась ему. Марк не смог объяснить, почему он здесь, поэтому присел на кровать и погладил дочку по волосам. А потом все же спросил: «Почему ты проснулась?» – «Потому что не могу спать, – ответила она. – Наверное, я такая же, как ты». Он провел ладонью по ее лбу, поцеловал в щеку и поинтересовался: «Куда ты хочешь на каникулы? Мы можем поехать, куда захочешь». А Хизер в ответ: «Куда угодно, лишь бы с тобой, папочка».

В том году вместо Сен-Бартелеми Карен и Марк по просьбе дочери согласились поехать в Орландо и пожить в пятизвездочном отеле за пределами тематических парков. У них был номер люкс с гостиной, где Хизер спала на раскладном диване, и, хотя дочка постоянно приводила откуда-то компании докучливых друзей, родителям это нравилось не меньше камерных ужинов втроем. Однажды Хизер надолго зависла в игровой комнате, и Марк с Карен остались вдвоем. От беспокойства за дочь они напились, потом занялись любовью, однако вскоре проснулись и снова начали беспокоиться – вплоть до десяти вечера, когда Хизер вернулась, как и обещала. До этого они давненько не занимались любовью, Карен – в силу загруженности дочкиными танцами, теннисом и фортепиано, а Марк – из-за участившейся бессонницы, выгонявшей его из постели едва ли не каждую ночь.

На следующее утро лил дождь. Карен пошла на массаж, а Марк повел Хизер на мастер-класс по рукоделию. Вместе с другими гостями отеля он грелся в тепле, исходившем от дочери с ее улыбкой и всегдашней готовностью помочь младшим ребятам. Перед уходом они с Хизер сделали ожерелье для Карен, чтобы мама не чувствовала себя обделенной. Вечером Марк и Карен опять напились и снова занялись любовью, пока Хизер спала в соседней комнате. На этот раз все получилось не так ярко, зато потом они поговорили шепотом о том, как долго они вместе и какое Хизер чудо. В последнее утро все трое уселись подальше от стойки шведского стола, разглядывая искусственную лагуну, такие откровенно счастливые, что проходившая мимо женщина попросила разрешения их сфотографировать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Имя Хизер (Heather) буквально значит «вереск». – Здесь и далее прим. перев.

Вернуться

2

В переводе с американского сленга – что-то вроде «классная телка».

Вернуться