Мишель Пастуро
Дьявольская материя. История полосок и полосатых тканей

Посвящается Анне

Порядок и путаница в мире полосок

…в одежду из разнородных нитей, из шерсти и льна, не одевайся.

Книга Левит (19: 19)

«Этим летом отважьтесь на шик в полоску!» В этом экстравагантном слогане, что несколько месяцев назад заполнил рекламные щиты парижского метро, важно каждое слово. Но, думается мне, самое значимое здесь – глагол отважиться. Получается, что в самом появлении на публике в полосатой одежде есть что-то неестественное и шокирующее. Для этого надо обладать определенной смелостью, преодолеть застенчивость и не бояться оценки окружающих. Но отважившийся будет вознагражден: он приобщится к шику, к той непринужденной элегантности, что отличает людей утонченных и свободных. Мы вновь видим парадокс, столь характерный для нашего времени: для успешного функционирования любой социальный код может и даже обязан изменяться с точностью до наоборот. Так то, что изначально воспринималось как нечто ущербное и неполноценное, становится знаком превосходства.

Словом, историку тут есть о чем подумать. Велик соблазн обратиться в глубь веков и провести параллель между предполагаемой дерзостью нынешних полосок и многочисленными скандалами, которые они вызывали на протяжении всего Средневековья. Мы увидим, что полоски – это всегда неспроста, и история костюма демонстрирует это с особой наглядностью.

История, литература и иконография средневековой Европы свидетельствуют о множестве персонажей, традиционно носивших полосатую одежду. Евреи и еретики, шуты и жонглеры, палачи, проститутки и прокаженные, а также воин-предатель из романа о рыцарях Круглого стола, безумец из Книги Псалмов и сам Иуда Искариот – все они были изгоями и отверженными, все они нарушали или искажали существующий порядок вещей, и все они в той или иной мере связаны с дьяволом. Составить список всех этих «отверженных в полосатых одеждах» – дело несложное; гораздо сложнее понять, почему именно эта одежда была призвана подчеркнуть их негативный статус. Причем здесь нет ничего мистического или случайного – напротив, множество источников открыто характеризуют одежду в полоску как нечто низкопробное, возмутительное, а то и просто дьявольское.

А может быть, люди Средневековья искали в Священном Писании оправдание для собственной нелюбви к полоскам? Действительно, в 19‐й главе книги Левит, наряду с прочими предписаниями морального и культурного характера, запрещающими смешивание, в 19‐м стихе мы читаем: «Veste, quae ex duobus texta est, non indueris» («В одежду из разнородных нитей… не одевайся», буквально – «одежду, сотканную из двух». – Прим. пер.). Но латинский текст Вульгаты мало что объясняет, равно как и Септуагинта. Можно предположить, что в исходном тексте за duobus следовало существительное, уточняющее, какие именно ткани или элементы одежды запрещено сочетать. А значит, допустимо и такое прочтение (исходя из слова texta, а также нескольких параллельных мест из Ветхого Завета): «Не надевай одежды из шерсти и льна» (то есть сотканной из ткани как животного, так и растительного происхождения)[1].

Или же стоит сделать акцент на duobus – возможно, имеется в виду duobus coloribus? Тогда фразу следует понимать следующим образом: «В двуцветную одежду не одевайся». В современных переводах Библии выбран первый вариант, поскольку он ближе к греческому тексту, но средневековые теологи и священнослужители иногда предпочитали второй и могли увидеть запрет на украшения и цвета даже там, где речь шла исключительно о волокнах и тканях.

А если суть проблемы не только и не столько в текстологии, но в особенностях зрительного восприятия? Создается впечатление, что человек Средних веков болезненно воспринимал любые изображения на плоскости, где фигура недостаточно отделена от фона, так что трудно сфокусировать взгляд. Глаз средневекового человека склонен к тому, чтобы последовательно считывать пласт за пластом. Любая картина, любая поверхность кажется ему выстроенной «в глубину», точно слоеный пирог в разрезе. Это структура, состоящая из нескольких планов, наложенных друг на друга в определенной последовательности, и для того, чтобы прочесть изображение правильно, нужно, начав с заднего плана, пройти все промежуточные пласты и закончить передним планом – логика, противоположная нынешнему способу восприятия. Но с полосками такое чтение становится невозможным: здесь нет ни заднего, ни переднего плана, ни фона, ни фигуры; существует лишь двуцветная плоскость, поделенная на четное количество полосок то одного, то другого цвета. В случае с полосками, как, впрочем, и с шахматной доской (еще один образ, подозрительный с точки зрения средневекового восприятия), структура совпадает с фигурой. Не в этом ли причина скандальной репутации полосок?

В данной книге мы не станем ограничиваться периодом Средневековья и будем говорить не только об одежде. Мы рассмотрим историю полосок и полосатых тканей вплоть до конца XX века и покажем, как каждая эпоха порождала новые практики и культурные коды, не отменяя при этом предыдущих, что постоянно усложняло систему значений, связанных с полосками. Так, во времена Возрождения и романтизма получили распространение «правильные» полоски – знаки праздников или экзотики, а также символы свободы, – что никак не отменяло существования полосок «отрицательных». Современная же культура восприняла все практики и коды предыдущих эпох. В ней есть место всему: полоски, сохранившие «дьявольские» коннотации (унизительная полосатая одежда, которую носили узники лагерей смерти) или сигнализирующие об опасности (например, зебра, шлагбаум, а также другие элементы и знаки дорожного движения); полоски, связанные с гигиеной (постельное и нижнее белье), игрой (игрушки и другие товары для детей) и спортом (спортивные костюмы для отдыха и профессиональная экипировка), и, наконец, полоски как эмблематическая единица – атрибут униформ, знаков различия и флагов.

В Средние века полоски говорили о прегрешении и нарушении нормы. Однако с наступлением эпохи Нового времени они постепенно превращаются в элемент упорядочивания действительности. Но хотя полоски и организуют мир и общество, сами по себе они по-прежнему противятся любой организации и жестким рамкам. Для них годится любая поверхность, более того, они могут сами создавать поверхности, переходя, таким образом, в пространство бесконечности: любую полосатую поверхность можно представить как одну из полос на другой поверхности, также полосатой, но на порядок больше и так далее. Семиотика полосок поистине неисчерпаема[2].

Именно поэтому в последующих главах мы будем говорить не столько о семиотике, сколько о социальной истории. Занявшись проблемой полосок, в конечном итоге задаешься вопросом: как визуальное и социальное связаны между собой в рамках одного сообщества? Почему, например, на Западе в течение очень долгого времени для обозначения социальной иерархии обходились исключительно визуальными средствами? Значит ли это, что зрение классифицирует лучше, чем слух и осязание? Всегда ли видеть значит классифицировать? Ведь для многих культур, не говоря уж о животных, это вовсе не так. Почему знаки, маркирующие подозрительных личностей, опасные места и отрицательные свойства, всегда ярче и заметнее по сравнению с обозначениями «положительных» предметов и персонажей? Почему в распоряжение историков попадает больше источников пейоративного, чем «хвалебного» характера?

Здесь мы планируем лишь вкратце наметить ответы на эти большие и сложные вопросы – потому что, во-первых, эта книга задумана как небольшое издание[3], а во-вторых, полоски сами по себе являются столь динамичной структурой, что и нам придется двигаться очень быстро – иначе за ними просто не угнаться. Полоски не знают статики, они все время в движении; именно этим они всегда привлекали к себе художников – живописцев, фотографов и режиссеров. Они как бы оживляют все, к чему прикасаются, вечно стремятся вперед, точно гонимые ветром. В Средние века Фортуну, вращающую колесо человеческой судьбы, часто облачали в полосатое платье. И сегодня на школьном дворе дети, одетые в полосатые одежки, выглядят особенно энергичными, выделяясь среди других учеников. То же мы видим на стадионах и спортивных площадках – кажется, что полосатые кроссовки бегут быстрее, чем одноцветные[4]. А значит, и книга, посвященная полоскам, должна отличаться особой расторопностью и быстротой.

Дьявол в полосатых одеждах (XIII–XVI века)

Любой скандал оставляет после себя свидетельства и документы. Именно поэтому в распоряжении историков часто оказывается больше данных о нарушениях социальных норм, чем о самих нормах. И если мы посмотрим на историю полосок и полосатой одежды в эпоху позднего Средневековья, то увидим тот же парадокс. Источники умалчивают об одноцветной одежде, поскольку она представляет собой нечто обыденное и повседневное, «норму». Полосатая одежда, напротив, достаточно широко представлена в документах – ведь она вызывает толки и вносит сумятицу.

Скандал с кармелитами

В середине XIII века во Франции разразился скандал. Если точнее – в конце лета 1254 года, когда Людовик IX Святой вернулся в Париж после неудачного крестового похода, драматичного плена и четырехлетнего пребывания на Святой земле. Король вернулся не один – его сопровождали несколько десятков монахов, в том числе кармелиты. Именно их появление вызвало настоящий скандал в обществе: они были одеты в полосатые плащи!

Орден братьев Пресвятой Девы Марии с горы Кармель ведет свою историю с XII века, когда несколько монахов-отшельников поселились в Палестине, рядом с горой Кармель, уединившись для молитвы и умерщвления плоти. В 1154 году, согласно преданию, они объединились под началом рыцаря из Калабрии по имени Бертольд. Затем их ряды пополнили паломники и крестоносцы. В 1209 году Иерусалимский патриарх утвердил кармелитам монашеский устав, отличающийся чрезмерной строгостью. Но позднее этот устав был смягчен папой Григорием IX, который позволил монахам селиться в городах и заниматься проповеднической деятельностью. Так кармелитский орден вошел в число орденов нищенствующих монахов, наряду с францисканцами и доминиканцами; по своему устройству он практически ничем от них не отличался. Как и представители других нищенствующих орденов, кармелиты стали преподавать в университетах, в Болонье и Париже[5]. Когда же для Латино-Иерусалимского королевства, вынужденного постоянно отражать мусульманскую угрозу, настали тяжелые времена, они окончательно покинули Святую землю. Собственно, в Европе кармелиты поселились за несколько лет до возвращения Людовика Святого (в Кембридже, например, они жили начиная с 1247 года), но интересующие нас события относятся к 1254 году, когда они прибывают в Париж, что и положило начало полемике об одежде, затянувшейся на несколько десятилетий.

До нас не дошло ни одного изображения, на котором было бы видно, во что одевались члены ордена в середине XIII века. В то же время существует огромное количество письменных свидетельств. Относительно цвета рясы источники противоречат друг другу, называя коричневый, рыжеватый и даже серый и черный цвета. Но все они сходятся в одном: кармелиты носили плащ в полоску – бело-коричневую или, как сообщают некоторые источники, черно-белую. Довольно рано возникла легенда, приписывающая кармелитскому одеянию библейское и поистине небесное происхождение. Согласно ей, точно такой же плащ был у пророка Илии, считавшегося покровителем ордена: вознесясь на небо в огненной колеснице, он сбросил своему ученику Елисею свою белую мантию, на которой образовались коричневые полосы – следы его прохождения сквозь пламя. Легенда сама по себе красивая, причем Илия был выбран не случайно: это одна из наиболее популярных в Средневековье библейских фигур и один из немногих героев Священного Писания, удостоившихся вознесения. Кроме того, мантия в Средневековье – знаковое, символическое одеяние, а ее передача от одного лица к другому всегда связана с обрядами перехода.

Некоторые тексты конца XIII века, увлеченные поиском символов, уточняют, что на кармелитском плаще было четыре белых полосы, представляющие четыре основных добродетели (сила, справедливость, благоразумие и умеренность), а между ними – три полосы коричневого цвета, напоминающие о трех христианских добродетелях (вера, надежда, любовь).

В реальности не cуществовало правил, которые бы регламентировали количество, ширину и угол наклона полосок на кармелитском плаще. Что касается более поздних изображений, там встречаются самые разные полоски – узкие и широкие, вертикальные и горизонтальные и даже расположенные по диагонали; видимо, все это было не принципиально и не несло никакого символического значения. Главное, что плащ должен был быть в полоску, то есть не однотонным, чтобы не походить на плащи представителей других орденов – нищенствующих, уставных и военных, – словом, он должен был быть особенным. В результате отличие оказалось настолько сильным, что граничило с нарушением неписаных правил.

Cтоило кармелитам появиться в Париже, как они сразу же стали жертвами насмешек со стороны простого народа. На них показывали пальцами, их поносили, издевательски именуя «мечеными братьями», frères barrés – прозвище крайне оскорбительное, поскольку в старофранцузском barre («полоса», «прочерк») содержатся пейоративные коннотации, связанные с незаконным происхождением; это значение сохранилось в геральдике[6].

Подобные шуточки преследовали монахов не только в Париже. Всюду, где бы они ни оказались – в Англии и Италии, Провансе и Лангедоке, в долинах Роны и Рейна, – их подвергали жестокой травле.

Иногда дело не ограничивалось лишь словесными насмешками – известны случаи физического насилия по отношению к монахам. Иногда им «задают трепку», как, впрочем, и доминиканцам с францисканцами. Последние раздражали людей тем же, чем и кармелиты, – они жили в городе, бок о бок со светским населением (а не в изолированных аббатствах, как положено в других орденах); но им ставили в вину не ношение неподобающей одежды, а совсем другие вещи[7]. Их обвиняли в скупости, лицемерии и вероломстве, видели в них приспешников дьявола и Антихриста. А кармелитов, которые также существовали за счет милостыни, но чей орден был менее могущественным, не имел такого влияния среди высшей аристократии и не был связан с инструментами подавления, как в политической, так и в религиозной сфере, – бедных кармелитов упрекали прежде всего в том, что они носят полосатые плащи.

Правда, к парижским кармелитам, поселившимся на правом берегу Сены, была еще одна претензия: уж слишком часто они оказывались возле монастыря бегинок, расположенного неподалеку от их обители. В одном из своих язвительных памфлетов, направленных против нищенствующих монахов – «зловредных хозяев города», поэт Рутебеф издевается над этим опасным соседством:

Меченые часто млеют
От бегинок, их имеют
по-соседски, стоит только
Постучаться в дверь…[8]

Но самой большой проблемой остается пресловутый плащ в полоску. В начале 1260‐х годов возмущение горожан достигло такого размаха, что папа Александр IV специально попросил членов ордена сменить полосатый плащ на однотонный. Они отказались. Полемика на эту тему возобновилась с новой силой, в ход пошли угрозы. Конфликт усугубился. Он продлился более четверти века: в нем один за другим принимали участие десять римских пап. В 1274 году на вселенском соборе в Лионе принципиальность кармелитов в этом вопросе поставила под угрозу существование ордена как такового. И если орден не был запрещен, как двадцать других «второстепенных» нищенствующих орденов, то только благодаря тому, что новый глава ордена Пьер де Мийо (1274–1294) пообещал подчиниться воле понтифика и как можно скорее урегулировать вопрос с полосатым плащом. Однако потребовалось еще тринадцать лет, долгих тринадцать лет с бесконечными спорами, переговорами, атаками и отступлениями. Наконец, в 1287 году на общем капитуле в Монпелье, в день Святой Марии Магдалины, кармелиты приняли решение отказаться от полосатого одеяния и отныне облачаться в белую мантию. Впрочем, кармелиты, проживающие в отдаленных провинциях, таких как Рейнская область, Испания или Венгрия, отказались подчиняться и продолжали носить плащ в полоску вплоть до начала XIV века. В итоге в 1295 году папа Бонифаций VIII издал буллу, в которой подтвердил постановление 1287 года о новом одеянии для кармелитов и запретил монахам всех орденов рядиться в полосатые мантии[9].

Полосатые ткани – нехорошие ткани

Как возник этот запрет? Откуда берет начало это недоверие ко всему полосатому и презрение к тем, кто одевается в подобную одежду? В XIX веке ученые предположили, что кармелитский плащ вызывал ассоциацию с восточной одеждой – так называемой галабеей, которую и сегодня можно увидеть на улицах некоторых исламских стран. Видимо, полосатая мантия кармелитов вызывала неприятие у христиан именно потому, что напоминала им одежду неверных. Это логично, если вспомнить, как за несколько десятилетий до этого весь христианский мир был шокирован поведением императора Фридриха II, который одевался и жил «как сарацин» в своем палермском дворце.

Впрочем, существует и другая версия происхождения «плаща позора», предложенная самими кармелитами в XVIII веке: на заре образования ордена полосатый плащ был навязан им мусульманскими властями Сирии, поскольку ислам запрещал христианам носить белые одежды – согласно Корану, они предназначены для людей знатных и высокопоставленных[10]. Возможно, в этом историко-культурном, почти позитивистском объяснении есть доля истины; но оно не передает всей глубины проблемы, сводя ее к вопросам этнической или религиозной принадлежности, в то время как речь идет о более фундаментальном культурном явлении.

Случай с кармелитами отнюдь не является чем-то исключительным. В Западной Европе было немало других людей и социальных групп, пострадавших от ношения одежды в полоску. Быть может, истоки происхождения кармелитского плаща не так уж и важны? Главное, вся эта история подтверждает тот факт, что, где бы ни появились полоски, – будь то одеяние монаха или жонглера, шаровары принца или рукава куртизанки, стены церкви или шерсть животных, – они всегда оказываются чем-то провокационным или по меньшей мере маргинальным.

Обратимся к истории костюма. Начиная с эпохи Каролингов источники постоянно сообщают о дискриминации по отношению к людям, носившим одежду в полоску. И хотя больше всего документов на эту тему, естественно, датируется второй половиной XIII века и касается ордена кармелитов, в нашем распоряжении остается немало других средневековых текстов, как более ранних, так и более поздних. Читателю достаточно одного абзаца или даже фразы, чтобы почувствовать, с каким позором было сопряжено ношение полосатой одежды.

Прежде всего, речь идет о декретах, принятых и многократно подтвержденных на епархиальных синодах, провинциальных ассамблеях и вселенских соборах, которые запрещали духовным лицам одеваться в двуцветную одежду – из двух равных половинок (vestes partitae), в полоску (vestes virgatae) или в клетку (vestes scacatae). В 1311 году этот запрет был подтвержден на Венском соборе, где проблеме одежды было уделено особое внимание[11]. Тот факт, что церковь была вынуждена вновь и вновь обращаться к этой теме, говорит о том, что эти предписания не соблюдались, несмотря на строгие санкции, применявшиеся к нарушителям в некоторых епархиях. Так, например, в 1310 году в Руане некто Колен д’Оришье, сапожник и, «как поговаривали», клирик (que l’on disoit estre clerc), был приговорен к смерти за то, что, во-первых, оказался женат, а во-вторых, что «был замечен в полосатой одежде»[12]. С тех пор церковное общество объявило полоскам настоящую войну. Особенно это касалось тканей, где чередовались яркие цвета, как то: красный, зеленый или желтый – цвета, вызывающие ощущение пестроты и разнообразия. В глазах церковных законников ничто не могло быть более бесчестящим[13].

Что же касается мирян, то тут существовали различные обычаи, законы и правила, касающиеся представителей маргинальных слоев общества – они были обязаны носить платье в полоску. Так, согласно положениям германского обычного права в период позднего Средневековья, а также знаменитого «Sachsenspiegel» (сборник саксонских законов, составленный между 1220 и 1235 годами), в подобных одеждах надлежало ходить незаконнорожденным, слугам или осужденным[14]. Ту же тенденцию мы наблюдаем в законах против роскоши и указах, регламентирующих манеру одеваться, весьма распространенных в Европе в конце Средневековья, – из них следовало, что проститутки, жонглеры, шуты и палачи обязаны либо носить полосатое платье, либо, что чаще, задействовать в одежде соответствующий элемент: например, проституткам предписывалось носить шарф, платье или шнурки в полоску, палачам – полосатые штаны и шляпы, а шутам и жонглерам – колпаки и камзолы. В каждом из этих случаев речь шла о том, чтобы навязать некий узнаваемый сигнал, маркер социальной маргинальности, чтобы тех, кто занимается подобным ремеслом, было невозможно даже случайно принять за порядочных граждан. В других местах (в частности, в немецких городах) сходные указания относительно одежды в полоску относились больше к прокаженным, калекам, цыганам и еретикам, реже – к иудеям и другим иноверцам[15].

Несомненно, законы против роскоши и законы об одежде (они еще ждут своих исследователей[16]) были продиктованы этическими и экономическими соображениями, но в первую очередь мы видим тут момент социальный и идеологический. Фактически они устанавливали сегрегацию при помощи одежды – когда каждый гражданин обязан носить костюм, соответствующий его полу, состоянию и рангу. В подобных дискриминационных системах полоски оказываются идеальным маркером – очень заметные, они сильнее, чем что-либо, подчеркивают нарушение социальных норм. Это не форма, в отличие от полумесяца или звезды, – это структура. А структура, с точки зрения средневекового символического восприятия и символических систем вообще, первичнее и важнее, нежели форма и цвет. Любой элемент в полоску, какими бы ни были его очертания и цветовая гамма, всегда маркирован сильнее – а значит, является более «эффективным», – чем, например, желтый цвет и остроконечный колпак[17].

Наконец, третий тип свидетельств представлен литературными текстами, в которых часто можно встретить эмблемы, содержащие полоски, либо отрицательных и просто малоприятных персонажей, одетых в полосатую одежду. Этот прием появляется в латинской литературе эпохи Каролингов, но особенно популярным становится в XII–XIII веках, когда он проникает в художественные тексты на разговорном языке – в частности, это касается героического эпоса и куртуазных романов. Вероломные рыцари, сенешали-узурпаторы, жены-изменницы, непочтительные сыновья, братья-клятвопреступники, жестокие карлики, жадные слуги – любой из этих персонажей может быть «отмечен» полосками как в геральдике, так и в одежде. Полоски фигурируют на гербах и знаменах, латах и лошадиной попоне или просто на платье, штанах и головных уборах[18]. Все эти люди – barrés, то есть «меченые» или «полосатые», и одного упоминания об этих полосках достаточно, чтобы читателю было ясно, с кем он имеет дело. В середине XIII века эти вероломные персонажи попадают на страницы книг и становятся объектами иллюстраций, присоединяясь к уже существующему в иконографии сонму знаменитых предателей и нечестивцев, одетых в полосатую одежду.

Штаны святого Иосифа

Начиная с XI века в европейском искусстве за фигурами в полосатой одежде закрепляются негативные коннотации. Первыми персонажами в этом ряду стали – сначала в книжной миниатюре, потом на фресках, а затем на других изображениях – герои Библии: Каин, Далила, Саул, Саломея, Каиафа, Иуда. Как и рыжие волосы, одежда в полоску представляет собой обычный атрибут предателя. Конечно, Каин и Иуда не обязательно рыжие и не всегда одеты в полосатое; но они оказываются рыжими и «полосатыми» гораздо чаще других библейских персонажей, и каждый раз это подчеркивает их вероломный характер[19].

В середине XIII века список «плохих» персонажей, изображаемых в соответствующей одежде, значительно увеличился, в частности в светской миниатюре. К библейским предателям добавились герои фольклора и литературных произведений, о которых мы говорили в предыдущем параграфе.

Cамый известный персонаж такого рода – Ганелон из «Песни о Роланде». Кроме того, появляется целая толпа изгоев и маргиналов из различных сословий: в основном это представители упомянутых выше групп, чья одежда регламентировалась множеством законов. К позднему Средневековью уже сформирован визуальный канон, очевидный как для художников, так и для их аудитории. И в жизни, и на картинке одежда или другая вещь в полоску часто сигнализирует о том, что их владелец находится за пределами социума: он может быть осужденным (всевозможные мошенники, фальшивомонетчики, клятвопреступники и просто разбойники), больным (прокаженные, безумцы и умственно отсталые), заниматься черной работой (слуги) или позорным ремеслом. Помимо стандартного набора «жонглеры-проститутки-палачи», изображения сообщают и о других недостойных занятиях; среди их представителей – кузнецы (ведь известно, что все они колдуны), мясники (потому что они кровопийцы) и мельники (скряги и спекулянты!). Наконец, последняя категория маргиналов – мусульмане, иудеи и еретики. Подобно тому как все эти группы оказываются нарушителями общественного порядка, полоски нарушают цветовую гармонию и «правильный» способ одеваться.

Полоска никогда не приходит одна. Она «функционирует» и являет свой смысл только в сопоставлении или противопоставлении с другими текстурами – это прежде всего однотонные и многоцветные поверхности, а также ми-парти[20], шахматный рисунок, расцветка в крапинку или в виде ромбов. В любом изображении полосатая одежда создает идею отличия, отклонения, тем самым акцентируя внимание на том, кто в нее одет. Как правило, это негативный акцент. Но бывает и так, что картина лишена этой манихейской однозначности, и тогда полоски несут значение чего-то амбивалентного и даже двусмысленного. Яркий пример подобного рода изображений мы находим в иконографии святого Иосифа.

Долгое время этого персонажа недооценивали, считая его лицом второстепенным и чуть ли не неуместным. В средневековой драме ему отведена откровенно комическая роль, его делают посмешищем, приписывая ему пороки, никак не фигурирующие в Евангелии, – глупость (он не умеет считать), неловкость, жадность и особенно пьянство. Во время карнавальных шествий роль святого Иосифа часто отдавали деревенскому дурачку (эта традиция просуществовала вплоть до XVIII века)[21]. То же мы видим и в изобразительном искусстве (в живописи, скульптуре и гравюре), представляющем святого Иосифа в виде лысого, трясущегося старичка, всегда на заднем плане (даже в изображениях Рождества Христова), всегда в отдалении от Девы Марии и Младенца – дальше, чем волхвы, святая Анна и святая Елизавета. Отношение к святому Иосифу меняется только в эпоху Возрождения, когда формируется культ Святого семейства[22]. На смену старичку-простаку приходит достойный муж в расцвете сил, отец-кормилец и умелый плотник. Впрочем, долгое время он оставался двусмысленной фигурой (вера в естественное зачатие Иисуса была распространенной ересью). Но окончательное признание придет к святому Иосифу только в 1870 году, когда он будет провозглашен покровителем вселенской Церкви.

Возвращаясь к проблеме полосок, следует отметить, что самый интересный период в иконографии святого Иосифа относится к XV – началу XVI века. В это время он уже не вызывает презрения, как в эпоху позднего Средневековья, но еще не вполне реабилитирован и уж точно не является объектом почитания. Чтобы подчеркнуть столь необычный статус, художники прибегают к целому ряду художественных приемов. Так, Иосифа очень часто изображают в полосатых шароварах – в XIV веке такие штаны были популярны в Рейнском и Мозанском регионах, затем эта мода проникла в Северную Германию, долину Рейна, Нидерланды и Швейцарию. Вплоть до 1510–1520-х годов полосатые штаны довольно часто становятся объектом изображения в витражах, книжной миниатюре и на гобеленах. В последующие годы они почти полностью исчезают, за исключением нескольких гравюр XVII века[23].

Полоски на штанах не так значимы, как полоски на основной части костюма. Изобразить святого Иосифа в полосатом платье, тунике или плаще означало бы откровенное издевательство, тогда как полосатые штаны просто подчеркивают его специфический характер. В данном случае полоски оказываются скорее знаком амбивалентности, нежели бесчестья. Иосиф – не Каин и не Иуда, он не предатель. Он всего лишь divers, «иной», в том значении, в котором это слово употреблялось в языке XV века. Он не столь почитаем, как Дева Мария, но и не простой смертный, частично возвышенный, частично приниженный, отец, не являющийся таковым, фигура необходимая, но в чем-то неуместная, не такой, как все, двусмысленный, исключение из правил, словом, персонаж, воплощающий в себе все то, что обычно символизируют полоски на изображениях XV века. А значит, они не только подчеркивают нарушения социальных и моральных норм, помогают отличить слуг от господ, жертв от палачей, здоровых от слабоумных, проклятых от избранных, но и помогают ориентироваться в более сложных системах ценностей, позволяя точнее почувствовать некоторые нюансы и оттенки смыслов. Таким образом, полоски оказываются одновременно и иконографическим кодом, и способом настройки на режим особой чувствительности при обработке зрительной информации. Такова двойная особенность полосок; поговорим же об этом поподробнее.

Расцветка поверхности: однотонная, полосатая, усеянная, крапчатая

Глаз средневекового человека особенно внимателен к материалу и структуре различных поверхностей. Эта структура, в частности, помогает ему различать места и предметы, видеть отдельные зоны и планы изображения, улавливать ритм и логическую последовательность, делать сопоставления и противопоставления, распределять и классифицировать, составлять иерархию. Стены и полы, ткани и одежда, бытовая утварь, древесные листья, шерсть животных и человеческое тело – любая поверхность, естественная и искусственная, является носителем классификационных знаков. Тексты и изображения донесли до нас бесчисленное количество примеров подобного восприятия. В этой связи мне как исследователю представляется целесообразным разделить поверхности на три большие группы: одноцветные, усеянные и полосатые, причем две последних категории предполагают множество вариантов (с точки зрения средневекового восприятия шахматная расцветка, например, представляет собой крайнюю форму рисунка в полоску). Остановимся на этих трех структурах и на том, какое значение они обретают, будучи воспроизведены на поверхности предметов или в изображении.

Действительно однотонная поверхность встречается крайне редко, что само по себе заслуживает внимания. Средневековые технологии не дают возможности добиться абсолютной однотонности, гладкости и чистоты на большинстве поверхностей (на ткани это правило не распространяется). С другой стороны, художники и ремесленники неохотно оставляют пустыми огромные пространства и часто уступают искушению заполнить или «одеть» их, продергивая поперечные нити, добавляют штриховку и пестроту, играя на контрастах, создают фрагменты, различные по своему материалу, текстуре, плотности и яркости. В живописи настоящие однотонные изображения встречаются довольно редко, они составляют скорее исключение из правил и выполняют конкретные задачи, связанные с выделением того или иного элемента изображения. Собственно, сама по себе ровная однотонная поверхность относительно нейтральна. Но как только она оказывается противопоставлена полосатой, пятнистой или клетчатой, а также любой другой поверхности с вкраплениями другого цвета или следами отделки, она всегда выделяется как нечто особенное, или в хорошем, или в плохом смысле.

Усеянная поверхность всегда означает что-то положительное; она более насыщенная и более ценная по сравнению с однотонной. По сути, это одноцветная поверхность, на которую с регулярными интервалами (как бы в ячейках невидимой ромбической сетки) нанесены одинаковые геометрические или геральдические фигуры: точка, полумесяц, звезда, кольцо, треф, геральдическая лилия. Как правило, фигуры, расположенные таким образом, бывают более светлыми, чем сама поверхность, служащая им фоном. Усеянная поверхность почти всегда связана с чем-то торжественным, величественным и даже священным. Вероятно, поэтому она фигурирует на королевских регалиях и коронационной мантии, используется при изготовлении предметов богослужения, присутствует на многих картинах с божественным сюжетом и на изображениях Пресвятой Девы. Герб французских королей – золотые лилии на лазурном фоне – представляет собой самый совершенный пример такого типа поверхности из эпохи Средневековья. Это одновременно знак правящего дома, образ звездного неба, атрибут Девы Марии, символ верховной власти и плодородия[24]. Что касается зрительного восприятия, то в этом отношении усеянная поверхность представляет собой статичное, фронтальное изображение, как бы прибитое к поверхности своего материального носителя, смотрящее на зрителя в упор. Оно не рассказывает о себе и не описывает себя, оно просто есть.

Поверхность в крапинку – та же усеянная поверхность, только неправильная. В этом случае мелкие фигуры расположены беспорядочно, а главное, сами они неправильной формы – это уже не звезды, полумесяцы и крестики, но случайные сочетания и просто цветовые пятна. Они воплощают в себе идею беспорядка, путаницы, деструкции. Иногда бывает сложно увидеть различие между усеянным и крапчатым изображением; но в символическом отношении они являют собой два противоположных мира, божественный и дьявольский. Дело в том, что пятна на теле человека или животного воспринимаются как признак болезни и нечистоты. Соответственно, крапчатая поверхность может ассоциироваться с кожными высыпаниями, с золотухой и бубонной чумой. В обществе, постоянно страдавшем от эпидемий кожных заболеваний, где их принято было бояться, – вспомним об участи так называемых «прокаженных», – крапчатые поверхности оказываются связанными с разложением, с существованием за пределами социума, близости к смерти и аду. Недаром демоны и черти часто изображаются в пятнистых одеяниях[25].

Впрочем, эти твари могут быть и «полосатыми», что в определенном смысле не так серьезно, но более двусмысленно. Полоски являют собой противоположность как однотонной, так и крапчатой поверхности, и художники нередко прибегают к этому контрасту. Но у них есть и другая функция: полосатая поверхность ритмична, динамична, связана с повествованием, она обозначает действие, переход из одного состояния в другое. На миниатюрах XIII века Люцифер и взбунтовавшиеся ангелы часто изображались с горизонтальными полосами по всему телу – свидетельством их разложения. С другой стороны, эти полосы подчеркивают определенный элемент изображения, поскольку любой элемент в полоску сразу бросается в глаза – таково свойство нашего взгляда. Фламандские живописцы XV и XVI веков иногда прибегали к такой хитрости: они помещали персонажа в полосатой одежде в центре картины, зная, что именно на нем зритель сфокусирует свое внимание прежде всего. Иногда это создает эффект оптической иллюзии. Мемлинг, Босх, Брейгель и некоторые другие владели этим приемом в совершенстве – они ставили на видное место не человека, сыгравшего ключевую роль в данном эпизоде или во всей истории, а третьестепенного персонажа, чтобы отвлечь на какое-то время наше внимание от более важного фрагмента картины, который, по замыслу автора, постепенно откроется зрителю. Например, Брейгель в своем знаменитом «Несении Креста» (1563), огромном полотне, где задействовано более пятисот персонажей, поместил почти в самом центре композиции простого крестьянина, неизвестного и ничем не примечательного; он идет торопливым шагом, одетый в шапочку и красно-белое платье в косую полоску. Поскольку полоски резко выделяются на фоне всего остального, зритель обращает внимание на него, а не на передний план картины, где Иоанн и несколько женщин пытаются поддержать безутешную Деву Марию, и уж тем более не на заднюю часть картины, где изображен Христос, упавший под тяжестью своего креста, Христос, потерянный и забытый посреди равнодушной толпы[26].

Позволительно задаться вопросом, почему с точки зрения визуального восприятия полоски имеют безусловный приоритет по сравнению с другими структурами. Любой полосатый элемент бросается в глаза раньше, чем однотонная, усеянная и даже крапчатая поверхность. Может быть, это феномен восприятия, характерный для представителей европейской цивилизации? Или тут проявляется свойство другого порядка, общее для человека и некоторых животных? Что здесь от биологии и что от культуры, и если существует между ними граница, то где она проходит? Я попытаюсь ответить на эти трудные вопросы в конце книги.

Что мы можем утверждать уже сейчас, так это то, что в Средние века полоски связаны с идеей разнообразия (латинское varietas). «Полосатый» (virgulatus, lineatus, fasciatus и другие) может употребляться в том же значении, что и слово «разнообразный» (varius), и эта синонимия сразу же сообщает полоскам отрицательную окраску. Дело в том, что в средневековой культуре varius (разнообразный, пестрый) обозначает что-то нечистое, агрессивное, аморальное или лживое. Человек, которого характеризуют как varius (непостоянный, переменчивый), непременно покажет себя хитрецом, лгуном, жестоким человеком, он может страдать от кожных или психических заболеваний. Кроме того, существительное varietas означает обман, злобу и проказу[27]. Естественно, что предатели (Каин, Иуда), люди жестокосердые (палачи), «безумцы» (придворные шуты, юродивый из Книги Псалмов) и больные (прокаженные) часто изображаются в полосатой одежде. Здесь мы наблюдаем огромный разрыв между восприятием современного человека, для которого «разнообразие» является скорее положительным качеством, связанным с молодостью, толерантностью и любознательностью, – и человека Средневековья, видевшего в этом исключительно отрицательные стороны. Добрый христианин, честный человек не может быть varius. Понятие varietas вызывает ассоциации с грехом и преисподней.

Подобный подход распространялся и на животных – те из них, у кого шкура была полосатой (tigridus) или пятнистой (maculosus), считались опасными тварями. Они могут быть жестокими и кровожадными, как тигр, гиена и леопард (в средневековом мифологическом сознании леопард имеет мало общего с одноименным представителем семейства кошачьих – это скорее «отрицательный» двойник льва[28]), ворами, как форель и сорока, коварными, как оса и змея, связанными с нечистой силой, как кошка и дракон. Даже зебра, о которой так любили порассуждать зоологи Ренессанса, в позднем Средневековье имела репутацию крайне опасного зверя. Конечно, те, кто это утверждал, никогда ее не видели и имели о ней довольно смутное представление (они принимали ее за разновидность осла или онагра), но одного факта, что она полосатая, было достаточно, чтобы счесть ее кровожадным, прямо-таки дьявольским чудовищем и включить ее в соответствующий бестиарий[29]. Позднее мы увидим, как это загадочное животное будет реабилитировано в эпоху Просвещения.

Впрочем, любая лошадь, если в ее масти было больше одного цвета, компрометировала своего наездника. В литературных текстах, в частности в рыцарских романах, существует такой топос: герой на белом коне, противостоящий предателю, незаконнорожденному или чужеземцу, у которого лошадь de deus colours, двух цветов – vairé, в яблоках, полосатая, гнедая, пегая и так далее[30]. Сходную систему персонажей мы видим и в Романе о Лисе: звери с полосатой (барсук Гримбер) или пятнистой (кот Тибер) шкурой объединяются со зверями с рыжей шкурой (лис Ренар, бельчонок Руссо) и образуют клан лгунов, воров, развратников и скряг. В мире животных, как и в мире людей, быть рыжим значит примерно то же, что и полосатым или пятнистым.

Это предубеждение и даже страх перед пятнистыми и полосатыми животными жили в народном сознании очень долго. Вспомним знаменитую историю с Жеводанским зверем, наводившим ужас на жителей Оверни и Виварэ в 1764–1767 годах, – очевидцы описывали его как огромного волка с широкими полосами вдоль спины[31]. Будучи исчадием ада, этот «зверь» просто обязан был быть полосатым. Такие же полоски были замечены у всех остальных «жеводанских зверей», которые в течение многих десятилетий, кое-где вплоть до середины XIX века, поражали воображение и наводили ужас на целые деревни в большей части французских провинций[32]. Заметим напоследок, что и сегодня тигр, чьею шкурой мы любуемся и которого мы можем увидеть только в зоопарке, остается в нашей мифологии символом невероятной жестокости.

С точки зрения семиотики это характерное для средневековой культуры сближение между полосатым и крапчатым заставляет задуматься о самом понятии структуры поверхности. Для нас структура начинается там, где есть минимум три элемента. Для человека Средневековья, напротив, двоичный код ничем не отличается от троичного, четверичного, десятеричного и так далее. С одной стороны – плоское, однотонное изображение (в старофранцузском и в геральдической терминологии известное как «plain»), с другой, различные структуры – крапчатая, полосатая, в клетку, которые в конечном итоге выражают одну и ту же идею. В отношении цвета происходит то же самое – понятия бихромии и полихромии не различаются. Проститутка в красно-желтом платье в полоску, жонглер, шут (будущий Арлекин), чей костюм украшают разноцветные квадраты и ромбы (и не важно, сколько цветов в палитре – три, десять или двадцать[33]), – все они, за счет своего платья, являют одну и ту же идею – идею смятения, беспорядка, шума и нечистоты. Десять цветов равны двум, две полоски значат примерно то же, что десять квадратов и сто ромбов. Полосатая, пятнистая, пестрая и разноцветная поверхности могут различаться визуально – особенно учитывая двуплановость изображения[34], о которой мы поговорим далее в связи с гербами, – но социальный и концептуальный смысл у них один и тот же. Они просто символизируют различные степени одного и того же состояния – отклонения от нормы.

Фон и фигура: полоски в геральдике

Существует идеальный язык, позволяющий историку рассмотреть во всех деталях сложную систему связей, объединяющих социальный и визуальный аспекты полосок: это «блазон» – свод правил и терминов, использующихся при описании гербов.

Первые гербы были созданы в XII веке по соображениям как военного (это позволяло сразу идентифицировать сражающихся на поле битвы и во время турниров), так и социального характера (потребность в отличительных знаках для представителей высших слоев феодального общества); их можно определить как цветные эмблемы, принадлежащие человеку или группе людей и составленные по определенным правилам. Именно эти правила, немногочисленные, но весьма жесткие, отличают европейскую геральдику от остальных эмблематических систем, существовавших до и после рассматриваемого периода. В середине XII века гербы быстро получают довольно широкое распространение, завоевывая все новые территории и входя в обиход в различных слоях общества. К 1300 году они употребляются уже повсеместно. Кто угодно может составить себе герб по своему вкусу, единственное условие – нельзя заимствовать уже существующий герб. Наступает эпоха расцвета геральдической системы. Гербы – это одновременно знак рода, маркер состоятельности и набор орнаментальных элементов; их можно встретить повсюду – они фигурируют на гражданских костюмах и военной форме, украшают здания и памятники, мебель и ткани, значатся на книгах, печатях, монетах, произведениях искусства и бытовой утвари. Им находится место и в церкви – многие соборы превращаются, по сути, в настоящие музеи геральдики[35].

Науке известно около миллиона гербов – речь идет исключительно о европейских «официально признанных» гербах, как средневековых, так и современных; около 15 процентов из них содержат полоски. Но эта статистика не отражает реального положения вещей – ведь в геральдике полоска полоске рознь. Что касается формы и внешнего вида полосок на гербах, то их существует великое множество и перечислять всевозможные варианты можно до бесконечности. Если же сосредоточиться на их символическом аспекте, то существует большая разница между гербами реальных исторических лиц и семейств и гербами, принадлежащими вымышленным героям. В первом случае полоски на гербе не несут никакого символического значения, во втором – содержат явные пейоративные коннотации. Остановимся на этом более подробно.

В геральдической терминологии нет таких слов, как «полоски» и «полосатый». Зато есть различие между «полосками», возникшими в результате деления щита на несколько равных частей (это истинные деления), и «полосками», которые образованы путем наложения фигур на одноцветное поле (горизонтальная фигура в виде полосы называется пояс, вертикальная – столб, диагональная – перевязь). В случае с истинными делениями число полос четное, изображение плоскостное, при абсолютном цветовом равновесии. В случае же наложения фигур на поле – количество полос нечетное, изображение двуплановое, так что полосы, которых больше, чем полос другого цвета, как бы составляют задний план, фон. В блазоне, как и с точки зрения средневекового восприятия вообще, настоящими полосками считаются только те, что образуют истинные деления, – именно они создают монолитное пространство, где фигура совпадает с фоном. Перед нами одна-единственная плоскость изображения (в усеянном и пятнистом их две – фон и передний план с пятнами или равномерно повторяющимися фигурками), но ее поверхность не едина! Это само по себе является чем-то странным, неким извращением на грани скандала. Поверхность в полоску всегда как будто обманывает глаз, не давая ему отличить фон от фигуры на нем. Принятый в Средневековье способ считывания – последовательное вычленение слоя за слоем, начиная с заднего плана и заканчивая наиболее приближенным к точке просмотра, – становится невозможным. Многослойная структура, к которой так восприимчив и приучен взгляд человека Средневековья, исчезла, и глаз больше не знает, откуда ему начинать читать, где искать фон. Именно поэтому в любой поверхности в полоску ему видится дьявольское извращение.

Блазон – система сложная и тонкая, в частности он содержит множество терминов, позволяющих охарактеризовать различные типы деления гербовых щитов: деление по горизонтали и по вертикали (соответственно, пересеченный

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Столь же недвусмысленное предписание находим в 22-й главе Второзакония: «Не надевай одежды, сделанной из разных веществ, из шерсти и льна вместе» (Втор. 22: 11).

Вернуться

2

В настоящем исследовании семиотика полосок рассматривается прежде всего в социальном контексте. Естественно, проблема заслуживает более разностороннего структурного анализа – это станет темой следующей работы.

Вернуться

3

Идеи, высказанные в данной книге, могут показаться развитыми не до конца – это связано прежде всего с невозможностью сопроводить текст достаточным количеством иллюстраций. Кроме того, в своей работе я счел уместным не разбирать подробно все случаи и ограничился общим обзором. Думаю, это правильный подход, особенно на первых порах, ведь перед нами, что называется, непаханая нива. Однако я не теряю надежды издать в будущем большой иллюстрированный справочник по истории полосок и полосатых тканей.

Вернуться

4

Маркетологи всемирно известной компании Adidas не ошиблись, сделав своей эмблемой три параллельные линии – на одежде и обуви они становятся полосками, что способствует их высокой продаваемости. Эти три полоски замечательно воплощают в себе идею скорости и успехов в спорте.

Вернуться

5

Не существует современных исследований по истории кармелитов. Труд отца Андре из обители Святой Марии (p. André de Sainte-Marie. L’ordre Notre-Dame du Mont-Carmel. Etude historique. Bruges, 1910) все еще не утратил актуальность. Интересующимся рекомендую также прочесть cтатью отца Мельхиора из этого же монастыря: p. Melchior de Sainte-Marie. Carmel // Dictionnaire d’histoire et de géographie ecclésiastique. T. XI. Paris. 1949. Col. 1070–1103.

Вернуться

6

Вероятно, перевязь (диагональная полоса, пересекающая щит справа налево) стала знаком незаконного происхождения потому, что она как бы перечеркивает щит, делая из него «герб наоборот». См.: L. Bouly de Lesdain. Les brisures d’après les sceaux // Archives héraldiques suisses. T. 10. 1896, особенно pp. 124–128; Woodward J., Burnett G. A Treatise on Heraldry British and Foreign. 2-nd ed. London, 1896. Pp. 542–582; Mathieu R. Le Système héraldique français. Paris, 1979. Pp. 186–187. Об истории геральдического термина «перевязь» и проблемах, связанных с его интерпретацией, см.: Brault G. J. Early Blazon. Heraldic Terminology in the Twelfth and Thirteenth Centuries. Oxford, 1972. Pp. 116–117.

Вернуться

7

Впрочем, многочисленные сведения о манере одеваться, принятой у францисканцев (в XIII–XIV веках она привела некоторых монахов к крайностям аскетизма), позволяют усмотреть связь между вещами в полоску и чересчур заплатанной и поношенной одеждой. Более того, в старофранцузском языке глагол rayer («линовать») иногда употреблялся в смысле «портить» и «разрушать»; а излишняя пестрота одежд в те времена служила маркером бедности или крайней степени их изношенности. Так, в 1336 году папа Бенедикт XII в своей булле просит короля Неаполитанского изгнать из королевства братьев бедной жизни (фратичелли), ратующих за бедность в рамках всей Церкви, особенно в том, что касается одежды: «…некие извращенные люди, называющие себя братьями нищей жизни и другими именами, которые носят короткие безобразные плащи, разноцветные или сшитые из разных лоскутов». О диспутах о бедности внутри францисканского ордена см.: Lambert D. Franciscan Poverty. London, 1961, а также соответствующие главы в труде: Sessevalle F. de. Histoire générale de l’ordre de saint François: Le Moyen Age. 2 vol. Bruxelles, 1940.

Вернуться

8

Faral E., Bastin J. OEuvres Complètes de Rutebeuf. Paris, 1959. Т. I. Р. 324. Рутебеф также уточняет, что кармелиты «толстые» и «крепко сбитые», а у бегинок «нежная кожа». Оба монастыря располагались на месте нынешней обители целестинцев, на правом берегу Сены, в квартале Арсенал. Кроме того, позволим себе предположить, что «rue des Barres» – распространенное в больших городах название улицы – в прошлом звучало как «rue des Barrés» или «rue des Frères-Barrés», то есть «улица меченых братьев».

Вернуться

9

Monsignano E., Ximenez J. A. Bullarium Carmelitanum. Roma, 1715. Т. I. Сol. 35b–37a, 45b–46a; Wessels G. Acta capitulorum generalium ordinis Beatae Virginis Mariae de Monte Carmelo. Roma, 1912. Т. I. Р. 8.

Вернуться

10

См. соответствующую статью: père Zimmermann. Les réformes de l’ordre du Carmel // Etudes carmelitaines. 1934. Оctobre. Т. XIX/2. Рp. 155–195.

Вернуться

11

Библиография по теме весьма обширна, см., в частности: Trichet L. Le costume du clergé. Paris, 1986. Рp. 72–73.

Вернуться

12

Архивный адрес цитируемого документа: Rouen, archives départementales de la Seine-Maritime, G. 1885, pièce n. 4. Я признателен Клаудии Рабель, моей хорошей подруге, которая сообщила мне об этом документе и переписала его для меня.

Вернуться

13

Миряне, как правило, были единодушны в своих оценках, говоря об одежде духовенства. «Не пристало церковнику носить полосатое платье», – уверенно заявляет Филипп де Бомануар (Philippe de Beaumanoir) в своих «Coutumes du Beauvaisis» в 1280 году (Т. I. Сh. X. § 43. édition Beugnot. Paris, 1842. Р. 173).

Вернуться

14

Koschorreck W., éd. Der Sachsenspiegel in Bildern. Frankfurt am Main, 1977. Рl. 94. См. Комментарий: Sprandel R. Die Diskrimierrung der Unehelichen Kinder im Mittelalter в cборнике: Martin J., Nitschke A. Zur Sozialgeschichte der Kindheit. Munich; Freiburg, 1986. Р. 492. N. 18. Это интересное высказывание стало известно мне благодаря Жан-Клоду Шмиту.

Вернуться

15

Рекомендую вниманию читателей, среди прочего: Bumke J. Höfische Kultur. Literatur und Gesellshaft im hohen Mittelalter. Munich. 4-e éd. 1987. Т. I. Рp. 172–210 (обратите внимание на библиографию: Т. II. Рp. 821–823), а также старую работу Шульца (A. Schultz), указанную в прим. 41.

Вернуться

16

См. прежде всего: Eisenbart L. C. Kleiderordnunge der deutchen Städte zwischen 1350 und 1700. Göttingen, 1962; Hugues D. O. Sumptuary laws and social relations in Renaissance Italy // J. Bossy, éd. Disputes and Settlements: Law and Human Relations in the West. Cambridge (G.-B), 1983. Рp. 69–99.

Вернуться

17

С нетерпением жду появления новых работ о знаках бесчестья, которые в средневековой Европе были обязаны носить евреи и мусульмане. Наши знания во многих областях отрывочны и противоречивы. Работа Улисса Роберта (Ulysse R. Les signes de l’infamie au Moyen Age. Paris, 1891) устарела: говорить о системе маркеров маргинальности и бесчестья, общих для всего христианского мира, – дело довольно бессмысленное. Эти маркеры были приняты не везде и не всегда и варьировались в зависимости от региона, города, исторического периода – с XII по XV век многое успело измениться.

Вернуться

18

Pastoureau M. Figures et couleurs pejoratives en héraldique médiévale // Communicaciones al XV congreso de las ciencias genealogica y heraldica. Madrid, 19–26 septembre 1982; Madrid, 1983. Т. III. Рp. 293–309. См. также штудии, собранные в актах симпозиума: Exclus et Systèmes d’exclusion dans la litérature et la civilization médiévales. Aix-en-Provence, 1978 (Senefiance. Vol. 5).

Вернуться

19

О библейских предателях в средневековой иконографии см.: Mellinkoff R. Judas’ hair and the Jews // Journal of Jewish Art. 1983. Vol. IX. Pp. 31–46; Pastoureau M. Tous les gauchers sont roux // Le Genre humain. 1988. Vol. 16–17. Pp. 343–354.

Вернуться

20

Ми-парти – двуцветная одежда, разделенная на две половины, каждая из которых окрашена в свой цвет. Иногда левый рукав был выдержан в той же расцветке, что и правая половина костюма, и наоборот. В средневековом обществе и, соответственно, в иконографии одежда ми-парти часто оказывается аналогом или вариантом одежды в полоску. Подробнее об этом виде одежды см. диссертацию: Mertens V. Mi-parti als Zeichen. Zur Bedeutung von geteiltem Kleid and geteilter Gestalt in der Ständetracht, in literarischen und bildnerischen Quellen sowie im Fastnachbrauch, vom Mittelalter bis zur Gegenwart. Remscheid, 1983.

Вернуться

21

Cм., в частности: Mercier L.-S. Tableau de Paris. Paris, 1783. T. III. P. 138.

Вернуться

22

Об иконографии святого Иосифа см. подробную статью Г. Кастера (G. Kaster) в: Lexicon der Christlichen Ikonographie. T. VII. Freiburg im Breisgau, 1974. Col. 210–221.

Вернуться

23

Coo J. De. In Josephs Hosen Jhesus ghewonden wart // Aachener Kunstblätter. 1965. Vol. 30. Pp. 144–184; idem. Das Josephhosen-Motiv in Weinachtslied und in der bildenden Kunst // Jahrbuch für Volksliedforschung. 1966. T. 11. Pp. 58–89.

Вернуться

24

О французских гербах и многоцветии в средневековом восприятии см.: Pastoureau M. Le roi des lis. Emblèmes dynastiques et symboles royaux // Archives nationales. Corpus des sceaux français du Moyen Age. T. II. Les Sceaux royaux (par M. Dallas). Paris, 1991. Pp. 35–54.

Вернуться

25

Erich O. A. Die Darstellung des Teufels in der Christlichen Kunst. Berlin, 1931; Pastoureau M. Bestiaire du Christ, bestiaire du Diable. Attribut animal et mise en scène du divin dans l’image médiévale // Couleurs, images, symboles. Paris, 1989. Pp. 85–110. С крапинками, в частности, связана проблема «рыжих». В Средние века рыжие волосы и веснушчатая кожа, как и одежда в полоску, всегда, в той или иной степени, свидетельствовали о низком социальном статусе или несчастливой судьбе.

Вернуться

26

Tolnay C. de, Bianconi P. Tout l’œuvre peint de Breugel l’Ancien. Paris, 1968. Pl. XXV; Grossmann F. Pieter Breughel. Complete Edition of the Paintings. Londres, 1974.

Вернуться

27

В ближайшем будущем я надеюсь заняться подробным анализом определений varius и diversus в классической и средневековой латыни. Если говорить о зрительных ассоциациях, то varius – это нечто многосложное, состоящее из разного рода слоев, которые накладываются друг на друга, но так, что возникает впечатление некоторой цельности (центростремительная тенденция), a diversus – множество противостоящих друг другу элементов (центробежная тенденция). Крапчатая поверхность соответствует varietas, но не diversitas. Полоски же совмещают в себе и то и другое – и мы в очередной раз убеждаемся в их примате над крапинками. Об этимологии и семантике varius и diversus см.: Ernout A., Meillet A. Dictionnaire étymologique de la langue latine. 4-e éd. Paris, 1959. Pp. 713–714, 725–726 (verto).

Вернуться

28

В европейской культуре XII–XIII веков леопард предстает как персонаж сугубо отрицательный. Лев же, напротив, избавляется, как бы «за его счет», от прежних негативных коннотаций и окончательно обретает статус царя зверей. См.: Pastoureau M. Quel est le roi des animaux? // Le Monde animal et ses représentations au Moyen Age (XI–XV s.). Actes du XV-e Congrès de la Société des historiens médiévistes de l’enseignement supérieur public (Toulouse, 25–26 mai 1984). Toulouse, 1985. Pp. 133–142.

Вернуться

29

См. подборку текстов в: Gessner C. Historia animalium. Liber primus de quadrupedibus viviparis. Zurich, 1551. Pp. 784–785. Об удивительной путанице между зеброй и онагром, имевшей место в XIII веке, можно прочесть у энциклопедиста Винсента де Бове (Beauvais V. de. Speculum naturale. Livre XIX. Ch. 95 (de diversis generibus onagrorum), éd. de Douai. 1624. Col. 1434–1435.

Вернуться

30

См. многочисленные примеры, приведенные в: Ott A. Etude sur les couleurs en vieux français. Paris, 1899. Passim. Cм. также замечательную работу: Bautier A.-M. Contribution à l’histoire du cheval au Moyen Age // Bulletin philologique et historique du Comité des travaux historiques et scientifiques. 1976. Pp. 209–249; 1978. Pp. 9–75. О негативных коннотациях, связанных с полосатым и пятнистым скотом в библейской культуре, см. Книгу Бытия (30: 25–43).

Вернуться

31

Литература о Жеводанском звере чрезвычайно обширна, но ее научные качества нередко оставляют желать лучшего. См. прежде всего: Fabre F. La Bête de Gévaudan en Auvergne. Saint-Flour, 1901; Pic X. La Bête qui mangeait le monde en pays de Gévaudan et d’Auvergne. Paris, 1971; Pourcher A. Histoire de la bête de Gévaudan, veritable fléau de Dieu. Mende, 1889. Относительно нашего сюжета см. эстампы в книге: Bernard D. L’Homme et le loup. Paris, 1981. Pp. 48–57.

Вернуться

32

В Германии были свои «Жеводанские звери» – в конце XVIII и в первой половине XIX века. Более того, после Второй мировой войны в Англии и Франции зафиксировано много случаев явления «мистических кошек» (термин В. Кампьон-Венсена), обнаруживающих определенное сходство со «зверем»; некоторые очевидцы, в частности, рассказывали о полосатой шкуре. В 1990 году в Париже под эгидой Национального центра научных исследований (CNRS) был созван специальный коллоквиум, посвященный этому явлению.

Вернуться

33

О проститутках в Средневековье и их одежде см.: Bauer M. Die Dirne und ihr Anhang in der deutschen Vergangenheit. Berlin, 1912; Rossiaud J. La Prostitution médiévale. Paris, 1988. Что касается костюмов жонглеров и музыкантов, на эту тему существует обширная литература; см., в частности: Boehn M. Von. Das Bühnenkostüm im Altertum, Mittelalter und Neuzeit. Berlin, 1921; Salmen W. Der fahrende Musiker im europäischen Mittelalter. Kassel, 1961; Hammerstein R. Diabolus in Musica. Studien zur Ikonographie der Musik im Mittelalter. Bern; München, 1974; Hartung W. Die Spielleute. Eine Randgruppe in der Gesellschaft des Mittelalters. Wiesbaden, 1982.

Вернуться

34

Крапчатая поверхность однозначно подразумевает двуплановую структуру, в случае же с полосками речь может идти как о двуплановом, так и о плоскостном изображении. Об этом речь пойдет далее.

Вернуться

35

Позволю себе отослать читателя к моим собственным работам о происхождении и распространении гербов, прежде всего к: Traité d’héraldique. Paris, 1979. Pp. 20–58, а также к статьям, вошедшим в сборник: L’Hermine et le sinople. Etudes d’héraldique médiévale. Paris, 1982.

Вернуться