Венсан Робер
Время банкетов
Политика и символика одного поколения (1818–1848)

© 2016, Publications de la Sorbonne – Paris, France,

© В. Мильчина, перевод с французского, 2019,

© OOO «Новое литературное обозрение», 2019

* * *

От переводчика

Увидев на обложке книги, переведенной с французского, слово «банкет», читатель может подумать, что это очередной рассказ о французской гастрономии. Но книга современного французского историка Венсана Робера обращена вовсе не к любителям вкусно поесть, а к людям, которые интересуются политической историей и ищут ответа на вопрос, когда и почему в обществе, казалось бы, вполне стабильном и упорядоченном происходят революции. Можно было бы пошутить, что все-таки не случайно у французов, любителей вкусно поесть, становление гражданского общества происходило не где-нибудь, а именно за обеденным словом, однако Венсан Робер показывает гораздо более глубокие и серьезные корни этого явления.

Предмет книги – банкеты, которые устраивали в честь оппозиционных депутатов их сторонники. Почему именно банкеты? Издавна главным распределителем, главным подателем пищи считался государь. Это представление было запечатлено в специфической придворной церемонии, именуемой «большим столом»: начиная с Людовика XIV французские короли устраивали торжественную трапезу на глазах у зрителей-подданных. Либеральная буржуазия, организуя банкеты и порой допуская на них зрителей, ставила себя наравне с королевской властью, иначе говоря, банкеты становились формой утверждения суверенитета народа в противовес суверенитету короля. Традицию устройства политических банкетов Робер связывает также с религиозными представлениями (совместное вкушение пищи как своеобразная форма светского причастия) и с экономическими учениями (инициаторы банкетов яростно оспаривали формулу Мальтуса, согласно которой «на пиру природы места для всех не хватит», и отстаивали идею пира равных, пира для всех).

Эта политическая метафорика, или образный фонд эпохи, исследуется автором на самых разных примерах. Тема банкета, или пира, обнаруживается в самых разных областях жизни, литературы и философии: в сочинениях социалистического мыслителя Пьера Леру и в проповедях доминиканца Лакордера, в притче английского пастора Мальтуса и в романе Эжена Сю; в пьесе Александра Дюма и в диалоге Шарля Нодье. Реальный банкет, или пир, превращается в политическую метафору.

Робер неоднократно критикует «ограниченность традиционной позитивистской истории, для которой достаточно установить факты и подробно о них рассказать (притом что рассказ этот в любом случае останется неполным)». Сам он, правда, вовсе не чуждается сбора фактов, тем более существенного, что его предшественники, за очень редкими исключениями, исследовали более или менее подробно только кампанию банкетов 1847 года, а о предшествующих банкетах, ничуть не менее важных, не писали почти ничего. Однако фиксацией фактов Робер не ограничивается и тщательно расшифровывает непонятную в наши дни, но очевидную для людей XIX века символику банкетов. Ведь значимо было всё: выбор персон, в честь которых устраивается банкет (как правило, либеральных депутатов); сумма, которую собирали по подписке с каждого участника (чем меньше сумма, тем более демократичен банкет); порядок и содержание тостов (например, присутствует среди них тост за короля или нет) или, напротив, их подчеркнутое, почти скандальное отсутствие; выбор и оформление помещения для трапезы и даже меню (о котором, впрочем, источники сообщают особенно скупо). Все это благодаря интерпретациям Робера оказывается «говорящим».

Перечисленные подробности – лишь малая часть всего того увлекательного, что содержит исторический пласт книги. Но не менее важен и ее политический пласт.

О том, как после Белого террора и господства ультраконсерваторов в правительстве гражданское общество эпохи Реставрации делало первые робкие шаги с помощью банкетов, красноречиво свидетельствует описание первого политического банкета этого времени, состоявшегося в заведении под названием «Радуга» 5 мая 1818 года. Еще двумя годами раньше, по свидетельству либеральной газеты «Минерва», «встреча трех человек считалась скоплением народа, а встреча с глазу на глаз казалась подозрительной», а тут четыре сотни человек сошлись на обеде и «говорили друг с другом без боязни». Более же всего потряс собравшихся, по большей части не знакомых друг с другом, тот факт, что их так много – целых четыре сотни (притом что общее население Парижа составляло в это время чуть более 700 000 человек). В дальнейшем политические декларации организаторов того или иного банкета содержались именно в тостах, но на банкете в «Радуге» никто тостов не произносил: этим людям было достаточно молча взглянуть друг на друга и убедиться, что они не одиноки.

Робер показывает, как постепенно банкеты становились важной формой политической жизни и влияния на власти, причем влияния исключительно мирного. Организаторы последней кампании банкетов в 1847 году вовсе не были оголтелыми революционерами, недаром они в основном принадлежали к «династической оппозиции», или «династической левой», то есть поддерживали правящую Орлеанскую династию, но выступали за реформирование ее политики. Представители этой оппозиции боролись за политическую реформу, чтобы избежать социальной революции, они старались уберечь режим от гибели с помощью расширения его электоральной базы – но правительство оставалось глухо и само вело себя к гибели. Вело и привело, потому что покусилось на то, с чем французы 1848 года расстаться не желали, – свободу граждан «собираться мирно и без оружия».

В одном из очерков сборника «Сцены частной и общественной жизни животных» (1842) описан наступивший после того, как звери совершили революцию, «великий момент: дело дошло до тостов»:

К несчастью, не только порядок произнесения тостов, но даже их число были определены заранее. Это едва не вызвало недовольства. «Положим, поголодать даже полезно, но подавиться тостом – это верная смерть», – роптали ораторы. ‹…› Нечего и сомневаться в том, что первый тост был произнесен за свободу. Это дело обычное, и если бедная свобода до сих пор так слаба, то не пирующие тому виной. ‹…› К концу вечера публика так разгулялась, что сломала фонтан, и это позволило всем напиться не только вдоволь, но и допьяна. ‹…› Условились никому не подчиняться, говорить что взбредет в голову и вовсе ни о чем не думать. Никому уже не было дела ни до будущего звериной нации, ни до будущей политики ‹…›; все желали только петь и плясать[1].

Автор этого очерка, издатель Пьер-Жюль Этцель, писавший под псевдонимом П.-Ж. Сталь, явно не принимает обычай произнесения политических тостов всерьез и отзывается о нем с иронией, если не с пренебрежением. Но книга Робера показывает: так относились к политическим банкетам далеко не все. Находились и такие французы, для которых банкет становился важнейшим событием повседневной жизни, поскольку они были уверены: от банкетов зависит будущее Франции.

* * *

В книге Робера очень много имен политических и государственных деятелей, которые мало что говорят не только современному русскому, но, подозреваю, и современному французскому читателю, если он, конечно, не профессиональный историк. Но мне как переводчику очень хочется призвать тех, кто возьмет в руки эту книгу и начнет ее читать, не бояться этих подробностей, а следить за мыслью автора и за увлекательным историческим и политическим сюжетом. Уверяю, дело того стоит.

Для того чтобы облегчить читателю знакомство с русским переводом, следует сделать несколько пояснений.

Начну с короткой исторической справки. С 4 июня 1814 года, когда король Людовик XVIII, вернувшийся на престол после падения Наполеона, даровал французам Конституционную хартию, и до 24 февраля 1848 года, когда произошла Февральская революция, Франция была конституционной монархией. Законодательная власть принадлежала двухпалатному парламенту, в котором низшую палату (палату депутатов) выбирали, а членов верхней (палаты пэров) назначал король. Он же назначал представителей исполнительной власти, то есть кабинет министров. Конституционная монархия во Франции была цензовой: и право избирать, и тем более право быть избранными принадлежало лишь людям определенного достатка. В эпоху Реставрации (1814–1830), согласно Хартии, депутатом мог стать лишь человек, достигший сорокалетнего возраста и платящий в год не меньше тысячи франков прямых налогов (их было четыре: торгово-промышленный, поземельный, подомовой и налог на окна и двери). Право избирать депутатов имели только люди старше тридцати лет, платящие не меньше трехсот франков прямых налогов. До 1824 года депутатов выбирали на пять лет, причем за счет частичных выборов палата ежегодно обновлялась на одну пятую часть. С 1824 по 1830 год выборы проводились раз в семь лет без частичных выборов. После революции 1830 года французы вернулись к пятилетнему сроку без ежегодного обновления.

Число цензитарных избирателей было невелико (в 1815 году 72 000 из 30 миллионов, в 1817 году – 100 000), вдобавок не все из тех, кто мог избирать, спешили воспользоваться своим правом (в 1815 году таковых нашлось всего две трети от общего числа).

Понятно, что избиратели составляли разряд граждан, которые пользовались уважением и в которых власти желали видеть свою опору. Поэтому правительство ревниво следило за участием избирателей, не говоря уже о депутатах, в оппозиционных политических банкетах и последовательно выступало против расширения электоральной базы.

Отчасти такое расширение произошло после Июльской революции, когда король Карл Х, представитель старшей ветви династии Бурбонов, был свергнут с престола и королем стал Луи-Филипп, герцог Орлеанский, представитель младшей ветви той же династии, призванный на престол палатой депутатов. Была принята новая редакция Хартии, согласно которой и возрастной, и имущественный ценз как для избирателей, так и для избираемых уменьшился: отныне депутат должен был достигнуть тридцатилетнего возраста и платить в год не меньше пятисот франков прямых налогов, а избирателям полагалось быть не моложе двадцати пяти лет и платить не меньше двухсот франков прямых налогов. В 1831 году из 32 с половиной миллионов французов право быть избирателями имели 166 000 человек (а воспользовались этим правом 125 000).

Та часть политической элиты, что при Реставрации была в оппозиции, а после 1830 года пришла к власти, считала, что дальнейшее расширение избирательного корпуса не только не нужно, но даже вредно, поскольку правоспособность напрямую связана с имущественным положением и лишь наличие зажиточных избирателей может гарантировать режиму стабильность и порядок. Напротив, другие политические деятели, в принципе поддерживавшие режим, считали, что только расширение избирательного корпуса может позволить правительству остаться у власти, а стране – развиваться эволюционным путем. За это и боролись те «реформисты», которые устраивали кампанию банкетов в 1840 и 1847 годах.

Если в эпоху Реставрации политическая жизнь определялась прежде всего противостоянием ультрароялистов, конституционалистов и независимых (или либералов), то при Июльской монархии политический спектр стал более разнообразным. Правящая партия с легкой руки короля Луи-Филиппа, сказавшего в одной из речей вскоре после своего прихода к власти, что он стремится вести «политику золотой середины», далекую и от анархии, и от деспотизма, именовалась (зачастую иронически) партией золотой середины, или партией сопротивления (имелось в виду сопротивление попыткам дальнейшей либерализации режима)[2]. Члены этой партии, самым видным представителем которой был Франсуа Гизо, до 1830 года отстаивали либеральные взгляды, но после революции перешли на консервативные позиции. Партии сопротивления противостояла партия движения, представленная левым центром и уже упоминавшейся династической оппозицией, наиболее видным деятелем которой был Одилон Барро. Еще левее были радикалы-республиканцы (такие, как многократно упоминающиеся в книге Ледрю-Роллен и Гарнье-Пажес), а на самом левом фланге, уже вне парламента, находились социалисты-фурьеристы и коммунисты-«икарийцы» (последователи Этьенна Кабе). Все эти люди по-разному представляли себе политическое будущее Франции: сторонники династической оппозиции желали лишь расширения электоральной базы, а радикалы мечтали о всеобщем избирательном праве. Возможно, все они никогда не объединились бы, если бы не непредусмотрительная политика июльских властей, которые через восемнадцать лет в других условиях повторили ошибку своего предшественника Карла Х и вознамерились отнять у народа то, чем он дорожил более всего; в данном случае этой драгоценностью стало право собираться мирно и без оружия. Именно поэтому последняя, 12-я глава книги Робера носит выразительное название – «Запретить банкет – значит развязать революцию».

* * *

Несколько замечаний о переводе терминов. Наибольшая сложность связана с самим французским словом banquet, стоящим на обложке книги Робера и обозначающим ее главный предмет. В русской традиции применительно к кампании 1847 года, приведшей к Февральской революции 1848 года, установилось употребление слова «банкеты». Однако по-французски и «Пир» Платона – это тоже banquet. Поскольку у Робера речь идет в основном про трапезы политические, то я, в соответствии с упомянутой традицией, называю их банкетами и лишь в некоторых случаях, когда по-русски решительно невозможно вести речь о банкете (например, невозможен «банкет праведников»), употребляю слово «пир» или, для ясности, сохраняю оба синонима (пир, или банкет).

Пояснения заслуживают два французских термина, сложных для передачи на русском языке: l’imaginaire и la sociabilité. Первый чаще всего переводят как «воображаемое», но это субстантивированное причастие по-русски громоздко и невнятно, поэтому я в данной книге предпочитаю – исходя из смысла текста – говорить об «образном фонде» или «образной системе»[3].

Второй термин в книгах по социологии передают как «социабельность», но я, продолжая линию, избранную двадцать лет назад при переводе книги Анны Мартен-Фюжье «Элегантная жизнь, или Как возник „весь Париж“. 1815–1848» (1998), на которую Робер, кстати, по другому поводу ссылается в своем тексте, предпочитаю употреблять старинное русское слово «общежительность», означающее как раз совместное существование, жизнь в обществе.

Наконец, в книге упоминается огромное количество периодических изданий, причем названия их по большей части значимы, поэтому, чтобы избежать уродливых транслитераций вроде «Курье де Байон э де ла пененсюль» или «Журналь де коннессанс ютиль», все названия я даю в переводе, а для любознательного читателя, знающего французский язык, ниже приведен список этих изданий с французскими оригиналами.

«Альпийский патриот» – Le Patriote des Alpes

«Апостолическая газета» – L’ Apostolique

«Белое знамя» – Le Drapeau blanc

«Бретонский монитёр» – Le Moniteur breton

«Британская библиотека» – Bibliothèque britannique

«Британское обозрение» – Revue britannique

«Будущее нации» – L’ Avenir national

«Булонский комментатор» – L’ Annotateur boulonnais

«Век» – Le Siècle

«Вестник Байонны и полуострова» – Le Courrier de Bayonne et de la péninsule

«Время» – Le Temps

«Гаврская газета» – Le Journal du Havre

«Газета народа» – Le Journal du peuple

«Газета полезных знаний» – Journal des connaissances utiles

«Газета прений» – Journal des Débats

«Газета Соны и Луары» – Le Journal de Saône-et-Loire

«Гастроном» – Le Gastronome

«Друг короля» – L’ Ami du Roi

«Друг религии» – L’ Ami de la religion

«Друг Хартии» – L’ Ami de la Charte

«Европейский цензор» – Le Censeur européen

«Ежедневная» – La Quotidienne

«Западная национальная» – Le National de l’Ouest

«Земной шар» – Le Globe

«Иллюстрация» – L’ Illustration

«Интернациональный журнал тайных обществ» – Revue internationale des sociétés secrètes

«Историческая библиотека» – La Bibliothèque historique

«Коммерческая газета» – Le Journal du commerce

«Консерватор Реставрации» – Le Conservateur de la Restauration

«Конституционная» – Le Constitutionnel

«Курьер Соны и Луары» – Le Courrier de Saône-et-Loire

«Лионский курьер» – Le Courrier de Lyon

«Мастерская» – L’ Atelier

«Мирная демократия» – La Démocratie pacifique

«Мозельский курьер» – Le Courrier de la Moselle

«Молва» – La Renommée

«Монитёр» – Le Moniteur universel

«Народ-учредитель» – Le Peuple constituant

«Народная» – Le Populaire

«Национальная» – Le National

«Независимая» – L’ Indépendant

«Независимое обозрение» – Revue indépendante

«Нормандские письма» – Lettres normandes

«Обозрение двух миров» – Revue des Deux Mondes

«Общественная польза» – Le Bien public

«Освобождение» – L’ Émancipation

«Парижская газета» – Journal de Paris

«Парижское обозрение» – Revue de Paris

«Патриот Соны и Луары» – Le Patriote de Saône-et-Loire

«Представитель народа» – Le Représentant du peuple

«Пресса» – La Presse

«Провозвестник» – Le Précurseur

«Прогресс Соны и Луары» – Le Progrès de Saône-et-Loire

«Пропагандист Па-де-Кале» – Le Propagateur du Pas-de-Calais

«Религиозный мир» – L’ Univers religieux

«Реформа» – La Réforme

«Сборщица колосьев» – La Glaneuse

«Социальное обозрение» – Revue sociale

«Социальный прогресс» – Le Progrès social

«Суверенный народ» – Le Peuple souverain

«Трибуна департаментов» – La Tribune des départements

«Тулузский мемориал» – Le Mémorial de Toulouse

«Универсальная» – L’ Universel

«Французская газета» – La Gazette de France

«Французская Минерва» – La Minerve française

«Французский курьер» – Le Courrier français

«Художник» – L’ Artiste

«Часовой департамента Дё-Севр» – La sentinelle des Deux-Sèvres

«Шарантская газета» – Le Journal de la Charente

«Эльзасский патриот» – Le Patriote alsacien

«Эндрский разведчик» – L’ Éclaireur de l’Indre

«Эпоха» – L’ Époque

«Эхо Везона» – L’ Écho de Vésone

«Эхо фабрики» – L’ Écho de la fabrique

Вера Мильчина

Благодарности

Именно тогда, когда заканчиваешь книгу, лучше всего сознаешь, скольким людям ты обязан сказать спасибо.

Прежде всего это, конечно, сотрудники библиотек и архивов, которые стараются, порой в довольно трудных условиях, сделать все возможное, чтобы облегчить исследователю доступ к источникам.

Затем я хочу поблагодарить многих историков – коллег и друзей. Это друзья-медиевисты, которые не сочли странным, что специалист по истории Нового времени интересуется их предметом и методами исследования, – Лоран Феллер и Катрин Венсан. Это коллеги из Центра истории Французской революции (Университет Париж-1), с которыми я вел длинные и чрезвычайно полезные разговоры, прежде всего Франсуаза Брюнель, Жозиана Бурге-Рувер и Жан-Клеман Мартен, который был руководителем моей диссертации. Кроме того, это сотрудники Центра истории XIX века (Университеты Париж-1 и Париж-4), в первую очередь его руководители Ален Корбен и Доминик Калифа, а также Сильвен Венер, Эрик Ансо, Роземунда Сансон и Кристоф Шарль: все они меня поддерживали и подбадривали. Особого упоминания заслуживает моя коллега Майте Буисси, превосходно знающая этот период: ее советы принесли мне очень много пользы, а ее неистощимая способность фантазировать на исторические темы служила для меня постоянным источником вдохновения. Не стоит и говорить, что за все возможные неточности и несовершенства этой работы отвечаю только я сам.

Наконец, я безмерно благодарен моим родным, которым понадобилось огромное терпение, чтобы вынести мужа, отца и сына, жившего не только в настоящем времени и часто и надолго покидавшего их ради призраков времени ушедшего, каким бы увлекательным оно ни было. Им, моим родным, я посвящаю эту книгу.

Прети, январь 2009

Введение

Насколько мне известно, нет ни более знаменитого, ни более ядовитого свидетельства о том, что представлял собой политический банкет XIX века, чем письмо, которое в самом конце декабря 1847 года написал своей любовнице Луизе Коле двадцатишестилетний житель Руана по имени Гюстав Флобер, в ту пору еще никому не известный:

Я еще теперь под впечатлением этого зрелища, одновременно и гротескного, и жалкого. Я присутствовал на банкете реформистов! Какой вкус! Какая кухня! Какие вина! И какие речи! Ничто не могло бы внушить мне более глубокого презрения к успеху, чем эта картина, свидетельствующая о том, какой ценой его достигают. Я оставался холоден, и меня тошнило от патриотического энтузиазма, который вызывали «кормило государства», «бездна, в которую мы низвергаемся», «честь нашего знамени», «сень наших стягов», «братство народов» и прочие пошлости в том же роде. Прекраснейшие творения мастеров никогда не удостоятся и четверти этих рукоплесканий. Никогда Франк Альфреда де Мюссе не вызовет тех кликов восторга, которые доносились со всех концов зала в ответ на добродетельные завывания г-на Одилона Барро и сетования почтенного Кремьё на состояние наших финансов. И после этого девятичасового заседания, проведенного за холодной индейкой и молочным поросенком и в обществе моего слесаря, в особо удачных местах хлопавшего меня по плечу, я воротился домой, промерзнув до мозга костей. Как низко ни цени людей, сердце наполняется горечью, когда перед тобой выставляют напоказ такой нелепый бред, такое беспардонное тупоумие[4].

Руанский банкет, куда Флобер со своими друзьями Луи Буйе и Максимом Дюканом отправился из любопытства, этот банкет, который он осудил так строго, стал кульминацией кампании, начатой полугодом раньше борцами за избирательную и парламентскую реформу и против иммобилизма, отличавшего правительство Гизо. В это время почти никто не мог вообразить, что режим падет через два месяца и что погубят его уличные демонстрации, вызванные запрещением реформистского банкета в двенадцатом округе. «Мы не постигали, – писал Максим Дюкан четверть века спустя, – что правительство может быть встревожено этим замысловатым красноречием, и были убеждены, что люди, изъясняющиеся языком столь претенциозным, столь убогим, столь бедным, обречены сделаться посмешищем в глазах людей здравомыслящих. Мы рассуждали как дети; ведь именно это грубое сладкое вино пьянит слабые умы, иначе говоря, большинство населения»[5]. Объяснение, конечно, чересчур простое. А проблема остается: нам еще и сегодня трудно понять, каким образом эта кампания банкетов, осмеянная отнюдь не только Флобером и Максимом Дюканом[6], могла послужить причиной такого большого политического потрясения и в конце концов революционным путем привести к введению всеобщего голосования (правда, только для мужской части населения) – этой основы демократического устройства современной Франции.

Между тем события, происшедшие за те два месяца, которые отделяют руанский банкет от провозглашения Республики в Париже 24 февраля 1848 года, хорошо известны, и уже давно. Незадолго до Первой мировой войны историк Альбер Кремьё на основании источников, доступных в то время (впрочем, с тех пор их число существенно не увеличилось), восстановил эту цепь событий. Сначала – королевская речь на открытии парламентской сессии, бессмысленно провокационная, поскольку в ней реформистская активность названа разгулом «страстей враждебных или слепых». Затем дебаты в палате депутатов о том, как ответить на эту речь, и яркое выступление Токвиля[7], который проницательно указывает на грозящие Франции опасности, однако никто к нему не прислушивается. Между тем в Париже в это время ведутся по инициативе национальных гвардейцев двенадцатого округа приготовления к последнему большому реформистскому банкету; власти твердо решают его запретить, а депутаты оппозиции, напротив, намереваются принять в нем участие; в последнюю минуту власти идут на попятную, но это происходит слишком поздно и не может помешать народу выйти на улицу, а национальная гвардия не спешит разгонять манифестантов; король, видя, как его предают те, кого он считал самыми верными слугами режима, в панике отправляет в отставку Гизо; на бульварах толпа выражает бурную радость; перед Министерством иностранных дел, на бульваре Капуцинок, происходит перестрелка, ночью по улицам возят трупы, а на следующий день дело кончается падением режима. Все это широко известно, многократно описано, и сейчас споры ведутся лишь о том, что послужило причиной того первого выстрела, после которого началась стрельба и произошел раскол между правящим режимом и парижской улицей, – случайность (что вполне вероятно) или провокация? По правде говоря, для нас это не имеет большого значения, поскольку мы, в отличие от современников тогдашних событий, стремимся понять, что произошло, а не отыскать ответственных за то, что консерваторы уже через два года именовали «февральской катастрофой».

Большинство историков пользовались для описания этой череды событий знаменитой формулой Эрнеста Лабрусса: «Революции происходит помимо воли революционеров. Событие свершается, но правительства в него не верят. А „средний революционер“ его не желает»[8]. Революция 1848 года произошла внезапно, и утверждать, что ее спровоцировали революционеры, было бы сильным преувеличением[9]. Поскольку падение Луи-Филиппа не было ни первой, ни единственной революцией, свершившейся в течение этой «весны народов», следует предположить, что здесь действовали иные, более глобальные причины. Этими причинами историки сочли исключительно глубокий экономический кризис, который поразил Западную Европу после неурожаев 1845 и 1846 годов; особенно страшен был голод в Ирландии, унесший миллион жизней. Французские историки, в особенности те, которые, следом за Эрнестом Лабруссом, черпали вдохновение в марксизме, в течение двух-трех десятков лет, последовавших за столетием революции 1848 года, старательно изучали экономические и социальные аспекты кризиса середины века то на общенациональном, то на региональном или локальном уровне – в департаментах Эр или Луар и Шер (Жан Видаленк, Жорж Дюпё), в Бургундии (Пьер Левек), в альпийском регионе (Филипп Вижье), в Провансе (Морис Агюлон) и в Лимузене (Ален Корбен). Список этот не исчерпывающий, а поле для разысканий по-прежнему очень богатое, о чем свидетельствует, например, недавняя работа Никола Бургинá о хлебных бунтах. Как бы там ни было, благодаря всем этим работам мы знаем французское общество этого периода XIX века несравненно лучше, чем общество любой другой эпохи (напомню, например, о таких важных периодах, как конец Империи и начало эпохи Реставрации или конец Второй империи), – в особенности потому, что мы можем оценить остроту социальной напряженности как в перенаселенных деревнях, так и в городах, плохо подготовленных к наплыву мигрантов, и получить представление о чрезвычайном региональном разнообразии тогдашней Франции. Мы понимаем, какой глубины кризис разразился после Революции, тем более что нам хорошо известно и состояние правящих слоев, нотаблей, ставших героями монументальной диссертации Андре-Жана Тюдеска, опубликованной четыре десятка лет назад[10]. Но хотя Пьер Розанваллон восстановил политическую философию Гизо во всем ее богатстве и всей ее сложности, нам не удается осмыслить собственно политический характер кризиса: каким образом понять переход от социального кризиса к кризису политическому, если исходить только из скандалов, о которых писали оппозиционные газеты летом 1847 года, или из рассуждений о шовинизме мелких буржуа, раздраженных англофильской политикой Гизо? Пресса сама по себе революций не совершает, а международная политика правительства может вызывать несогласие, но не может разжечь восстание: иначе говоря, никто до сих пор не объяснил, отчего буржуазия перешла в открытую оппозицию к режиму, не испугавшись даже возможных беспорядков и начала революции. Значит, нужно вернуться к политическим факторам или, вернее сказать, к взаимодействию факторов социальных и политических, а конкретнее – к многократно осмеянной кампании банкетов.

Выборы в палату депутатов в августе 1846 года принесли правительству несомненную победу. Хотя предвыборная кампания проходила очень бурно и при активном участии французов, оппозиция потеряла немало мест в палате; Гизо отныне мог рассчитывать на поддержку консервативного большинства, более многочисленного и более сплоченного, чем когда бы то ни было: 291 депутат из 459 был готов покорно голосовать за правительство, ведь префекты ради их избрания не скупились на обещания и не чуждались прямого давления на избирателей. Среди избранных депутатов было немало чиновников, в частности тех должностных лиц, чья карьера напрямую зависела от властей: от них трудно было ожидать несогласия с правительственной линией. Понятно, что в этих условиях правительство не желало слушать никаких предложений о расширении корпуса избирателей и отвергло все соображения династической оппозиции относительно необходимости оздоровить нравственный климат в парламенте, то есть объявить некоторые чиновничьи посты несовместимыми с мандатом депутата. Министр внутренних дел Дюшатель провозгласил, что выборы доказали: страна не желает избирательной реформы, а Гизо напомнил, что в любом случае всеобщее избирательное право (которого, впрочем, династическая оппозиция и не требовала) введено не будет. Отказавшись признать, что результаты выборов нельзя полностью принимать на веру, поскольку на некоторых депутатов оказывали давление, а другим сулили доходные места, Гизо отверг возможность какой бы то ни было парламентской реформы, хотя самые молодые и проницательные представители большинства, поддерживающего правительство, такие как Морни, проявляли к ней интерес.

Но несмотря на экономические трудности, положение Гизо было бы вполне прочным, если бы целая череда финансовых и прочих скандалов не вынудила его расстаться с некоторыми из министров. Тем самым он дал новые поводы для нападок оппозиционной прессе, которая еще безжалостнее атаковала правительство с тех пор, как ряды оппозиционных газет, и без того уже существенно превосходивших правительственные по тиражам, пополнила «Пресса» Эмиля де Жирардена, занимавшая третье место по числу подписчиков среди парижских ежедневных газет. Поэтому не подлежит сомнению, что депутаты оппозиции, выступавшие за реформу, будь то радикалы или политики династической ориентации, были уверены, что, невзирая на результаты последних выборов, именно они выражают реальное мнение страны. А поскольку парламентское большинство оставалось глухо и непреклонно, после окончания сессии у этих депутатов не было иного выхода, кроме как «заговорить с балкона», обратиться напрямую к нации в целом. Отчего обращение к стране приняло форму кампании банкетов? Вопрос этот редко ставится отчетливо, настолько очевидным подобное положение дел представляется для нас – историков, занимающихся первой половиной XIX века. Объяснение же, которое приходится давать на невысказанные вопросы читателей или на высказанные вслух вопросы студентов, всегда примерно одно и то же: в ту эпоху было невозможно собирать митинги (отметим распространенность английского термина, чаще всего предпочитаемого французскому «публичному собранию») для мобилизации общественного мнения, поскольку правительство этого бы не разрешило. В самом деле, при конституционной монархии свобода собраний не была узаконена, тем более что тогдашние юристы, насколько можно судить, не видели большого различия между ней и свободой ассоциаций, а эта последняя, как хорошо известно, была ограничена очень жесткими рамками, особенно после 1834 года: ассоциации свыше двадцати человек и их периодические собрания нуждались в предварительном разрешении правительства, а деятельность их проходила под неусыпным надзором властей[11]. Таким образом, банкеты оставались единственным способом – безобидным, но юридически безупречным – обойти закон. Что плохого в том, что друзья или просто знакомые после совместного обеда произнесут один или несколько тостов за приглашенную выдающуюся особу или за осуществление заветных желаний всех собравшихся? Как помешать гостю ответить на лестные речи, восхвалявшие его в течение нескольких минут или даже нескольких десятков минут? Как помешать людям, произносящим тосты, сделать их более или менее развернутыми? Итак, банкет был поводом, и единственное, что представляет интерес для политической истории, это содержание тостов (а следовательно, требований, выраженных ораторами) и речей: если вернуться к руанскому банкету 1847 года, очевидно, что сварливая реакция Флобера не может удовлетворить историка-позитивиста, изучающего кампанию банкетов, но о гораздо более подробном рассказе Максима Дюкана мы этого сказать не можем. Спустя двадцать пять лет он дополняет собственные воспоминания сведениями, почерпнутыми из брошюры, опубликованной сразу после банкета, приводит имена ораторов, как тех, кто уже пользовался известностью (Одилон Барро, Дювержье де Оран, Кремьё, Друэн де Люис, Гюстав де Бомон), так и тех, кто прославился несколькими месяцами позже (генеральный прокурор Сенар, вскоре ставший министром внутренних дел в правительстве генерала Кавеньяка, а впоследствии защищавший Флобера на процессе «Госпожи Бовари»[12]), и даже тех, кто не прославился вовсе. Мы узнаем от него, что среди ораторов был некто Жюстен, советник Королевского суда, который произнес тост: «За бедные и трудолюбивые классы!», меж тем как другие превозносили «избирательную и парламентскую реформу», «финансовую реформу, экономию и разумное расходование общественных средств», «союз народов», а также независимую прессу и депутатов, выступающих за реформу. Что же касается информации о том, был или не был прежде всех прочих речей поднят тост за короля или за июльские установления (удобный способ отличить обыкновенные реформистские банкеты от других, открыто радикальных), ее историки считают простой данью исторической экзотике.

Итак, с современной точки зрения организация банкета была не более чем уловкой, которую люди 1847 года использовали в отсутствие закона, гарантировавшего им право публичных собраний. Эта свобода собраний была провозглашена в 1848 году, отменена после переворота 2 декабря и лишь частично возвращена в самом конце Второй империи – законом от 6 июня 1868 года. В конце концов Республика торжественно признала ее, приняв великий закон от 30 июня 1881 года: с этого времени все публичные собрания, даже проводимые на открытом воздухе, на ничем не ограниченной территории, признавались законными при условии, что о них будет предварительно объявлено и что они не будут проходить на проезжей части. Таким образом, в конце Второй империи, а затем при Третьей республике постоянным фоном для свободных парламентских дебатов служили общественные собрания, позволявшие простым гражданам время от времени брать слово, а чаще – выслушивать политических или профсоюзных деятелей, кандидатов в депутаты, народных избранников, а порой даже министров или главу правительства. С нашей точки зрения, в этом нет ничего особенного, хотя, к сожалению, французские историки, даже те, кто стремится обновить методы исследования политической истории, чаще всего не обращают внимания на эту живучую и основополагающую форму демократической политической жизни.

Итак, лишь только была провозглашена и гарантирована свобода собраний, свободу эту сочли чем-то само собой разумеющимся, и потому мало кто заметил, что политические банкеты не только продолжали существовать, но, более того, определенное число великих речей, чрезвычайно важных для политической жизни страны после 1870 года, было произнесено именно в ходе этих банкетов. Вспомним, например, речь Леона Гамбетты 26 сентября 1872 года в Гренобле, в которой он предсказывал приход в политику нового поколения и новых республиканских элит; вспомним речь генерала Буланже в Туре 17 мая 1889 года, которая стала плодом невероятного союза между его сторонником Альфредом Наке и монсеньором Фреппелем и, обнажив тайную сделку между «ревизионистами» и «клерикалами», привела к политическому краху буланжизма и бегству оратора в Бельгию несколькими днями позже[13]; вспомним, наконец, программную речь Аристида Бриана в Перигё 10 октября 1909 года, в которой после десятилетней беспощадной борьбы он выступил сторонником политики примирения. Банкетам, которые вольнодумцы-«колбасники» устраивали в «так называемую Страстную пятницу», или банкетам радикалов в самые первые годы Третьей республики посвящено в разных исследованиях от силы несколько строк или несколько страниц, иронических и насмешливых[14]. Только знаменитые банкеты для мэров, на которых дважды, под эгидой президентов Республики Сади Карно и Эмиля Лубе, собирались около двадцати тысяч муниципальных руководителей, были описаны и исследованы с должной подробностью. Жослина Жорж показала значение и влияние этих гигантских, поистине пантагрюэлических демонстраций верности Республике со стороны республиканских нотаблей; поводом для этих банкетов служили Всемирные выставки 1889 и 1900 годов, причина же оба раза коренилась в сложных политических обстоятельствах: в первом случае это был выход из буланжистского кризиса, а во втором – дело Дрейфуса[15]. Впрочем, эти собрания, носившие в большой степени гастрономический характер, трудно воспринимать совершенно серьезно, тем более что уже современники высказывались о них весьма критически: язвительные комментарии раздавались как из буланжистского и националистического лагеря, так и со стороны крайне левых рабочих.

Подведем итоги. Не подлежит сомнению, что, если нужно было бы выбрать из форм политической активности, доступных простым гражданам Третьей республики, ту, которая навлекла на себя больше всего насмешек, добродушных или злобных, банкет легко опередил бы шествия, демонстрации, общественные собрания, митинги, местные выборы, они же местные дрязги, а также приезды министров или главы государства. Поэтому нам трудно взглянуть на кампанию банкетов 1847 года иначе, чем смотрели на нее Флобер и Максим Дюкан. Между тем мне представляется, что такой взгляд ошибочен и существенно искажает историческую перспективу, причем дело здесь не только в недостаточном внимании и даже снисходительном пренебрежении, с которым специалисты по политической истории Франции после 1789 года обычно смотрят на этнографический аспект политической жизни. Я убежден, что во Франции при конституционной монархии политические банкеты не были малозначащими эпизодами, простыми уловками и предлогами для красноречивых и напыщенных излияний. Во-первых, банкет, даже политический, существенно отличается от общественного собрания или митинга; во-вторых, у этой исчезнувшей формы политической жизни имеется собственная история, без знания которой, по всей вероятности, невозможно понять кризис, приведший к падению Июльской монархии, о чем Рене Ремон предупреждал еще четыре десятка лет назад[16]. Я надеюсь показать в своей книге, что банкет сыграл в культуре и политической истории первой половины XIX века важнейшую роль. Но для доказательства первого из этих положений я считаю полезным в самом начале сослаться на некоторые работы по истории и антропологии, а затем привести для затравки один малоизвестный эпизод, происшедший во время последней парламентской сессии царствования Луи-Филиппа.

С точки зрения специалистов по истории Франции после 1789 года, границы политической сферы очерчены достаточно ясно, и мало у кого возникает потребность уточнить их или задуматься о том, где именно они проходят. Для более древних эпох или для обществ, считаемых экзотическими, критерии не так отчетливы. Между тем совершенно очевидно, что в обществах, которые по-прежнему живут под страхом голода, войн и эпидемий, роль политической власти – и организация ее институтов – не сводятся ни к военной сфере, ни к распоряжению денежными средствами, ни к управлению людьми в ходе вооруженных столкновений с другими группами или обществами, ни к поддержанию добрых отношений с духовными лицами. Устройство всего человеческого сообщества было связано с производством и потреблением еды и напитков: достаточно напомнить опубликованные уже довольно давно работы британского антрополога Джека Гуди, посвященные африканским обществам доколониальной эпохи[17]. Историк Тамара Кондратьева, специалист по Советской России, со своей стороны показала основополагающую роль, которую играло в Московской Руси распределение (или, точнее, перераспределение) царем пищи и напитков[18]; придворные пиры давали государю возможность не только поражать подданных и иностранных гостей великолепием своего стола, как это происходило в Версале и при других европейских дворах той же эпохи, но и – в первую очередь – распределять между сотрапезниками еду и питье в строгом соответствии со званием одаряемого. Если какой-нибудь из родовитых подданных царя не мог присутствовать на пиру, длинная процессия придворных служителей отправлялась к нему по улицам Москвы с причитающимися ему блюдами. Царь был прежде всего кормильцем; это проявлялось, в частности, в том, что до царствования Петра Великого и переноса столицы в Санкт-Петербург государственным служащим платили жалованье едой и питьем, если же в виде исключения оно выплачивалось звонкой монетой, выплаченные суммы назывались «денежным кормом». Однако Тамара Кондратьева показала также, что, переведя правительство в Москву вскоре после Октябрьского переворота, большевики восстановили эту традицию и что советское правительство тоже пожелало сделаться властью кормящей, распределяющей еду и напитки в строгом соответствии с местом того или иного чиновника в иерархии. Доступ в кремлевскую столовую (Кремлевку) означал, что допущенный достиг высших степеней в иерархии советской номенклатуры, что он никогда не будет испытывать недостатка ни в чем и что на его столе всегда будут деликатесы, о которых безуспешно мечтают десятки миллионов обычных советских граждан. Напротив, внезапное лишение всех этих благ было дурным знаком: оно сулило немилость, а в сталинскую эпоху и нечто куда более страшное.

Мне могут возразить, что сравнение не работает, поскольку эти политические традиции очень далеки от наших; что священная власть монарха для нас – очень далекое воспоминание; что наши западные общества не поддались влиянию советского коммунизма. Наши традиции совсем иные – рациональные, либеральные, демократические; они опираются на наследие Древней Греции и эпохи Просвещения. Надо ли, однако, напоминать, вслед за Полиной Шмитт-Пантель, что пир (банкет) граждан был в течение всей Античности и во всем греческом мире, начиная с самых архаических времен и вплоть до эпохи эллинизма и римского владычества, на Крите, в Спарте, в Афинах, в любом безвестном городе Пелопоннеса и Малой Азии основополагающим элементом жизни полиса, политической жизни? В противоположность тому, что можно вынести из беглого прочтения одноименного диалога Платона, греческий пир был ценен не только произносимыми там речами о любви или о каких-либо иных материях. Пожалуй, ничто так четко не обозначало политический статус индивидов, их включение в полис или исключение из него, как допущение или недопущение на публичные пиры, в ходе которых поедали среди прочего части жертвенных животных[19]. Надо ли, наконец, напоминать о других грандиозных пиршествах граждан, точно засвидетельствованных и гораздо более близких к нашему времени, – тех, какие устраивались во время Французской революции и в особенности летом 1794 года? Они до сегодняшнего дня довольно плохо известны, потому что очень мало изучены, но их символическая и даже политическая важность не подлежит сомнению. Во всяком случае, следует заметить, что ни Мишле, заканчивавший при Второй империи работу над своей «Историей Французской революции», ни Пьер Ларусс, сочинявший несколькими годами позже соответствующий том своего «Большого универсального словаря XIX века», о них не забыли: они, возможно, не обладали подходящими концептуальными инструментами для всесторонней оценки этого явления, но очевидно, что для них оно не сводилось к анекдотам[20]. С современной точки зрения, не стану спорить, банкет представляет собой довольно странную форму политической деятельности; но когда речь идет о Франции начала XIX века, не избавившейся, как я уже сказал, от опасности неурожая и голода, у нас нет никаких оснований утверждать априори, что он был совершенно чужд политике.

Он был ей тем менее чужд, что у него имелась собственная история. Из последних парламентских дебатов Июльской монархии все обычно помнят только высокомерие Гизо, его решимость не делать никаких уступок находившейся в меньшинстве парламентской оппозиции, его уверенность в собственной правоте и в поддержке стареющего монарха. Помнят также великолепную предостерегающую речь Алексиса де Токвиля[21], которую автор «Демократии в Америке» произнес 29 января 1848 года и в которой он, с большой проницательностью указав на тревожное состояние общества, повторил знаменитую реплику Сальванди, брошенную в мае 1830 года: «Я полагаю, что мы нынче засыпаем на вулкане; я в этом глубоко убежден»[22]. Напротив, дебаты 8 и 9 февраля, посвященные решению правительства запретить банкеты, в особенности банкет в двенадцатом округе, почти полностью забыты. Конечно, их основные участники не могли сравняться в интеллектуальной мощи с Гизо и Токвилем. В ответ на яростные нападки Дювержье де Орана, одного из вождей реформистской оппозиции, граф Дюшатель, министр внутренних дел, отвечал, что правительство «исполнит свой долг» и не пойдет на поводу «у каких бы то ни было манифестантов». А министр юстиции Эбер поспешил прибавить, что правительство имеет полное право запретить банкет оппозиции; из его речи следовало, что у общества есть только те свободы, которые прописаны в Хартии, меж тем свобода собраний там не упомянута. Это заявление было встречено ропотом депутатов, а Одилон Барро выкрикнул со своего места: «Такого не говорили даже господа де Полиньяк и де Перонне!» Когда же выведенный из себя Эбер, к великому негодованию легитимистов, потребовал от Барро извинения за этот выкрик, который он счел оскорбительным, тот развил свою мысль:

Да! Вы, министры правительства, приведенного к власти вследствие народной июльской революции, вы, чья власть оплачена кровью мучеников, отдавших свою жизнь за свободу, вы оспариваете у народа то право, которое признавали и уважали министры эпохи Реставрации накануне своего падения! Вот о чем я говорю, и это факт, факт неопровержимый. Вы покусились на то, что уважал господин де Полиньяк![23]

Не стоит видеть во всем этом проходной эпизод парламентской сессии, хотя такой вывод и напрашивается, если судить по последующим покаянным речам депутатов-реформистов и самого Барро, который накануне банкета в двенадцатом округе повел себя не очень красиво и пошел на сделку с властями. Все присутствовавшие на заседании палаты прекрасно знали, кто подал эту реплику и на что в точности он намекал. Одилон Барро, политик чуть моложе Гизо, был одним из самых активных и решительных противников режима Реставрации, во всяком случае гораздо более активным, чем Дюшатель, не говоря уже об Эбере. Но он никогда не принадлежал к числу республиканцев. Напротив, он был одним из тех, кто в июле 1830 года употребил все свое влияние на Лафайета и уговорил его появиться рядом с Луи-Филиппом на балконе парижской Ратуши перед толпой и представить нового короля как воплощение наилучшей из Республик. До начала 1848 года Барро ни разу не пожалел об этом, хотя меньше чем через год после Июльской революции был, как и другие сторонники партии «движения», отстранен от участия в деятельности правительства. В палате депутатов он в течение семнадцати лет был величайшим оратором и вождем левого крыла династической партии, а во время кампании банкетов никогда не обходился, вопреки желаниям своих союзников-республиканцев, без традиционного тоста за правящего государя. Таким образом, никто не мог усомниться в его верности Орлеанской династии и июльским установлениям, хотя он и желал, чтобы они медленно эволюционировали в сторону большего демократизма. Если он сравнил кабинет Гизо с последним министерством эпохи Реставрации, причем не в пользу первого, это позволяет судить о глубине кризиса, вызванного запрещением банкета в двенадцатом округе: ведь князь де Полиньяк был символом аристократа-реакционера, узколобого и ограниченного, мечтающего о возрождении Старого порядка. Имя графа де Перонне вызывало еще более мрачные ассоциации: последний министр внутренних дел Карла Х, составитель четырех ордонансов в июле 1830 года, он еще задолго до этого, занимая пост министра юстиции в правительстве Виллеля, сначала ввел в юриспруденцию печально знаменитое «преступное направление умов», призванное заставить замолчать оппозиционную прессу (1822), а затем стал инициатором двух самых скандальных законов эпохи Реставрации. Закон о святотатстве грозил смертной казнью осквернителям дарохранительниц, второй же закон, который был призван полностью заткнуть рот прессе и которому Перонне дал совершенно нелепое название «закон справедливости и любви», не был принят весной 1827 года только благодаря сопротивлению палаты пэров, которую единодушно поддерживало общественное мнение. Понятно, почему Эбер счел слова Барро личным оскорблением. Ведь все присутствующие депутаты знали совершенно точно, на что именно намекнул оратор, из сопоставления с каким конкретным эпизодом выводит он столь серьезные обвинения, ибо все присутствующие помнили о событии весны 1830 года, в котором многие из них приняли участие, а то и были его организаторами. Все они помнили, что после голосования за адрес двухсот двадцати одного[24] ни Полиньяк, ни его министр внутренних дел[25] не сочли ни желательным, ни возможным запретить «знаменитый банкет в „Бургундском винограднике“». А вот мы об этом банкете забыли.

Банкет государя (1818–1831)

Среди нас так же не было председателя, как не бывает законного короля на банкетах (пиршествах), которые устраивают в день Богоявления.

Каде де Гассикур. Процесс Общества так называемых Друзей свободы печати (1819)[26]

Глава 1
Знаменитый банкет в «Бургундском винограднике»

Порядок не был нарушен на проезжей части в окрестностях ресторана «Бургундский виноградник», где вчера вечером состоялся объявленный в газетах большой банкет. Многочисленные патрули, отправленные в этот квартал, не заметили скопления народа вокруг дома. Из рапортов следует, что число любопытствующих, наблюдавших за происходящим снаружи, ни разу не превысило восьми десятков. Трапеза, судя по всему, закончилась в половине девятого вечера, а в десять ресторан уже опустел. Из заведения доносились звуки рукоплесканий, одобряющих то ли тосты, то ли куплеты, но разобрать слова было невозможно. Любопытствующие, кажется, остались равнодушны к цели этого собрания. Правда, при прибытии первых экипажей кое-кто закричал: «Да здравствуют депутаты, да здравствует Хартия!», но большинство любопытствующих хранили молчание. Сколько можно судить, они не были осведомлены о причине этого собрания; одни говорили, что сюда приехали депутаты, чтобы посовещаться, другие – что здесь собрались на обед 200 депутатов и 500 избирателей. Можно предположить, что любопытствующих было немного из‐за плохой погоды.

Одним словом, с точки зрения полицейского комиссара, в четверг 1 апреля 1830 года в ресторане «Бургундский виноградник» не произошло ничего исключительного и ничего тревожного: ни мятежных возгласов, ни нарушения порядка в публичном пространстве[27]. Чтобы узнать больше, нам следует проникнуть внутрь, а для этого обратиться к описаниям банкета, которые в ближайшие дни напечатали на своих страницах либеральные газеты: «Конституционная», «Национальная», «Земной шар», «Французский курьер», «Парижская газета», «Время» – органы печати, представители которых, по всей вероятности, входили в число участников банкета. К счастью, их оказалось довольно много и описания их хотя и не противоречат одно другому, но и не во всем совпадают: итак, можно с довольно большой точностью восстановить, как проходил этот патриотический праздник, призванный, по словам либералов, «запомниться надолго». Следует познакомиться также с недоброжелательным отзывом, опубликованным ультрароялистской еженедневной газетой «Белое знамя», сотрудники которой, насколько можно судить, были очень хорошо информированы: ибо, если два крупнейших органа правых монархистов, «Ежедневная», считавшаяся очень близкой к правительству князя де Полиньяка, и «Французская газета», не скрывавшая симпатий к его предшественнику Виллелю, ограничились комментарием к отчетам, опубликованным в либеральных газетах, «Белое знамя» наверняка пользовалось сведениями от очевидца, возможно, полицейского агента.

Ресторан «Бургундский виноградник», расположенный на улице Предместья Тампля, был выбран организаторами собрания потому, что ресторатор Шарлье, по-видимому, сочувствовал их идеям, а главное, потому, что на тот момент это было самое просторное из парижских заведений такого рода: натянув тент над соседним садом, чтобы уберечь гостей от солнечного зноя или, напротив, от дождя, вполне вероятного в это время года, можно было поместить на свежем воздухе столько же человек, сколько в главной зале, или, как тогда говорили, салоне, и принять одновременно семь сотен гостей: депутатов, избирателей, а быть может, и будущих избирателей. В противоположность тому, что утверждала в последующие дни роялистская пресса, «Бургундский виноградник» вовсе не принадлежал к числу «кабаков за заставой»[28]: никто бы не решился пригласить представителей парижской политической элиты в заведение, посещаемое чернью. Впрочем, «Бургундский виноградник» в самом деле не славился отменной кухней, а цены здесь были очень умеренными (не то что в «Трех провансальских братьях», у Вери и у Вефура – этой гастрономической троице Пале-Руаяля) – иначе и не могло быть в заведении, располагавшемся в двух шагах от «бульвара преступлений», где действовало большинство столичных театров, рассчитанных на простолюдинов и мелких буржуа[29]. Иными словами, в этом ресторане редко бывали представители высшего общества, привыкшие посещать большие кафе на самом модном, Гентском бульваре, зато почтенные буржуа охотно устраивали здесь свадебные или, как тогда говорили, «корпоративные» обеды[30]. Например, несколькими неделями раньше здесь состоялся ежегодный банкет выпускников Политехнической школы.

Первые гости прибыли к пяти часам, многие, должно быть, в омнибусе, кое-кто в экипажах, как и депутаты немного позже. Кто были эти гости? Если верить либеральным журналистам, «лучшие представители парижского населения»; если же верить газетам, верным правительству, «лучшие представители» в это время собрались во Французском институте, на другом конце Парижа, чтобы послушать господ Кювье и Ламартина… так что из тех семи сотен, которые явились на этот «либеральный пикник», от силы сотня значилась в списках избирателей, «остальную же массу составляли приказчики, подмастерья и несколько политических писак». В данный момент мы не будем анализировать состав собравшихся, но уже сейчас заметим, что на банкет в «Бургундском винограднике» получили доступ лишь те граждане, которые предварительно внесли по подписке огромную сумму в 20 франков: между тем большая часть парижан не зарабатывала столько и за неделю, а на обед тратила меньше 1 франка в день; иными словами, так называемым «лавочникам», как справедливо говорилось в другой ультрароялистской газете, пришлось бы пойти ради этого банкета на серьезные жертвы. Все сказанное позволяет предположить, что подписчики были люди зажиточные, принадлежавшие к состоятельной парижской буржуазии, пусть даже некоторые из них еще не достигли тридцатилетнего возраста и потому, согласно тогдашнему законодательству, не имели права голосовать. «Гости могли дождаться начала трапезы в нарочно для того приготовленных залах, но большинство из них предпочли выстроиться по бокам широкой лестницы и в вестибюле, чтобы приветствовать господ депутатов. О прибытии каждого из них возвещали во весь голос, а его проход сопровождался криками „виват!“»[31].

За стол уселись около шести вечера, как было принято в Париже в то время; шестьдесят комиссаров банкета, с синей ленточкой в петлице, проводили каждого гостя к его месту, где его ждала брошюра с регламентом. Деревья в саду, украшенные цветами и зеленью, исполняли роль колонн, а зала была тщательно декорирована гирляндами и гражданскими коронами числом двести двадцать одна. «Над креслом председателя помещался девиз „Слава нашим депутатам“; под девизом располагался текст Хартии. Большой оркестр приветствовал появление каждого депутата фанфарой». За десертом председатель, г-н Руссо, бывший мэр третьего округа столицы, произнес единственный тост: «За единение трех властей: конституционного короля, палаты пэров и палаты депутатов!» Зал отвечал рукоплесканиями и возгласом: «Да здравствует Хартия! Да здравствует конституционный король!» Затем молодой либеральный адвокат Одилон Барро поднялся и обратился к депутатам департамента Сена, а равно и к их собратьям, присутствующим в зале, от имени парижских избирателей и всего населения Парижа. Перечислив все завоевания либерального большинства после победы на выборах осенью 1827 года, он поблагодарил депутатов за твердость, проявленную ими во время кризиса, начавшегося летом 1829 года, когда Карл Х сразу после окончания парламентской сессии уволил председателя правительства Мартиньяка и назначил на его место своего друга князя Жюля де Полиньяка, а тот возглавил новое «плачевное министерство», куда включил ультрароялиста Лабурдонне, в 1815 году в «бесподобной палате» ратовавшего за «кандалы, палачей, казни»[32], и бывшего шуана Бурмона, изменившего Наполеону накануне Ватерлоо. Кризис этот перешел в острую фазу в ходе голосования за адрес королю: в ответ на тронную речь, традиционно открывавшую парламентскую сессию, группа депутатов в составе двухсот двадцати одного человека (все они присутствовали в «Бургундском винограднике») со всем почтением известила государя, что они не могут сотрудничать с таким министерством, политическая религия которого, сказал Одилон Барро, «заключается в том, что мы живем, дышим, обладаем человеческим достоинством только потому, что нам сделали уступку, и которое прежде всего заявило: никаких уступок!» Барро также похвалил за мужество независимую прессу, а затем заверил депутатов в том, что в случае, если палата будет распущена и король назначит новые выборы, поддержка избирателей им обеспечена. Оратора несколько раз прерывали одобрительные крики, но настоящий гром аплодисментов последовал за его финальным восклицанием: «Слава избирателям, слава мужеству граждан, слава законным ассоциациям!», а его самую последнюю фразу: «Да хранит Господь Францию!» – хором повторила вся зала.

После этого от имени своих собратьев из департамента Сена генерал Матье Дюма поблагодарил собравшихся и оратора и призвал их, ни в коем случае не выходя за рамки законного порядка, означенного в Хартии, сохранять верность своим убеждениям и сознавать, насколько важна преследуемая ими цель для Франции и всей Европы. Его тоже наградили бурными рукоплесканиями, а затем ему, так же как и Одилону Барро, пришлось выйти в сад и там повторить свою речь, которую часть собравшихся расслышала плохо. Наконец, «вскоре после восьми г-н председатель объявил банкет оконченным, и гости разошлись, почтительно давая дорогу уходящим депутатам и провожая их приветственными возгласами. Господам Лафайету, Дюпону из Эра, Казимиру Перье, Жаку Лаффиту, де Шонену, Сальверту, генералу Ламарку и проч., и проч. избиратели и граждане засвидетельствовали живейшее сочувствие…»[33]. Одним словом, этот «истинно патриотический праздник», несмотря на дождь, который не пощадил гостей, находившихся в саду («Белое знамя» утверждает даже, что «гости, спасаясь от дождя, прикрывали головы салфетками и тем придавали себе вид весьма комичный»), прошел совершенно гладко, и либеральные газеты даже хвалили полицию и жандармерию за негласную поддержку.

Как же следует в конечном счете относиться к этому недолгому – длившемуся меньше трех часов – собранию нотаблей, которое протекало так мирно и во время которого не было произнесено никаких подстрекательских речей? Можно ли не разделить оценку писателя Жана-Луи Бори, высказавшегося об этом эпизоде три десятка лет назад? Бори, писавший свою книгу вскоре после мая 1968 года, счел, что Одилон Барро «упивался морализаторской риторикой» и что во всем мероприятии «не было ничего угрожающего. Эпитет законный повторялся слишком часто, чтобы власти могли испугаться всерьез»[34]. Хотя мы и знаем, что кризис, начавшийся с адреса двухсот двадцати одного депутата, привел четыре месяца спустя к неуклюжей попытке государственного переворота, а затем к восстанию парижского населения, баррикадной борьбе и установлению нового режима – Июльской монархии, при первом чтении нам трудно объяснить, отчего этот банкет, осмеянный роялистскими газетами и кажущийся нам довольно безобидным, в течение всего XIX века упоминался исключительно с прибавлением эпитетов «знаменитый» или «прославленный». Зато мы прекрасно понимаем, отчего этот эпизод обойден молчанием во всех историях эпохи Реставрации и революции 1830 года, появившихся за последние полвека, за исключением двух коротких упоминаний[35]. О банкете в «Бургундском винограднике» не говорится ни слова в недавнем превосходном исследовании Эмманюэля де Варескьеля и Бенуа Ивера[36]; не упомянут он и в труде более старом, но до сих пор считающемся авторитетным, – «Реставрации» Гийома Бертье де Совиньи. То же самое относится и к тóму, который посвятил революции 1830 года американский историк Дэвид Пинкни…

Ничего удивительного во всем этом нет: прежде всего нужно напомнить, что политическая история того периода, который располагается между великой эпохой Революции и Империи и введением всеобщего избирательного права для мужчин после революции 1848 года, долгое время мало интересовала историков. События были давным-давно описаны, институции изучены, политика кабинетов и парламентская борьба исследованы, биографии главных действующих лиц опубликованы. Вдобавок, нужно сказать откровенно, консервативные цензовые режимы Франции не казались особенно увлекательными большинству историков, которые видели в них лишь интермедию – олигархическую, если говорить о правительстве, или архаическую, если говорить о народном протесте – между эпохами с гораздо бóльшим демократическим или революционным потенциалом. Если Июльский режим все-таки вызывал какой-то интерес, поскольку именно тогда начали возникать социальные проблемы, порожденные индустриальной революцией, и именно тогда родились первые социалистические доктрины (утопические, как их именовали снисходительно и свысока), то эпоха Реставрации не интересовала вообще никого. Что же касается Июльской революции, значение которой для многих французских историков сводилось к тому, что она «привела к власти крупную буржуазию», с ней связан любопытный историографический казус: это единственная революция во Франции XIX века, лучшие исследования которой все без исключения написаны по-английски…

Таким образом, редким французским историкам, занимавшимся этим периодом, приходилось с трудом отыскивать аргументы, оправдывающие их интерес к эпохе Реставрации – эпохе безнадежно устаревшей, плохо известной публике, за исключением нескольких обветшавших лубочных картинок патриотической и республиканской направленности: казнь маршала Нея и четырех сержантов из Ла-Рошели, исключение Манюэля из палаты депутатов, похороны генерала Фуа[37] и, выражаясь словами Беранже, «коронование Карла Простака»; наконец, июльские баррикады, положившие конец трухлявому режиму. Немногие исследователи эпохи Реставрации утверждали, вослед Гийому Бертье де Совиньи, что их цель – лучше изучить и лучше понять реставрированную монархию и напомнить, что в конечном счете после десятилетия имперского деспотизма она сыграла большую роль в обучении французов парламентаризму. От этого до перехода к апологии режима Реставрации оставался всего один шаг, и многие историки этот шаг делали; они стремились показать, что конфликт между законной монархией и новым обществом, порожденным революцией, не был неизбежен. Предположение вполне разумное, но исключающее интерес к противникам этого умеренно реакционного режима. Напомню, что единственный обобщающий труд, посвященный либеральной партии в эпоху Реставрации, – работа Поля Тюро-Данжена, выпущенная в 1876 году, а французский читатель, желающий составить четкое представление о карбонариях, до сих пор дожидается перевода книги Алана Шпитцера, вышедшей более тридцати лет назад[38]. Наконец, как бы снисходительно ни относились историки эпохи Реставрации к графу д’Артуа, ставшему королем Карлом Х, но и они, дойдя до лета 1829 года и назначения Полиньяка главой кабинета, опускают руки перед подобным политическим тупоумием, коротко упоминают об адресе двухсот двадцати одного депутата, объясняют его цель и cмысл, а затем забывают о внутренней политике и переходят к политике внешней, а именно приготовлениям к военной экспедиции в Алжир, успех которой (следует подчеркнуть, совершенно неожиданный) в конечном счете оказался наиболее значительным вкладом эпохи Реставрации в историю Франции. Законная монархия «покончила с собой» самостоятельно, без помощи своих политических противников. Ввиду всех этих обстоятельств неудивительно, что банкет в «Бургундском винограднике» оказался полностью забыт.

Между тем современники не считали этот эпизод незначительным; так думал не один Одилон Барро, который, если учесть сыгранную им роль, был лично заинтересован в том, чтобы о банкете помнили. Нужно подчеркнуть, что весной 1830 года о банкете писала вся пресса, причем не только парижская; между тем это совсем не разумелось само собой, поскольку тогдашние ежедневные газеты вовсе не гонялись, в отличие от нынешних, за самыми свежими новостями. В ту эпоху новости распространялись медленно; типографский набор, а во многих случаях и печать осуществлялись вручную и, следственно, тоже очень медленно, и потому газеты отводили свои полосы в основном доктринальным рассуждениям и политической полемике. Они сообщали о постановлениях министров и комментировали их; воспроизводили речи, произнесенные в обеих палатах, потому что этого требовали институциональные и культурные рамки политической жизни; однако подробным описанием событий, свершившихся вне этих рамок, таких как банкеты, журналисты занимались довольно редко и обычно ограничивались несколькими строками, самое большее – несколькими десятками строк. Впоследствии к ним не возвращались вовсе, разве что намекали на них в рассуждениях на более общие темы. С учетом всего этого не следует недооценивать то место, какое отвели банкету в «Бургундском винограднике» апрельские газеты 1830 года. «Конституционная», безусловно самая крупная французская газета того времени (более двадцати тысяч экземпляров ежедневно), первой рассказала о банкете в номере от 2 апреля 1830 года, причем отвела этому рассказу целую полосу, а затем коротко возвращалась к нему и в следующих номерах. Ее примеру последовали все другие столичные либеральные газеты, а равно и газеты провинциальные. Роялистские ежедневные газеты: «Белое знамя», «Французская газета» и «Ежедневная», – поначалу делавшие вид, что не принимают случившееся всерьез (подумать только! Банкет первого апреля, как смешно!), нехотя также заговорили о происшедшем. А «Консерватор Реставрации», менее известный ультрароялистский орган, который выходил с меньшей периодичностью и потому мог себе позволить сформулировать некоторые общие соображения, посвятил банкету довольно пространное рассуждение.

Можно, конечно, предположить, что современники проявили близорукость и раздули из мухи слона. В самом деле, среди событий весны 1830 года, о которых писали газеты и которые волновали тогдашнее общественное мнение, немало таких, которые нам представляются совершенно незначительными: например, два месяца спустя в Анжé префект вывел на улицу войска, чтобы воспрепятствовать подготовленной либералами торжественной встрече двух из двухсот двадцати одного депутата, и дело едва не окончилось кровавым бунтом. Но этот случай был немедленно забыт, и ныне о нем знают только историки города Анже. С банкетом в «Бургундском винограднике» все обстоит совсем иначе: насколько мне известно, он упомянут во всех историях эпохи Реставрации и Июльской монархии, опубликованных в XIX веке, когда бы они ни были написаны: по свежим следам или же через двадцать, тридцать, пятьдесят лет, и каковы бы ни были политические симпатии их авторов. Это тем более любопытно, что мемуары современников касаются рассматриваемого эпизода лишь вскользь: разумеется, сказанное не относится к Одилону Барро, который во всех красках расписывает свое участие в банкете, тем более что в тот день он произнес свою первую большую политическую речь. Но Гизо, например, об этом банкете вовсе не упоминает, Рамбюто тоже не говорит о нем ни слова, герцог де Брой ограничивается несколькими строками, Ремюза высказывается очень лаконично и уточняет, что с тех пор не принимал участия ни в одном политическом банкете, Дюпен-старший сообщает, что 1 апреля уже выехал из Парижа, а если бы не уехал, на банкет бы все равно ни за что не пошел[39].

Июльская революция 1830 года стала для всех ее участников и современников потрясением такой силы, что многие из них испытали потребность кто просто запечатлеть свое свидетельство, кто восстановить последовательность событий – славных или прискорбных, смотря с какой точки зрения на них смотреть – и их проанализировать. Лучшие из этих историй, написанных по свежим следам, – выпущенная в 1832 году «Хроника 1830 года» Луи Розе, который, судя по всему, вращался в либеральных кругах еще до Июльской революции, а в 1832 году продолжал сочувствовать партии «движения», и вышедшая в 1833 году «История Реставрации и причин, приведших к падению старшей ветви Бурбонов» Жана-Батиста Капефига, сочинение убежденного легитимиста, впрочем весьма сурово отзывающегося об упорстве Карла Х и слепоте Полиньяка. Так вот, несмотря на разницу в политических симпатиях, оба считают банкет в «Бургундском винограднике» существенным этапом мобилизации общественного мнения накануне избирательной кампании весной 1830 года. В банкете, так же как в состоявшемся чуть раньше, сразу после создания кабинета Полиньяка, триумфальном путешествии Лафайета в Овернь, Дофине и Лион, оба видят предзнаменование огромной важности – доказательство того факта, что политика короля не находила никакой поддержки в обществе, за какие бы доводы ни цеплялись члены кабинета, стремясь доказать обратное.

До выхода больших историй эпохи Реставрации было еще далеко. Только через полтора – три десятка лет вышли такие основополагающие труды, как «История двух Реставраций вплоть до воцарения Луи-Филиппа» Ашиля Тенайя де Волабеля, затем «История парламентского правления во Франции» Проспера Дювержье де Орана. Первый из них, родившийся в 1799 году, в 1830 году принадлежал к тем молодым прогрессивным либералам, которые входили в общество «Помоги себе сам, и Небеса тебе помогут», а затем сделались республиканцами. Он печатался в газете «Национальная», но, судя по всему, сторонился активной политической деятельности и посвятил все свои силы своему главному произведению – истории Реставрации, первый том которой появился в 1844 году, а последние – в конце Второй республики. В промежутке, осенью 1848 года, он в течение нескольких месяцев занимал пост министра народного просвещения в кабинете генерала Кавеньяка. Второй из этих историков, чье имя уже прозвучало в связи с руанским банкетом (он единственный заслужил снисхождение Максима Дюкана), родился в Руане в 1798 году; до июля 1830 года он печатался в газете «Земной шар» и опубликовал там целый ряд очень интересных статей о британской политической жизни. При Июльской монархии он стал депутатом и долгое время был ближе к Гизо, чем к Одилону Барро, возглавлявшему династическую оппозицию. Сделавшись затем сторонником избирательной и парламентской реформы, он не присоединился к республиканцам, но оставался убежденным, несгибаемым либералом. Его история Реставрации была написана и опубликована при Второй империи, после того как он поневоле прекратил всякую политическую деятельность; по названию его труда видно, что вначале он хотел довести свой рассказ до 1848 года и что, живя в государстве, которое так же мало уважало общественные свободы, как и прерогативы парламента, он с ностальгией вспоминал парламентское правление и дух июльских установлений. Оба умные, оба прекрасно информированные, Волабель и Дювержье де Оран имели возможность перечесть газеты и брошюры описываемой эпохи, собрать многочисленные свидетельства (тот и другой, разумеется, имели немало знакомых среди политиков и журналистов) и не только подробно рассказать о событиях своей юности, но и осмыслить их. В их трудах, которые легли в основу либеральной историографии эпохи Реставрации, несколько страниц посвящены банкету в «Бургундском винограднике»[40]. Но еще примечательнее вот что: истории легитимистской направленности, а именно «История Реставрации» Альфреда Неттмана, появившаяся при Второй империи, и монументальный труд Луи де Вьель-Кастеля, завершенный в самом начале Третьей республике, также не обходят молчанием этот банкет… Конечно, их описания достаточно стереотипны и чаще всего воспроизводят отчеты, опубликованные в газетах 1830 года; верно и другое: масштабы сочинения графа де Вьель-Кастеля (двадцать томов, более одиннадцати тысяч страниц…) позволяли ему вести подробный рассказ о событиях, ничего не опуская (он один не обошел своим вниманием даже то происшествие в Анже, о котором я упомянул чуть выше). Но для нас существенно то, что все эти авторы, принадлежавшие к одному и тому же поколению[41], были уверены: речь идет о событии по-настоящему важном, достойном чего-то большего, чем мимолетное упоминание.

Из всех современников не уделил достаточного внимания банкету в «Бургундском винограднике» только Луи Блан в своей «Истории десяти лет»[42], первое издание которой появилось в 1841 году. Но из этих историков он единственный обосновался в Париже и начал свое приобщение к политической деятельности уже после Июльской революции. Луи Блан родился в 1811 году в Мадриде; детство и юность его прошли в Родезе, в католической роялистской семье; среднее образование они с братом смогли получить только благодаря стипендии правительства. Итак, когда юноша прибыл в столицу, он не был не только республиканцем, но даже и либералом; он сделался таковым позже, после того как поступил воспитателем в семью аррасского промышленника и воочию увидел, в каких нищенских условиях живут рабочие, а также познакомился с республиканцем, сотрудником газеты «Пропагандист Па-де-Кале» Фредериком Дежоржем[43]. Поэтому он мог живо и достоверно рассказывать об эпохе, последовавшей за Июльской революцией, но был вовсе не готов понимать и оценивать по справедливости то, что произошло накануне этой революции. А его республиканские информаторы стремились прежде всего указать на трусость буржуа, которые, по их мнению, не осмелились даже открыто бросить вызов монархии и произнесли тост за короля[44]. Июльское восстание народа, а затем присвоение плодов революции Орлеанской династией постфактум подтверждали проницательность и решимость юных республиканцев, возглавляемых Годфруа Кавеньяком. Тот факт, что Луи Блан недооценил значение банкета в «Бургундском винограднике», оказал немалое воздействие на последующую историографию; историки Третьей республики, находившиеся под его влиянием и нередко сочувствовавшие социализму, например Жорж Вейль и Себастьен Шарлети, упоминали этот банкет или, скорее, претензии к единственному произнесенному там тосту лишь как символическое рождение республиканской партии, группировавшейся вокруг Годфруа Кавеньяка, который участвовать в банкете отказался. Но это ничуть не уменьшает значения банкета самого по себе. Все данные, которыми мы располагаем, включая стремление республиканцев преуменьшить роль банкета в «Бургундском винограднике», заставляют считать, что весной 1830 года наблюдатели политической жизни воспринимали его как событие первостепенной важности.

Какое у нас право полагать, что люди XIX века ошибались? Конечно, историкам, осведомленным о дальнейшем ходе событий, легко демонстрировать ретроспективную проницательность и подчеркивать значение детали, ускользнувшей от внимания современников, но содержавшей в себе предвестие будущего. Например, мы имеем полное право назвать первостепенным историческим фактором основание весной 1828 года, по инициативе безвестного лионского ткача Пьера Шарнье, ассоциации взаимопомощи, которая в ближайшие несколько лет сделалась первой массовой организацией рабочих в континентальной Европе и положила начало движению мютюэлизма. Но у нас нет никаких оснований распространять на всех людей первой трети XIX века те, мягко говоря, скептические оценки, какие мы даем способности к политическому анализу Карла Х или Жюля де Полиньяка[45]. Очевидно, что и Капефиг и Неттман с легитимистской стороны, и Волабель, Дювержье де Оран или Ремюза со стороны либералов 1830 года слов на ветер не бросали. И если они придавали некоему событию первостепенное значение, мы обязаны к ним прислушаться. Раз они так поступали, значит, у них наверняка были для этого резоны, сформулированные открыто или только подразумеваемые. Осталось понять, что это за резоны. Для этого, как мне представляется, необходимо совместить несколько подходов: прежде всего, разумеется, восстановить политический контекст весны 1830 года, сегодня почти полностью забытый, дабы объяснить присутствие или отсутствие на банкете тех или иных лиц; разгадать намеки, скрытые в речах, с тем чтобы уяснить, какой стратегии или каких стратегий придерживались организаторы, понять, насколько верно угадали эту стратегию их противники, и, наконец, оценить, какую роль сыграло это мероприятие в мобилизации общественного мнения против министерства Полиньяка – мобилизации, которую в то время проводили либеральные круги. Однако мне кажется, что необходимо взглянуть более широко, перечесть истории, архивы и газеты эпохи Реставрации, чтобы увидеть в банкете в «Бургундском винограднике» не только самоценный эпизод или предвестие июльских баррикад (последнее не подлежит сомнению), но и завершение длительного процесса: банкет 1 апреля 1830 года был далеко не первым, который либералы устроили в эпоху Реставрации. До него и в Париже, и в департаментах люди участвовали во многих других банкетах. Выявить их, описать, создать их историю – все это, надеюсь, поможет лучше понять, что же произошло весной 1830 года.

Глава 2
Время молчания (1818–1820)

В старых либеральных историях эпохи Реставрации, в частности тех, что написаны Волабелем и Дювержье де Ораном, встречаются мимолетные упоминания кое-каких политических банкетов в департаментах. Но более или менее подробного описания, сопровождающегося некоторыми комментариями, удостоились только два банкета, устроенные в Париже. Первый состоялся на двенадцать лет раньше банкета в «Бургундском винограднике», во вторник 5 мая 1818 года: это был обед (или собрание, или банкет; тогдашние тексты употребляют все эти термины в одном и том же значении) в заведении «Радуга» на Больничном бульваре. Второй, так называемый банкет на улице Горы Фавор, прошел чуть менее чем через два года, 5 февраля 1820 года. Оба имели одну и ту же особенность, которая шокировала часть современников, но на которую не обратил внимания ни один из историков эпохи Реставрации: за столом не было произнесено ни одного тоста, ни одной речи; гости вели только частные разговоры между собой. Это молчание, которое тогдашние роялистские газеты считали «нелепым», – любопытное начало для политической формы, которая впоследствии неизменно сопровождалась бурными потоками красноречия. Оно нуждается в комментариях, а для этого нам придется выяснить, при каких обстоятельствах весной 1820 года либералы наконец прервали свое молчание, но сначала придется ответить на другие вопросы, и прежде всего вот на какой: зачем собираться, чтобы ничего не сказать? Какой смысл имели эти политические собрания без речей?

Обед в «Радуге» и его отзвуки в провинции

Вот что писала на следующий день «Коммерческая газета», одна из двух ежедневных парижских газет, которая развивала идеи так называемых независимых – тогдашних крайне левых либералов:

Поскольку сессия 1817 года близка к закрытию, три сотни парижских граждан, почти все принадлежащие к числу избирателей, собрались сегодня, чтобы дать прощальный обед в честь некоторых депутатов, выказавших на национальной трибуне свой талант и патриотизм. Банкет состоялся в «Радуге» на Больничном бульваре. Среди приглашенных были замечены господа Граммон, Трею де Монтьерри, Шовлен, Дюпон (из Эра), Биньон, д’Аржансон, Мартен (из Грэ), Савуа-Роллен, Сонье, Троншон, Казимир и Огюстен Перье.

Это представительное собрание состояло из четырех сотен гостей, сидевших за одним столом; трапеза проходила в безупречном порядке и в обстановке самого искреннего веселья. По подписке, открытой по случаю этого патриотического праздника, была собрана сумма для выкупа трех заключенных из долговой тюрьмы.

Все расходились, желая процветания отечеству, конституционному монарху и свободе.

Многие депутаты уже покинули Париж, в том числе господа Белле, Неель, Комартен, Эрну, Жобез, Понсар, Паккар, Рюперу и Ревуар.

В этой невинной заметке наводит на размышления только одно – место, отведенное ей в газете. Она помещена в самом конце четвертой полосы; следует, однако, уточнить, что остальные материалы этого ежедневного листка – как и все прочие, с весны 1818 года подлежавшего цензуре, – посвящены одной-единственной теме – заседанию в Альби апелляционного суда по делу убийц судьи Фюальдеса; этот эпизод судебной хроники живо интересовал современников из‐за своей предполагаемой политической подоплеки[46]. Итак, для либеральной ежедневной газеты обед, которому она отвела процитированные нами пятнадцать строк, представлял единственную новость дня, достойную внимания; отсюда нетрудно сделать вывод, что она выходила за рамки привычного. Правда, отчет, появившийся несколько дней спустя во «Французской Минерве», крупном либеральном полупериодическом издании первых лет эпохи Реставрации[47], которое цензуре не подвергалось, выглядит почти таким же невинным. Он сообщает, что гостей было четыре сотни, и прибавляет к списку депутатов, не сумевших присутствовать на обеде, еще несколько имен; отметим полемическую шпильку, призванную, по-видимому, оправдать организацию банкета. Этьенн пишет, что «господа парижские мэры и заместители мэров»[48] устроили несколько дней назад «большой обед в честь министров, префектов, председателей судов, генеральных прокуроров и большого числа государственных служащих», тогда как – иронически замечает журналист – депутатам-патриотам принесли дань уважения одни лишь простые «предприниматели, негоцианты, юристы и литераторы».

Отчего же это мирное собрание четырех сотен граждан могло представляться либералам событием важным, а их противникам – скандальным? Если верить следующему выпуску «Минервы», этот обед, устроенный в честь нескольких депутатов, «в последние несколько дней служил темой всех разговоров». Конечно, мы не обязаны верить «Минерве», но полемика разгорелась и на страницах газет. Две недели спустя, 19 мая, «Коммерческая газета» сочла своим долгом защитить «гражданский банкет» от нападок роялистских газет, прежде всего «Газеты прений» и «Ежедневной», и с этой целью поместила на первой странице в качестве передовицы большую статью о банкете, а рядом письмо одного из читателей, входивших в число организаторов собрания. В общей сложности обсуждение длилось около двух месяцев: Леон Тьессе, сотрудник «Нормандских писем», другого листка, близкого к независимым, 25 июня выражал надежду, что кладет ей конец[49]. Восстановить ход дискуссии не так просто, поскольку из‐за цензуры журналисты ежедневных газет использовали для выражения своих мыслей весьма причудливые формы: у представителей каждой точки зрения имелись свои посредники в британской прессе, которая поступала в Париж и активно там читалась[50]. Ультрароялисты высказывали то, чего не могли напечатать на родине, на страницах The Morning Chronicle, сторонники министерства – в The Courier, The Times или The Star, а либералы – в The Sun[51]. Тем не менее можно утверждать, что в центре дискуссии были два вопроса. Первый, к которому мы вернемся позже, касался того, что было сказано на обеде или, парадоксальным образом, того, что там сказано не было; второй был связан с самим собранием, с тем фактом, что оно состоялось.

В самом деле, обед в «Радуге» был новинкой. После нескольких лет Белого террора впервые случилось так, что несколько сотен людей, симпатизирующих либеральной оппозиции, собрались в публичном месте, чтобы отдать дань почтения «независимым» депутатам, тем, кого «Минерва» называет защитниками Хартии, а точнее сказать, тем, кто почти не скрывал, что питает очень мало уважения к династии Бурбонов. Те два десятка имен, которые приводят «Коммерческая газета», Этьенн в «Минерве» или Тьессе в «Нормандских письмах», сегодня совершенно забыты, многие неизвестны даже специалистам по этому периоду, между тем читатели 1818 года знали их очень хорошо. В этом перечне недоставало только банкира Лаффита – быть может потому, что его прошлогодняя речь в палате, восхваляющая английскую революцию 1688 года, снискала ему репутацию экстремиста[52]. Устраивая в честь этих депутатов обед по подписке, либеральные избиратели желали прежде всего выразить им благодарность за их поведение на подходившей к концу сессии парламента, поздравить их с тем, как они выступали и как голосовали, в частности, отстаивая свободу печати, и попросить действовать таким же образом и в дальнейшем. Но не менее важным было и влияние, оказанное этим собранием на самих его участников. Ибо, как напоминала «Минерва», еще двумя годами раньше «друг едва осмеливался ‹…› довериться другу, встреча трех человек считалась скоплением народа, а встреча с глазу на глаз казалась подозрительной, сегодня же четыре сотни человек сходятся на обеде и говорят друг с другом без боязни». Что же касается Волабеля, он, рассказывая об этом банкете тридцать лет спустя, подчеркивает удивительное впечатление, которое произвело на либеральных избирателей сознание, что их так много: «Хотя гости по большей части не были знакомы друг с другом, они знали, что имеют одни и те же убеждения; воодушевленные общением, ободренные своей многочисленностью, уверенные в своей мощи, они легко согласились с необходимостью объединить усилия ради общей цели – сопротивления тем, кто желает возродить старый порядок»[53]. Итак, этот гражданский и патриотический праздник был чрезвычайно важен сам по себе.

Именно поэтому роялисты так сильно стремились развенчать его в глазах общества. Собрание в «Радуге» не могло и не должно было восприниматься наравне с официальными банкетами, вроде того, который парижские мэры и их заместители, все сплошь верноподданные роялисты, устроили для высокопоставленных государственных служащих, дабы заручиться их поддержкой, на что иронически намекал в своей заметке Этьенн. Роялисты стремились показать, что это собрание родственно либо анархии революционных времен, когда граждане регулярно собирались без какого бы то ни было контроля властей, либо самым тревожным проявлениям современного британского радикализма – большим, шумным народным демонстрациям в парке Спа-Филдс, в которых полутора годами раньше приняли участие десятки тысяч лондонских ремесленников и рабочих, матросов и солдат и которые едва не вылились в восстание. В ответ либералы иронизировали над претензиями к банкету в «Радуге»: конечно, если среди участников «было немало миллионеров, а чернь прибывала туда в экипажах», такое собрание нельзя не назвать скопищем мятежников. Среди гостей, кроме нескольких пэров Франции, фигурировали «большинство людей, являющих собою украшение искусств и литературы, торговли и юриспруденции, банковского дела и армии», «множество выдающихся литераторов и молодых писателей, обещающих принять активное участие в борьбе за независимость». Не только высокое положение участников, но также их внешний вид и безупречный порядок, в каком проходило собрание, доказали, что можно быть «другом свободы и равенства, не греша той грубостью нравов, тем дикарским поведением, какие слишком часто встречались в эпоху, когда революция выродилась в анархию гражданскую и нравственную».

Эта полемика о составе участников банкета впоследствии повторялась не однажды в течение эпохи Реставрации, да и позже – при Июльской монархии и даже при Второй республике, что доказывает, что она затрагивала нечто очень важное. Но главным для либералов, собравшихся в «Радуге», было то обстоятельство, что здесь впервые встретились несколько сотен человек, по большей части видевшие друг друга впервые в жизни и не знавшие прежде об общности своих убеждений – тех убеждений, которые в палате, единственном в ту пору публичном месте, где царила ничем не ограниченная свобода слова, высказывали редкие независимые депутаты. В первый раз сообщество до той поры невидимых парижских подписчиков, абонированных на полупериодические или ежедневные либеральные издания, в частности «Минерву», «Историческую библиотеку», «Нормандские письма», «Коммерческую газету», показывало себя на публике. Поэтому необходимо было, чтобы все прошло в полном порядке, чтобы – ввиду осенних частичных выборов – не был скомпрометирован политический образ «независимых» (одной из целей собрания было, как говорится в «Нормандских письмах», «выразить признательность депутатам и пожелать им успеха на ближайших выборах»[54]). Но поскольку гости до этого дня не были знакомы друг с другом, нельзя было гарантировать, что в число приглашенных не проникнут провокаторы: «Знаете ли вы, что ультраминистерские писатели ставят в вину либералам? Их спокойствие, их мудрость! Они ожидали беспорядков, они, возможно, и сами пытались их разжечь», – пишет Этьенн. Итак, молчание на банкете оказалось для его организаторов единственной гарантией успеха: «Мы предпочли молчать ‹…› и таким образом обезоружить всех профессиональных провокаторов, всех платных истолкователей чужих мыслей».

По какой причине мог разгореться скандал? После банкета наемные роялистские публицисты, те, кого либералы называли «платными истолкователями чужих мыслей», наверняка нашли бы в любом тосте, к чему придраться.

Как же так? – говорят они. – Ни одного тоста, ни одного куплета; значит, у этих людей нет никаких желаний? Есть желания, которые таятся в сердцах всех друзей конституционной монархии и представительной системы, а если нам приходится их сдерживать, то лишь оттого, что вы горазды отыскать в их выражении преступные задние мысли. ‹…› Если бы, например, мы произнесли тост за армию, вы бы закричали, что мы имеем в виду старую армию, а за новую на самом деле пить не хотим; если бы мы произнесли тост за соратника Вашингтона, вы бы немедленно обвинили нас в подстрекательстве к установлению республики; если бы мы помянули возвращение изгнанников[55] – о, тогда мы бы тотчас были причислены к мятежникам, мы бы косвенно выступили против меры, одобренной монархом, и на такой тост следовало бы по меньшей мере обратить внимание исправительной полиции[56].

Совершенно очевидно, что ни один тост, произнесенный участниками банкета в «Радуге», не вызвал бы единодушного одобрения прессы. Но мне кажется, что Этьенн скрывает проблему еще более важную: даже среди участников банкета ни одному тосту не было гарантировано единодушное одобрение – во-первых, потому, что в число участников могли затесаться предатели, а во-вторых, потому, что гармонию грозил нарушить тот тост, который, по тогдашней традиции, должен был произноситься первым, – тост за короля. Независимые прекрасно знали, чего не хотят ни за что на свете, – возвращения Белого террора или Старого порядка, но относительно мер, которые нужно предпринять в ближайшем будущем, у них единодушия не было. Одни полагали, что можно поддерживать восстановленную династию, при условии что она выразит готовность уважать Хартию и волю нации; так писала – поскольку об этом можно было говорить, не боясь цензуры, – «Коммерческая газета». Другие, знавшие, что граф д’Артуа вот-вот может взойти на престол, не верили в осуществимость этого варианта и выступали за иные решения: за возведение на престол либо принца Оранского, либо герцога Орлеанского, на чей конституционный патриотизм они полагались; за умеренную республику под председательством Лафайета; за восстановление Империи на пока еще не определенных условиях. Можно ли было рассчитывать, что в такой многочисленной аудитории все пройдет без сучка без задоринки? Поэтому тосты отменили вовсе – в том числе и тост за короля. Впрочем, многие заметили, что отчет в «Коммерческой газете» пытается скрыть отсутствие тоста за здоровье короля, ведь все понимали, что это «нелепое молчание» само по себе выглядит крайне вызывающе. Роялистская пресса громко протестовала, но «независимые» считали, что эти протесты – наименьшее зло.

Важное последствие собрания в «Радуге» – из старых историков Реставрации на это обратил внимание только Дювержье де Оран – заключалось в продолжениях, которые оно очень быстро получило в провинции[57]. 3 июня письмо из полиции или из префектуры департамента Кот-д’Ор предупреждало полицейского комиссара города Бон: «У вас 10 числа сего месяца повторится обед в „Радуге“. Наши депутаты, которым здесь устраивают серенады, должны присутствовать на этом собрании, в котором, как говорят, примут участие восемьдесят человек, а пройдет оно у Буле»[58]. Затем, узнав, что депутат Вуайе д’Аржансон прибыл в собственное поместье «Вязы», неподалеку от Пуатье, «самые видные жители Пуатье» в воскресенье 21 июня устроили обед в его честь; в следующее воскресенье их примеру последовали восемьдесят нотаблей города Шательро. Назавтра в Ренне состоялся банкет на сто сорок персон в честь Шарля Дюнуайе, одного из сотрудников «Европейского цензора», другого крайне левого полупериодического издания; реннский суд накануне оправдал Дюнуайе от обвинений в клевете на одного дворянина из Витре. Прежде чем возвратиться в столицу, он, судя по всему, стал героем чествования в этом небольшом городе. Гренобльские либералы 6 июля собрались в пригородном трактире «Райское местечко», и этот банкет, кажется, доставил немало тревог местным властям; мы к нему еще вернемся. Затем в начале сентября, пока Вуайе д’Аржансона чествовали в Верхнем Эльзасе, нормандские депутаты Виньон и Дюпон из Эра стали героями двух банкетов; один, на сто персон, состоялся в Лез-Андели 10 сентября; второй, на триста персон, – неделю спустя в Руане. Наконец, 18 ноября «большое число избирателей дижонского округа, к которым присоединились многие жители города, собрались устроить банкет в честь господ депутатов из Кот-д’Ора перед их отъездом на сессию, и господа депутаты приняли приглашение». По такому случаю двести тридцать человек собрались в трактире «Красная шапочка». По словам сотрудника местного либерального листка, хотя трактир выбрали очень просторный, некоторым подписчикам, также желавшим выразить свое почтение трем независимым депутатам департамента – Комартену, Эрну´ и Шовлену, – пришлось отказать[59].

Депутат и его избиратели

К этой полудюжине провинциальных банкетов можно было бы, вероятно, с помощью более тщательных разысканий добавить и еще несколько отдельных мероприятий сходного типа. Хотя, по правде говоря, мне это не кажется очень правдоподобным, так как география банкетов в точности совпадает с тем, что нам известно о распространении очагов либерализма в первые годы эпохи Реставрации. В общей сложности «патриотических», или «гражданских», банкетов насчитывается около десятка. Какую информацию мы можем из них извлечь, в каком отношении они могут считаться основанием традиции, пусть даже в следующем году их число, по-видимому, не слишком увеличилось?

Либеральным банкетам 1818 года присущи три главные характеристики политического банкета – характеристики, изучением которых обычно занимается не столько политическая наука, сколько антропология. Банкет – это прежде всего праздник, который устраивают нотабли того или иного города, чаще всего в честь одного или нескольких человек, как правило их депутата или депутатов, но нередко также для того, чтобы отметить какое-либо событие или его юбилей. К этому мы вернемся в следующей главе. Но – и второй критерий в данном случае следует признать решающим – такой праздник организуется по подписке. Определенное число граждан (несколько десятков или даже сотен в эпоху Реставрации) сдают заранее определенную сумму, одну и ту же для всех, нескольким участникам, обычно именуемым «комиссарами» банкета, которые берут на себя материальную организацию празднества. Напротив, те люди, в честь которых устраивается банкет, как правило, не принимают никакого участия в подготовке: банкет – дар, знак благодарности. Наконец, поскольку большая часть политических банкетов или по крайней мере те, что повторяются более или менее регулярно, устраиваются в честь парламентариев, их календарь очень тесно связан с парламентской сессией: банкеты в очень большой мере – предприятие сезонное. С этого последнего пункта и начнем.

При конституционной монархии, то есть до 1848 года, парламентская сессия длилась обычно от четырех до семи месяцев. Открывалась она в конце осени или в начале зимы с обсуждения адреса государю и голосования за него, а заканчивалась в начале лета после голосования за бюджет. Этот ритм более или менее совпадал с расписанием светской жизни: известно, что парижские нотабли покидали город и уезжали в свои замки, поместья или просто дома в провинции в конце весны, а возвращались только к осени[60]. Студенты из провинции, учившиеся в Париже, на лето возвращались к родителям. Поскольку город пустел, большие театры делали перерыв в представлениях, интеллектуальная и политическая жизнь затухала, и даже журналы с трудом отыскивали подписчиков и авторов. Поэтому совершенно логично, что избиратели и, как тогда говорили, простые граждане из департаментов выбирали этот период для того, чтобы устроить празднество в честь своего депутата, чаще всего сразу после его возращения домой или накануне его отъезда в Париж. Напротив, в Париже в этот парламентский мертвый сезон устраивать банкеты не имело смысла, разве что парижский депутат и его самые влиятельные избиратели остались бы на лето в столице, но такой случай был крайне маловероятен. По правде говоря, график парижских банкетов был еще более жестким, чем расписание банкетов провинциальных, так как считалось, что представитель нации должен действовать в парламенте свободно, полагаясь только на собственное разумение, и любой банкет, устроенный в его честь во время парламентской сессии, рисковал показаться косвенным давлением на его позицию, а следовательно, поставить под подозрение его порядочность. Пока сессия не подошла к концу, пока в палате еще обсуждались важные вопросы, не могло идти речи о том, чтобы чествовать депутатов: ведь они еще не полностью доказали верность своему мандату, да и не смогли бы принять приглашение на банкет в свою честь; именно поэтому банкет на улице Горы Фавор 5 февраля 1820 года прошел практически без участия либеральных депутатов. А между тем поводом для него послужила годовщина принятия закона Лене о выборах[61], который эти депутаты старались защитить в палате от министерства, решившегося его ограничить; тем не менее они сочли бы, что порочат свое членство в палате, если бы приняли приглашение на банкет, устроенный простыми гражданами[62]. А по окончании сессии времени для банкетов оставалось очень мало: Лафайет стремился как можно скорее вернуться в свое поместье Лагранж (в департаменте Сена и Марна), Казимир Перье – в свои земли в департаменте Об, Вуайе д’Аржансон – в свое поместье «Вязы» в департаменте Вьенна или на свой металлургический завод Обербрюк в Эльзасе… Поэтому нужно было торопиться, тем более что устроители банкета хотели чествовать не только столичных либеральных депутатов, но и некоторых представителей департаментов, испытывавших вполне законное желание поскорее возвратиться к своим семьям, друзьям и избирателям.

Банкеты в честь либеральных депутатов после сессии следовало считать выражением признательности. «Мы с вами трудимся безвозмездно. Единственной наградой нам служит выражение общественного мнения; но мы должны вести себя в этом отношении особенно щепетильно»[63], – утверждал Вуайе д’Аржансон в ответном письме к мэру Шательро, стремившемуся изобразить как нечто совершенно незначительное банкет, который жители подведомственного ему города, к его великому неудовольствию, устроили в честь либерального депутата. Так же как и мэр, но в гораздо большей степени, чем он, депутат бесплатно тратил силы, время, состояние; напомним, что до 1848 года парламентарии не получали никакого вознаграждения, а мандат обходился довольно дорого, поскольку депутату приходилось от пяти до семи месяцев проживать в Париже. Приличное жилье в столице стоило больших денег, а работа в палате практически полностью отнимала у депутата, особенно провинциала, возможность заниматься собственным делом. Это обстоятельство, между прочим, было одним из аргументов в пользу введения достаточно высокого ценза для избираемых, что в эпоху Реставрации сводило число потенциальных депутатов примерно до двадцати тысяч. Депутаты Вуайе д’Аржансон, Шовлен, Эрну, Биньон, Дюпон из Эра много сделали для королевской власти, но, будучи «независимыми», скорее всего, очень мало от нее получили: следовательно, вознаградить их своей признательностью предстояло избирателям. Между тем если люди первой половины XIX века это только предчувствовали, то мы, изучающие эти явления почти два века спустя, знаем это точно со времен Марселя Мосса: всякий дар обязывает и требует ответного дара.

Но и ответный дар обязывает в свой черед, и люди, которые его принимают, тоже превосходно это чувствуют. По этой причине в конце молчаливых банкетов в Руане и Лез-Андели в сентябре 1818 года почтенные депутаты Биньон и Дюпон из Эра все-таки ненадолго взяли слово, чтобы поблагодарить собравшихся и «уверить их в готовности ревностно защищать интересы отечества и требовать полного исполнения Конституционной хартии». Нетрудно вообразить продолжение: в следующем году в конце сессии Биньон и Дюпон, а также Эрну, Комартен и Шовлен, исполнившие пожелания нормандских или бургундских избирателей, получили право на новый праздник в свою честь, что в самом деле и произошло[64]. В конечном счете по окончании мандата депутаты, ревностно защищавшие интересы своих избирателей, были вправе ожидать от них награды в виде переизбрания. Напротив, члены верхней палаты, поскольку они назначались королем и от избирателей не зависели, почти никогда не становились адресатами банкетов; это касалось даже откровенно либеральных пэров, таких как герцог де Брой[65].

Поскольку Вуайе д’Аржансон был несравненно более богат, чем граждане, которые его чествовали, устроенный ими банкет мог восприниматься только как выражение признательности, а не как попытка подкупа. Но не все депутаты могли похвастать таким же состоянием и таким же бескорыстием, да и убеждения не у всех отличались той же твердостью. Если бы устройство банкетов в честь либеральных депутатов сделалось общераспространенным, они рисковали бы навлечь на себя обвинение – очень мало обоснованное, но губительное для их репутации – в том, что все они подкуплены своими избирателями. Риск был тем более велик, что за годы обучения парламентской политической жизни умножились случаи пиров, против которых либералы, вначале смотревшие на это безучастно[66], очень скоро начали решительно протестовать, ибо поняли, какой опасностью они грозят. Дело в том, что министры, и прежде всего глава кабинета Деказ, задавали обеды депутатам большинства, по преимуществу тем, кому политические убеждения отнюдь не мешали пользоваться щедротами власти; к таковым относились в первую очередь депутаты левого центра, чьи голоса могли оказаться решающими в этот период, когда каждые новые выборы усиливали лагерь «независимых», хотя и не слишком ослабляли лагерь ультрароялистов. Поэтому Деказ широко практиковал эту меру – не слишком элегантную, но безусловно эффективную, на что «Конституционная» жаловалась еще в феврале 1820 года: «Министры знают, как безгранична власть хорошей кухни»[67]. Обеды эти были роскошны, а готовивший их повар, служивший в доме сотрудника Деказа, принадлежал к числу лучших в Париже.

Именно этой ситуации мы обязаны одной из самых прославленных политических песен эпохи Реставрации, сочиненной Беранже. Она называется «Пузан, или Отчет г-на М*** о сессии 1818 года перед избирателями департамента…»:

Избирателям –  почтенье!
Вот правдивый мой рассказ,
Как трудился, полон рвенья,
Я для родины, для вас.
Я вернулся толст, румян…
Разве то –  стране изъян?

У министров я бывал,
Пировал,
Пировал,
С ними вина я пивал…[68]

Исследователь творчества Беранже истолковал эту песню как «яркий вклад в антологию примитивного антипарламентаризма», поскольку портрет, нарисованный поэтом, «мог относиться к любому депутату, независимо от его политических взглядов»[69]. С этим утверждением невозможно согласиться. Речь идет вовсе не обо всех депутатах, но об определенных депутатах с зыбкими убеждениями, поддерживавших кабинет министров во время сессий 1818 и 1819 годов, о тех людях, которые располагались в палате в самом центре, далеко от крайне правых ультрароялистов, но еще дальше от крайне левых либералов. Существует по крайней мере еще одна песня, вышедшая из другого лагеря и упрекающая этих депутатов в тех же прегрешениях. Сочинил ее некто Казенов; под названием «Оптимизм, министерская песня» она напечатана в феврале 1819 года в «Белом знамени»:

Кухня старая иль новая,
Для меня различий нет.
Тот министр всех толковее,
Что устроит нам обед.

Голодают пусть другие,
Мне до них и дела нет.
Я наелся и напился,
До других мне дела нет[70].

Что эти песни впоследствии могли быть поняты как выражение примитивного антипарламентаризма и использованы в этом смысле, не подлежит сомнению. Но первоначально они значили совсем иное; «пузан», который в другой песне Беранже («Пузан на выборах 1819 года») объясняет своим избирателям:

Как депутат –  в том нет секрета –
Я ел прекрасно целый год.
Стол накрывают… Жду ответа:
Быть иль не быть мне им вперед?[71] –

полная противоположность «верному депутату», любимцу независимых избирателей (и нет никаких оснований полагать, что Беранже, близкий друг Манюэля, думал иначе), который в палате произносит грозные речи против министерства и не боится давать отчет в своих действиях перед теми, кто его избрал. Или, вернее, ему незачем объяснять свои действия, потому что его избиратели уже читали в газетах его речи, произнесенные в течение сессии, одобрили его позицию и желают выразить ему свою признательность, давая в честь него банкет. Впрочем, ясно, что это не отменяло путаницы. В последние годы эпохи Реставрации, когда, как мы увидим, практика банкетов, устроенных в честь либеральных депутатов в департаментах, сделалась всеобщей, роялистские листки охотно намекали на то, что часть чествуемых депутатов – не землевладельцы, а адвокаты или публицисты – стремились таким образом получать стол и кров от провинциальных избирателей[72]. Некоторые либералы, хорошо знающие британские обычаи, кажется, почувствовали, чем все это грозит, и начали высказывать нешуточные опасения[73]. В самом деле, в Великобритании политические банкеты накануне выборов устраивались очень часто и представляли собой скрытую форму подкупа избирателей кандидатами, а поскольку порой могло случиться и так, что обед, напротив, давали избиратели в честь своего кандидата, отсюда было недалеко до полного смешения банкетов обоего типа и отождествления политического банкета с коррупцией. Любопытное – и гораздо более позднее – свидетельство этой настороженности по отношению к банкетам находим в одном из доводов, который выдвигал Альфонс де Ламартин в 1847 году, объясняя своим близким, почему после исключительно успешного банкета в Маконе он отказывался принять бесчисленные приглашения от организаторов реформистских банкетов: его, говорил он, вовсе не прельщает перспектива прослыть паразитом, питающимся от щедрот нации; возможно также, что он боялся ограничить свою свободу[74]. Однако нападки, судя по всему, не достигли цели, а опасения остались невысказанными: с одной стороны, в эпоху Реставрации во Франции коррумпированность политиков очень сильно уступала британской. Хотя отсутствие поименного голосования в палате депутатов (голосовали в ту пору белыми и черными шарами) позволяло министрам в сложных случаях тайно покупать голоса, голосование избирателей в округах тоже не было публичным, и легко могло оказаться, что деньги на подкуп потрачены впустую. С другой стороны, если еще можно вообразить подкуп министром одного или нескольких депутатов, то подкуп депутата избирателями представляется совершенно невероятным: ведь его роль в том и состоит, чтобы представлять в палате и защищать их интересы, которые, согласно политическим понятиям того времени, отождествлялись с интересами нации!

Таким образом, сравнение с британской политической жизнью не нанесло вреда практике банкетов – слишком уж разным был контекст в обеих странах, и проницательным наблюдателям это было хорошо известно[75]. Конечно, префекты и министерские кандидаты могли в преддверии выборов держать открытый стол, на что справедливо сетовала «Минерва»[76]; обеды у министров могли подкупать депутатов в течение сессии; но трудно понять, каким образом подписчики, цвет нации, могли подкупить своих «честных и порядочных» представителей, когда по окончании сессии устраивали обед в их честь. В противоположность тому, что утверждали в 1830 году то ли по неведению, то ли по злому умыслу сторонники Полиньяка, дело было не в том, за столом или не за столом делается политика; не в том, что «роялизм сохранил свои нравы, а демагогия – свои»; не в том, что «эта последняя всегда шумела, пела, а главное, пила»[77]: дело было в том, кто задумывал пир и кто его оплачивал – власть или граждане.

Интерпретация молчания

Вернемся к «нелепому молчанию», царившему на либеральных банкетах, начиная с того, который состоялся в «Радуге» 5 мая 1818 года, и кончая тем, который прошел на улице Горы Фавор 5 февраля 1820 года. Что могли значить эти мероприятия, смысл которых не был разъяснен в тостах, произносимых сотрапезниками? Не претендуя на раскрытие всех нюансов, я полагаю, однако, что могу утверждать: смысл у этого мероприятия имелся и по крайней мере части современников он был совершенно понятен, а искать его нужно в отчетах об этих банкетах, как бы поверхностны они ни были. Когда свободе грозят многочисленные опасности, все самые незначительные элементы банкета оказываются значащими. Мне могут возразить, что, действуя таким образом, историк рискует поддаться соблазну гиперинтерпретации. Я иду на это сознательно, потому что, на мой взгляд, лучше зайти слишком далеко в интерпретации, чем считать, что все эти детали несущественны, что споры между либералами и ультрароялистами шли по пустякам, и, таким образом, полностью пренебречь особенностями политической культуры прошлого. Вот, например, «Молва» описывает банкет на улице Горы Фавор, призванный отпраздновать «день, когда был принят закон о выборах» и прошедший в обстановке «самой открытой сердечности, самой безупречной учтивости, самой безукоризненной благопристойности», и замечает: «Поэтому всякий раз, когда оркестр переходил от мелодий малозначительных к ставшему национальным мотиву „Где лучше, чем в кругу семьи?“, единодушные рукоплескания показывали, насколько все присутствующие проникнуты одними и теми же чувствами, воодушевлены одними и теми же принципами». Как нам понять эту фразу? Мелодия, о которой идет речь и которая в ту пору пользовалась огромной известностью, – это квартет из одноактной и уже довольно давней (1769) комедии Гретри на слова Мармонтеля. Если верить Пьеру Ларуссу, этот трогательный квартет один обеспечил пьесе успех. Но для людей 1820 года он имел четкий политический смысл. В самом деле, начиная с 1814 года он играл роль национального гимна, потому что в нем видели своего рода перевод на язык музыки фразы, якобы сказанной графом д’Артуа при въезде в Париж: «Во Франции ничего не изменилось, в ней лишь стало одним французом больше». В ту пору эта мелодия символизировала возвращение эмигрантов, и прежде всего королевского семейства, на родину и всеобщее примирение. Спеть или сыграть этот квартет на банкете ультрароялистов или на официальной церемонии в 1816 году означало, что, невзирая на все трудности и даже несмотря на интермедию Ста дней, вынудившую Бурбонов снова покинуть отечество, страна возвратилась к нормальной жизни и законный государь вновь пребывает в кругу своей семьи и в окружении своих подданных (которых властям приятно было считать верноподданными). Однако в 1820 году на либеральном банкете этот мотив, встречаемый рукоплесканиями, обретал совсем иной смысл: аплодировавшие ожидали возвращения отнюдь не Бурбонов, а политических изгнанников, в частности цареубийц – членов Конвента, голосовавших некогда за казнь короля; это возвращение было одним из главных требований либералов. Теперь, когда территория Франции была полностью свободна от иностранных оккупантов, можно ли было не желать, чтобы национальное примирение довершилось и на родину, в большую французскую семью, вернулись те, кого осудили на изгнание после Ватерлоо по так называемому закону об амнистии? Единодушные рукоплескания восьми сотен или тысячи сотрапезников, присутствовавших на банкете на улице Горы Фавор, обретали в точности тот же смысл, какой имел бы скандальный тост «За возвращение изгнанников!», который, однако, произнесен не был. А роялисты не могли ни к чему придраться, потому что мелодию эту они тоже считали своим неофициальным гимном…

Итак, смысл банкета мог скрываться в исполненной на нем музыке; этому можно привести немало других доказательств. Но то был далеко не единственный способ передавать информацию, минуя тосты. Конечно, очень значимо было украшение залов, однако на этот счет относительно ранних банкетов у нас очень мало информации; зато мы можем присмотреться к другим вещам: к личности чествуемого депутата, к дате банкета и даже к блюдам, подаваемым гостям; все это может быть исполнено смысла и подлежать более или менее правдоподобной интерпретации.

Чествование депутата

Первым депутатом, который удостоился восторженного приема и банкета в свою честь, стал весьма своеобразный персонаж, потомок древнего и знатного рода Марк-Рене-Мари де Вуайе, маркиз д’Аржансон. Ему, точно так же как и Лафайету, по причине благородного происхождения и аристократических родственных связей (он был приемным отцом молодого герцога де Броя, одного из двух пэров Франции, участвовавших в банкете в «Радуге») был гарантирован со стороны местных властей уважительный прием, граничивший с безнаказанностью. Итак, те, кто чествовал Вуайе д’Аржансона – граждане Пуатье и Шательро в июне 1818 года, а затем, в сентябре, жители Верхнего Эльзаса, имели все основания ожидать, что его покровительство обеспечит им защиту от префектов, и те в самом худшем случае в грубой форме выскажут свое неудовольствие, но не пойдут на более жесткие меры. В то же время в лице Аржансона участники банкетов чествовали, разумеется, не великого оратора, каковым тот никогда не был, но человека абсолютной личной порядочности, администратора, который, занимая несколько лет назад пост префекта департамента Устье Эско, принял сторону своих подопечных, рискуя навлечь на себя гнев императора, а главное, был единственным, кто осенью 1815 года имел мужество с трибуны «бесподобной палаты» осудить резню протестантов на юге Франции; резню эту совершали фанатичные банды под руководством Трестайона при полном бездействии местных властей и при полном же молчании цензурируемой прессы. Во Франции не было ни одного либерала и ни одного протестанта, которые бы об этом не знали. Аржансон был живым символом неприятия Белого террора и религиозной нетерпимости ультрароялистов[78].

Узнав о приезде Аржансона в его поместье «Вязы», «самые достойные жители Пуатье» решили в воскресенье 21 июня дать в его честь обед, о котором нам ничего не известно, кроме того факта, что он сопровождался «щедрыми изъявлениями самых достойных чувств, самого чистого патриотизма и самого полного единения» и что не были забыты и бедные, которым назавтра раздали четыре тысячи фунтов хлеба. В следующее воскресенье восемьдесят нотаблей Шательро последовали примеру жителей Пуатье. Об этом банкете нам известно чуть больше благодаря реакции мэра города: он, протестант, назначенный префектом, разумеется, стремился в первую очередь доказать, что не имеет никакого отношения к этому нелепому и неуместному чествованию депутата от оппозиции. В письме в «Газету прений» он подчеркивает, что отказал устроителям банкета в предоставлении муниципального помещения и сделал все возможное, чтобы уменьшить число избирателей-протестантов, входящих в число гостей (ему трудно было повлиять на общее число участников, если учесть, что в конце концов обед был устроен на территории публичного гулянья). Наконец, сообщал он, «не наблюдалось ни иллюминации, ни энтузиазма со стороны народа, порядочные представители которого смотрели на это собрание с живейшим неодобрением». Выражение он подобрал бесспорно неудачное, на что и указал в своей реплике, исполненной сокрушительной иронии, Вуайе д’Аржансон[79].

Либеральная пресса 1818 года описывает и два других больших банкета: они были устроены в честь двух нормандских депутатов, Биньона и Дюпона из Эра, в Лез-Андели 10 сентября и в Руане неделей позже[80]. За несколько месяцев до этого Биньон взял слово в палате, чтобы потребовать возвращения тех, кто был отправлен в изгнание во время Белого террора: накануне отбытия из Франции последних иностранных оккупационных войск это было одним из главных требований «независимых». Со своей стороны, Дюпон из Эра потребовал отмены цензуры и восстановления свободы печати. В ту пору об их выступлениях знали все; точно так же, как в Пуатье и Шательро, не было никакой необходимости упоминать об этом в тостах. Все же в самом конце трапезы почтенные депутаты ненадолго брали слово, чтобы поблагодарить собравшихся и заверить избирателей «в своей готовности неустанно защищать интересы страны и добиваться точного следования Конституционной хартии».

Выбор даты

Совершенно очевидно, что дата, на которую назначен банкет, не может считаться незначащей. В самом деле, люди первой трети XIX века отличались обостренной чувствительностью к датам и юбилеям, причем это касалось всех слоев населения. В своем исследовании народных протестов во Франции в 1789–1820 годах Ричард Кобб замечает между прочим, что во время Революции бунты и резня совершались не в любой момент, а в строго определенное время: таким образом, всякому добросовестному полицейскому достаточно было ознакомиться с общенациональным и местным политическим календарем, чтобы заранее быть готовым противостоять тем, кто станет мстить за кровь, пролитую прежде[81]. Впрочем, и образованные люди придавали датам ничуть не меньшее значение: так, Бордо был для всех современников «городом 12 марта» (подразумевалось 12 марта 1814 года, когда герцог Ангулемский торжественно въехал в порт, жители которого не могли простить Наполеону континентальную блокаду). Следует также напомнить, что по меньшей мере до Второй республики в отсутствие четко определенного главы правительства разные кабинеты обозначались не именами главного министра, но датой назначения того или иного кабинета: кабинет Полиньяка именовался министерством 8 августа (1829 года), кабинет Казимира Перье – министерством 13 марта (1831 года). Что же касается двух последних правительств Июльской монархии, кабинетов Тьера и Гизо, публицисты и историки середины XIX века говорили о них только как о кабинетах 1 марта (1840 года) и 29 октября (того же года).

Поскольку гости, приглашенные на банкет, в эпоху Реставрации были, как мы покажем ниже, сплошь более или менее состоятельные нотабли, то есть люди, в полной мере располагавшие своим временем, собрать их в количестве сотни или полутора сотен человек в любой, не обязательно воскресный день не составляло никакой проблемы. Быть может, тот факт, что 5 февраля 1820 года, годовщина принятия закона Лене, приходилось на субботу, позволил еще нескольким провинциалам прибыть в столицу, чтобы присоединиться к либералам, требующим сохранения этого закона, но состоявшееся на 21 месяц раньше собрание в «Радуге» было, судя по всему, ничуть не менее многочисленным, хотя 4 мая 1818 года пришлось на вторник. Во всяком случае, если верить либеральным газетам, устроителям всех больших банкетов приходилось отказывать многим желающим из‐за недостатка места. Таким образом, как мы надеемся показать на двух примерах, выбор определенной даты зависел не столько от публики, на которую можно было рассчитывать в этот день, сколько от смысла, который вкладывался в эту конкретную дату.

Для начала вернемся к банкету в «Радуге». Почему он состоялся именно 5 мая? Либеральные газеты не говорят об этом ни слова; «Минерва», как мы уже видели, ограничивается тем, что представляет этот банкет как своеобразный ответ на банкет официальный, который несколькими днями раньше муниципальные деятели столицы устроили в честь высокопоставленных роялистских должностных лиц. Между тем этот банкет в самом деле был ответом, но на совсем другую церемонию: как подчеркнул тридцать лет спустя Волабель[82], собрание состоялось «в тот час, когда Людовик XVIII в Тюильри принимал поздравления от всех сословий по случаю четвертой годовщины своего въезда в Париж». С точки зрения организаторов банкета, между Тюильри и «Радугой», между Двором и Городом, между изъявлением почтения королю, который, по мнению «независимых», был обязан восшествием на престол исключительно поддержке иностранных армий, и чествованием депутатов, верных Нации, примирения быть не могло; требовалось сделать выбор.

На примере первого банкета в Гренобле, состоявшегося 6 июля 1818 года, можно еще отчетливее показать, как велики были мобилизационные возможности годовщины и как важно, прежде чем говорить о незначительности даты, изучить местную хронику. Она известна нам из переписки Министерства внутренних дел с властями департамента Изер, в частности с префектом Шоппеном д’Арнувилем[83]. Префект явно находился в затруднительном положении: ставленник Деказа, он был назначен специально, чтобы изгладить из памяти местных жителей жестокость, с которой двумя годами раньше был подавлен гренобльский заговор, вследствие чего ему приходилось щадить либеральное общественное мнение[84]. Поэтому в первом своем письме от 1 июля 1818 года он объясняет, что, в противоположность утверждениям ультрароялистов из Дофине, молодые люди, которые взялись за устройство банкета, вовсе не собираются «копировать банкет в „Радуге“» и желают просто-напросто отметить годовщину события сугубо местного: героического сопротивления, оказанного национальной гвардией Гренобля сардинским войскам 6 июля 1815 года. Но, продолжает он, «тем не менее я с сожалением предвижу, что этот сугубо местный праздник даст пищу для толкований тем более прискорбных, что 8 июля – годовщина возвращения Его Королевского Величества в столицу своего королевства, и дух партий, который отравляет все без исключения, не преминет заметить, что либералы торжественно празднуют годовщину сопротивления союзникам короля и тем доказывают, что они вовсе не желали их возвращения». Поэтому он заключает, что, «коль скоро он не имеет ни права, ни возможности» запретить это собрание, а «употребить силу для его разгона значило бы без всякого толку оскорбить его участников», он постарался, впрочем без всякого успеха, оказать давление на устроителей и подписчиков, с тем чтобы, осознав неуместность подобного празднества, они согласились либо вовсе его отменить, либо (что было бы предпочтительнее) перенести его… например, на 8 июля. Пятью днями позже префект Изера счел необходимым проинформировать Париж о дальнейшем развитии дела. Молодые комиссары банкета отказались его отменить; они ответили, что отступить было бы позорно и что это означало бы подтвердить правоту «неумеренных роялистов». «Если мы отменим банкет, говорят эти молодые люди, противники непременно скажут, что власти раскрыли наши намерения и на этом основании принудили нас к отмене; в результате мы предстанем в глазах публики в совершенно ложном свете; мы же хотим умеренностью своего поведения доказать, что намерения наши вовсе не таковы, как утверждают антагонисты». Рассуждение очень тонкое; но префект обходит молчанием (и понятно почему) причину, по которой организаторы так держатся за дату 6 июля и не хотят перенести банкет на 8-е. Не подлежит сомнению, что молодые либералы в самом деле хотели отметить годовщину событий 1815 года, когда гренобльцы под трехцветным знаменем оказали сопротивление сардинцам, на стороне которых выступали также некоторые местные роялисты под белым королевским знаменем. Что же могли предпринять власти? Запретить банкет означало бы подтвердить идею, что роялисты-конституционалисты, так же как и ультрароялисты, желали победы противника. Приходилось смириться, а потому префекту оставалось лишь преуменьшать значение события, утверждать, что это будет совсем не банкет; что его уверили: на обеде «не произойдет ровно ничего, на нем не будет сказано ни одного предосудительного слова», да и тосты не прозвучат, как не прозвучали они в «Радуге» и в Боне. Все же, пишет префект, он счел своим долгом оказать давление на основных подписчиков, с тем чтобы они отказались от участия в обеде, и многие «здравомыслящие люди» так и поступили; некоторые другие отвечали, что не станут требовать назад денег, внесенных по подписке, но на собрание не пойдут: таким образом, можно надеяться, что в банкете примут участие всего несколько десятков человек и никакого резонанса он не вызовет. По правде говоря, и эти надежды тоже не оправдались: конечно, по уверению префекта, банкет прошел «в весьма унылом молчании», но за столом собралось ни много ни мало сто сорок человек[85]. Чтобы не испугать самых робких, утверждали либералы, «никто не стал поднимать тостов за отмену чрезвычайных судов и отдачи под полицейский надзор; тем не менее согласие умов, поддерживающих конституционные принципы, не было ни менее полным, ни менее трогательным, чем три года назад, когда дело шло о защите территории. Этот большой семейный праздник прошел так безукоризненно, что в следующем году мы надеемся собрать общество более многочисленное и воспеть славу и свободу Франции». Что в самом деле и произошло: годовщину 6 июля отмечали в Гренобле каждый год со все возрастающим успехом, и поскольку, несмотря на происки местных властей, этот «банкет федератов»[86] в последние годы царствования Людовика XVIII разросся до масштабов настоящего народного празднества, его в конце концов все-таки запретили[87].

Выбор меню

Этот мемориальный банкет скандализировал власти начиная с 1818 года. В том же архивном деле мы находим отчеты куда более тревожные, чем доклады префекта департамента Изер, в частности письмо полковника 18-го легиона королевской жандармерии, датированное 19 июля:

Письма, адресованные в разные населенные пункты департамента и прежде всего семьям тех, что 4 мая 1816 года атаковали Гренобль, поскольку за их счет устроители рассчитывают увеличить число гостей, подсказывают, что речь идет не просто о банкете, но скорее о проекте федерации; намеки столь же грубые, сколь и неприличные на все самое святое и самое почтенное были сделаны во время трапезы посредством нарочно подаваемых блюд, и это было замечено всеми без исключения.

Видно, что гнев помешал автору письма высказать свою мысль более ясно; по правде говоря, понять, что привело его в такое негодование, затруднительно. Выходит, что за обедом подавали (нарочно!) такие блюда, которые дали повод к насмешкам над королевским величеством («все самое святое и самое почтенное» – особа короля). Итак, скандальным было само меню банкета, о котором мы ничего не знаем и скорее всего не узнаем.

Что же там могло произойти? Я полагаю, что понять это нам помогут две малозаметные детали одного эпизода из региональной истории, происшедшего незадолго до интересующего нас банкета; речь идет об истории лионской, но патриоты Гренобля находились в тесном контакте с лионскими, точно так же, как и полицейские департаментов Рона и Изер. Белый террор в Лионе начался, как известно, с суда над генералом Мутоном-Дюверне и вынесения ему смертного приговора. Приговора несправедливого, поскольку в вину ему могли быть поставлены лишь действия, совершенные после 31 марта 1815 года, то есть подпадающие под королевскую амнистию, но дело не в этом. Как бы то ни было, сразу после вынесения приговора, 19 июля 1816 года, все площади Лиона покрылись печатными и рукописными афишками со следующим текстом: «Если убьют Мутона, мы выпотрошим свинью»[88]. Через четыре дня генерала расстреляли. После этого прошел слух, что ультрароялисты отметили это «избавление» банкетом с участием дам из высшего общества, и там «гости, для довершения этой пародии на обычные пиры, потребовали, чтобы им подали баранью печень, и тотчас вонзили в нее ножи»[89]. Проверить подлинность этого анекдота невозможно, но, судя по нему, народные умонастроения не слишком сильно изменились со времен Революции, когда, как показал Ричард Кобб, фантазм политического каннибализма в той или иной степени присутствовал во всех головах, а в некоторых крайних случаях мог и воплощаться в более или менее ритуальных действиях. Так вот, реакция жандармского полковника, равно как и присутствие ужасной истории про баранью печень на страницах «Минервы», доказывают, что подобный язык понимали и даже использовали не только простолюдины, а это позволяет нам выдвинуть гипотезу по поводу тех намеков, «столь же грубых, сколь и неприличных», какие были сделаны на гренобльском банкете. Чтобы поставить в вину либералам политический каннибализм, пусть даже чисто символический, роялистам было достаточно, например, иметь сведения, что на банкете были поданы свиное жаркое и картофель[90]. Ибо свинья, которую многие лионцы хотели бы выпотрошить в отместку за смерть Мутона, а равно и человек, который, как считалось, во время своего вынужденного пребывания в Англии пристрастился к картошке, отвратительной пище с точки зрения многих французов, – это был, конечно, король Людовик XVIII.

Обрести голос

Тысяча тех мятежников, которые населяют землю Франции и плетут заговоры ради сохранения основополагающих государственных установлений, тех революционеров, которые мечтают лишь о том, чтобы Франция наконец зажила спокойно под сенью законов, мира и свободы, собрались сегодня, 5 февраля, дабы отпраздновать на патриотическом банкете годовщину закона о выборах[91].

До банкета в «Бургундском винограднике» следы в историографии оставили два банкета; первый – уже описанный банкет в «Радуге»; что же касается второго, он прошел в заведении на улице Горы Фавор и, несмотря на общее сходство с той моделью политического банкета по подписке, которая наметилась в 1818 году в Париже и в департаментах, отличался от нее некоторыми весьма существенными чертами[92].

Этот банкет, состоявшийся за неделю до убийства герцога Беррийского, стал последним из больших молчаливых банкетов эпохи Реставрации. «Частные разговоры велись негромко, а публично не было произнесено ни слова». Поэтому полиция сделала вид, что не принимает это мероприятие всерьез: «Замечательным на этом банкете был только сам банкет, его мотив и умеренность, которую при таком многолюдстве можно считать показной». А также: «Пренебрежение по отношению к этим людям, которые лезут из кожи вон, чтобы показаться важными персонами и чтобы на них обратили внимание, было самым мудрым, что могла предпринять власть»[93]. Однако, хотя полиция отказалась предоставить в распоряжение организаторов банкета хотя бы нескольких полицейских, тайно были приняты все меры, чтобы «подавить любой беспорядок в случае, если участники этого собрания выйдут за рамки умеренности».

Между тем политический смысл собрания был совершенно ясен. Мы не знаем в точности, кто и как организовал этот банкет, но либеральные газеты объявили о нем заранее, да и выбранная дата говорила сама за себя. 5 февраля была третья годовщина принятия палатой закона Лене о выборах, и собраться в этот день означало публично и персонально высказаться в поддержку этого закона, в котором либералы видели гарантию просвещенного национального представительства, независимого от давления власти, о чем свидетельствовали повторяющиеся успехи либералов на выборах. С осени 1819 года, когда произошло «скандальное» избрание в Гренобле «цареубийцы» Грегуара, власти не скрывали своего желания изменить этот закон, который казался излишне демократичным и предоставлял слишком большие полномочия разбогатевшим коммерсантам и промышленникам. Чтобы сохранить закон в неприкосновенности, либералы начали обширную кампанию петиций во всех департаментах и за несколько недель собрали десятки тысяч подписей больше чем в половине из них; подписи под петицией ставили не только избиратели, но и те, кто не имел права голоса. Однако вождям либералов, по-видимому, показалось необходимым сопроводить эти петиции (о которых всегда можно было сказать, что они подписаны в той или иной мере под давлением общественного мнения) публичными демонстрациями приверженности общества к закону Лене. Несколько банкетов такого рода состоялось в Эльзасе[94], но главным должен был, конечно, стать банкет в Париже.

Для петиций (а право подавать таковые Хартия предоставляла всем французским гражданам) очень важным считалось число подписей: ведь чем больше людей присоединились к петиции, тем больше оснований считать, что она отвечает чаяниям большинства, а в данном случае – всей нации. Понятно, что устроители парижского банкета мечтали собрать большое число граждан. Главная проблема заключалась в том, как найти достаточно просторное помещение; это было нелегко, особенно в феврале. Если верить «Газете прений», впрочем откровенно враждебной по отношению к участникам банкета, организаторы сначала хотели снять новый конный цирк Франкони, который мог вместить полторы тысячи человек, но «поскольку господа Франкони отказались уступить свою конюшню, пришлось искать другое помещение и уменьшить число друзей с полутора тысяч до восьми сотен». В конце концов остановились на бывшем здании цирка на улице Горы Фавор; оно было чуть менее просторным, но собрание все равно вышло очень многолюдным. По разным данным, гостей было от восьми сотен до тысячи, и даже полиция называла цифру в 960 участников: так много народу на банкете не собиралось никогда, и до Июльской революции это число не удалось превзойти никому[95].

Кто были эти участники? «Тысяча голодранцев», по словам ультрароялистской прессы. На что «Конституционная» возражала, что, по подсчетам организаторов, у этой тысячи человек имелось собственности в общей сложности на двести с лишним миллионов! У нас чересчур мало данных, чтобы утверждать что-то наверняка, но можно предположить, что нет особого противоречия между наблюдениями полицейских, которые отметили, что помимо нескольких знаменитостей («господа Лафайет, д’Аржансон, Шовлен и Комартен») на банкете присутствовало «множество молодых людей, в особенности из Школы правоведения», и отзывами либералов, которые сообщали о нескольких почтенных старцах, присоединившихся к участникам банкета, невзирая на груз прожитых лет, а также утверждали, как это сделала газета «Молва», что «на этом банкете собрался цвет парижского общества, но не того общества, что состоит из легкомысленных салонных завсегдатаев, а общества, составленного из людей полезных, предприимчивых, просвещенных». На том же тридцать пять лет спустя настаивал и Дювержье де Оран: «Множество негоциантов, промышленников, банкиров, юрисконсультов без всяких беспорядков выразили свою твердую готовность выступать против каких бы то ни было изменений в Хартии и в законе о выборах». Впрочем, не все так просто: подобно тогдашним либеральным газетам, которые старались нарисовать – надо признать, не слишком греша против истины, – примирительную и конституционалистскую картину банкета на улице Горы Фавор, историк и политический деятель, писавший через много лет после события, обходит молчанием – по-видимому, не случайно – некоторые немаловажные детали. Он ничего не говорит об отсутствии (отмеченном роялистами) большинства независимых депутатов; не сообщает он и о том, что горстка депутатов, которые все-таки пришли на банкет, принадлежали к крайне левому флангу тогдашней либеральной партии. Это были именно те члены парламента, которые несколько месяцев спустя в ответ на политическую реакцию, последовавшую за убийством герцога Беррийского, приняли активное участие в августовском заговоре 1820 года, а в последующие годы примкнули к карбонариям. Дювержье де Оран не сообщает также, что журналист «Конституционной» заметил в зале «помимо большого числа парижан или провинциалов, имеющих право избирать или быть избранными, а также негоциантов, банкиров, художников, литераторов и адвокатов ‹…› толпу генералов и офицеров старой французской армии».

То был последний молчаливый банкет. Спустя неделю шорник Лувель зарезал герцога Беррийского у дверей Оперы. Вся пресса и все политики испустили вопль ужаса. Ультрароялисты и роялисты-конституционалисты – все были уверены, что династии нанесен смертельный удар; все, и Лувель в том числе, прекрасно знали, что только герцог Беррийский мог подарить наследника старшей ветви династии Бурбонов, поскольку брак его старшего брата герцога Ангулемского с «тампльской сиротой» Марией-Терезой остался бесплодным. Что же касается либералов, они не все поголовно оплакивали участь династии, но все поддерживали законное конституционное правление, между тем подобное убийство грозило вернуть Францию в те кровавые времена, с которыми, как им хотелось думать, страна простилась навсегда.

Лувель не имел сообщников, а его расчеты опровергло известие о беременности герцогини Беррийской и рождение в сентябре «посмертного ребенка» – герцога Бордоского. Однако политические последствия убийства оказались весьма значительными. Людовик XVIII не смог или не пожелал противостоять давлению ультрароялистов и королевского семейства, которые требовали от него отставки Деказа и окончательного отказа от терпимости по отношению к «независимым», а затем и голосования за исключительное законодательство и в конечном счете добились своего. В палате либеральные депутаты боролись яростно, но безуспешно против закона об индивидуальной безопасности, который означал для них возвращение к произволу времен Белого террора, затем против восстановления цензуры для прессы и, наконец, против так называемого закона о двойном голосовании, который министерство вынашивало с предыдущих осенних выборов, чрезвычайно удачных для либералов, и который был принят в самом конце сессии[96]. На улице возле Бурбонского дворца обстановка была такой накаленной, что столкновения между молодыми дворянами и королевскими гвардейцами, с одной стороны, и либералами, с другой, привели к смерти студента-правоведа Лаллемана 3 июня и двух рабочих несколько дней спустя. Но не следует думать, что провинция взирала на парижские события равнодушно: бурные манифестации состоялись, в частности, в Гренобле, Нанте и Ренне[97]. А самое главное, умножилось число банкетов в честь либеральных депутатов, особенно в Бретани, где, можно сказать, началась настоящая кампания банкетов. «Вскоре мне недостанет времени, чтобы описать вашему сиятельству все либеральные приемы, устроенные в честь бретонских депутатов», – писал 9 августа генеральный прокурор Ренна. Неделей раньше он счел необходимым уточнить, что «эти триумфы в департаментах выражают не столько интерес народа к чествуемым депутатам, сколько оппозиционные настроения и противостояние правительству». Как бы там ни было, если жители Сен-Бриё ограничились простой серенадой в честь депутата Карре, в Лорьяне почтили банкетом Вильмена, в Фужере – Трею де Монтьерри, в Динане – Бесле, в Морле готовились устроить банкет в честь Деборда-Борньи, в Ренне – Леграверана, а в Бресте, следом за Кемпером – Гийема. Так вот, на всех этих банкетах, насколько нам известно, произносились тосты и речи; прежде всего это относится к банкету в Бресте, бесспорно самому скандальному из всех, поскольку ему предшествовал «кошачий концерт», устроенный министерскому депутату, и триумфальный въезд в город депутата либерального. А генеральный прокурор и одновременно ультрароялистский депутат Бурдо был вынужден признать, что в зале, где проходил банкет, на почетном месте стоял бюст Его Величества, что первый тост был произнесен за короля и августейшее семейство и что Гийем, которого тот же Бурдо гневно именовал «брестским князем», произнес «очень чувствительную речь о Хартии и о короле».

Летом 1820 года молчать сделалось уже невозможно; недостаточно было просто выразить почтение либеральным депутатам, которых стало гораздо больше, чем два года назад, и которые не все успевали взять слово в палате. Требовалось мобилизовать общественное мнение, чтобы обеспечить переизбрание этих депутатов и постараться, чтобы выборы департаментских коллегий, предусмотренные законом о двойном голосовании, не закончились чересчур благоприятно для ультрароялистов. Для этого мало было пустить в ход условленные аллюзии, понятные только посвященным, тем более что толпы, собиравшиеся на улице, чтобы приветствовать депутата, и окружавшие дом, где проходил банкет, были гораздо менее управляемыми и оттуда в самом деле вполне могли раздаться какие-либо мятежные призывы. Итак, чтобы не прослыть сообщниками Лувеля, революционерами и террористами, либералам пришлось произносить внятные речи. Можно ли полагать, вослед разгневанным представителям властей, что либералы вели себя лицемерно? По отношению к некоторым гостям такой вывод вполне правдоподобен. Более чем вероятно, что юный Арман Мофра Дю Шателье, который, судя по всему, в Кемпере произнес тост за «храбрецов из луарской армии» (и который, между прочим, из‐за этого пострадал), не питал горячей любви к старшей ветви Бурбонов[98]; на улицах Ренна и Нанта в июне студенты громко кричали: «Да здравствует Республика!», а этот возглас, вне всякого сомнения, звучал мятежно. Однако говорить о лицемерии было бы неверно применительно к самим депутатам и к большей части гостей на банкетах, мирных буржуа, не желавших новой революции. Они выступали за короля и за Хартию, прежде всего, вероятно, за Хартию, и прекрасно знали, что ни один здравомыслящий человек, даже среди самых больших радикалов, не рискнет в создавшейся ситуации устроить скандал во время тоста за короля. Все слишком дорожили единством общественного мнения и не стали бы подвергать его опасности: именно поэтому до 13 февраля 1820 года все пировали молча, но теперь, после убийства герцога Беррийского, предпочитали заблаговременно принять меры и публично произнести тост за здоровье царствующего монарха. С другой стороны, видя, как власти лишают общество одной конституционной гарантии за другой, и опасаясь возвращения к Белому террору, некоторые радикалы уже подумывали о создании тайных организаций.

Глава 3
Физиология банкета эпохи реставрации

Следует признать, что либеральные банкеты первых лет эпохи Реставрации никогда не вызывали в ультрароялистской прессе взрывов негодования, сравнимых с теми, какие вызвал десяток лет спустя большой банкет в «Бургундском винограднике». В официальных корреспонденциях о некоторых их чертах говорилось с осуждением; в глубине души противники либералов подозревали, что на банкетах творится что-то политически неблагонадежное. Но ультрароялистская пресса расправлялась с «либеральными агапами»[99] лишь с помощью насмешек (в связи с банкетом на улице Горы Фавор ультрароялисты издевались над «конюшнями», над «кормушками Франкони») и, главное, пренебрежения. Больше того, никто не возмущался терпимостью властей по отношению к лицам, явно питающим антимонархические настроения: все понимали, что те, кто устраивает столь унылые празднества, никакой опасности не представляют. «Унылый, как обед в „Радуге“», – писало «Белое знамя» еще в марте 1820 года по поводу одного из либеральных мероприятий, а ведь оно состоялось во время карнавала[100]. Этот пренебрежительный тон невозможно объяснить только потребностями ежедневной полемики; ведь тогдашние журналисты были люди острого ума, они умели язвить и находили в этом удовольствие. Значит, пренебрежение показалось ультрароялистам самой эффективной тактикой; значит, они сочли, что либеральные банкеты не опасны, потому что смешны. Но если эти банкеты казались роялистам смешными, причина в том, что они нарушали негласные нормы тогдашней общежительности. Между тем эти нормы, именно в силу своей негласности, могут остаться для нас совсем непонятными, если мы не попытаемся реконструировать обстановку банкета той эпохи. Мы не сможем вынести суждение о важности этих банкетов, об их потенциальном влиянии на общественное мнение и в конечном счете об их собственном политическом значении, если не сумеем оценить, насколько они отклонялись от культурных норм своего времени.

Как это сделать? Современники тут нам не помощники, потому что, прекрасно зная, что они делают и какой смысл вкладывают в свои действия, не испытывали потребности это объяснять. Здесь требуется внешний наблюдатель, этнолог до рождения этнологии, который бы старательно описал обыкновения французов того времени или по крайней мере определенных французов, потому что они показались ему странными и завораживающими. Ведь ощущение экзотики – это главная пружина этнографического описания; однако, по-видимому оттого, что банкеты в ту пору устраивались повсюду в Западной Европе и во всех слоях французского общества, экзотическими они не казались ровно никому. Поэтому нам придется прибегнуть к косвенным методам. Для начала попытаемся выделить основные характеристики того, что современники называли банкетами «корпораций»: под корпорациями подразумевались не только старинные ремесленные организации в их старой или новой форме, но и другие более или менее определенные социальные группы: преподаватели и студенты одного и того же учебного заведения, национальные гвардейцы… Опираться мы будем на редкие свидетельства, касающиеся народной и ремесленнической общежительности эпохи Реставрации, а затем сопоставим их с крохами информации о других собраниях, проходивших в менее простонародной среде.

Что касается политических банкетов, совершенно ясно, что их описаний, сделанных наблюдателем беспристрастным или по крайней мере неангажированным, не существует, и это вполне предсказуемо. Нет и единого источника, который позволил бы составить список всех политических банкетов 1820‐х годов, как общенациональных, так и местных. Чтобы создать представление о том, что люди того времени назвали бы «физиологией» банкета эпохи Реставрации, нам придется опираться на фрагментарные указания, рассыпанные в нескольких десятках описаний политических банкетов; эти описания почерпнуты из административных архивов, из ежедневных газет и даже из литературы; с их помощью мы постараемся создать некое подобие этнологической модели банкета в период с 1818 по 1830 год. Благодаря этому легче будет объяснить некоторые уже отмеченные нами особенности либеральных агап, а затем и понять как вынужденную терпимость властей, так и надежды, которые возлагали либералы на эти своеобразные политические манифестации.

Банкет и обыденная общежительность

По каким поводам люди первой половины XIX века собирались на банкеты? Банкет, как нетрудно догадаться, не просто совместная трапеза; это прекрасно знали ученики лицеев и коллежей эпохи Реставрации, с огромным нетерпением ожидавшие банкета в День святого Карла Великого (на который, кстати, допускали далеко не всех), поскольку он разительно отличался от унылых будничных трапез. Банкет требовал некоторой торжественности, некоторой парадности, а значит, изысканности как в нарядах гостей, так и в оформлении залы, в выборе блюд и напитков. Банкет – трапеза праздничная. Что же могли праздновать посредством таких трапез?

Испокон веков с их помощью отмечали прежде всего – при наличии возможности и средств – значительные события в жизни индивида или семьи. Такие банкеты были самыми многочисленными, но описания их встречаются реже всего; вдобавок большая часть этих пиров, на которых собирались родственники и друзья по случаю какого-нибудь радостного события, чаще всего свадьбы или крестин, не связаны напрямую с нашей темой. Все эти праздники носят частный характер; семейные радости остаются делом сугубо личным и не затрагивают всего общества. Впрочем, можно назвать некоторые исключения: известно, например, что в конце сентября 1820 года рождение «посмертного ребенка» герцога Бордоского активно отмечали повсюду во Франции и, в частности, банкетами; эти празднества возобновились весной 1821 года в связи с его крестинами. Но поскольку король воспринимался всем обществом как отец большого семейства – французской нации, это считалось совершенно нормальным. Частные события из жизни королевского семейства становились по определению событиями публичными. Можно заметить, однако, что и некоторые частные лица, обладавшие очень большим богатством и влиянием в родном городе или департаменте, устраивали семейные празднества с таким размахом, что привлекали внимание властей: наиболее характерный пример – праздник, устроенный семейством Перье в замке Визиль в июле 1825 года. Правда, отмечали в этот день свадьбу племянницы Казимира Перье и молодого многообещающего либерала, чье имя еще не раз будет возникать на страницах этой книги, – Шарля де Ремюза; именно по этому случаю Казимир Перье вернулся в родное гнездо, где ему устроили триумфальную встречу[101]. Таким образом, на празднестве присутствовал весь цвет либерализма. Столы были накрыты не только в замке, но и в окружающем его парке; здесь разместились 1800 человек – не только жители города Визиль, но также и гренобльские рабочие… Для префекта департамента Изер, который докладывал об этом событии министру внутренних дел, было очевидно, что это празднество мыслилось как замена того «банкета федератов», который гренобльцы устраивали 6 июля с 1818 года и который уже два года как был запрещен[102].

Банкеты по случаю свадьбы и крестин и даже по случаю похорон представляли собой события, разумеется, важные, но по определению нерегулярные: их хронологию диктовали случайности существования индивидуального или семейного. Гораздо большей регулярностью отличались празднества религиозные, вписанные в традиционный календарь, повторявшиеся ежегодно в определенные дни и также порой сопровождавшиеся банкетами. У каждого городского или сельского прихода имелся свой покровитель, и его праздник отмечался колокольным звоном и стрельбой из мортирок, религиозной службой, раздачей милостыни бедным, играми во второй половине дня, вечерней иллюминацией и балом. Понятно, что между всеми этими эпизодами праздника люди успевали поесть, и, по всей вероятности, чуть лучше, чем обычно; однако нет сведений о том, что эти трапезы непременно совершались сообща. Но был праздник, который полагалось отмечать всем жителям королевства; это именины царствующего государя, которые играли роль национального торжества. При Империи праздновали тезоименитство в День святого Наполеона, отмечавшийся по воле императора 15 августа. После восстановления на французском престоле династии Бурбонов национальным праздником сделался День святого Людовика (25 августа); его отмечали с 1814 по 1824 год, а в следующие шесть лет вместо него праздновали День святого Карла (4 ноября). В эти дни помимо народных развлечений, игр, фейерверков и бесплатных театральных представлений происходила раздача еды бедным, а также устраивались официальные банкеты; на пир в честь государя получали приглашение и представители некоторых профессиональных корпораций, в чьей благонадежности можно было не сомневаться (в Париже таковыми считались угольщики и рыночные торговки). Ревностные роялисты стремились отпраздновать именины короля дружескими обедами. Вот, например, что писал ультрароялистский «Консерватор Реставрации» осенью 1829 года в статье под названием «Праздник короля»: «В день, когда празднуют именины отца семейства, все стороны забывают о разногласиях. Никто не показывает ни дурного расположения духа, ни недовольства, чтобы не омрачить всеобщую радость. ‹…› Либералы не любят короля, и им нет дела до Дня святого Карла. ‹…› Они все равно что бессердечный ребенок, который не любит своего родителя и злится оттого, что тот его любит»[103]. В самом деле, либералы в этот день были очень сдержанны в изъявлении своей радости, а порой даже не скрывали дурного настроения: «Вчера, 27 августа, четыре десятка роялистов собрались в дружеском литературном кругу, чтобы отпраздновать День святого Людовика, тезоименитство короля. Около восьми вечера в ответ на тосты за короля и возгласы „Да здравствует король!“ несколько молодых людей, собравшихся под окнами, принялись кричать „Да здравствует Хартия! Долой ультрароялистов!“, чем, кажется, вызвали великое негодование реннского населения еще прежде, чем их наконец разогнал полицейский патруль»[104]. Таким образом, сомнительно, что День святого Людовика или святого Карла имел для большинства жителей королевства такое же значение, как и праздник святого покровителя их деревни или прихода; но зато не подлежит сомнению, что он значил меньше, гораздо меньше, чем праздник той корпорации, членами которой они себя считали, – праздник, который они часто устраивали своими силами. Мы уже упоминали День святого Карла Великого; но нужно отдавать себе отчет, что помимо школьников почти все корпорации, а также и народные ассоциации – законные, как общества взаимопомощи, или полуподпольные, как общества «компаньонов»[105], – отмечали день своего святого покровителя совместной трапезой.

Свидетельства, которые позволили бы нам составить представление о проведении и значении банкетов в народной среде в первой половине XIX века, довольно редки, особенно если ограничиться эпохой Реставрации. В сущности, у нас есть два основных информатора, которые удачно дополняют один другого: столяр Агриколь Пердигье, 1805 года рождения, который обошел всю Францию в 1824–1828 годах, оставил свидетельство о сложном, жестко ритуализированном и полуподпольном мире компаньонажа, а парижский токарь Жак-Этьенн Беде, 1775 года рождения, в своих мемуарах, опубликованных только два десятка лет назад, описывает создание в 1819 году Общества взаимопомощи токарей по дереву и пильщиков города Парижа и их конфликт с мастерами, в котором он сам сыграл одну из главных ролей. По тексту Пердигье разбросаны отдельные замечания, справедливые для всей Франции и, возможно, для всех ремесел, представители которых объединялись в организации компаньонов; напротив, Беде пускается в очень пространные описания, и издатель его текста даже выражает опасение, что они могут утомить читателей. В самом деле, описание трех банкетов корпорации токарей 8 мая 1820, 1821 и 1822 годов занимает два десятка страниц из примерно двух сотен, посвященных достопамятным деяниям парижских токарей и пильщиков[106]. Беде, конечно, неловок и часто слишком словоохотлив, но его многословие – верный знак того, что эти банкеты представляли собой нечто важное, во всяком случае для него лично. Его свидетельство особенно ценно оттого, что, в отличие от Пердигье, которые создал свои «Записки компаньона» после переворота 2 декабря, когда оказался в изгнании в Швейцарии, Беде писал по свежим следам (Реми Госсе, издатель его записок, считает, что начаты они в 1821 году, когда автор сидел в тюрьме Сент-Пелажи, а закончены между 1826 и 1830 годами). Другое отличие Беде от Пердигье: если второй в своих мемуарах и в своей «Книге компаньонажа» описывает народные обычаи в расчете на более широкую и более образованную публику, первый пишет для таких же рабочих, как он сам. Описания его не критические, а наивно-апологетические; он не общался с интеллектуалами, не устанавливал никакой этнологической границы между собой и описываемым материалом и не стремился изменить рабочие обычаи – в отличие от Пердигье, который мечтал реформировать компаньонаж. Однако историк Уильям Сюэл, лучший знаток рабочих ассоциаций конца XVIII – первой половины XIX века, советует не преувеличивать различия, на первый взгляд столь значительные, между полуподпольным компаньонажем и обществами взаимопомощи, как правило не вызывавшими подозрений у властей[107]; поэтому основные сведения о том, как проходил банкет в народной среде в эпоху Реставрации, мы будем черпать из записок Беде.

Внимательное их чтение доказывает тесную связь между основанной Беде рабочей ассоциацией под названием «Общество взаимопомощи токарей по дереву и пильщиков города Парижа» и ее ежегодным банкетом. «Банкет проходил в „Радуге“ у Бельвильской заставы, в очень просторной зале; он не должен был состояться, потому что, если верить господам мастерам с улицы Клери, все рабочие должны были покинуть и праздник, и общество», – пишет Беде. После ареста Беде, обвиненного в создании рабочей коалиции, мастера надеялись покончить с рабочим сопротивлением; однако незадолго перед праздником власти помиловали Беде, а сам праздник состоялся и вышел блестящим, хотя и был подготовлен наспех. Неуспех праздника означал бы поражение общества, а тот факт, что он прошел успешно, свидетельствовал о добром согласии между членами общества и другими гостями, тоже токарями.

Это тем более замечательно, что в подробнейшем уставе общества, который Беде вместе с несколькими друзьями сочинили в 1819 году и после долгих споров между уполномоченным токарей и полицейским комиссаром его квартала представили наконец на одобрение властей, о подобном празднестве не говорилось ни слова. Это молчание может быть объяснено тем, что о таких вещах ничего не говорилось в том документе, который токари взяли за образец, – уставе Филантропического общества, патронируемого племянником короля герцогом Ангулемским: для благотворителей, которые ставили своей главной целью улучшение нравственности рабочего класса, организация корпоративного праздника была безусловно задачей не первостепенной. Что же касается рабочих, они, по всей вероятности, умолчали о празднике ради того, чтобы рассеять подозрения властей: во всяком случае, лишь только устав получил официальное одобрение, члены общества первым делом озаботились выбором даты для корпоративного праздника и устройством этого мероприятия. Было решено 8 мая, в праздник явления святого Михаила, устроить мессу и банкет. Однако эти два события оценивались не одинаково. Хотя у общества имелся капеллан (имя его до нас не дошло), религиозность токарей и их пожизненного уполномоченного носила, сколько можно судить, довольно поверхностный характер и во всяком случае не отличалась никакими сугубо католическими чертами: объясняя товарищам необходимость отслужить мессу, Беде говорит, что следует изъявить благодарность божеству примерно так, как делали греки и римляне[108]. Обществу взаимопомощи, в которое входили рабочие одной профессии, требовался свой престольный праздник, потому что такое общество, в сущности, представляло собой не что иное, как секуляризированное профессиональное товарищество, а закон Ле Шапелье по-прежнему оставался в силе[109]. Дата и личность святого покровителя выбирались исключительно по традиции. Из книги Пердигье мы знаем, что подмастерья плотников праздновали День святого Иосифа, плотники – День святой Анны, слесари – День святого Петра, кузнецы – День святого Элигия летнего, каретники – День святого Элигия зимнего… а токари по дереву – День явления архангела Михаила. Поэтому необходимо отслужить мессу, и общество должно во что бы то ни стало об этом позаботиться, даже если его уполномоченный сидит в тюрьме, однако очевидно, что успех банкета гораздо важнее. Описывая праздник архангела Михаила в 1820 году, Беде уделяет религиозной церемонии четыре строки; в следующем году он делает все необходимое для того, чтобы она состоялась, но о том, как она прошла, не говорит ни слова; в 1822 году он вообще не касается этой темы…

Зато банкету он посвящает много страниц! В 1821 году Беде очень тронуло желание товарищей отменить торжество в том случае, если его, Беде, к этому времени не освободят; тем не менее он настаивал на том, чтобы даже в его отсутствие праздник состоялся в положенный день[110]. Так и произошло; праздник, как и в предыдущем году, стал триумфом Беде, и он останавливается на нем очень подробно. Песни, сочиненные по этому поводу («приличествующие случаю», как выражались в ту эпоху) и исполненные в конце трапезы либо самими авторами, либо другими членами общества или даже их супругами, Беде переписывает полностью и сопровождает лаконичными комментариями, а между тем 8 мая 1821 года их исполнялось целых пять, причем некоторые были довольно длинные. Известно, что сочинение и исполнение песен – одна из важных особенностей народной общежительности той эпохи: в Париже эпохи Реставрации песенные собрания, погребки, кабачки и прочие сообщества пользовались чрезвычайной популярностью в рабочих кругах. Точно так же обстояло дело на праздниках компаньонов: ни один из них не проходил без песен, прославляющих сообщество подмастерьев, к которому принадлежали собравшиеся, и поносящих сообщества соперников. Кстати, именно это стало отправным пунктом реформы компаньонажа, задуманной Пердигье: шокированный музыкальными призывами к убийству, которые он слышал во время своих странствий, он сочинил свою первую песню, исключительно мирную, в отместку тем, кто утверждал, что ему не удастся их превзойти. На этом Пердигье не остановился: две брошюры для компаньонов, которые он выпустил прежде своей «Книги компаньонажа», и само это издание содержат большое число песен, сочиненных им самим или его друзьями в том же мирном духе; песни эти были призваны популяризировать предлагаемую Пердигье реформу компаньонажа; нет ничего удивительного в том, что одна из них носит название «Банкет». Она представляет такой большой интерес, что мы к ней еще вернемся; но уже сейчас можно с уверенностью сказать, что песню, сочиненную прежде или специально по случаю, в конце банкета исполняли представители всех социальных слоев: банкеты нотаблей также заканчивались такой песней. Беранже, которого обожали и Ремюза, и Пердигье, был обязан всеобщей известностью, удивляющей современных исследователей, не только темам своих песен, но и их укорененности в общих культурных практиках: ни компаньоны, ни ремесленники, ни буржуа, ни аристократы не обходились на банкетах без песен. Этот факт не может быть опровергнут ссылкой на разнородность песенной продукции, хотя, конечно, богачам, как правило окончившим коллеж и хорошо знакомым с классическим наследием, а возможно, и вообще более чувствительным к поэзии, требовались песни с иными аллюзиями.

После банкета начинались танцы, во всяком случае, так это происходило у столичных токарей по дереву. Ясно, однако, что если бал ничему не может помешать, даже наоборот, он все-таки вторичен по отношению к пиршеству. Беде уточняет, что бал был включен в программу празднества не сразу: «После получения писем [в которых общество сообщало всем столичным токарям об учреждении корпоративного праздника с мессой и банкетом] ‹…› молодые люди высказали нам пожелание устроить следом за банкетом бал. Пожелание это было исполнено, и приглашены музыканты, составившие оркестр»[111]. Вообще говоря, бал создает для общества, желающего устроить праздник, немало трудностей. Первая из них – не что иное, как необходимость пригласить женщин и девиц; ведь в ту пору членами любого сообщества были только мужчины. В зажиточных слоях это правило не знало исключений; в слоях более простонародных исключения допускались: в сообществах бывших солдат непременной участницей праздника считалась повариха, у компаньонов – Мать[112]; и та и другая – подательницы пищи[113]. Однако одной женщины для бала недостаточно. Компаньоны – как правило, молодые холостяки, которые, женившись или заведя собственное дело, покидают общество; следовательно, единственный способ устроить бал – пригласить мастеров с женами, сыновьями и, главное, дочерями. Часто так и делалось; порой бал устраивали назавтра, после второго банкета, куда мастера в свою очередь приглашали подмастерьев-компаньонов. Для общества взаимопомощи ситуация была несколько проще, поскольку состоявшие в нем наемные рабочие вполне могли быть женаты. Тем не менее приходилось посылать супругам подписчиков отдельные приглашения на праздник (общество токарей именно так и поступило), а затем вести себя с повышенной сдержанностью. «Поскольку дамы суть прекраснейшее украшение общества, мы сделали все возможное для того, чтобы праздник доставил всем удовольствие и чтобы каждый вел себя прилично и уважительно по отношению к прекрасному полу», – напоминает Беде по окончании трапезы, после тостов[114].

Итак, главное – сам банкет. Требуется найти залу, что, разумеется, не так трудно, когда гости не отличаются утонченным вкусом; рабочие могут удовлетвориться обычным кабаком за заставой. Заметим, однако, что если в первый раз токари Беде выбрали «Гранатовый остров» в Пре-Сен-Жерве[115], то в 1821 году они собрались уже в «Радуге». Выбранную залу надо украсить, гостей рассадить в определенном порядке: Беде сообщает, что с помощью особых ярлычков каждому было отведено место в соответствии с его симпатиями и антипатиями[116]. Комиссары банкета, избранные из числа рабочих, следят за соблюдением этого порядка, а также за тем, чтобы ни за одним столом никто ни в чем не испытывал недостатка. Однако все эти детали, впрочем необходимые для гармонии праздника, подчинены его идее, выражающейся в общей композиции.

В назначенный час гостей известили, что пора заканчивать танцы [поскольку музыканты уже пришли, танцы начались еще до еды, «чтобы гости могли с большей приятностью дожидаться трапезы»] и отправиться в залу для банкета; она была превосходно украшена; стол в форме подковы занимал три четверти залы, другой стол помещался внутри подковы; на каждой тарелке лежал ярлычок с именем гостя.

Я помещался в центре подковы, а рядом со мной сидели основатели и администраторы общества; вдоль двух сторон подковы располагались вперемешку члены общества и гости, в нем не состоящие, центральный же стол был занят Советом общества и друзьями советников, в общество не входящими.

Как видим, здесь соблюдена иерархия: Беде как основатель общества и его пожизненный уполномоченный председательствует в собрании, другие администраторы (заместитель уполномоченного, казначей и его помощник, секретарь и его помощник) помещаются по обе стороны от него. Места за центральным столом тоже почетные: их занимают девять членов Совета, избранных генеральной ассамблеей, а также их друзья, не состоящие в обществе (возможно, впрочем, что это почетные члены, предусмотренные уставом; в любом случае на них падают отблески славы советников). Но никакой другой иерархии здесь не существует: общество пригласило на банкет токарей, не состоящих его членами (и все, кто сдал деньги по подписке, смогли принять участие в трапезе); более того, между членами общества и теми, кто в нем не состоит, не проводится никакой границы; все сидят вперемешку. Между тем это вовсе не само собой разумеется: правила компаньонажа не позволяют простым сочленам сидеть во время престольного праздника за одним столом с компаньонами, достигшими высших степеней; а в некоторых особенно консервативных и элитистских обществах кандидатов вообще отправляют в отдельную залу. Члены более открытых обществ, каковыми, по свидетельству Пердигье, были столяры из Общества свободы, исходили, однако, из того, что во время праздника внутренние иерархии следует упразднить и угощать подмастерьев всех степеней на равных условиях. Об этом мы располагаем лишь крохами информации, поскольку свидетельства из первых рук о формах народной общежительности XIX века, как уже было сказано, крайне редки. Но то немногое, что мы знаем, позволяет думать, что порядок банкета был вещью вовсе не бессмысленной и что он с очень большой точностью отражал иерархии и ценности каждого народного общества, равно как и его взаимоотношения с профессиональной средой. Как бы Беде это ни опровергал, совершенно ясно, что созданное им Общество взаимопомощи не стояло в стороне от социального конфликта с мастерами-токарями с улицы Клери, начавшегося сразу после первого праздника архангела Михаила, на который они не соблаговолили явиться: быть может, общество и не возглавляло борьбу с мастерами, но очевидно, что оно ее вдохновляло. Помилование Беде, объявленное накануне 8 мая 1821 года и отпразднованное на ежегодном банкете общества, стало частичной победой в этом противостоянии.

Таким образом, в низших слоях общества связь между формальной или неформальной группой и ежегодным устройством банкета в престольный праздник была очень прочной. Еще более прочной она, по всей вероятности, была в гораздо более современных обществах взаимопомощи: в отличие от компаньонов, эти общества имели мало других поводов продемонстрировать свое единство, а члены их были разобщены. Компаньоны, странствующие по Франции, на каждом этапе своего пути поселялись у Матери; они делили не только кров, но и стол и еженедельно вносили за себя плату. Таким образом, они общались между собой ежедневно, но это не мешало им регулярно демонстрировать единство своей группы во время таких церемоний, как прощание с уходящими (проводы), во время стычек с корпорациями соперников («ложные проводы») и во время похорон. Кроме того, они периодически торжественно отмечали это единство с помощью празднеств, включающих шествие по улицам города, мессу и банкет (на Рождество и в День святой Анны для столяров; впрочем, Пердигье сообщает, что в прежние времена ежегодных праздников было четыре); на это они тратили большие суммы. Самые радикальные реформаторы компаньонажа, Пьер Моро и Общество Союза, резко критиковали эти траты; им казалось, что это просто бросание денег на ветер. Пердигье возражал на это, что цена в самом деле завышена (порой она достигала десяти франков: половина шла на банкет, остальное – на прочие траты, прежде всего на мессу и бал), но не следует проявлять излишний ригоризм, а вдобавок у компаньонов, молодых квалифицированных работников, нет семей на иждивении, а у них самих потребности очень скромные[117]. Напротив, члены Общества взаимопомощи не общаются ежедневно; случается, что они проживают в одном квартале, но ничто их к этому не обязывает, а в таких больших городах, как Париж, это вообще большая редкость. Многие женаты; со своими работодателями они имеют дело помимо общества, которое вольны в любой момент покинуть, точно так же как вольны были в него не вступать. Понятно, что в такой ситуации есть только два случая публично продемонстрировать единство общества: похороны, которые имели огромное значение, но на которых мы здесь останавливаться не будем, и престольный праздник. А в центре этого последнего, как мы видели, оказывается банкет.

Существовала и другая разновидность формальной общежительности, в которой периодически устраиваемые банкеты играли важную роль. Когда в феврале 1820 года агенты парижской полиции сочиняли свой отчет о банкете на улице Горы Фавор, они без всяких оговорок назвали его банкетом «франкмасонов», и это не единственный подобный случай. В следующие годы смешение усугублялось тем фактом, что карбонарии не преминули воспользоваться прикрытием, которое опрометчиво предоставила некоторым их вентам, вообще-то не отличавшимся строгой религиозностью, ложа Великий Восток. Как бы там ни было, всем было известно, что франкмасоны регулярно собираются на совместные трапезы, на которые доступ открыт только самим братьям; известно было также, что при этом они используют живописный и, по всей вероятности, очень неудобный условный язык, на котором ложка именовалась мастерком, вилка – киркой, тарелка – черепицей, стакан – пушкой, вода – мелким порохом, алкогольные напитки – порохом гремучим и проч. Поскольку историки франкмасонства ограничиваются очень лаконичными упоминаниями об этой стороне дела, точные описания можно найти лишь в старых публикациях, впрочем в свое время весьма многочисленных и написанных самими масонами: у Базо, писавшего в конце Империи и в начале Реставрации, у Бега-Клавеля при Июльской монархии, а также у Пьера Ларусса, чья статья «Масонский банкет» в Большом универсальном словаре XIX века остается лучшим сводом материалов по вопросу[118].

Хотя масоны Второй империи выглядят гораздо более серьезными и степенными, чем их предшественники, чей безмятежный эпикуреизм в очередной раз напоминает о Беранже, их церемонии мало чем отличаются от тех, что были приняты у предыдущего поколения[119]. Масоны непременно устраивают в год два банкета: один в день летнего солнцестояния или около того, другой – в день солнцестояния зимнего; происходят они в одном и том же помещении и допускаются на них – во всяком случае, в середине века – даже ученики. Зала для банкета выбирается всегда прямоугольная; в ней стоит один-единственный стол в форме подковы. Во главе стола, на «востоке», сидит Досточтимый (Vénérable), или председатель; рядом с ним помещаются оратор, секретарь и другие офицеры. Впрочем, порой Досточтимый приглашает и помещает справа и слева от себя «братьев, не входящих в данную ложу, председателей или высших офицеров, которые вносят в атмосферу этого семейного собрания свою симпатическую ноту». Внутри круга сидят только церемониймейстер и главный эксперт; на западе концы стола заняты первым и вторым стражами, другие гости занимают места по собственному желанию. В начале трапезы присутствующие пускают кубок по кругу. В конце произносят тосты; шесть из них обязательные: первый за главу государства и его семейство (в эпоху Реставрации это тост «за короля и его августейшую фамилию»), остальные – за различных офицеров ордена, а последний, перед которым масоны образуют братскую цепь, – за всех масонов, рассеянных по лицу земли. Именно в этот момент гостям сообщают «слово полугодия», которое высшие масонские власти передают всем признаваемым ими ложам и знание которого есть знак принадлежности к масонству.

Экзотичность ритуала, на который современники смотрели кто с недоумением, кто с издевкой, а кто и с подозрением в сатанинских практиках[120], не должна заслонять того факта, что многие из характеристик, описанных Пьером Ларуссом, присущи также и обществам, лишенным какого бы то ни было мистического ореола, таким как Общество взаимопомощи, основанное Беде. Они также выбирают для банкета строго определенные даты, также не допускают на свои трапезы первых встречных, также рассаживают гостей (во всяком случае, некоторых из них) в зависимости от мест, занимаемых ими во внутренней иерархии общества; они также пьют вначале за здоровье государя, а в конце – за всех членов данной корпорации; наконец, братская цепь и сообщение «слова полугодия» всего лишь формализуют то, что характерно для всех корпоративных банкетов: с одной стороны, объявить о единстве группы, а с другой – отграничить ее от остального мира. Не случайно те лица, которые были знакомы с обыкновениями обоих миров – мира компаньонажа и народных обществ, наследовавших старинным братствам, и мира франкмасонства, решительно настаивали на их сходстве, и Пердигье, например, уверенно утверждает, что прообразом масонских ритуалов было не что иное, как ритуалы компаньонов, о чем свидетельствуют также многие их символы, в частности самые известные – компас и треугольник. Однако очень маловероятно, что в эпоху Реставрации многие люди это сознавали, поскольку пополнение масонских лож происходило только за счет лиц достаточно высокого социального уровня, во всяком случае тех, кто окончил коллеж. В ложи входили дворяне и буржуа, должностные лица, офицеры на действительной службе или отставные, служащие и домовладельцы, банкиры, негоцианты, порой врачи и капитаны судов; но мелкая буржуазия была там представлена очень скупо, а ремесленники и лавочники не вступали в ложи почти никогда.

Итак, хотя на первый взгляд это не вполне очевидно, сравнение между масонскими трапезами и банкетами компаньонов или народных обществ показывает, что между ними существовало глубокое сходство, которое невозможно объяснить ни сознательными заимствованиями, ни присутствием на этих банкетах одних и тех же лиц. А если обычаи и внешние признаки банкетов были схожи в социальных группах не только различных, но и, можно сказать, герметически закрытых, из этого можно вывести предположение, что инвариантом в данном случае выступала сама форма банкета, ее структурные особенности. Банкеты в различных социальных группах были не идентичны, но сходны в основном. При изучении либеральных банкетов эпохи Реставрации это следует иметь в виду.

Банкет – это праздник

C политическими банкетами дело обстоит так же, как и со всеми прочими. В эпоху Реставрации участники этих либеральных агап всегда определяли их не как обычные вечеринки или политические собрания, но прежде всего и в основном как праздники[121]. Это слово повторяется во всех отчетах: «патриотический праздник», «гражданский праздник», и редкое описание не заканчивается фразой: «Банкет прошел как настоящий семейный праздник». Противники либералов, префекты или роялистские публицисты, охотно объявлявшие эти банкеты собраниями заговорщиков, с трудом могли приискать для них другие определения: в 1818 году префект департамента Изер Шоппен д’Арнувиль, упоминая о церемонии в честь годовщины отпора, данного жителями Гренобля пьемонтским армиям, говорит о «своего рода празднестве». Что же касается ультрароялистских газет, которые все-таки не могли именовать все банкеты оргиями и гнусными сборищами, они часто шли по другому пути и подчеркивали, что так называемые либеральные празднества проходят весьма уныло и что, поскольку в этом году гости на них умирали от скуки, в следующем их туда уже не заманят… Итак, банкет – это праздник, и проходит он в атмосфере веселости и «самого искреннего согласия»; признаемся, что здесь мы не можем в очередной раз не вспомнить Флобера, внимательного читателя газет и великого разоблачителя прописных истин. Но необходимо пойти дальше и не доверяться первому впечатлению. Конечно, отчеты, публиковавшиеся в либеральной прессе или в брошюрах, которые организаторы распространяли в публике после праздника, зачастую твердят одно и то же; противники либералов в своих реакциях также не отличаются разнообразием. И та, и другая сторона оперируют стереотипами, однако стереотипы эти принадлежат обществу, которое значительно отличается от нашего, и если внимательно прочесть все дошедшие до нас отчеты и сопоставить разные точки зрения, можно выявить варианты, возможно исполненные немалого смысла. Наконец, какими бы одинаковыми банкеты нотаблей ни казались постороннему наблюдателю, участники вовсе не воспринимали их как мероприятия рутинные; они видели в банкетах события – конечно, события местного значения, но тем не менее вносящие немалое разнообразие в привычную повседневность.

Время праздника

Итак, праздники, которые с легкостью выходят за рамки частной жизни, – те, которые нарушают личный, традиционный жизненный ритм, те, которые прославляют некое событие. Мы уже видели, какое большое значение имеют годовщины: 12 марта в Бордо, 6 июля в Гренобле. Прибавим сюда и сами события, в тех случаях, когда их можно предвидеть и к ним можно подготовиться: так, полное освобождение французской территории от иностранных войск, последние части которых покинули пограничные департаменты 30 ноября 1818 года, было отмечено патриотическими праздниками, причем либералы в эту пору тем более охотно изъявляли свой энтузиазм, что хорошо знали о тревогах ультрароялистов, опасавшихся ухода союзников из Франции. Самый блистательный из этих праздников был устроен герцогом де Ларошфуко-Лианкуром, а Беранже по этому случаю сочинил одну из самых знаменитых своих песен, «Священный союз народов». Однако это торжество было не единственным: Бенжамен Констан упоминает состоявшийся в Париже «патриотический обед, в котором сотня избирателей 18‐й секции торжественно отметили ‹…› уход чужестранцев и освобождение Франции»[122]. В Осонне, как и во многих других городах департамента Кот-д’Ор, было создано общество для «чествования с помощью банкетов освобождения родины», и к этому празднованию привлекли местный гарнизон. «Залу, предназначенную для танцев, драпировали с большим вкусом; бюст короля поместился между флагами разных воинских подразделений и знаменами национальной гвардии, а девизы на стенах прославляли союз между осонцами и гарнизоном и подтверждали общность их чувств»[123]. В Экс-ан-Провансе «день, когда родная земля получила свободу» был отпразднован гражданским банкетом, который «в течение нескольких дней считалось хорошим тоном чернить», на котором «произнесли тосты за родину, чей праздник собравшиеся отмечали, за короля и Хартию, которые для нас связаны неразрывно, за единство детей Франции»[124]. Другое событие, легко прогнозируемое и способное вызвать всеобщее ликование, – приезд в город человека королевской фамилии. Людовик XVIII, грузный подагрик, давно отвыкший ездить верхом, никогда не покидал столицу. Однако его брат граф д’Артуа, его племянники и племянницы (прежде всего герцог и герцогиня Ангулемская, но также герцог Беррийский и его молодая супруга) путешествовали очень много. Во всех городах, где они останавливались, начальство считало своим долгом устроить в их честь банкет – разумеется, за счет местных налогоплательщиков; предполагалось, что ответом на теплый прием станет благосклонное отношение королевской власти к муниципальным элитам и даже ко всему городу. Когда граф д’Артуа приехал в Марсель в октябре 1814 года, большая часть тамошнего населения встретила его с энтузиазмом, и он был роскошно принят муниципалитетом, устроившим в его честь целых два банкета. Задние мысли марсельской элиты, надеявшейся возвратить себе те таможенные привилегии, которыми город пользовался при Старом порядке, выразились по такому случае в форме, с нашей точки зрения довольно странной: местный поэт, выказав чудеса ловкости, ухитрился вставить во все куплеты песни, исполнявшейся на банкете, слово «вольность», имея в виду, конечно, освобождение от уплаты таможенных пошлин[125]…

Однако для поколения, рожденного уже после Революции, приезд члена королевской фамилии был не единственным источником энтузиазма. Начиная с века Просвещения французы взяли за правило прославлять великих людей при жизни в академических речах, а после смерти в надгробных речах и похвальных словах; в первые годы эпохи Реставрации бурные споры вызывало намерение возводить знаменитым людям памятники на городских площадях: в прошлом веке таких почестей удостаивался только монарх. Ничего удивительного, что этот культ великих людей начал выражаться в публичных манифестациях; одни роялисты взирали на них с грустью, а другие пытались высмеивать, потому что все ощущали в нем подспудную десакрализацию монархии. Мы проиллюстрируем это двумя примерами; один исторический – банкет, устроенный в честь Россини после его приезда в Париж, второй романный, но известный более широко – тот, которым город Ангулем чествует поэта Люсьена де Рюбампре в бальзаковских «Утраченных иллюзиях».

В 1823 году, когда Россини приехал в Париж, он уже успел завоевать европейскую славу: многие любители музыкального театра считали его величайшим из тогдашних композиторов[126]. Поскольку его главные произведения с большим успехом исполнялись во всех столицах, он решил уехать из Неаполя и вообще из Италии и вел переговоры как с парижским Итальянским театром, так и с лондонским Королевским театром, куда на один сезон была приглашена его жена, певица Изабелла Кольбран. Вообще говоря, в Париже композитор просто-напросто сделал остановку на пути в британскую столицу. Но остановка эта продлилась целый месяц, и Россини, по всей вероятности, использовал это время для того, чтобы поднять ставки в переговорах с Министерством двора, от которого зависел его композиторский ангажемент; что же касается сторонников новой музыки, дилетантов, как их тогда называли, они, конечно, были готовы на все, чтобы удержать маэстро[127]. О его приезде было заранее объявлено в прессе, особенно в прессе либеральной: газета «Пандора» не скупилась на похвалы и во всех подробностях описывала празднества в честь великого человека, тогда как газеты ультрароялистские, «Французская газета» и «Газета прений», отвечали скептическими комментариями. Россини был узнан в театре и встречен овациями, ему устроили серенаду и наконец в воскресенье 16 ноября в большой зале ресторана «Теленок-сосунок» состоялся торжественный обед по подписке, подготовленный меньше чем за неделю; заведение на площади Шатле располагалось не в самом роскошном квартале, но зато в нем единственном нашлась удобная и элегантная зала, где могли разместиться около двух сотен гостей. «Этот праздник, – пишет «Пандора», – навсегда войдет в историю искусства и прославит французское гостеприимство». Зала для банкета была «украшена с большим вкусом одним из самых искусных наших декораторов. Медальоны, окруженные гирляндами цветов, располагались на небольшом расстоянии один от другого, и в каждом из них золотыми буквами было написано название одного из творений героя этого праздника. ‹…› Над креслом, предназначенным для композитора, повесили его шифр». Чтобы запечатлеть память об этом событии, юный художник выгравировал медаль с изображением Россини, которую раздавали участникам банкета.

Банкет, которым в «Утраченных иллюзиях» город Ангулем чествует славнейшего из своих сыновей, юного поэта, романиста и журналиста Люсьена Шардона, он же де Рюбампре, в романе происходит осенью 1822 года, то есть на год раньше исторического триумфа Россини в столице. Разумеется, тщетно было бы искать здесь следы реальных происшествий; этот банкет, равно как и все остальные события, описанные в романе, нельзя считать историческим свидетельством из первых рук. Последняя часть «Утраченных иллюзий» была написана двумя десятилетиями позже, в 1843 году. Вымышленная хронология романа не совпадает с хронологией исторической, и нет ничего удивительного, что празднику в честь Люсьена де Рюбампре приданы черты, заимствованные из несколько иной политической ситуации: по правде говоря, романный банкет, собирающий за одним столом юных либералов, бывших соучеников Люсьена, и представителей администрации, скорее мог бы состояться в 1828–1829 годах, при Мартиньяке, чем в году 1822‐м, в первые месяцы правления Виллеля. Но в данном случае это не важно, ведь сейчас нас интересует не точность фактов, а описание модели. А поскольку Бальзак в юности, в начале 1820‐х годов, вращался в кругу мелких парижских журналистов и хорошо знал жизнь в провинции – по крайней мере в маленьких городах Парижского бассейна и западной Франции, в которых происходит действие его романов, – описание его можно считать правдоподобным. Что же касается его понимания основ тогдашней общежительности, оно представляется совершенно исключительным: не случайно он вкладывает в уста матери и сестры Люсьена реплики, свидетельствующие об их сдержанном отношении к овации, устроенной Люсьену; обе удивлены этим новшеством, вторгнувшимся в «неподвижные провинциальные нравы»[128]. Не случайно также, что организатором банкета выступает стряпчий Пти-Кло, достойный сын Умо, промышленного и торгового предместья Ангулема – города, где главенствует аристократия; Бальзак представляет его «зачинщиком, душой и тайным советником оппозиции нижнего города, уничижаемого аристократией верхнего города». Действие происходит в ту пору, когда либеральная партия «отказалась от столь опасного средства, как заговор» и вознамерилась «одержать верх на выборах»[129]. Устроить банкет в честь частного лица – действие не нейтральное; это новшество, характерное для либералов, которые охотно нарушают традицию, предписывающую чествовать только монархов, и чествуют великих людей.

Эпизод, о котором идет речь, располагается в самом конце романа. Разорившийся, отчаявшийся после смерти своей любовницы, потерявший лицо как журналист после перехода из мелких либеральных газет в правительственные издания, Люсьен возвращается тайком, почти в лохмотьях, в родной город, который покинул два года назад ради того, чтобы собственным пером завоевать в Париже славу и богатство. В довершение всего в то же самое время в Ангулем возвращается его бывшая покровительница госпожа де Баржетон, ныне графиня дю Шатле и супруга нового префекта Шаранты. Поскольку злоключения Люсьена в Ангулеме еще никому не известны, приезд «провинциальной знаменитости» становится сенсацией. О нем – случай неслыханный – объявляют в местной прессе, следующим вечером ангулемская молодежь устраивает в честь Люсьена серенаду с участием городских музыкантов и музыкантов гарнизонных, по такому поводу соединивших свои усилия. Наконец, на следующий день делегация, возглавляемая стряпчим Пти-Кло, является в дом, где временно проживает поэт, и просит его пожаловать на банкет по подписке, который бывшие соученики «великого человека, вышедшего из их рядов» намерены устроить в его честь. Пти-Кло добавляет, что на банкете будут присутствовать директор и преподаватели, а если все пойдет хорошо, явятся и «власть имущие». Разумеется, Люсьен принимает приглашение, при том условии, что торжество будет отложено дней на десять (за это время он надеется получить от парижских приятелей модный туалет, чтобы поразить земляков).

Одним словом, все происходит примерно так же, как и в случае с Россини. Объявление в прессе, овации и серенада, затем подписка на банкет – кульминационный пункт торжеств, апофеоз, для Люсьена, разумеется, не имеющий никаких шансов на продолжение. Банкет – провинциальное празднество; гости собираются в лучшем ресторане города, в зале, декорированной как можно более роскошно (хозяин «разукрасил свою огромную залу сукнами, на фоне которых лавровые венки в сочетании с цветами создавали превосходное впечатление»); «начальник местного гарнизона предоставил военный оркестр». В число сорока гостей в парадном платье входят «префект, главный управляющий сборами, начальник гарнизона, директор порохового завода, наш депутат, мэр, директор коллежа, директор Рюэльского литейного завода, председатель суда, прокурор»: все власть имущие, все нотабли. «В восемь часов подали десерт (фрукты и сласти шестидесяти пяти сортов), примечательный сахарным Олимпом, который увенчивала шоколадная Франция; это послужило сигналом к тостам». Префект поднимает бокал «за короля», директор коллежа – «за юного поэта», начальник гарнизона – «за роялиста» («Ибо герой настоящего торжества имел мужество защищать добрые старые принципы!»), Пти-Кло – «за директора коллежа», и под конец Люсьен, которому старый директор только что возложил на голову лавровый венок, произносит тост за «прекрасную графиню Сикст дю Шатле и славный город Ангулем!». «В десять часов вечера участники банкета начали расходиться. ‹…› В полночь Пти-Кло проводил Люсьена до площади Мюрье. Тут Люсьен сказал стряпчему: „Дорогой мой, мы с тобой друзья до гроба“». Вся сцена приобретает дополнительный жестокий смысл из‐за контраста между парадной видимостью и реальными целями банкета, устроенного исключительно ради того, чтобы заставить Люсьена поскорее убраться из города и, главное, чтобы схватить его зятя, единственного человека, который искренне радовался бы происходящему на банкете, если бы мог на нем присутствовать. И, поскольку Тарпейская скала соседствует с Капитолием, все именно так и происходит, а Пти-Кло тем временем плетет интриги, благодаря которым он должен сделаться прокурором и верным слугой законной власти.

Выражать свое ликование с помощью праздников и банкетов было, конечно, деянием законным. Но праздновать следовало с соблюдением определенных предосторожностей, проявляя хотя бы минимальную тактичность: ваше ликование не должно оскорблять других французов, пребывающих в трауре и печали, не должно оскорблять и людей, живущих в нищете. В начале эпохи Реставрации либералы были возмущены поведением многих роялистов в первые месяцы и годы, последовавшие за Ватерлоо. В самом деле, во время Белого террора местные власти охотно устраивали праздники и банкеты, призванные как можно громче выразить чувства французов, радующихся восстановлению законной монархии[130]. Сказать, что это выглядело оскорбительно, значит ничего не сказать, ведь для всех истинных патриотов это время было временем общенационального траура. Об этом свидетельствует удивительная песня Беранже под названием «Белая кокарда», за которую он, между прочим, после ее публикации в 1821 году поплатился штрафом и тюремным заключением. Сам автор так характеризует свой сатирический шедевр: «Куплеты, сочиненные по случаю обеда, на котором роялисты торжественно праздновали годовщину первого вступления русских, австрийцев и пруссаков в Париж (30 марта 1816 года)». Не важно, в самом ли деле такой обед имел место; ультрароялисты радовались поражениям французской армии, и либералы ненавидели их среди прочего именно за это:

День мира, день освобожденья, –
О, счастье! мы побеждены!..
С кокардой белой, нет сомненья,
К нам возвратилась честь страны.

О, воспоём тот день счастливый,
Когда успех врагов у нас –
Для злых был карой справедливой
И роялистов добрых спас.

Со знатью, полной героизма,
По минованье стольких бед,
Мы на пиру патриотизма
Пьём за триумф чужих побед[131].

Другой эпизод, происшедший на несколько лет позже, показывает, до какой степени раздробленным было общественное мнение, до какой степени болезненно ощущался конфликт между представителями разных взглядов, а также, пожалуй, до какой степени несдержанность политиков и неуклюжие или провокационные действия местных властей служили питательной почвой для политических столкновений. Капитан Валле, арестованный в Тулоне в январе 1822 года, был заподозрен – между прочим, совершенно справедливо – в причастности к заговору, имевшему целью поднять в гарнизоне восстание против королевской власти; капитана арестовали, судили и казнили. Его отважное поведение на суде и несомненное мужество, с которым он пошел на смерть, сделали его героем и мучеником в глазах всех патриотов Тулона и, шире, всего юга Франции. Так вот, согласно некоторым источникам, негодование их дошло до предела из‐за позиции «членов суда присяжных и королевского суда», в общей сложности двух десятков человек, которые вечером того дня, когда был вынесен приговор, отпраздновали счастливое (с их точки зрения) окончание процесса банкетом, на который отправились все вместе и «шествовали по улицам Тулона во французских кафтанах, вызывая негодование и отвращение у всех, у кого осталось малейшее чувство чести»[132]. В эпоху Реставрации, как ни в какую другую, в некоторых политических обстоятельствах и в некоторых местах публичные изъявления радости были равносильны провокации. Мы еще увидим и другие примеры такого рода.

Политические столкновения происходили от случая к случаю, зато евангельские слова «нищих всегда имеете с собою» неизменно соответствовали тогдашней реальности. Поэтому устроители всякого праздника, всякого банкета были обязаны помнить о тех, кто не может разделить всеобщее веселье. Обычай требовал, чтобы гости протянули руку помощи бедным и обездоленным. Эта благотворительность могла принимать разные формы, причем выбор их был сам по себе не нейтрален. Так, по поводу банкета на улице Горы Фавор «Конституционная» сообщает, что «устроители поставили в углу кружку для бедных, которую большинство гостей даже не заметили, а сбора пожертвований не проводили, хотя крупные торговцы этого желали. Любовь к порядку, доведенная, пожалуй, до чрезмерных степеней, не позволила комиссарам удовлетворить желание, исполнение которого могло бы произвести в зале легкую сумятицу». Другими словами, в этом конкретном случае судьба бедняков данного округа, которым предназначалась собранная сумма, волновала организаторов меньше, чем успех празднества – основная политическая цель. Впрочем, это касалось и других банкетов, поэтому чаще всего дело происходило следующим образом: устроители с самого начала, в момент открытия подписки, уговаривались либо о том, что отдадут бедным определенную часть собранной суммы (так, например, поступили в Бресте и Морлé летом 1820 года), либо о том, что, если собранная сумма окажется больше, чем требуется на банкет, излишек отойдет бедным. Адресаты этого акта великодушия менялись, а формы распределения подлежали обсуждению: в провинции помощь всегда предназначалась городским беднякам, так что раздавать ее поручали либо кюре, либо муниципальным конторам общественного призрения: в этом случае выбор также был не лишен политических подтекстов[133]. Но излишек средств мог предназначаться для конкретных лиц, таких как люди, отбывающие заключение за долги, «семь особ, пребывающих в весьма плачевном положении, причем почти во всех случаях по причине политического преследования»[134], люди, «отбывающие заключение за политические преступления»[135], или же итальянские, испанские, португальские и южноамериканские беженцы (им помощь была оказана после банкета в «Бургундском винограднике»). Наконец, щедрость участников банкета могла принимать сугубо филантропические формы, разумеется, не утрачивая при этом и политического значения, – например, в Руане в сентябре 1818 года собранная сумма предназначалась для основания или поддержки школы взаимного обучения.

Приготовления к пиру

Коль скоро устраивается праздник, организаторы, или, как тогда говорили, комиссары банкета, должны выбрать для него удобное помещение, а затем его украсить. Это не всегда легко: в маленьком городке выбирать зачастую не из чего. Самое просторное из наличных помещений – это, как правило, театральная зала, а для ее использования требуется разрешение муниципалитета. В эпоху Реставрации мэры, напрямую назначавшиеся властями, как правило, давали такое разрешение очень неохотно. Более того, даже если сначала ответ был положительным, ничто не могло гарантировать, что в последний момент под давлением префекта и его администрации или просто угрозы отстранения от должности городские власти не переменят своего решения. Именно это случилось в Бресте в 1820 году: здесь мэр сначала согласился предоставить для банкета театральную залу и обещал, что сам – не как мэр, а как частное лицо – примет в нем участие, но затем свое согласие отозвал, так что банкет в результате состоялся в саду на окраине города[136]. В таких условиях организаторам нередко приходилось импровизировать. Так, например, поступили граждане Шательро, когда захотели устроить 28 июня 1818 года празднество в честь Вуайе д’Аржансона: «Трапеза состоялась на свежем воздухе, в саду возле променада; тамошний садовник, фермер и хозяин трактира, сдал на этот предмет свои аллеи. Господа устроители были вынуждены избрать это решение, поскольку не смогли добиться от властей разрешения на использование публичной залы»[137]. Бывало и так, что использовались случайно подвернувшиеся возможности: в 1827 году новоизбранный депутат Андре Дюпен был вынужден пировать со своими избирателями из департамента Сарта (которым, между прочим, должен был объявить, что будет представлять в палате не их, а другой департамент – Ньевр, где он также получил большинство голосов) сначала в Ла-Ферте-Бернар, «в просторном помещении недавно построенной и еще не занятой мануфактуры», а через день – на рыночной площади в маленьком городке Френе, частично иллюминированной[138]. Что же до жителей Ле-Сабль-д’Олон, им так не терпелось отпраздновать приезд в их город нового депутата от Вандеи, Кератри, что когда через год после избрания он наконец посетил их, у них уже около двух месяцев был приготовлен шатер для пиршества; но усердие местных либералов подверглось жестокому испытанию, поскольку накануне банкета осенняя буря опрокинула шаткое сооружение и его пришлось срочно восстанавливать[139].

В городах более крупных комиссарам банкетов предоставлялся более широкий выбор: они могли устраивать пиры в гостиницах, если, конечно, те пользовались хорошей репутацией. Главное было не подставиться критике и не выбрать заведение, которое недоброжелатели могли назвать кабаком или трактиром[140]. Такие гостиницы, как лионский «Север», мюлузский «Красный лев», дижонская «Красная шапочка», кольмарские «Два ключа», служили пристанищем для проезжавших через эти города нотаблей, если они не могли остановиться у кого-то из местных жителей; чаще всего при таких гостиницах имелся сад или по крайней мере просторный двор. Порой комиссары останавливали свой выбор не на гостинице, а на поместье в пригороде; в этом случае нужно было предварительно уговорить владельца согласиться предоставить свой дом для банкета. Так, в Анже в 1821 году «комиссары не нашли более достойного места, чем великолепная оранжерея „Сороконожка“, что на дороге в Сомюр неподалеку от города». Наконец, если требовалось принять очень большое число подписчиков, более двух сотен, приходилось нанимать большие залы. А в ту эпоху во французских городах, если там не было больших танцевальных залов или развлекательных садов (таких, как сад Божона в Париже), эту роль обычно играли манежи, действующие или бывшие: мы уже видели, что парижский банкет на улице Горы Фавор состоялся в бывшем помещении конного цирка (отсюда насмешки ультрароялистской прессы о «яслях Франкони»); в аналогичных условиях проходили банкеты в Руане в сентябре 1818 года и в Нанте в августе 1829-го. В этих случаях было особенно важно, чтобы убранство заставляло забыть о первоначальном предназначении здания.

«Зала для банкета, несмотря на ее просторность, была элегантно декорирована всего за несколько дней прекраснейшими тканями из всех, какие изготовляются в департаменте. Благодаря усердию и хлопотам господ комиссаров она имела вид поистине волшебный». Зала требовалась не только большая, но и элегантная. Чаще всего, как в Анже, о котором идет речь в приведенной цитате, стены были обиты тканями[141]; в крайнем случае подновляли покраску стен, что специально отмечает автор отчета о банкете в Дижоне. Авторы описаний особо останавливаются на девизах и надписях, бюстах и портретах, гербах и гирляндах, даже на гражданских коронах, украшающих банкетную залу; и это понятно, ведь из перечисленных элементов складывалось политическое прочтение праздника. Зато о том, насколько роскошной была трапеза, отчеты умалчивают: ни в одном из них не описаны ни приборы и блюда, ни меню и напитки; мы ничего не знаем также об освещении залы, упоминания настенных зеркал встречаются исключительно редко, столь же редко и походя упоминаются украшающие залу цветы. Все дело в том, что, как тонко заметил в 1830 году саркастический корреспондент ультрароялистской «Ежедневной» газеты, на этих гражданских банкетах следовало накрывать столы «элегантно, но без роскоши и изысканности. Либерализм всегда обязан изображать простоту и воздержанность ‹…› это придает ему некоторое сходство с римской республикой»[142]. В ту пору роскошь считалась уделом аристократии, а формула Мандевиля, согласно которой из частных пороков рождаются общественные добродетели, все еще считалась скандальным парадоксом. Буржуазные добродетели скромны, тем более что злые языки не дремлют.

Что же ели на этих банкетах? По правде говоря, известно об этом немного. Я не нашел в прессе ни одного отчета, где перечислялись бы блюда, поданные участникам, что, как мы видели, будоражило фантазию тогдашних полемистов[143]. Но вполне возможно, что еда была вкусной и обильной. С одной стороны, мы уже сказали, что в провинции рестораны, где проходили банкеты, или те, где заказывали еду, если пиршество переносилось в другое место, считались лучшими в данном краю. В Париже дело обстояло немного иначе, но в любом случае никто не стал бы оскорблять чествуемого депутата, подавая ему второсортные кушания. Мы знаем об этом хотя бы потому, что, хотя префекты, супрефекты, комиссары полиции или жандармские офицеры очень часто пытались убедить министра в том, что депутат или гости остались недовольны банкетом, дурная еда никогда не упоминается в качестве причины этого недовольства. Более того, если верить наблюдателям скорее недоброжелательным, чем проницательным, единственной причиной, побуждавшей ряд гостей принимать участие в этих жалких мероприятиях, было желание насладиться вкусной едой. Кроме того, если позже, при Июльской монархии, в рассказе о таких совместных трапезах нередко поминалась черная похлебка спартанцев, в эпоху Реставрации политические противники никогда не употребляли этот образ. Ультрароялистские журналисты этой эпохи никогда не выражали сочувствия желудкам гостей, напротив: посмеявшись над претензиями либералов на простоту убранства, они делали вид, что оплакивают наивность, чтобы не сказать полную глупость добрых провинциальных буржуа-либералов, которые не жалеют денег на роскошные трапезы для адвокатов и журналистов – злобных, но не страдающих отсутствием аппетита. Важно было опорочить либералов, особенно незнатного происхождения, представив их паразитами в античном смысле этого слова, дармоедами, приживалами. «Кто сказал, что либералы не должны обедать, и обедать хорошо, пусть и за счет глупцов тех же взглядов?» – восклицает «Консерватор Реставрации», а затем пишет о «предвыборных обедах», которые не могут обойтись без перигорских трюфелей[144].

Наконец, в ту пору ни один праздник нельзя было считать удавшимся без музыки. Понятно, что музыка не умолкала на банкете в «Теленке-сосунке», устроенном в честь Россини: в ту минуту, когда он вошел в залу и направился к своему почетному месту, «восхитительный оркестр под водительством г-на Гамбаро заиграл пленительную увертюру к „Сороке-воровке“», а во время самого пиршества «время от времени звучали фрагменты опер, которые, даром что всем памятные, были выслушаны с вниманием, в подобных обстоятельствах беспримерным. То была дань, достойная их автора». Затем, за десертом, настала пора тостов; сначала выпили за героя праздника, затем за покойных великих композиторов: Глюка, Гретри, Моцарта, Меюля, Паизиелло, Чимарозу. После каждого из этих тостов, сообщает «Пандора», «оркестр исполнял фрагмент музыки того композитора, за кого он был произнесен». Так обстояло дело на банкете в честь великого Россини. Но описанный Бальзаком вымышленный банкет в честь Люсьена де Рюбампре, поэта и романиста, славы Ангулема, также не обошелся без музыки. Полковник, командующий местным гарнизоном, предоставил для праздника военный оркестр. Музыка привлекла во двор гостиницы множество зевак, и их примеру едва не последовал Давид Сешар, зять Люсьена, скрывавшийся от кредиторов; именно на это и рассчитывал Пти-Кло, устроитель празднества. Банкеты, таким образом, нуждались в музыке, и те, какие устраивались в честь депутатов, не составляли исключения. Нантский «Друг Хартии» отмечает, что «во время банкета [устроенного в честь господ де Сент-Эньян] раздавались гармонические звуки; мелодии были выбраны со вкусом, и эта пленительная музыка смолкла, лишь когда гости начали расходиться». «Булонский комментатор», описав убранство залы в цирке Искусств, где чествовали депутата Луи Фонтена, уточняет: «Музыканты, помещенные в укромном месте, при появлении г-на де Фонтена заиграли „Да здравствует Генрих IV!“, а во время трапезы беспрестанно исполняли фрагменты, избранные в соответствии с предметом собрания»[145]. Оркестр или по крайней мере несколько музыкантов требовались, чтобы приветствовать появление в зале наиболее уважаемых гостей, а затем, во время самого пиршества, исполнять фрагменты, приуроченные к обстоятельствам и к подразумеваемому смыслу мероприятия. Задача тоже не из легких: в провинции, за неимением профессиональных музыкантов, таких как оркестр г-на Коллине, который сопровождал банкет в «Бургундском винограднике» и о котором, впрочем, правительственные газеты отзывались с немалым пренебрежением, приходилось использовать подручные средства: в лучшем случае оркестрантов местного театра, в худшем – музыкантов из числа национальных гвардейцев или пожарных, а то и просто просвещенных любителей. Это нередко становилось предметом бесчисленных мелочных войн между властями, с одной стороны, и организаторами либеральных празднеств, а подчас и самими музыкантами, с другой.

Подведем итоги. Нанять залу, украсить ее; затем накрыть стол, выбрать меню, заказать блюда лучшим поварам города (вспомним банкет в честь Люсьена де Рюбампре, устройство которого взял на себя «знаменитый ресторатор из Умо, чьи индейки, начиненные трюфелями, известны даже в Китае и рассылаются в великолепной фарфоровой посуде»); наконец, пригласить музыкантов. Все это стоит денег, даже очень больших денег. Организаторы банкета обычно предпочитали не распространяться об этой стороне дела, потому что простым горожанам такие удовольствия были не по карману; вдобавок в разглашении финансовых подробностей никто не нуждался; о подписке редко объявляли в прессе, а подписчиков ставили в известность о цене в тот момент, когда предлагали им подписной лист[146]. Поэтому у нас мало непосредственных сведений на этот счет. Зато полиция и администрация придавали финансовой стороне банкетов большое значение, и сообщаемые ими данные по большей части не противоречат одно другому. Как мы помним, участники банкета в «Бургундском винограднике» платили каждый по 20 франков. В такую же цену обошлось подписчикам участие в лионском банкете в честь Корселя в августе 1820 года или участие в банкете в Мо в честь Лафайета в сентябре 1828 года[147]; руанские подписчики в сентябре 1818 года заплатили по 25 франков; та же сумма потребовалась от участников банкета в честь герцога де Броя, Биньона и Дюпона (из Эра) в Берне девять лет спустя и в честь депутата Жиро из Эна в Шиноне в октябре 1829 года[148]; что же касается либералов из департамента Об, они в ноябре 1829 года внесли по 30 франков на чествование своего депутата Казимира Перье и двух его коллег, Паве де Вандёвра и Евсевия Сальверта[149]. Участники бретонских банкетов летом 1820 года, которые мы уже упоминали, истратили, насколько можно судить, немного меньше: в Морлé и в Бресте по 15 франков, из которых треть пошла бедным, сообщает генеральный прокурор Бурдо[150]. Тот же тариф действовал в Лионе в октябре 1821 года (банкет в честь Корселя)[151] и в Труа в июле 1826 года (банкет в честь Казимира Перье)[152]. Таким образом, участие в политическом банкете в эпоху Реставрации обычно обходилось сотрапезникам в сумму от 15 до 25 франков. Следует напомнить, что в ту эпоху ремесленник зарабатывал столько за неделю, а поденщик в провинции – за две; эта сумма равнялась примерно четверти годовой подписки на парижскую ежедневную газету (цена которой колебалась между 72 и 80 франками); между тем такая подписка была доступна только людям с достатком, а большинство городских жителей, интересовавшихся политикой, не могли себе позволить такой роскоши (поэтому горожане либо подписывались на газету в складчину, либо читали прессу в кафе или кабинетах для чтения, а в простонародной среде даже практиковался поднаем газеты на час или на полдня). Потратить подобную сумму на один-единственный праздник, одну-единственную трапезу могли либо люди очень состоятельные, либо те, кому недостаток средств частично компенсировала истинная преданность политическим идеалам: мелкие буржуа, мастера-ремесленники, возможно также клерки из нотариальных контор, приказчики и студенты. Многозначительная деталь: если во время самой трапезы проводился сбор денег на бедных или если где-то в углу стояла кружка для пожертвований, участникам банкета приходилось раскошелиться еще раз, но в этом случае они тратили очень мало: от силы один франк, а то и меньше[153]. Было ли тут дело в скупости? Возможно. Но возможно и другое: плата за участие в банкете была так велика для части гостей, что они просто не имели возможности потратить еще хоть что-нибудь на бедных.

Отсюда нетрудно сделать вывод, что в эпоху Реставрации политический банкет никогда не был общенародной практикой – потому что не мог быть таковой. Празднества компаньонов, как мы видели, обходились их участникам очень дорого, так дорого, что для некоторых из них это становилось аргументом против самого института компаньонажа; но у компаньонов не было семьи, а на один банкет они, сколько можно судить, никогда не тратили больше пяти франков. Единственный известный мне политический банкет, доступный для публики сравнительно скромного достатка, – тот, что состоялся в саду Божона 27 июня 1822 года и был устроен в честь двух новоизбранных столичных депутатов-либералов; в тот раз – возможно потому, что требовалось заполнить огромную залу, – гости, которых насчитывалось около тысячи, заплатили всего по шесть франков[154]. Поэтому не следует принимать на веру сообщения префектов, генеральных прокуроров, не говоря уже о полицейских комиссарах: все они, конечно, утверждали, что за столом на банкетах собирались только люди никому не известные, ничем не примечательные, но это очевидная ложь. Конечно, не все гости принадлежали к числу избирателей, по той причине, что не достигли требуемого возраста или не обладали необходимым имущественным цензом (тридцать лет и триста франков прямых налогов в эпоху Реставрации). Но в банкетах никогда не участвовали люди ничтожные; все участники были нотаблями, крупными или мелкими.

Представители простого народа доступа на банкеты не имели; банкеты почти так же, как и право избирать, хотя и в чуть меньшей степени, представляли собой форму участия в политической жизни, зависящую от ценза, имущественного состояния. Просто-напросто ценз в данном случае был чуть менее высоким, а следование условиям – сугубо добровольным. Что же оставалось в таком случае тем, у кого не хватало средств для участия в празднике, или тем, которые спохватились слишком поздно? Присутствовать поблизости. Префекты могут сколько угодно уверять, что «собрание не сделало ни малейшего впечатления на публику, которая его едва заметила»[155] или что «это, с позволения сказать, празднество не породило здесь ни в одном классе общества ни малейшего возбуждения»[156]. Но время от времени в каком-нибудь донесении, меньше связанном с политикой, например в жандармском рапорте, можно прочесть о «множестве любопытных из всех классов общества, которые стремились увидеть и услышать, что происходит на банкете»[157]; еще выразительнее сообщение о том, что в коммуне Сен-Мартен-ле-Винь, пригороде Труа, вокруг дома, где остановился Казимир Перье, и того дома, где прошел банкет в его честь, «деревья были украшены коронами и иллюминированы цветными стеклышками. ‹…› Многие местные жители пришли посмотреть на иллюминацию, а затем мирно разошлись по домам»[158]. А в сохранившемся в архиве анонимном письме в Министерство внутренних дел по поводу этого же самого вечера храбрый юрист пишет о «целой толпе» и «очень большом скоплении народа», чреватом «некоторыми опасностями»[159]. Итак, банкеты вполне могли привлекать внимание любопытных – частью простых зевак, ибо празднества эти, даже если они имели частный характер, вносили разнообразие в сонную повседневную жизнь провинциальных городов, но частью и тех, кто сочувствовал политическим убеждениям устроителей. Риск, что эти собрания завершатся беспорядками, был, по всей вероятности, очень мал, а поскольку все кончалось мирно, местные власти в донесениях министру легко могли задним числом приуменьшать приток граждан к месту проведения банкета. Тем не менее нет никаких оснований утверждать, что празднества эти оставляли население совершенно равнодушным; более того, присутствие любопытных становилось одним из свидетельств успеха мероприятия. Перечитаем Бальзака: «К пяти часам вечера в зале собралось человек сорок, все во фраках. Во дворе толпа обывателей, в сто с лишком человек, привлеченная главным образом духовым оркестром, представляла сограждан»[160].

Тосты и песни

Отчеты, опубликованные в прессе, особо подчеркивают сердечное согласие, царившее среди гостей; эта деталь заслуживает специального внимания, поскольку она всегда выдает скрытую тревогу и облегчение от того, что все прошло гладко. Со своей стороны, власти упорствуют в нежелании исполнить волю некоторых организаторов, которые хотели бы получить в свое распоряжение несколько полицейских агентов или пожарных, на тот случай, если потребуется удалить с банкета каких-нибудь смутьянов. Поддерживать мир и покой в зале, где собраны несколько десятков, а то и сотен персон, – дело не такое легкое. Конечно, принято считать, что во время праздника, в атмосфере всеобщего веселья, мелкие разногласия забываются и наступает всеобщее братание, но можно предположить и другой исход: хмель ударит в голову кому-то из гостей и они перестанут себя контролировать, начнутся непотребные выходки, а то и потасовки, а политические противники не преминут этим воспользоваться. Над праздником нависает призрак оргии[161].

На банкете следует пить и есть, но умеренно; кроме того, нужно уметь себя вести. Либералы были тем более заинтересованы в том, чтобы их не обвинили в обжорстве, что сами они охотно предъявляли аналогичное обвинение своим политическим противникам, министерским депутатам, которых Беранже заклеймил прозвищем «пузаны». Что же касается обвинения в пьянстве, к первым либеральным банкетам оно было вовсе не применимо, поскольку там не произносили никаких тостов, а значит, не пили шампанского. Из некоторых отрывочных данных можно сделать вывод, что число бутылок на одну персону вполне соответствовало тогдашним нормам: одна бутылка, не больше. Когда устроители, ввиду особой политической важности события, хотели быть абсолютно уверены, что все приглашенные сохранят достоинство и самообладание, они решали ограничиться одним-единственным сортом вина; так, например, сделали организаторы лионского банкета 1822 года. Кроме того, пришедшие должны были следить за своим внешним видом; нам удалось найти гневное протестующее письмо депутата от Монтобана, графа де Прессака, в честь которого избиратели устроили банкет весной 1830 года. Дело в том, что одна ультрароялистская тулузская газета осмелилась утверждать, что оратор и часть гостей к концу праздника остались в одних рубашках и, по-видимому, собирались пуститься во все тяжкие. Наконец, не могло быть и речи о присутствии женщин на банкете.

Банкет в честь Россини 16 ноября 1823 года, в котором приняли участие сто семьдесят подписчиков, представляет собой исключение только по видимости. В большой зале «Теленка-сосунка» «г-н Россини сидел между мадемуазель Марс и госпожой Паста. Напротив героя праздника помещался г-н Лесюёр; справа от него сидела г-жа Россини, а слева – мадемуазель Жорж. Затем располагались г-жи Грассини, Чинти и Демери». Иначе говоря, все присутствовавшие дамы были либо певицы, либо актрисы, то есть женщины, которые постоянно выступали на публике и которых никому бы не пришло в голову причислять к женщинам порядочным. Во Франции в это время, как показала Анна Мартен-Фюжье, Церковь по-прежнему считала актрис грешницами, не сильно отличающимися от публичных женщин, и отказывала им в церковном погребении. Какой бы славой они ни пользовались и какими бы талантами ни блистали, в хорошем обществе они приняты не были и общаться с порядочными женщинами права не имели. Таким образом, их присутствие на банкете в честь Россини не доказывает ничего иного, кроме исключительности артистического мира, где границы между мужским и женским были несколько смазаны. В обычной жизни женщины на банкет не допускались, поскольку и буржуазия, и аристократия ограничивали сферу действия женщин исключительно домашним кругом; публичное же пространство и публичные дебаты считались делом сугубо мужским. Впрочем, и сами трапезы после Революции приобрели по преимуществу мужской характер; известно, например, что Гримо де Ла Реньер не поощрял присутствия женщин на устраиваемых им гастрономических обедах[162]. Я нашел лишь одно исключение, да и то предположительное: в отчете о банкете в Труа в честь Казимира Перье говорится, что в конце трапезы супруги главных местных нотаблей получили возможность выразить свое почтение госпоже Перье, из чего, по-видимому, можно сделать вывод, что эта последняя, сопровождавшая мужа, была допущена к пиршественному столу; однако ее статус как супруги героя дня был совершенно исключительным[163]. Зато нередко случалось, что дам и девиц приглашали взглянуть на пиршественную залу уже после десерта и произнесения тостов. Как правило, именно они занимались сбором пожертвований, что соответствует одной из их традиционных социальных ролей – роли благотворительницы[164]. Однако, судя по документам, некоторые дамы и девицы питали нескрываемый интерес именно к политической стороне праздника, в котором участвовали их супруги или братья (невозможно вообразить, чтобы они были допущены туда, где не присутствовали их родные[165]); можно также предположить, что некоторые из гостей желали получить свидетельство о благонравном поведении и развеять подозрения, которые неминуемо возникли бы в маленьких городках и замкнутых обществах, если бы никто не мог удостоверить, что на этих собраниях в самом деле царит тот идеальный порядок, о каком сообщают местные газеты.

В конце трапезы, за десертом, наступало время тостов, когда сотрапезники поднимали бокалы, как правило наполненные шампанским, сначала за здоровье короля, затем за королевскую фамилию, а затем за героя или героев праздника. Но случалось, что тосты произносились также за Хартию, за палату пэров или депутатов, за национальную гвардию и даже за Торговлю, за Земледелие или за процветание города Ангулема. Тосты были призваны выразить цель, объединяющую гостей, их общие чаяния. По этой причине либералы, сочиняя пародию на банкет своих противников-клерикалов, могли вложить в их уста «тосты за пересмотр конституции, за взятие Франции в опеку, за презрение к шарам, за право двух ветвей власти навязывать свою волю третьей и за истребление всех тех, кто не принадлежит к числу иезуитов»[166]. По той же причине первый тост, как и на масонских банкетах, всегда произносился за здоровье короля; он мог оказаться и последним, однако обойтись без него было невозможно. «Французская газета», которая забыла или притворилась, что забыла в 1830 году о банкетах в «Радуге» и на улице Горы Фавор, возмущалась тостом, произнесенным в «Бургундском винограднике»:

До сих пор народ полагал, что на подобном собрании, посвященном разом политике и удовольствию, первым делом следует поднять бокал за здоровье короля. ‹…› В Англии если три гражданина собираются для совместной трапезы, они непременно обращают свои мысли и чувства к тому, кто восседает на престоле; это нечто вроде поклонения, объединяющего людей всех званий. Так вот! Наши исключительные конституционалисты даже не соблаговолили вспомнить, что во Франции есть король. ‹…› Иностранцы и то были бы к нему более предупредительны[167].

Старинный и почти повсеместно распространенный обычай требовал, чтобы тосты произносились только за десертом[168]: древние греки сначала ели, а уж потом начинали пить. Одно из возможных объяснений этому обычаю дал Гримо де Ла Реньер при Империи, двадцатью годами раньше той эпохи, о которой говорим мы: во время десерта веселость гостей достигает верхней точки, все расслабляются и радуются, а поскольку все кушания уже съедены, можно наконец отослать слуг (которые могли бы оскорбиться слишком вольными речами или стали бы их пересказывать приятелям, а в самом худшем случае отправились бы с доносом в полицию)[169]. В этом контексте становится более понятно, почему такое шокирующее впечатление производили бессловесные либеральные банкеты 1818–1820 годов: вставал вопрос, может ли банкет без тостов считаться настоящим банкетом? Становится также понятно, почему роялисты не принимали эти банкеты всерьез: как получать удовольствие на праздниках, где гости так мало доверяют друг другу, что даже не произносят тостов? Как не соскучиться на них до смерти и как решиться поприсутствовать на них вторично? Что же касается обычных банкетов, на них тосты, а равно и речи, толкующие их смысл и отвечающие на них, были обычно достаточно многочисленны, но, хотя и готовились заранее, сравнительно коротки: поскольку самые подробные отчеты – в специально изданных брошюрах – посвящали тостам всего несколько строк, можно предположить, что в ту пору банкет не был поводом для речей. Единственными ораторами, которым порой приходилось импровизировать, становились герои праздника; они, как Люсьен де Рюбампре, были обязаны разом и поблагодарить за оказанную им честь, и произнести ответный тост.

Но обычно тостами дело не ограничивалось: праздник считался неудавшимся без нескольких стихов, а главное, без каких-нибудь куплетов «на случай», как выражались в ту пору. Местный поэт декламирует несколько строф своего сочинения в честь героя банкета или исполняет песню на злобу дня. Стихотворения и песни чаще всего не отличаются большим мастерством, но пренебрегать ими было бы серьезной ошибкой: во-первых, потому, что в ту пору в стихах можно было высказать то, чего нельзя сказать в прозе (или по крайней мере высказать иначе, чем в прозе)[170], а во-вторых, потому, что современники придавали этим стихам огромное значение: брошюры, о которых мы только что упомянули, воспроизводили эти сочинения полностью, какими бы пространными они ни были. Мы ничего не поймем в популярности Беранже в среде либеральной буржуазии, если забудем о значительном месте, которое песня занимала в ту пору в общественной жизни, даже в жизни элит: публика слушала песни внимательно и знала их очень хорошо. В число гостей всегда входило какое-то количество стихотворцев или сочинителей песен; конечно, все они занимались поэзией как любители, но сегодня перечень их изумляет. Действительно, поскольку обыкновение петь в конце парадного обеда в течение XIX века вышло из моды в хорошем обществе, мы склонны полагать, что обыкновение это всегда носило исключительно простонародный характер. Поэтому Жан Тушар с некоторым недоумением сообщает, впрочем не настаивая на этом, что в эпоху Реставрации самые известные политические деятели «не гнушались» сочинением куплетов на случай[171]. Мастером этого дела был, например, юный Шарль де Ремюза, лидер либеральной молодежи, получивший от природы самые разные дары (он, например, сочинил для своего свадебного банкета прелестную песенку под названием «Привидение» – намек на возвращение Казимира Перье в замок Визиль после нескольких лет отсутствия)[172]; но гораздо удивительнее другое: и Лене, министр внутренних дел в 1816–1817 годах, и Мартиньяк, председатель Совета министров в 1828–1829 годах, тоже не чуждались этого занятия! Во Франции, говорили тогда, «все кончается песнями». Это, конечно, неверно применительно к нашему времени, это, к великому сожалению баронессы Стафф, было неверно уже в конце XIX века, но это было вне всякого сомнения верно в эпоху Реставрации: сочинить песню и исполнить ее на большом банкете, как это сделал Беранже со «Священным союзом народов» в Лианкуре во время праздника, устроенного в честь освобождения французских земель, означало высказать свою политическую позицию, а для начинающего поэта или честолюбивого юноши – еще и привлечь внимание к собственной персоне или собственному таланту[173]. А если герой праздника был в состоянии немедленно или спустя недолгое время ответить в стихах на адресованные ему куплеты, как, например, сделал в Эдене в сентябре 1828 года депутат от Па-де-Кале Дегув де Нунк, это лишь умножало его славу.

Зная, какую важную роль играли тосты и песни на любом банкете, мы лучше поймем, какое шокирующее впечатление производили бессловесные банкеты первых лет Реставрации. Мог ли праздник считаться удавшимся без тостов и песен? Либералы отвечали на этот вопрос положительно, и у них были на то свои резоны, однако, как мы видели, уже весной 1820 года они очень охотно возвратились к старой системе: можно предположить, что их аргументация не вполне убеждала их самих, а главное, бессловесные банкеты мало годились для мобилизации общественного мнения, потому что информация, транслируемая датами, музыкой, убранством залы, была лишь подразумеваемой, а значит, нуждалась в дешифровке. За редчайшими исключениями, либеральные банкеты следующего периода сопровождались тостами, как правило весьма многочисленными, хотя обязательный первый тост за короля звучал на них не всегда. Чаще всего к тостам прибавлялись и песни. Таким образом, банкеты протекали как «настоящие семейные празднества»: респектабельность гостей, благопристойность их поведения позволяли всем забыть о разногласиях, слиться в едином порыве, проникнуться доверием друг к другу. Однако очевидно, что семью, как и общество в целом, либералы понимали не совсем так, как их противники-роялисты.

Глава 4
Оборотная сторона карбонаризма (1818–1824)

Старые истории Реставрации, написанные с либеральных или республиканских позиций, рассматривают начало 1820‐х годов под знаком карбонаризма. Это очевидно для всякого, кто читал рассказы о заговорах в Бельфоре и Сомюре или страницы, которые историки XIX века посвятили аресту, процессу и казни капитана Валле в Тулоне или судьбе четырех молодых сержантов из Ла-Рошели, не предавших своих товарищей и гильотинированных на Гревской площади. Рассказы эти полны потрясающих сцен, достойных внимания драматургов и кинематографистов: всадники, скачущие навстречу Лафайету, чтобы предупредить его о разоблачении бельфорского заговора и в последний момент направить его экипаж в другую сторону; позорный столб в Меце, усыпанный цветами и лавровыми ветками сразу после того, как палач привязал к нему карбонария, приговоренного к этому унизительному наказанию; народное поклонение капитану Валле: его тайно похоронили за кладбищенской оградой, но в 1830 году могилу удалось обнаружить, потому что во время погребения кто-то бросил в нее персиковую косточку и за восемь лет на этом месте выросло персиковое дерево… В романтичности и романичности карбонаризму не откажешь[174].

Вдобавок карбонаризм вызывает интерес, потому что окружен тайной. Его ритуалы, секретные собрания, устрашающий церемониал принятия в члены общества, характер даваемых клятв; его происхождение из Неаполя и, в более дальней перспективе, из Франш-Конте; его возможные связи с другими европейскими либеральными тайными обществами; его наследники, от реформированных карбонариев Буонарроти[175] до тайных обществ Бланки, – все это возбуждало романические умы и подпитывало фантазмы тех, кто свято верит в тайные пружины политической жизни, в зреющие под покровом ночи (а то и под покровительством Сатаны) заговоры, участники которых подают сигнал к революциям или даже стремятся затянуть в свои дьявольские сети все общество целиком. Понятно, какую выгоду может извлечь из этого видения мира историческая паралитература, продолжающая традиции давно прекратившего свое существование «Международного журнала тайных обществ». В недавнее время гораздо более серьезные исследователи осознали, какой огромный интерес представляет карбонаризм для исторической и политической науки: до Второй мировой войны и Сопротивления в истории Франции не существовало тайного движения подобного размаха, в котором, по всей вероятности, участвовали около пятидесяти тысяч человек, в том числе многие будущие видные государственные деятели Июльской монархии и большинство республиканских и социалистических политиков этого поколения. Так вот, глобальный переход к тайной деятельности, принятие иерархического тайного общества как главной (хотя и переходной) формы политической ассоциации ставят перед политологом множество вопросов об использовании тайны в политике. Одним словом, со всех точек зрения карбонаризм представляется явлением крайне увлекательным[176].

Тем не менее мне кажется, что увлекаться этой романической заговорщической стороной карбонаризма не стоит. Не стоит также издеваться над неловкостью заговорщиков, над лидерами карбонариев, якобы проявлявшими трусость или цинизм, над прискорбной неудачей всего движения, как уже давно поступали неумеренные поклонники эпохи Реставрации. Все это проанализировано, пересмотрено и объяснено в фундаментальном исследовании Алана Шпитцера. Нужно продолжать его исследования и рассматривать карбонаризм как тайную либеральную партию или как деятельное и не боящееся риска крыло либеральной партии, которая, что ни говори, в ту пору в самом деле представляла нацию. В противном случае невозможно будет понять, каким образом эта партия смогла так быстро оправиться после разгрома карбонаризма и как ее организация смогла пережить репрессии, внутренние раздоры, опалу, которой подверглись некоторые ее руководители. Заговорщики существовали не в изоляции, не в окружении враждебном или равнодушном, но скорее, как столетие спустя участники Сопротивления, чувствовали себя среди современников как рыба в воде. Чтобы понять, какие узы связывали либеральную партию с французским обществом, по каким причинами тысячи студентов, судебных приставов, негоциантов и адвокатов вступали в общества карбонариев, нам придется вернуться к изучению либеральной общежительности, и в частности к политическим банкетам и другим публичным манифестациям либеральной направленности, которые возникли раньше заговоров и не прекратили своего существования в то время, когда заговоры плелись, поскольку формы эти, хотя и не нравились властям, все-таки считались совершенно законными.

Терпимость поневоле

Префект Шоппен д’Арнувиль, который объяснял министру Деказу тот совершенно очевидный для него факт, что он не может запретить празднества, задуманные гренобльскими либералами летом 1818 года, был администратор умеренных взглядов, назначенный на должность конституционным роялистским правительством и не заинтересованный в том, чтобы идти наперекор господствующему в его департаменте общественному мнению. Но он не только убеждал министра, что запрещать банкет было бы непредусмотрительно, он говорил, что не имеет на это права. И то была не просто его личная точка зрения; в ту пору все, от министров и администраторов до нотаблей, взявших на себя устройство банкета, решали этот вопрос точно так же. Ни в Париже, ни в провинции запретить банкет, каков бы он ни был, не представлялось возможным: ни обед в «Радуге», ни банкет на улице Горы Фавор, политическая направленность которых не оставляла ни малейших сомнений, запрещены не были. И даже 1 апреля 1830 года самое реакционное (хотя отнюдь не самое ловкое) правительство эпохи Реставрации, то, от которого, как опасались либералы, больше чем от какого-либо другого можно было ожидать возвращения к актам насилия 1815 года и к законам Старого порядка, не запретило готовящийся банкет и, судя по всему, не обдумывало такой запрет. Почему же?

В законодательстве объяснения этому мы не найдем, поэтому следует искать другие причины. Первая заключается в том, что факт собрания известного числа людей на банкете сам по себе не может считаться потенциальным источником нарушения общественного порядка. Поскольку банкеты, как правило, проводятся в четырех стенах, то происходящее там не касается администрации. Ален Корбен прекрасно показал, анализируя волнения в провинциальных театрах в эпоху Реставрации, что префекты, супрефекты и комиссары полиции чрезвычайно снисходительно смотрели на все инциденты, которые там случались, если только смута не выплескивалась наружу, на улицу и на площади[177]. Они непременно желали знать, что там произошло на самом деле, но никаких последствий для участников тамошних столкновений это не имело. С банкетами дело обстояло примерно так же. Власти внимательно следили за тем, как участники банкета целой процессией направляются к месту, где он должен состояться; еще более внимательно они наблюдали, как участники банкета расходятся, не шумят ли при этом, покидают ли залу поодиночке, маленькими группами или, что тоже иногда случалось, целой процессией (так, граждане Гательро с факелами проводили Вуайе д’Аржансона до выезда из города, где ему предстояло сесть на лошадь или в экипаж, чтобы возвратиться в свое поместье «Вязы»; участники реннского банкета долгой молчаливой процессией сопровождали Дюнуайе до его гостиницы). Однако поскольку, в отличие от театральной залы, помещение, где происходит банкет, как правило, не принадлежит к числу публичных мест, а двери и зачастую даже окна там остаются закрытыми, представители местных властей не имеют никакого права проникнуть туда официально. Нет сомнения, что и в этом случае администрация желает получить информацию о том, какие речи звучат на банкете, но по закону ее представители там присутствовать не вправе. В противном случае их бы обвинили в покушении на неприкосновенность частного жилища, в возвращении к худшим дням полицейского произвола Фуше, к имперской тирании… или к временам Белого террора, о котором все предпочитали забыть.

Вторая причина снисходительного отношения власти к банкетам связана с концепцией общества, господствовавшей среди политической и административной элиты эпохи Реставрации. Концепция эта носила сугубо иерархический характер: есть люди, к которым следует прислушиваться, общество в собственном смысле слова, и есть народ, который рассматривался то как «добрый народ», то как чернь, но его мнение в любом случае не представляет никакого интереса. Все зависело от границ: аристократы, остававшиеся приверженцами Старого порядка, проводили их очень высоко и в глубине души отказывались брать в расчет даже разночинцев, но администраторы и префекты нередко считали иначе. Люди, возвысившиеся при Империи, особенно те из них, кто сочувствовал либеральным идеям, были гораздо более открыты, вне зависимости от своего собственного происхождения: они причисляли к нотаблям всех, кому Хартия предоставила право избирать депутатов, то есть всех, кто платил триста франков прямых налогов. Возможно, они даже считали, что многих провинциальных буржуа, образованных и достаточно состоятельных, также следует принимать в расчет, поскольку на местном уровне они могут сыграть немалую политическую роль; вспомним, например, «страшного господина Гойе», который наводил ужас на всех префектов Сарты, поскольку, сам не входя в число избирателей, оказывал влияние на результаты выборов в своем департаменте, причем неизменно поддерживал либералов. Но как бы там ни было, отношение к этим двум классам граждан не могло и не должно было быть одинаковым. С народом административные элиты обращались либо – в спокойные времена – с добродушным патернализмом, либо – при малейших беспорядках – с чрезвычайной жестокостью. Чуть ниже мы увидим проявления этого добродушия, которые многие историки Реставрации противопоставляют холодному бездушию элит Июльской монархии. Однако следует иметь в виду, что если люди из народа осмеливались предъявлять властям какие-либо требования или высказывать политические убеждения, этим дерзким смельчакам затыкали рот без всякой жалости.

Мы уже упоминали кровавое подавление восстания в Дофинé в мае 1816 года. Во время голода 1816–1817 годов чрезвычайные суды все чаще выносили смертные приговоры, чтобы восстановить порядок и запугать чернь: вспомним четыре казни в Сáнсе, о которых правительство Деказа объявляло повсеместно. Следует напомнить также о десятках приговоров, которые выносились бедным людям, в сущности, за их политические взгляды. Приведем два примера из тысячи: крестьянин из департамента Манш, укрывавший в своем доме бывшего члена Конвента «цареубийцу» Ле Карпантье, который тайно вернулся во Францию, был приговорен в 1819 году к восемнадцати годам тюремного заключения (тогда как сам Ле Карпантье получил срок на восемь лет меньший)[178]; в департаменте Эндр и Луара девица Кутюрье, двадцатиоднолетняя прачка, была приговорена за крамольные речи к шести месяцам тюрьмы и штрафу в 50 франков; между тем, чтобы заработать такую сумму, ей пришлось бы трудиться целых полтора месяца[179]. Зимой 1815–1816 годов несчастная имела неосторожность сказать: «Весной фиалки расцветут вновь». Еще в 1829–1830 годах людей из народа регулярно приговаривали к нескольким месяцам тюрьмы только за то, что в подпитии они начинали кричать: «Да здравствует император!» В результате режим не столько запугал население, сколько его озлобил.

Напротив, отношение к нотаблям, крупным или мелким, после окончания Белого террора существенно смягчилось. Стало невозможно проводить у них обыск без мандата, бросать их в тюрьму из‐за простых подозрений. За этим строго следили адвокаты и либеральная пресса, и обычные суды становились на их сторону. Исследователи, анализировавшие разные эпизоды истории карбонаризма, не раз удивлялись этой чрезвычайной снисходительности властей по отношению к людям, входившим в верховную Венту, таким как Лафайет, Вуайе д’Аржансон, Корсель, Манюэль, Жак Кёклен… Между тем, хотя обвиняемые, как, например, четыре сержанта из Ла-Рошели, даже под страхом смерти, невзирая на давление и посулы, их не выдавали, самые разнообразные признаки и свидетельства указывали на их причастность к деятельности карбонариев; однако, к великому негодованию некоторых ультрароялистов, власти не считали возможным отдать вождей карбонаризма под суд, даже если их участие в заговорах, имевших своей целью свержение монархии, было очевидным, а в случае Лафайета еще и подтверждалось его собственным признанием. Времена Ришелье и Сен-Мара остались в прошлом.

Как же можно было в этих условиях запретить банкет, устраиваемый в честь Лафайета и его единомышленников? Как можно было запретить почтенным гражданам, в большинстве своем избирателям, одним словом, нотаблям, выразить этим людям свою признательность? Если администрация и вздумала бы запретить банкет или по крайней мере проявила снисходительность по отношению к тем людям, которые хотели силой помешать его проведению, тогда правительство могло навлечь на себя обвинения в попрании священнейшего права, гарантированного Хартией, а именно личной свободы. Правительство, осмелившееся запретить банкет нотаблей, – правительство тиранов, нарушившее основополагающий общественный договор; против такого правительства подданные имеют право восстать.

Одно происшествие, описанное, в частности, в «Истории двух Реставраций» Волабеля, в этом отношении крайне показательно[180]. Мы уже упоминали выше, что в связи с карбонаризмом следует вести речь не об эзотерическом тайном обществе, включающем в себя несколько сотен фанатичных заговорщиков, а о «подпольной либеральной партии», насчитывающей, по всей вероятности, десятки тысяч членов. Известно также, и это прекрасно сознавали современники, что карбонаризм никогда не был движением народным, но пополнялся в основном за счет буржуазии, юристов и адвокатов, негоциантов и приказчиков, студентов и мелких чиновников, а также низших чинов армии (четыре сержанта из Ла-Рошели). Это правило знало лишь одно исключение – мощное тайное общество под названием «Рыцари Свободы», которое возникло независимо от парижских карбонариев и действовало в среднем и нижнем течении Луары. В него входили представители местной мелкой и средней буржуазии (зачастую те, кто приобрел во время и после Революции конфискованную собственность эмигрантов), а также отставные солдаты, виноделы и луарские лодочники – публика по-настоящему народная. Поскольку некоторые из их лидеров постоянно сносились с парижскими эмиссарами, желавшими насадить в здешних краях карбонаризм, «Рыцари Свободы» все вместе присоединились к общенациональной организации и оказались причастны к самым серьезным заговорам весны 1822 года, в частности к неудавшемуся походу генерала Бертона на Сомюр. Так вот, эта революционная организация возникла из‐за запрещения банкета, а точнее, из‐за попытки его запретить осенью 1820 года. Лафайет и Бенжамен Констан, депутаты от Сарты, приехали повидать своих избирателей, а те устроили в их честь банкет. Затем Лафайет вернулся в столицу, а Бенжамен Констан принял приглашение посетить Сомюр. Как и в большинстве городов региона, буржуазия и простой народ в Сомюре были душою «патриоты»; они свято чтили наследие Революции и тревожились за его сохранность в регионе. Вдобавок именно в этот район после Ватерлоо и вступления во Францию иностранных войск отступили последние отряды французской армии (роялисты любезно именовали их «луарскими бандитами»). Белый террор сопровождался здесь особенно жестокими карами: вспомним хотя бы беззаконные аресты и приговоры в Люине, городе в полусотне километров от Сомюра вверх по течению Луары, – те самые, которые отважно разоблачил Поль-Луи Курье. Но Сомюр отличался от других маленьких городков «синего» Запада тем, что в нем располагалась знаменитая Кавалерийская школа, а в 1820 году в ней учились специально отобранные молодые люди роялистских убеждений. «Шумные, вздорные, пылкие сторонники Бурбонов, учащиеся школы по первому же сигналу, при первой же стычке выступали единым фронтом против местного населения». В течение всего лета здесь, почти как в столице, постоянно случались какие-то происшествия. Вот что пишет Волабель:

7 октября будущие кавалеристы узнали, что в город приехал Бенжамен Констан. ‹…› Вечером того же дня целая группа учащихся отправилась к дому, где он остановился, принялась швырять камни в окна, угрожать гостю и требовать, чтобы он немедленно покинул город. Разогнанные национальной гвардией (набранной из рядов буржуазии), учащиеся назавтра возвращаются толпой еще более многочисленной и пытаются помешать банкету; немедленно является национальная гвардия, которая считает своим долгом защищать участников банкета; учащиеся возобновляют крики и угрозы; начинается что-то вроде столкновения; учащиеся пускают в ход ружья, военные берутся за сабли; звучат выстрелы, сыплются удары, и вскоре в обоих лагерях появляются раненые. Лишь с огромным трудом генералу, командующему Школой, мэру и супрефекту, явившимся на поле боя, удалось разнять дерущихся. На следующий день, 9 октября, Бенжамен Констан покинул город и продолжил свой путь под охраной мощного отряда жандармерии.

Волабель заключает:

Банкет, послуживший причиной вышеописанных беспорядков, ускорил возникновение в тамошних краях тайного политического общества, к созданию которого давно призывал самых видных участников банкета полковой подлекарь Гранмениль, также один из его участников. Поговаривали, что у истоков этого общества стоял Бенжамен Констан – слух, совершенно ни на чем не основанный.

Бенжамен Констан в самом деле никогда не входил ни в какие тайные общества и, покидая город, выразил надежду, что страсти здесь утихнут, но тем не менее оставил за собой право сделать случившееся достоянием гласности. Между тем местные либералы были разочарованы: хотя некоторые из них смогли отобедать в обществе своего кумира, им пришлось отказаться от задуманного крупного мероприятия – обеда по подписке на 120 персон. В этом случае, с их точки зрения, городское начальство перешло предел дозволенного. Власть, которая весной того же года ограничила свободу печати и гарантии личной свободы граждан; власть, чьи адепты вознамерились помешать проведению банкета в честь такой почтенной особы, как Бенжамен Констан, – подобная власть сегодня безусловно неспособна защитить священнейшие права личности, а завтра, возможно, сделается деспотической. Легальных средств ей противостоять или по крайней мере выразить свое мнение больше не осталось; отныне переход к тайной и неузаконенной деятельности полностью оправдан.

Таким образом, ни один администратор не возьмет на себя смелость запретить банкет, если его задумали устроить нотабли любого города, большого или маленького. Он может лишь надеяться на то, что некоторые депутаты от оппозиции последуют примеру аббата де Прадта. Он, будучи в 1820 году проездом в Клермоне и выслушав серенаду, исполненную в его честь, «имел довольно ума, чтобы отказаться от банкета, который некая секта [самые пылкие либералы] желала устроить в его честь, и выехал в свое поместье близ Иссуара»[181]. Однако, как признавал в своем ответе префекту Изера министр внутренних дел: «Противиться устройству подобных банкетов значило бы навлечь на себя обвинения в произволе, а это, пожалуй, нежелательно; мудрая же политика состоит в следующем: отстранять от банкетов людей здравомыслящих и равнодушных, надзирать без шума, но пристально за ходом этих сборищ, узнавать в точности имена главных зачинщиков и пребывать в готовности ответить на происшествия более серьезные, которые могут напрямую нарушить общественное равновесие»[182]. Администратор может, а зачастую полагает даже, что обязан воздвигать как можно больше препятствий перед организаторами того, что рассматривается «как деяние если не враждебное государству, то во всяком случае оппозиционное по отношению к нему». Префект может помешать сдаче внаем театральной залы, если она находится в собственности города; если же она принадлежит частному лицу, можно намекнуть этому собственнику на все, чем тот рискует, сдав ее: многие влиятельные особы из местной элиты могут в отместку порвать с ним или выказать ему свое нерасположение. Префект может оказать давление на гостей, указав им на неприличие их поведения или на риск, которому они себя подвергают: ведь они попадут в весьма смешанное общество, окажутся рядом с особами куда более низкого состояния. Префект может также отказаться дать в распоряжение организаторов банкета нескольких жандармов или пожарных и предоставить комиссарам самостоятельно справляться со всеми проблемами. Наконец, он может рискнуть и, назначив прием в префектуре на тот же день, что и банкет, поставить нотаблей перед выбором: кто не с правительством, тот против него… Именно так поступил префект департамента Об осенью 1829 года; он пригласил гостей в префектуру в тот же вечер, когда местные либералы чествовали своего депутата Казимира Перье. Сколько можно судить, он был доволен успехом своей уловки, поскольку таким образом сумел отвратить от банкета оппозиции всех чиновников и даже, на что он поначалу не рассчитывал, основных членов суда и торговой палаты. Тем не менее банкет, как и в предыдущие годы, состоялся, причем в нем участвовали более ста шестидесяти подписчиков[183]. Как бы там ни было, очевидно, что если банкет, так же, например, как и серенаду, можно было запретить в публичном пространстве, то в случае, когда для банкета отводилось пространство частное, администрация не могла противиться его проведению; главное, чтобы нашлись нотабли независимые и решительные, готовые взять на себя инициативу и выполнить намеченное. Власти тем более не могли выступать против банкетов, что, напомним, и их участники, и их противники видели в банкетах прежде всего праздник. Но отнюдь не только праздник.

Цели банкетов

В предыдущей главе, где речь шла о банкетах компаньонов, представителей одного и того же ремесла или даже франкмасонов, мы показали связь, которая существовала в XIX веке между трапезой и формальными сообществами, подчиняющимися правилам порой гласным, но чаще всего негласным, сложившимся от века. В общем виде можно сказать, что ни одна ассоциация, ни одна корпорация не обходилась без своего ежегодного банкета. Остается выяснить, нельзя ли пойти дальше и исследовать природу отношений между таким точечным мероприятием, как банкет, и постоянно действующими политическими организациями – избирательными комитетами или либеральными ассоциациями, которые, возможно, также функционировали в этот плохо изученный период эпохи Реставрации.

Банкет как матрица политической ассоциации

В конце 1819 года королевское правительство, тем более встревоженное электоральными успехами независимых, что успехи вовсе не сопровождались отступлением ультрароялистов, и шокированное избранием в палату депутатов от департамента Изер аббата-расстриги Грегуара, бывшего члена Конвента и «цареубийцы», решило обратить внимание на ассоциацию, которая в ту пору считалась главным рассадником либерализма, а именно Общество друзей свободы печати. Довольно поздно обнаружив, что в него входит гораздо больше разрешенных двадцати человек и что члены его с большой регулярностью собираются в парижских квартирах кого-нибудь из его руководителей, министерство Деказа возбудило дело против двух таких гостеприимных хозяев, полковника Симона-Лоррьера и г-на Жеводана, за нарушение статьи 291 Уголовного кодекса. Разумеется, высокопоставленных участников никто трогать не стал: ни герцог де Брой (который, правда, за некоторое время до того отдалился от ассоциации), ни граф де Тиар, ни Лафайет, ни даже Манюэль, у которого общество собиралось с такой же регулярностью, привлечены к суду не были. 18 декабря 1819 года исправительный суд департамента Сена приговорил каждого из двух обвиняемых к штрафу в 200 франков и объявил общество распущенным[184].

Нетрудно догадаться, что газеты, близкие к «независимым», выразили протест сразу после объявления о начале судебного преследования и принялись искать юридические аргументы в защиту обвиняемых. Они стремились доказать, с одной стороны, что статья наполеоновского Уголовного кодекса была направлена прежде всего против религиозных сект (таких, например, как Малая Церковь[185]), а с другой – что переход от имперского деспотизма к конституционному режиму подразумевал непременную выработку нового, либерального закона об ассоциациях, подобно тому, как это было уже сделано в отношении прессы. Журналисты исходили из того, что молчаливая терпимость, с какой министерство в течение полутора лет взирало на практическое пользование свободой собраний, была равносильна негласному признанию его законности. Но особенно поразительно выглядит аргумент, выдвинутый одним из корреспондентов «Минервы». Почему, спрашивал он, королевский прокурор из Лувье не предъявляет обвинений также и организаторам банкета в честь трех независимых депутатов, только что, 31 октября 1819 года, состоявшегося в Ле-Нёбуре: разве не очевидно, что гостей, «которые все до единого принадлежали к числу местных нотаблей», было больше двадцати (в общей сложности сто семьдесят) и что собрались они в день, назначенный заблаговременно, чтобы обсудить предметы политические или иные? Другими словами, если можно устроить банкет, отчего же преследовать ассоциацию?[186]

Чтобы понять эту теснейшую, по всей видимости, связь между банкетом и политической ассоциацией, возвратимся на полтора года назад, на банкет в «Радуге». Вспомним тот пассаж, где Волабель кратко описывает этот банкет, а затем перейдем к описанию его контекста, каковым оказываются усилия либералов для создания собственной организации[187]:

В тот период Второй реставрации в Париже еще не устраивали заговоров в абсолютном смысле слова; там, правда, существовали два политических общества, одно тайное, другое публичное; второе не замедлило, во всяком случае в Париже, поглотить первое; однако члены его помышляли не столько о том, чтобы вступить в борьбу с Бурбонами, сколько о том, чтобы противостоять ретроградным устремлениям представителей этой династии и произволу их служителей.

Тайное общество «Союз» было основано в Гренобле в 1816 году адвокатом Жозефом Ре; когда Ре переехал в Париж, у общества появились адепты и в столице, однако они «по большей части искали таинственности лишь из осторожности и робости», а «осмотрительность и робость тормозили развитие общества; члены его оставались немногочисленны, а их старания, носившие, можно сказать, индивидуальный характер, не приносили никаких серьезных результатов; между тем публичная ассоциация, созданная в Париже приблизительно на год позже, чем „Союз“ в Гренобле, внезапно сделалась так влиятельна, что смогла оказать значительное воздействие на политическое движение двух следующих лет». Речь идет об обществе, основанном осенью 1817 года группой из двух десятков человек (включая, разумеется, Лафайета и Бенжамена Констана, но также и двух пэров Франции, де Броя и Дестюта де Траси, и двух депутатов, Вуайе д’Аржансона и Лаффита), чтобы, во-первых, добиться отмены законов о печати, а во-вторых, предоставлять денежную помощь журналистам, находящимся под следствием или осужденным. Но своего полного развития общество это достигло лишь после того, как устроило обед в «Радуге» в честь депутатов, «которые в течение прошедшей сессии наиболее пылко отстаивали свободу печати»: как пишет Волабель, «после этого первоначального толчка ассоциация сделалась весьма многочисленной и стала действовать регулярно под именем Общества друзей свободы печати. В нее не побоялись вступить не только члены парижского „Союза“, но даже люди самые пугливые, пэры, депутаты, должностные лица».

Теперь мы можем лучше понять, отчего для либералов тосты имели лишь относительную важность: главным для них была возможность под прикрытием банкета, этого дозволенного проявления либеральной общежительности, заложить фундамент регулярной политической организации. Обед в «Радуге» стал для Общества друзей свободы печати эквивалентом того, чем для современной политической партии становится учредительный съезд. В течение примерно полутора лет правительство позволяло обществу существовать беспрепятственно, и в этот период у «друзей свободы печати» не было необходимости устраивать банкет, поскольку они в определенные заранее дни собирались в доме одного из членов общества, куда являлись по письменному приглашению. Министерство, которое прекрасно знало о существовании общества и более того, как изящно выражается Волабель, «отправляло на эти собрания своих агентов и даже стенографов», не решалось подвергнуть его преследованию и распустить до тех пор, пока не порвало с «независимыми». Семь недель спустя состоялся, как мы знаем, второй большой политический парижский банкет – тот, что прошел в бывшем цирке на улице Горы Фавор. Итак, хотя известно, что 5 февраля 1820 года гости собрались для того, чтобы отпраздновать годовщину принятия закона Лене и выразить протест против нависших над ним угроз, можно предположить, что цели их этим не ограничивались. Организаторы, собравшие около тысячи подписчиков, желали, по всей вероятности, также выразить молчаливый протест против роспуска Общества друзей свободы печати и в каком-то смысле заново учредить либеральную партию на более широкой основе: если в распущенном обществе состояло не более четырех сотен членов, скорее всего исключительно парижан, то в число тысячи гостей, собравшихся на банкет, входили, по свидетельству «Конституционной», «многие избиратели или имеющие право быть избранными из Парижа, его окрестностей и различных городов Франции»[188]. Ибо хотя ассоциация запрещена, банкет все равно может состояться, а между тем банкет этот, в сущности, – не что иное, как квазиассоциация.

Ассоциация пунктиром

В самом деле, я полагаю, что в общем виде можно утверждать: если в эту эпоху не существовало корпорации и ассоциации без банкета, верно и обратное утверждение: не бывало банкета без ассоциации. Как действовали комиссары – организаторы банкета? Во-первых, они определяли сумму подписки, что, как мы видели, очень точно указывало на социальный уровень гостей, которых они желали видеть на банкете, но не исключало и участия единомышленников более молодых или чуть менее состоятельных. Затем они распространяли подписные листы среди своих друзей и знакомых, а также среди тех, кого им назвали – справедливо или нет – в качестве возможных единомышленников. Имена тех, кто согласился принять участие в банкете, значились в официальных списках; впрочем, можно предположить, что устроители сохраняли и списки тех, кто в более или менее учтивой форме отказался участвовать. Что же до подписчиков, уже давших свое согласие, их имена организаторы банкета, скорее всего, демонстрировали колеблющимся, чтобы убедить их в респектабельности и законности готовящегося мероприятия. Таким образом, имена подписчиков не сохранялись в глубокой тайне, но, с другой стороны, и не подлежали публичной огласке. Их никогда не печатали в газетах, а когда в 1821 году некий хозяин кафе в Шароле вывесил такой список в своем заведении, либералы отреагировали на это весьма неодобрительно[189]. Поэтому власти за редчайшими исключениями не получали доступа к этим спискам, и их копии невозможно обнаружить в архивах, что, разумеется, крайне досадно, ибо в противном случае наши представления о социологии либерализма в эпоху Реставрации были бы гораздо более точны[190]. Как бы там ни было, списки эти существовали, причем отражали они не только круг знакомств каждого из комиссаров по отдельности, но и более широкую сеть людей, на которых можно положиться в крайнем случае. Подписчики не связывали себя неотменяемыми обязательствами; зато, поскольку они внесли определенную сумму денег, они имели право потребовать у комиссаров отчета в использовании средств. Более того: придя на банкет, подписчики сделали шаг, сблизивший их с другими гостями; они чокнулись друг с другом, выпили и таким образом публично подтвердили, что разделяют одни и те же ценности, а значит, связали себя узами взаимного доверия. Отсюда, заметим в скобках, отчаянные усилия организаторов предотвратить переход от ссоры подвыпивших гостей (а в конце трапезы такие ссоры вполне могли случиться) к дуэли; организаторы шли на все, лишь бы примирить противников, – разумеется, потому, что боялись скандала, но еще и потому, что если бы вдобавок разошлись во мнениях также и секунданты дерущихся, это бы свело на нет политическую эффективность ассоциации[191].

Однако та квазиассоциация, которую представляют собой подписчики, обладала многими другими достоинствами: она не только, как мы покажем ниже, сама по себе выступала носительницей сугубо либеральных ценностей, но и была совершенно законной и чрезвычайно гибкой. Совершенно законной, поскольку никто не посмел бы запретить банкет, тогда как ассоциации находились под строгим надзором; совершенно законной и в своих целях, поскольку на банкете в эпоху Реставрации было бы так же невозможно готовить заговор, как и на митинге в тогдашней Англии или на публичном собрании во Франции времен Третьей республики или сегодняшней[192]. Как на собственном плачевном примере убедилиcь некоторые неосмотрительные карбонарии, банкет никоим образом не может служить прикрытием для тайной деятельности, потому что власти без всякого труда могут узнать, что там затевается и о чем там ведутся разговоры. Достаточно расспросить болтунов, а их всегда находится немало, или подкупить слуг того заведения, где прошел банкет, что тоже вовсе не сложно. Люди, которые собираются за столом в заведении, открытом для публики, пусть даже не стремясь привлечь внимание целой толпы зевак, таким образом публично объявляют о своей приверженности к деятельности строго законной и о своем желании вписаться в рамки существующих институций. Разумеется, самые пылкие роялисты никогда полностью с этим не соглашались и рассуждали, например, о «пире заговорщиков», а в связи с банкетом в «Бургундском винограднике» вспоминали о Мазаньелло и восстании в Неаполе. Однако то были чистые фантазмы людей, которые, по словам «Европейского цензора», издавна привыкли «видеть в сотрапезниках, которые вместе обедают, заговорщиков, а в ящике шампанского – зародыши революции»[193]. На банкете заговоры не готовят; конечно, там завязываются полезные связи, там рядовые члены либеральной партии могут оказаться бок о бок со знаменитостями левого лагеря, но это вовсе не означает, что там вербуют заговорщиков.

Такое предположение тем более абсурдно, что большое преимущество банкета как формы политической деятельности и политической ассоциации состоит как раз в его крайней гибкости: ведь у участников банкета, в отличие от заговорщиков, никто не требует клятв верности и абсолютной преданности общему делу. Подписчик может предоставить свою подпись и свои деньги, но не появиться на банкете; чаще всего, конечно, он там появляется, но в этом случае может сохранить инкогнито или, напротив, подчеркнуть свое участие; наконец, он может пойти на настоящий риск, произнеся тост или публично взяв слово, и тем самым выказать ту добродетель, которую тогдашние либералы, очень высоко ее ценившие, именовали «гражданским мужеством».

Каким образом прибыть на банкет? Всегда возможно это сделать весьма скрытно. Так, префект Па-де-Кале сообщает министру в январе 1830 года, что «большинство [подписчиков банкета в Аррасе в честь депутата Дегува де Нунка] закутались в плащи и, кажется, старались не попасться на глаза прохожим»[194]. Сообщение звучит язвительно, но нет оснований думать, что оно полностью вымышлено: естественно, среди гостей были такие, которые не стремились слишком афишировать свои политические убеждения. Напротив, когда Жиро из Эна прибыл в свой избирательный округ в департаменте Эндра и Луара, на следующий день после его приезда в маленький «синий» городок Лош часть подписчиков выказали куда большее мужество. Согласно живописному докладу командующего местной жандармерией, «когда настало время отправиться на обед, они построились в две колонны и двинулись за г-ном Жиро из Эна, а когда вышли на Рыночную площадь, народ как раз выходил из церквей после вечерни, но публика, кажется, на процессию не обратила никакого внимания, разве что полюбопытствовала, как всегда, когда происходит что-то необычное». Префект куда более жестóк; он сообщает, что в то воскресенье «г-н Жиро отправился в залу для банкета во главе целой процессии, а часть гостей следовала за ним парами, точно гости на деревенской свадьбе, причем шляпу он держал в руке и кланялся тем, кто не кланялся ему»[195]. Перед нами настоящая демонстрация – случай нечастый, ибо ее участники явно рассчитывают на доброжелательное отношение публики или по крайней мере не ждут от нее враждебного приема; однако если участники банкета не договорились заранее о подобном коллективном шествии, они, конечно, могли направляться на банкет поодиночке или маленькими группами, не слишком скрываясь, но и не выставляя себя напоказ.

Заурядные участники банкета почти ничем не рисковали; максимум, чего они могли опасаться, – это недоброжелательство местных роялистов; от этого торговец или подрядчик мог потерять одних клиентов, но зато приобрести других. В некоторых городах и департаментах, где господствовали левые убеждения, требовалось, пожалуй, больше храбрости для того, чтобы отказаться от подписки, чем для того, чтобы, пусть даже рискуя прогневить префекта, поставить свою подпись. Если речь шла о людях, недавно поселившихся в департаменте, вхождение в круг местных либералов могло даже считаться привилегией, признаком интегрированности в новую среду[196]. Со своей стороны, префекты очень ревниво относились к присутствию среди гостей государственных служащих и должностных лиц. Как правило, предварительно они старались их отговорить от участия в банкете; но если те все-таки не послушались, что можно сделать? Преследовать по закону крайне сложно, потому что участие в таком собрании не является преступлением, а также потому, что даже самые крамольные речи, произнесенные на частной территории, не могут быть засвидетельствованы в судебном заседании[197]: вечно оказывается, что остальные гости не помнят, что именно было сказано, или вообще ничего не слышали, а слишком настойчиво расспрашивать не подобает, поскольку это может показаться поощрением доносительства. На слуг заведения, где прошел банкет, рассчитывать тоже не стоит: они, даже если подкуплены полицией, на суде ничего говорить не станут. Сделай они это, хозяин заведения лишится большой части посетителей, а на это никто не хочет идти даже в Париже[198]. Судебное преследование возможно в одном-единственном случае: если местная либеральная газета опубликует отчет о банкете, содержащий речи, которые возбуждают ненависть или презрение к правительству, а то и оскорбляют персону короля или государственную религию[199]… Но для этого должна найтись такая газета, между тем до конца 1820‐х годов либеральные листки в департаментах весьма немногочисленны и выходят только в крупных городах. Преследовать по суду можно также типографов или тех, кто составляет брошюры с отчетами о банкетах, но суд может отказать в иске, и власти справедливо опасаются идти по этому пути. Так что же им остается делать? Выбор невелик: наказать чиновников, принявших участие в крамольном банкете, либо отправить в отставку мэра, поскольку в этот период мэры не избирались, а назначались правительством[200]. Но и тут особенно свирепствовать не удается: конечно, такого мелкого таможенного служащего, как Арман Мофра Дю Шателье, можно временно перевести из родного Финистера далеко в Арденны, но это скорее причинение неудобства, чем настоящее наказание[201]. А в некоторых случаях гонения на мэра, присутствовавшего на банкете, отстранение его от должности чреваты большими рисками: тем самым повышается его престиж в глазах населения, поскольку подчеркивается независимость его характера; вдобавок далеко не всегда легко отыскать человека, который сумеет и согласится его заменить[202].

Одним словом, префект или супрефект, который станет преследовать участников банкета, одержит победу отнюдь не наверняка, но зато непременно прослывет местным тираном и будет опозорен либеральной прессой. Понятно, что префекты колебались, особенно в последний год Реставрации. Напротив, участники банкета, прежде всего те, что держали речи или исполняли куплеты собственного сочинения, представали перед земляками в наилучшем свете и потому в некоторых случаях вели себя почти вызывающе. Презирая возможный гнев местного начальства, показывая, что убеждения для них дороже карьеры или доброго отношения властей, во всяком случае при этом режиме, они подавали пример того самого гражданского мужества, которое либералы эпохи Реставрации считали верховной добродетелью.

Ценности либеральной общежительности

Но дело этим не ограничивалось; было еще одно обстоятельство, благодаря которому, по-видимому, одни лишь либералы в эпоху Реставрации смогли с успехом использовать банкеты для основания более или менее значительных политических ассоциаций. Что же до ультрароялистских администраторов и полемистов, они представляли общество как сугубо иерархическую систему и в большинстве своем не могли понять одной простой вещи: банкет собирает равных, более того, банкет делает людей равными.

«С нашей точки зрения, эти так называемые патриотические собрания, во время которых дух партий (самая пылкая и самая слепая из страстей) смешивает все сословия и сближает людей, вовсе не привыкших брататься друг с другом, суть настоящие оргии, на которых депутат и чиновник порочат свое достоинство. С точки же зрения либералов, собрания эти суть триумфы»[203].

Разумеется, ультрароялисты считали либеральные банкеты оргиями, потому что банкеты эти смешивали сословия, помещали рядом людей разных званий и разного круга, а это, с точки зрения ультрароялистов, не могло не привести к разного рода эксцессам. Понятно, почему либералы, со своей стороны, так настаивали на том, что все участники банкетов – люди достойные, что на их «истинно семейных празднествах» царит превосходный дух. Но главное заключалось не в этом. В глазах участников либеральных банкетов наибольшее преимущество составляло именно то, в чем их упрекали противники, – смешение социальных уровней, равенство в действии, пусть и на короткое время.

Нетрудно догадаться, что, за редкими исключениями, префекты, супрефекты и комиссары эпохи Реставрации описывали эти банкеты без всякого снисхождения. «В банкете приняли участие 54 гостя из города и деревни. Многие подписчики на банкет не явились. Избирателей пришло меньше двадцати». «Гостей было не больше девяноста, и притом многие – простого звания»[204]. В Монтобане из 130 или 135 ожидаемых гостей «избирателей набралось не больше трех десятков, а все прочие либо юнцы, либо люди без политического веса». «Участвовали, как и прежде и как во всех других местах, наряду с несколькими домовладельцами и несколькими зажиточными негоциантами, сделавшимися корифеями партии, судейские, студенты, клерки нотариусов и стряпчих, мелкие фабриканты и ремесленники, почти все из Труа»[205]. Разумеется, внимание властей к числу избирателей, участвующих в банкете, связано со вполне объяснимыми предвыборными расчетами. Но не следует сбрасывать со счетов и то нескрываемое презрение, с которым они относятся ко всем прочим участникам. Так, посылая министру список из сотни подписчиков, пожелавших участвовать в банкете в честь Бенжамена Констана в Страсбурге в октябре 1829 года, – список, в котором значатся среди прочих два фельдшера, три пивовара, четыре колбасника и один мясник, два фабриканта свечей, два каменщика, один булавочник, один шляпник, один маслобой, префект заключает: «Ваше сиятельство может судить о природе этого собрания по званиям людей, в нем участвовавших»[206]. Местные власти – кто с презрением, а кто с негодованием – делают из этого вывод, что либералы идут на все, лишь бы созвать на свои банкеты побольше народу, и с видимым удовольствием докладывают, что организаторы вначале собирались открыть подписку только для тех, кто числится в списках избирателей, но затем, чтобы зала не пустовала, были вынуждены допустить туда совсем молодых юношей или людей из простонародья[207]. В таких условиях депутат вряд ли может по-настоящему гордиться устроенным в его честь банкетом: «Депутат [Ларибуазьер, избранный от Витре], кажется, чувствовал, что попал в общество, для него не слишком почетное»[208]. Нет ничего невероятного в том, что в подобной компании депутату было не по себе и он поспешил удалиться[209].

Так в самом деле бывало: некоторые депутаты чувствовали себя неловко в обществе своих самых пылких сторонников – по причинам социальным, но также, подчеркнем, и политическим[210]. Однако главное, как мне кажется, вовсе не в этом. Приняв решение об устройстве банкета и очертив круг участников обозначением суммы взноса, либералы брали на себя обязательство затем принимать в число подписчиков практически всех желающих: либеральная общежительность по определению носит открытый характер, поскольку либералы претендуют на представительство за всю нацию в целом, за все поколения, от стариков до юношей, а также за любую социальную среду, за людей любого происхождения. К величайшему негодованию префектов и всех ультрароялистских публицистов, среди гостей в самом деле оказывались люди, которые вообще-то не должны сидеть за одним столом, поскольку принадлежат к разным кругам. В банкетах – на этом либералы настаивали всегда, начиная с банкета в «Радуге», – принимали участие одновременно люди знатные и разночинцы:

В наших рядах мы насчитываем несколько почтенных представителей Франции: это банкиры, чьи дома оказывают значительное влияние на общественный кредит, выдающиеся литераторы, уже сегодня делающие честь нашим академическим корпорациям, и другие, те, что однажды сделают честь свободе, на защиту которой они ныне встают. Пускай газеты, охраняющие привилегии, обращают внимание на смешение плебеев и знати, людей низшего сословия и людей, занимающих высокие должности, людей скромного достатка и людей состоятельных: в наших рядах имеют значение только познания, патриотические намерения и способность принести пользу[211].

Поэтому за одним столом на банкете сидят бок о бок протестанты и католики. В списке, отправленном министру, префект Нижнего Рейна обозначил вероисповедание подписчиков, принявших участие в банкете в честь Бенжамена Констана. Протестанты составляют подавляющее большинство, но из ста семи подписчиков семнадцать – католики (а в списке адвокатов из десяти присутствующих католиков шесть). Префекта удивляет наличие в списке депутата Сагльо, поскольку он не только католик, но и связан узами свойства с Юманном, который, судя по всему, ненавидит Констана. Отчеты о банкете в «Бургундском винограднике» называют в числе гостей банкира Бенуа (Бенедикта) Фульда, чье иудейское происхождение ни для кого не составляло тайны. Наконец, нужно напомнить, что роялистская пресса была особенно скандализирована присутствием на знаменитом парижском банкете двух «цветных» гостей. «Белое знамя» в связи с этим клеймит позором не только тех депутатов, которые приняли участие в «кабацкой оргии», но и тех, которые в ней не участвовали, а потому «не смогли чокнуться с мулатами Фабьеном и Биссетом и высказали комиссарам либерального пикника свои подлые сожаления по этому поводу»[212].

Смысл либеральных манифестаций

Мы видели, что начиная с весны 1820 года перед лицом власти, которая совершила явственный крен вправо, столичным и провинциальным либералам пришлось отказаться от тех форм политической деятельности, какими они пользовались прежде, и искать новые. Парламентский путь был, судя по всему, закрыт из‐за роялистского большинства, которое благодаря закону о двойном голосовании должно было еще усилиться ближайшей осенью и в котором число ультрароялистов постоянно увеличивалось. Пресса, по крайней мере на время, вновь подпала под власть цензуры. По этим причинам часть либеральной парижской молодежи решила заняться тайной деятельностью и в союзе с крайне левыми депутатами Лафайетом, Манюэлем и д’Аржансоном готовить государственный переворот. Первой попыткой стал заговор 18 августа 1820 года, раскрытый в последний момент. Тогда для большей надежности несколько юношей основали под покровом не слишком ортодоксальных масонских лож разветвленную тайную организацию по образцу итальянских, а точнее, неаполитанских карбонариев.

Но на подготовку государственного переворота могло отважиться только ограниченное меньшинство решительных борцов: студентов, приказчиков, отставных офицеров и унтер-офицеров, тоскующих по наполеоновской армии; что же касается большинства городского населения, оно для выражения своего отрицательного отношения к реакционной политике правящего режима нуждалось в формах публичных. Поэтому с лета 1820 года начались поиски таких форм – открытых, мирных и по возможности законных, в которых свои политические чувства могли бы выплескивать не только немногочисленные представители цензитарной элиты, но и простые патриоты. Если прибегнуть к словарю социологии общественных движений и использовать понятие, введенное в обиход Чарльзом Тилли, либералы 1820 года изобрели специфический репертуар политического действия, в который входили формы различного происхождения, и одной из них, занимавшей особое место, как раз и был банкет[213].

Матрицей этого репертуара следует, я думаю, считать события, развернувшиеся в Бретани, а особенно в Бресте, летом 1820 года. Там были пущены в ход все способы привлечения общественного внимания, которые позже, как мы увидим, были использованы на всей территории Франции. Первым из них стало использование в политических целях «кошачьих концертов», устраиваемых под окнами нежелательного приезжего; концерты эти повторялись несколько вечеров подряд до тех пор, пока толпу не удавалось разогнать, а это порой оказывалось делом нелегким: брестская национальная гвардия, судя по всему, проявляла на редкость мало усердия и настойчивости. Брестские либералы опробовали этот прием предыдущей осенью, когда в город прибыла религиозная миссия; под напором местной молодежи священникам пришлось убраться восвояси, а власти даже не вмешались, что произвело некоторый шум[214]. Во время приезда в Брест депутата и генерального прокурора Бурдо хорошо одетые молодые люди устроили «кошачий концерт» и ему[215]; однако в дальнейшем эта форма применялась довольно редко. Дело в том, что такие «концерты» легко опускались до грубостей и жертвы воспринимали их как глубоко оскорбительные. Поэтому либералы, даже весьма продвинутые, относились к ним весьма прохладно (в июне 1830 года «Трибуна департаментов» объясняла, что это не что иное, как варварский обычай, распространенный в Центральной и Южной Франции[216]); либералы стремились оставить о себе и своих сторонниках лестное впечатление, а «кошачьи концерты» ничуть не соответствовали этому светлому образу. Зато серенада – положительный двойник «кошачьего концерта» – пускалась в ход довольно часто.

Серенада – дань почтения выдающейся особе, зачастую местному либеральному депутату или администратору, оставившему по себе добрую память; ее исполняют перед гостиницей или домом, где он остановился, либо перед его собственным жилищем. Для этого довольно всего нескольких музыкантов, часто любителей; порой для этой цели используется оркестр местной национальной гвардии. Очевидно, что те – вполне возможно, совсем немногочисленные – люди, которые берут на себя подготовку серенады, желают превратить приезд депутата в событие, сделать так, чтобы о нем узнали все, а не только избиратели. Звучит музыка, раздаются крики «Виват!», порой виновник торжества обращается с балкона к толпе любопытствующих и сочувствующих, порой на соседних улицах устраивается иллюминация: все в городе должны узнать, что здесь что-то происходит. Завтра, послезавтра на рынке или ярмарке пойдут разговоры и просветят всех тех, кто не читает газет и не в курсе политических новостей. Важно не только мобилизовать избирателей, но также обратиться к общественному мнению, доказать, что депутат пользуется поддержкой всего населения, и тем самым накануне голосования косвенно оказать давление на самых робких, самых нерешительных избирателей, а быть может, даже повлиять на местные власти. Устроители серенады, как правило, не нарушают общественного порядка, а значит, не рискуют подвергнуться судебным преследованиям. А если бы власти попробовали силой прекратить серенаду, это вызвало бы всеобщее возмущение.

Событием совсем иного масштаба стало то, что впервые произошло в Бресте 6 августа 1820 года; казалось, весь город целиком защищает дело оппозиции. Депутату Гийему была устроена торжественная встреча, какой до того удостаивали только членов королевской фамилии. Описывая въезд Гийема – «брестского князя, как его следует отныне величать», генеральный прокурор Бурдо задыхается от гнева: «Воздержусь от любых размышлений по поводу сцен, о которых я только что поведал вашему сиятельству, но полагаю, что в государстве должна существовать только одна власть, а Брест не стал еще независимой республикой». Гийем, депутат с 1818 года, брестский негоциант и судовладелец, бывший председатель торгового суда, однажды уже представлял департамент Финистер, но в период Ста дней, – за что его также ненавидели местные ультрароялисты и уважали патриоты. Поэтому в одном или двух льё от городских ворот его встретил почетный эскорт, составленный из молодых всадников в одинаковых костюмах и нотаблей более зрелого возраста, прибывших в экипажах[217]. Дальнейшая цепочка действий многократно повторялась в последующие годы: сначала приветственная речь, затем кортеж – кавалькада – направляется в город и неминуемо привлекает внимание жителей предместий. Затем вся процессия вступает в город (порой проходя под импровизированной триумфальной аркой), провожаемая одобрительными возгласами толпы и взглядами дам с балконов. Как и при встрече монарха, прием не может считаться полным без большого банкета, который устраивают, как правило, назавтра или через день; однако организацию его затрудняет противодействие властей, которые не соглашаются предоставить для этой цели залу ратуши или городского театра. В таком случае приходится искать залу где-нибудь в предместье. Если энтузиазм охватывает все население города, за банкетом следуют большой бал, фейерверк или другие народные развлечения. Наконец, в день отъезда депутата почетный эскорт может вновь собраться, чтобы проводить депутата и проститься с ним на некотором расстоянии от города.

Эти кавалькады, или триумфальные въезды в город, представляют собой форму мирной демонстрации общественного мнения, тем менее известную, что все это происходило не в столице, гораздо более обширной и находящейся под более строгим надзором, а исключительно в провинциальных городах и притом в течение очень короткого отрезка времени: насколько мне известно, не более двенадцати лет[218]. Остается понять, какую роль играл среди всех этих празднеств банкет и какой именно политический смысл он позволял сообщить восторженному приему депутата от оппозиции. Можно, конечно, ограничиться тем диагнозом, который поставил Бурдо, писавший, что «если это не способ оскорбить правительство самым наглым образом, тогда, признаюсь, я совсем не разбираюсь в жизни», но я полагаю, что анализ нескольких конкретных ситуаций позволит уточнить, каковы были отношения либеральной партии с городскими элитами и населением определенных городов Франции в эту эпоху, которую мы привыкли считать эпохой неудавшихся заговоров.

Эльзасское чествование генерала Фуа[219]

Генерал Фуа был один из новых независимых депутатов, избранных осенью 1819 года; депутаты эти, возможно, участвовали в банкете в «Радуге» и бесспорно состояли членами Общества друзей свободы печати, но членства этого не афишировали. Фуа, напротив, произвел сенсацию уже своей первой речью в палате; выступая в поддержку некоего отставного капитана, подавшего петицию, он сказал: «Когда здесь произносят слова честь и родина, эхо разносится по всей Франции». Красноречие генерала Фуа отличалось от манеры его коллег немалой резкостью, почти военным тоном, непримиримым патриотизмом, а поскольку вдобавок он во весь голос защищал революционную и имперскую армию, все это принесло ему исключительную популярность в стране. Весной 1820 года он неустанно выступал против пересмотра закона о выборах, а в течение следующей сессии вместе с Манюэлем, представлявшим в палате Вандею, вел ожесточенную войну против роялистов. Однако, в отличие от депутата из Вандеи[220], он, сколько можно судить, никогда не участвовал ни в одном заговоре и не принадлежал к числу карбонариев.

Нетрудно догадаться, что при известии о приезде в Эльзас после завершения парламентской сессии 1821 года генерала Фуа эльзасские либералы не покладая рук принялись готовить ему восторженный прием, резко отличавшийся от той прохладцы, с какой встретили его в Лотарингии, во всяком случае в Меце и Нанси, где он был проездом. Эльзас в ту пору считался оплотом либерализма: большинство депутатов от этого края разделяли либеральные убеждения, между тем в новой палате либералы (в общей сложности около восьми десятков) составляли меньшинство – меньше одной пятой части. Регион значительно пострадал от двойного прохода по его территории армии коалиции, а затем от трехлетнего пребывания оккупационных войск, поначалу сильно отягощавшего местных жителей. Местная буржуазия и по крайней мере часть городских жителей сожалели об ушедшем имперском величии, о тех возможностях, которые Империя предоставляла региональной промышленности, прежде всего мюлузским хлопкопрядильным мануфактурам, и об утраченных административных и военных карьерах.

В Страсбурге в честь генерала Фуа два вечера подряд исполняли серенаду, а третью мэр запретил, ссылаясь на крики «Долой косвенные налоги!», которые якобы слышались из толпы. Это не помешало полутора-двум сотням нотаблей почтить генерала большим банкетом 29 августа, накануне его отъезда в Кольмар. Более двух сотен либералов из департамента Верхний Рейн встретили его в половине льё от городских ворот и торжественно проводили до гостиницы. Но большего они сделать не сумели, среди прочего потому, что лишь только процессия вошла в город, в ответ на восторженные возгласы молодых людей из кортежа раздались крики нескольких сотен ремесленников, которых кюре Мембур собрал на роялистскую контрманифестацию. Наконец, 5 сентября, когда генерал Фуа прибыл в Мюлуз, который роялисты называли «республиканским», появление его превратилось в настоящий триумф[221]: он въехал туда еще более торжественно, чем Вуайе д’Аржансон год назад[222], и его, так же как и предшественника, почтили большим банкетом с последующим балом. «Дабы, – сообщает нам восторженная реляция, опубликованная вскоре, – к удовольствиям этого дня смогли присоединиться и мюлузские дамы, у которых прочие добродетели и прелести, присущие их полу, облагорожены патриотизмом, за банкетом последовал блестящий и многолюдный бал, на котором генерал присутствовал до самого конца. Иллюминированный фасад особняка той гостиницы, где проходил бал, привлек внимание всего местного населения, но вечер, равно как и день, закончился без малейшего беспорядка».

Мы уже упоминали приемы такого типа, в частности беспримерную встречу, устроенную депутату Гийему в Бресте, о которой, впрочем, «Конституционная» отозвалась весьма немногословно. Но жители Мюлуза сделали еще один шаг вперед, поскольку устроить такую встречу депутату, который не представляет в палате данную местность и не имеет никакого отношения к Эльзасу, было поступком неслыханным. Мюлузские либералы с Жаком Кёкленом во главе понимали это так хорошо, что уточняли в своей брошюре: «Тот факт, что он является депутатом от другого департамента, не мог послужить препятствием, напротив, горожанам Мюлуза, как и прочим жителям департамента, это позволило доказать, что в депутате они видят представителя всей Франции, что они не делают различия между французом из Пиренеев и французом с берегов Рейна». Таким образом, банкеты, устроенные в честь генерала Фуа, как и те, какие в то же самое время были организованы в честь Манюэля, служат знаком возникновения общенациональной политической жизни, становления общенациональных партий или по крайней мере общенациональных политических тенденций. На улицах начинают слышаться крики «Да здравствуют депутаты левой!», «Да здравствуют левые!», на что участники кольмарской контрдемонстрации отвечают: «Да здравствуют правые!» На страсбургский банкет не пригласили депутата-монархиста Ренуара де Бюссьера, в результате чего на банкет не пришли и те его собратья, которые приглашение получили.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Сцены частной и общественной жизни животных / Пер. с фр., вступ. ст. и коммент. В. А. Мильчиной. М.: Новое литературное обозрение, 2015. С. 395–397.

Вернуться

2

Следует пояснить, что речь, разумеется, идет не о партиях в современном смысле слова, с членскими билетами и жесткой программой, но скорее о круге единомышленников.

Вернуться

3

Тем более что Венсан Робер в употреблении этого термина следует не психоаналитическим трудам Жака Лакана, а работам историков литературы и культуры (см., например: Imaginaire et sensibilités au XIXe siècle: études pour Alain Corbin / Anne-Emmanuelle Demartini et Dominique Califa dir. Paris, 2005).

Вернуться

4

Flaubert G. Œuvres complètes illustrées. Paris, 1922. P. 239 [перевод Е. Лысенко, с изменениями]. Этот текст процитирован, в частности, в кн.: Duveau G. 1848. Paris, 1965. P. 15. Франк – бунтарь, герой драматической поэмы Мюссе «Уста и чаша» (1831). – Примеч. пер.

Вернуться

5

Du Camp M. Souvenirs de l’année 1848. Paris, 1876. P. 40–44.

Вернуться

6

Прудон, например, высказывался столь же безжалостно. Он писал в дневнике 7 и 8 октября 1847 года: «Реформистские банкеты. Наши парламентские ораторы – точь-в-точь оперные артисты, которые с наступлением каникул разъезжаются по провинциальным городам и выступают перед налогоплательщиками, не имеющими возможности услышать их в Париже. Как почитаешь всех этих великих писателей, великих авторов, великих говорунов, как напитаешься их риторикой, чувствуешь, что ум твой совершенно пуст, утомлен, голоден» (Haubtmann P. Pierre-Joseph Proudhon, sa vie et sa pensée. Paris, 1982. P. 809).

Вернуться

7

Алексис де Токвиль (1805–1859), прославившийся своей книгой «Демократия в Америке» (1835–1840), в 1848 году был членом палаты депутатов, где занимал оригинальную позицию, которую позднейший историк назвал «либерально-консервативной». – Примеч. пер.

Вернуться

8

Labrousse E. 1848, 1830, 1789. Comment naissent les révolutions // Actes du Congrès historique du Centenaire de la révolution de 1848. Paris, 1948. P. 1–22.

Вернуться

9

В недавней книге «Тайная республика» (Gilmore J. La République clandestine 1818–1848. Paris, 1998) «независимая» исследовательница Джейн Гилмор отстаивает противоположную точку зрения: по ее мнению, Февральская революция была тщательно подготовлена республиканцами, которые воспользовались кампанией банкетов, чтобы обмануть левых сторонников династии. К несчастью, ни богатого воображения, ни даже дружбы с покойным Жаном-Батистом Дюрозелем недостаточно для того, чтобы стать историком, а книга Гилмор, свидетельствующая о вопиющем незнакомстве с трудами профессиональных историков, даже – и в первую очередь – английских, абсолютно пренебрегает всеми правилами критики источников и содержит невероятное множество более или менее серьезных неточностей и ошибок. Мы приведем несколько примеров таких ошибок, когда будем вести речь о кампании 1847 года, но уже сейчас можем сказать, что ни одно из утверждений этого автора нельзя принимать на веру. Книгу же ее следует воспринимать как роман-фельетон, и не более того. Что же касается деятельности республиканской партии в 1814–1870 годах, о ней лучше прочесть у Жоржа Вейля, великого, но забытого историка, из работ которого Гилмор, не ссылаясь, обильно черпает сведения – однако, на беду, не всегда точно.

Вернуться

10

Нотаблями во Франции XIX века называли состоятельных и влиятельных людей, занимающих высокое положение в родном городе и провинции. – Примеч. пер.

Вернуться

11

Bastid P. Les institutions politiques de la monarchie parlementaire, 1814–1848. Paris, 1954. P. 390–393.

Вернуться

12

Автора романа «Госпожа Бовари» Гюстава Флобера, генерального директора журнала «Ревю де Пари», где роман был напечатан, Леона Лорана-Пиша и типографа Пийе судили за оскорбление общественной и религиозной морали; процесс проходил с 29 января по 7 февраля 1857 года и закончился оправдательным приговором – отчасти благодаря красноречию защитника Сенара, а отчасти благодаря политической конъюнктуре (Наполеон III не хотел обострять обстановку перед выборами в законодательное собрание). – Примеч. пер.

Вернуться

13

Dansette A. Le boulangisme. Paris, 1946. P. 264–266; Garrigues J. Le général Boulanger. Paris, 1991. P. 249–251.

Вернуться

14

Ihl O. La fête républicaine. Paris, 1996. P. 99–101; Lalouette J. La libre-pensée en France, 1848–1940. Paris, 1997. К этому нужно прибавить шестистраничную статью «Что такое банкеты», которую Жаклина Лалуэт написала для «Критического словаря Республики» (Dictionnaire critique de la République / Dirigé par V. Duclert et C. Prochasson. Paris, 2007. P. 988–993).

Вернуться

15

George J. Histoire des maires, 1789–1939. Paris, 1989. P. 223–227.

Вернуться

16

Rémond R. La vie politique en France. T. 1. 1789–1848. Paris, 1965. P. 367–368.

Вернуться

17

Goody J. Cuisines, cuisine et classes. Paris, 1984.

Вернуться

18

Kondratieva T. Gouverner et nourrir. Du pouvoir en Russie (XVIe–XXe siècles). Paris, 2002 [рус. пер.: Кондратьева Т. Кормить и править. О власти в России XVI–XX вв. М., 2006].

Вернуться

19

Schmitt-Pantel P. La cité au banquet. Histoire des repas publics dans les cités grecques. Rome, 1992.

Вернуться

20

Michelet J. Histoire de la Révolution française, livre XX, chapitre IV; Larousse P. Banquet // Grand Dictionnaire universel du XIXe siècle.

Вернуться

21

«Нам говорят, что нет опасности, потому что никто не бунтует; нам говорят, что если нет материального беспорядка на поверхности общества, значит, революции нам не грозят. Господа, позвольте мне сказать, что, по моему мнению, вы ошибаетесь. Беспорядка нет в действиях, но он проник очень глубоко в умы» (Tocqueville A. de. De la Démocratie en Amérique. Souvenirs. L’ Ancien Régime et la Révolution / Introduction et notes de J.-C. Lamberti et F. Mélonio. Paris, 1986. P. 734).

Вернуться

22

Историк и публицист Сальванди произнес ставшую знаменитой фразу: «Мы танцуем на вулкане» – по поводу бала в честь короля и королевы Обеих Сицилий, устроенного в Пале-Руаяле, резиденции герцога Орлеанского, 31 мая 1830 года. Разумеется, Сальванди не мог знать, что через два месяца во Франции произойдет революция и герцог Орлеанский станет королем, но тревожную предреволюционную обстановку он почувствовал и запечатлел в эффектном восклицании. – Примеч. пер.

Вернуться

23

Garnier-Pagès L.-A. Histoire de la révolution de 1848. Paris, 1861. T. 4. P. 173; National. 10.02.1848.

Вернуться

24

Об адресе двухсот двадцати одного депутата см. подробнее ниже, с. 42.

Вернуться

25

1 апреля 1830 года этот пост занимал Монбель, но несколькими неделями позже его сменил не кто иной, как Перонне, отсюда неточность Барро.

Вернуться

26

Cadet de Gassicourt. Procès de la société dite les Amis de la liberté de la presse. Paris, 1819. P. XIII. Имеется в виду обычай в день Богоявления (6 января) запекать в пирог боб и на один вечер назначать того, кому он попался, Бобовым королем. – Примеч. пер.

Вернуться

27

AN F7 4174 (бюллетень парижской полиции, 1–2 апреля 1830 года).

Вернуться

28

За заставами, то есть за пределами крепостной стены, окружавшей Париж в первой половине XIX века, располагались заведения, где еда и питье были дешевле, чем в городе, поскольку их хозяева не платили ввозную пошлину; из‐за дешевизны эти кабаки охотно посещало простонародье. – Примеч. пер.

Вернуться

29

«Бульваром преступлений» называли бульвар Тампля, поскольку похищения, ограбления, убийства и прочие злодейства были основными темами мелодрам, которые шли на сценах располагавшихся там театров. – Примеч. пер.

Вернуться

30

Чтобы понять, какое место занимал ресторан «Бургундский виноградник» на гастрономической карте Парижа той эпохи, следует, разумеется, обратиться к книге Ж.-П. Арона (Aron J.-P. Le mangeur du XIXe siècle. Paris, 1973. P. 67).

Вернуться

31

Le Journal du commerce. 2.04.1830.

Вернуться

32

«Бесподобной» палата депутатов, избранная в августе 1815 года, сразу после окончания Ста дней, называлась из‐за своего исключительно консервативного ультрароялистского характера. – Примеч. пер.

Вернуться

33

Le Globe. 3.04.1830.

Вернуться

34

Bory J.-L. La révolution de Juillet. Paris, 1972. P. 229. Чуть ниже он добавляет: «Только Виллель мог воззвать к королю с такой страстью, как будто начался пожар: „Монархия напоминает мне крепость, под которую подведены мины и контрмины“».

Вернуться

35

Кроме Ж.-Л. Бори, который отвел ему одну страницу, десять строк посвящены этому эпизоду в книге И. Бакуш (Backouche I. La monarchie parlementaire, 1815–1848. Paris, 2000. P. 151).

Вернуться

36

Waresquiel E., Yvert B. Histoire de la Restauration, 1814–1830. Naissance de la France moderne. Paris, 1996.

Вернуться

37

Перечислены яркие эпизоды политической жизни эпохи Реставрации: Мишель Ней, маршал Империи, был казнен 7 декабря 1815 года за то, что во время Ста дней предал короля и перешел на сторону Наполеона; четыре сержанта из Ла-Рошели были казнены 21 сентября 1822 года за причастность к карбонариям и намерение свергнуть королевскую власть; либеральный депутат Манюэль был в феврале 1823 года исключен из палаты депутатов за речь против военной операции в Испании, имевшей целью поддержку испанской монархии; многолюдные похороны другого либерального депутата, блестящего оратора генерала Фуа, 30 ноября 1825 года превратились в оппозиционную политическую манифестацию. – Примеч. пер.

Вернуться

38

Spitzer A. B. Old Hatred and Young Hopes. The French Carbonari against the Bourbon Restoration. Cambridge, MA; London, 1971.

Вернуться

39

Broglie V. de. Souvenirs, 1785–1870. Paris, 1886. P. 246; Rémusat Ch. de. Mémoires de ma vie. Paris, 1959. T. 2. P. 292; Dupin A. Mémoires. Paris, 1856. T. 2. P. 128.

Вернуться

40

Vaulabelle A. de. Histoire des deux Restaurations. Paris, 1854. T. 7. P. 97–102; Duvergier de Hauranne P. Histoire du gouvernement parlementaire. Paris, 1871. T. 10. P. 464–465.

Вернуться

41

Граф Луи де Вьель-Кастель, родившийся в 1800 году, в конце эпохи Реставрации начал службу высокопоставленным чиновником Министерства иностранных дел. Неттман, известный литературный критик, был моложе на пять лет; он опубликовал свои первые статьи в газете «Универсальная» в 1829 году.

Вернуться

42

Blanc L. Histoire de dix ans. Paris, 1841. T. 1. P. 153.

Вернуться

43

Loubère L.-A. Louis Blanc. Buffalo, 1961. P. 3–7.

Вернуться

44

Замечу кстати, что общее число участников банкета, которое приводит Луи Блан, – «чуть больше шести сотен» – самое низкое из всех и самое точное. Сохранилось письмо некоего Беродье, который, по всей вероятности, отвечал за снабжение; сразу после банкета он писал Одилону Барро: «У нас останется излишек средств; подписчиков в общей сложности 603, а все расходы, полагаю, не превысят одиннадцати тысяч франков» (AN 271 АР 3. Papiers Barrot. C1-16). Это дает нам основания предположить, что информаторами Луи Блана были бывшие члены республиканской фракции общества «Помоги себе сам».

Вернуться

45

Такого мнения придерживались уже современники, такие как Мишо или Капефиг, несмотря на свои легитимистские убеждения.

Вернуться

46

Судья Фюальдес был убит при невыясненных обстоятельствах в Родезе, в подозрительном доме, и некоторые современники предполагали (и не без оснований), что ультрароялистские должностные лица покрывают убийц. См.: Darmon P. La rumeur de Rodez. Histoire du procès truqué. Paris, 1991.

Вернуться

47

La Minerve française. II bis. 1818, mai. P. 41–42. Письмо из Парижа № 10, за подписью Э. (по всей видимости, Этьенн, один из директоров издания). К заметке прибавлен постскриптум, датированный 5 мая. Политические газеты объявляли себя полупериодическими, поскольку такие издания не подвергались цензуре; в реальности они выходили примерно раз в неделю.

Вернуться

48

Мэры возглавляли администрации 12 парижских округов. – Примеч. пер.

Вернуться

49

«Я надеялся, что мне больше не придется говорить об обеде в „Радуге“. ‹…› Но коль скоро нападки продолжаются ‹…›, да будет мне позволено в последний раз возразить нашим противникам» (Lettres normandes. T. III. P. 37).

Вернуться

50

La Minerve française. T. II. P. 580; T. III. P. 19.

Вернуться

51

The Sun – английская газета XIX века, не имеющая ничего общего с одноименным современным таблоидом. – Примеч. пер.

Вернуться

52

Charléty S. La Restauration. Paris, 1921. P. 123.

Вернуться

53

Vaulabelle A. de. Histoire des deux Restaurations. T. 5. P. 59.

Вернуться

54

Le Journal de commerce. 18.05.1818.

Вернуться

55

Соратник Вашингтона – Лафайет, принимавший участие в американской Войне за независимость и сохранивший республиканские убеждения; изгнанники – люди, выдворенные из Франции в начале Второй реставрации за активную поддержку Наполеона во время Ста дней или за голосование в Конвенте за казнь короля в 1793 году. – Примеч. пер.

Вернуться

56

La Minerve française. II bis. 1818, mai. P. 88. Письмо о Париже № 12, постскриптум Этьенна, датированный 14 мая.

Вернуться

57

Duvergier de Hauranne P. Histoire du gouvernement parlementaire. T. 4. P. 461.

Вернуться

58

Fizaine S. La vie politique dans la Côte-d’Or sous Louis XVIII. Les élections et la presse. Dijon, 1931. P. 163.

Вернуться

59

Journal d’annonces, de littérature, de sciences et arts du département de la Côte-d’Or. 22.11.1818.

Вернуться

60

Martin-Fugier A. La vie élégante, ou la formation du Tout-Paris, 1814–1848. Paris, 1990. P. 119; рус. пер.: Мартен-Фюжье А. Элегантная жизнь, или Как возник «весь Париж» / Пер. с фр. О. Э. Гринберг и В. А. Мильчиной. М., 1998. С. 123–124.

Вернуться

61

Закон Лене (по имени его инициатора, министра внутренних дел в 1816–1818 годах) был принят 5 февраля 1817 года; он отменял существовавшее в 1815–1816 годах двухуровневое голосование (в избирательных коллегиях окружных и департаментских) и заменял его избирательными коллегиями, собиравшимися в главном городе каждого департамента. Подобное прямое голосование было поддержано либералами, поскольку давало больше электоральных возможностей городским средним классам. – Примеч. пер.

Вернуться

62

Впрочем, «Газета прений» писала, что истинной причиной отсутствия на банкете было не желание продемонстрировать независимость, а спесь депутатов, гнушавшихся сидеть за столом бок о бок со своими избирателями.

Вернуться

63

Письмо, опубликованное в «Коммерческой газете» 17 июля 1818 года; воспроизведено в кн.: Voyer d’Argenson M.-R.-M. Discours et opinions. Paris, 1845. T. 1. P. 352.

Вернуться

64

Vidalenc J. Le département de l’Eure sous la monarchie constitutionnelle, 1814–1848. Paris, 1952. P. 196 (банкет на 166 персон, устроенный в 1819 году в Ле-Нёбуре в честь трех депутатов, голосовавших против закона о преступлениях прессы), 204 (банкеты во время парламентских каникул 1820 года, перед выборами, в ходе которых участники пели песни Беранже и, в частности, песню «Трус, или Прощание с господином Дюпоном из Эра, бывшим председателем Руанского королевского суда»: «Я с вами больше не знаком…»). О Дижоне см.: Journal d’annonces, de littérature… 2.09.1819.

Вернуться

65

Тем не менее в 1827 году, после отзыва «закона справедливости и любви» благодаря сопротивлению палаты пэров, в Бернé (департамент Эр) был устроен банкет в честь герцога де Броя, но туда пригласили также либеральных депутатов (нынешних либо бывших) Дюпона, Биньона и Дюмеле (Vidalenc J. Op. cit. P. 241).

Вернуться

66

Они использовали правительственные банкеты как аргумент в пользу своих собственных; так, «Минерва» от 30 мая 1818 года в 13‐м письме из Парижа говорит о министре финансов Корветто: «Он задал большой обед для депутатов, которые еще не уехали из Парижа, а министры, которые задают обеды, обычно не ждут увольнения из министерства. Впрочем, я вовсе не намерен осуждать их за то, что они приглашают людей, защищающих их планы, но я бы хотел, чтобы в таком случае гражданам позволяли приглашать тех, кто защищает их права» (La Minerve. T. II. P. 245).

Вернуться

67

Le Constitutionnel. 14.02.1820.

Вернуться

68

Перевод Вал. Дмитриева. – Примеч. пер.

Вернуться

69

Touchard J. La gloire de Béranger. Paris, 1968. T. 1. P. 217.

Вернуться

70

Le Drapeau blanc. I (cinquième livraison). P. 231–232.

Вернуться

71

Перевод И. и А. Тхоржевских. – Примеч. пер.

Вернуться

72

См., например, в газете «Консерватор Реставрации» осенью 1829 года: «Но, скажете вы, на что тратятся эти средства? На что? Смешной вопрос! ‹…› Разве либералам не нужно обедать, причем обедать вкусно, – так пускай они едят за счет сочувствующих глупцов! А избирательные обеды? А путешествия высокопоставленных служителей порядка? А восторг черни? А непременный эскорт почтенных путешественников? А перигорские трюфели, путешествующие вместе с тостами лучших красильщиков? А куплеты, извлеченные из бумаг местного писаки? Неужели все это ничего не стоит? Неужели станут тратить на это свои деньги те люди, которые, как всем известно, из патриотизма обрекают на муки свою скромность, выслушивая бурные овации, и подвергают свои могучие желудки постоянной опасности несварения?» (Le Conservateur de la Restauration. 1829. VII. P. 159).

Вернуться

73

3 апреля 1830 года «Белое знамя», описав в самом негодующем тоне банкет в «Бургундском винограднике», следующим образом пересказывает недавнюю статью из «Гаврской газеты», которую именует «трехцветной» (между прочим, руководил ею бывший карбонарий Корбьер): «Если в Англии, стране политического подкупа, кандидаты кормят избирателей, а те, в свой черед, устраивают патриотические оргии в честь своих депутатов, это не удивительно: в этой стране дела могут вестись inter pocula [за стаканом. – лат.]. Но мы обязаны решать наши дела на голодный желудок, обязаны быть воздержанными. Ароматы министерской кухни оказали на нас роковое воздействие и выставили ее любителей на посмешище, а потому мы должны уберечь наших депутатов от расслабляющего влияния больших обедов и от издевок, на которые не обращают внимания те люди, что способны только жевать».

Вернуться

74

Court A. L’auteur des Girondins, ou les cent vingt jours de Lamartine. Saint-Étienne, 1988. P. 67.

Вернуться

75

«Французская газета» походя признает это в номере от 5 апреля 1830 года: «Начиная с римских кандидатов, которые, чтобы заручиться голосами, приносили в жертву сотни слонов и львов и тысячи гладиаторов, и кончая кандидатами британскими, которые с той же целью приносят в жертву весь эль и весь портвейн из своих погребов, честолюбцы всегда являлись к публике с улыбкой на устах и рогом изобилия в руках. Во Франции дело обстоит не совсем так. Здесь избиратели не вкушают угощенье, а угощают сами. Но зато какие великолепные обещания они получают взамен!»

Вернуться

76

Анри Контамин (Contamine H. Metz et la Mozelle de 1814 à 1870. Nancy, 1932. T. 1. P. 333) приводит письмо Серра, написанное перед выборами 1818 года: «Вам и вашим друзьям надобно держать открытый стол с утра до вечера, надобно, чтобы вино текло рекой…».

Вернуться

77

Статья «Друг короля», напечатанная во «Французской газете» 23 апреля 1830 года.

Вернуться

78

См. его речь от 23 октября 1815 года против закона о национальной безопасности. Аржансон выступал также против восстановления чрезвычайных судов (cours prévôtales).

Вернуться

79

«Должно быть, вы долго ломали голову, прежде чем придумали оскорбить большое число ваших сограждан, причислив к порядочным людям только ту часть жителей, что разделяет ваше неодобрение. Но нетрудно догадаться, что к этому плачевному результату привела вас невозможность назвать в качестве своих союзников просвещенное большинство, пользующееся столь великим почтением в свободном государстве» (Voyer d’Argenson M.‐R.‐M. Discours et opinions. Paris, 1845. T. 1. P. 355).

Вернуться

80

La Minerve française. Т. III. P. 332–334 (корреспонденция из Руана), 516–518 (ответ ультрароялистским газетам); Les Lettres normandes. Т. III. P. 524–525; Т. IV. P. 24–29.

Вернуться

81

Cobb R. La protestation populaire en France, 1789–1820. Paris, 1975. P. 40–41.

Вернуться

82

Vaulabelle A. de. Histoire des deux Restaurations. T. 5. P. 59.

Вернуться

83

AN F 7 6876. Точку зрения местных либералов можно узнать из письма, опубликованного в «Европейском цензоре» (Censeur européen. Т. VIII. P. 402).

Вернуться

84

В мае 1816 года крестьяне из окрестностей Гренобля, предводительствуемые Дидье, попытались захватить город, но потерпели неудачу; процесс, проведенный стремительно, за несколько дней, окончился двадцатью четырьмя смертными приговорами, которые были приведены в исполнение незамедлительно. Сам Дидье, бывший директор правоведческой школы, был схвачен и казнен несколькими неделями позже. Напомним заодно, что Террор 1793 года в Гренобле был довольно мягким: тем сильнее оказалось потрясение гренобльцев в 1816 году.

Вернуться

85

Письмо префекта к министру внутренних дел от 7 июля 1818 года: «Но это были не жители Гренобля. За столом присутствовало около полусотни студентов Школы правоведения, которых призвали нарочно по такому случаю, и другие юнцы из города, только что окончившие коллеж. Подписчиков набралось от силы полсотни» (AN F 7 6876). А многих гостей, добавляет префект, вообще привлекла только перспектива поесть на дармовщину.

Вернуться

86

Федератами в период Ста дней называли добровольцев, выступавших против войск антинаполеоновской коалиции. – Примеч. пер.

Вернуться

87

Во время гренобльского банкета 6 июля 1822 года было продемонстрировано удивительное использование музыки, сведенной к одному ритму, для выражения политического смысла собрания, находящегося под очень строгим надзором: «За столом собралось примерно 550 гостей; никаких песен не пели, никаких тостов не произносили. Однако эти господа семь или восемь раз по сигналу, который подавал один рабочий, а ему это наверняка кто-то приказал, и я непременно выясню, кто именно, принимались хлопать в ладоши, а потом замолкали» (AN F7 6876). Вечером на площади Святого Андрея полсотни молодых людей «повторили то же хлопанье». Полицейский не уточняет, какой именно ритм отбивали собравшиеся, но гости знали это очень хорошо: вероятно, то была либо «Марсельеза», либо «Походная песня» [1794; первоначальное название «Гимн свободе». – Примеч. пер.].

Вернуться

88

Первая часть фамилия генерала (Mouton) по-французски означает «баран». – Примеч. пер.

Вернуться

89

Эти анекдоты приведены в книге Ж. Ри´ба (Ribe G. L’opinion publique et la vie politique à Lyon pendant les premières années de la seconde Restauration. La réaction ultra et l’espérience constitutionnelle, 17 juillet 1815 – 9 janvier 1822. Paris, 1957. P. 232–233), который почерпнул их из биографии Мутона-Дюверне, опубликованной в Гренобле в 1844 году. Но второй из них содержится уже в номере «Минервы» от октября 1819 года (La Minerve française. Т. VII. P. 478), с той лишь разницей, что вместо печени назван мозг; журналист «Минервы» прибавляет: «Если это правда, 1816 год ничем не уступает 1793‐му».

Вернуться

90

Похожий анекдот см. в старой статье: Desternes L., Galland G. La réaction royaliste en Touraine (1816) d’après P.-L. Courier // La Révolution française. 1903. T. I. P. 69). Пансионеры женщины по фамилии Бутифер были заподозрены в том, что они «за столом пустили по рукам портрет нашего короля в виде поросенка и кормили его одной лишь картошкой».

Вернуться

91

Le Constitutionnel. 6.02.1820.

Вернуться

92

Как ни странно, Волабель не говорит о нем ни слова. Но Дювержье де Оран в своей «Истории парламентского правления» посвящает ему несколько строк (Duvergier de Hauranne P. Histoire du gouvernement parlementaire. T. 5. P. 363). Да и вообще о нем упоминают все авторы историй Реставрации.

Вернуться

93

AN F7 3874 (парижский бюллетень за 5, 6 и 7 февраля 1820 года).

Вернуться

94

«В годовщину принятия закона о выборах, пишет „Эльзасский патриот“, в Страсбурге состоялось несколько банкетов, в которых участвовали по большей части избиратели. Единственный тост, на них произнесенный, и притом не один раз, был „За закон о выборах!“» (La Renommée. 13.02.1820).

Вернуться

95

А до тысячи человек число участников банкета дошло, по-видимому, только однажды – в июне 1822 года в саду Божона (Le Constitutionnel. 29.06.1822).

Вернуться

96

Закон о двойном голосовании, отменявший прогрессивный закон Лене (см. примеч. 1 на с. 67), был принят 29 июня 1820 года. По этому закону голосование вновь становилось двухуровневым. Члены окружных избирательных коллегий выбирали 258 депутатов, но к ним прибавлялись коллегии департаментские, в которые входила четверть самых зажиточных избирателей из каждой окружной коллегии. Департаментские коллегии выбирали еще 172 депутата в придачу к предыдущим. Таким образом, наиболее состоятельные из избирателей получали право голосовать дважды. – Примеч. пер.

Вернуться

97

AN BB 30238 (официальные доклады за июнь 1820 года).

Вернуться

98

Этот юный таможенный служащий из Дуарнене, будущий историк Революции в Бретани, был выходцем из знатной семьи, принявшей сторону Революции; в реннском лицее, рассаднике федератов, карбонариев и республиканцев, он учился вместе с Пьером Леру. Генеральный прокурор Бурдо обратил на него внимание министра торговли, и юношу перевели в Арденны.

Вернуться

99

Агапа – вечернее или ночное собрание первых христиан для молитвы, причащения и вкушения пищи. – Примеч. пер.

Вернуться

100

Le Drapeau blanc. 1820. Т. I, 6e livraison. P. 270.

Вернуться

101

Будущий глава кабинета министров Франции банкир Казимир Перье в эпоху Реставрации принадлежал к числу либеральных депутатов. – Примеч. пер.

Вернуться

102

AN F7 6719, dossier Casimir Perier. См. также рассказ об этом празднике в мемуарах доктора Боннардона (Barral P. Les Perier dans l’Isère au XIXe, d’après leur correspondance familiale. Paris, 1964. Texte XVI).

Вернуться

103

Le Conservateur de la Restauration. Т. VII. P. 62.

Вернуться

104

AN BB 30 238 (доклад генерального прокурора Бурдо министру юстиции от 28 и 30 августа 1820 года).

Вернуться

105

Компаньонами назывались члены возникших в Средние века тайных союзов странствующих подмастерьев, которые отстаивали свою независимость от «оседлых» ремесленных цехов. – Примеч. пер.

Вернуться

106

Gosser R. Un ouvier en 1820. Manuscrit de Jacques-Étienne Bédé. Paris, 1984. P. 210–214 (8 мая 1820 года), 344–355 (8 мая 1821 года), 381–385 (8 мая 1822 года). Сюда же можно добавить страницы, посвященные празднику в честь Марии Бишо, «подруги Общества», 14 и 15 августа 1821 года.

Вернуться

107

Sewell W. H. Gens de métier et révolutions. Le langage du travail de l’Ancien Régime à 1848. Paris, 1983. P. 233–235.

Вернуться

108

«Мы взяли за образец греческих мудрецов, афинских должностных лиц и римских завоевателей, которые, преуспев в каком-либо деле, отправлялись в храм и приносили богу благодарность за свой успех. Так же и наши деяния дойдут до потомков» (Gossez R. Un ouvrier en 1820. P. 211). У ссылки на афинскую демократию и Римскую империю имелся очевидный политический подтекст; подразумевались, конечно, Революция и Империя. Что же касается религиозной церемонии в собственном смысле слова, Беде, как и Пердигье, делает упор прежде всего на наличие «двух освященных хлебов ‹…› поднесенных двумя дамами, входящими в общество, и распределенных двумя членами общества между всеми присутствующими», – среди которых были несколько мастеров (Ibid. P. 210).

Вернуться

109

Закон 1791 года, запрещавший рабочие организации, прежде всего ремесленные корпорации, а также компаньонаж. – Примеч. пер.

Вернуться

110

Gossez R. Op. cit. P. 332.

Вернуться

111

Ibid. P. 209.

Вернуться

112

Во время своих странствий по разным регионам Франции компаньон повсюду находил приюты, которыми управляла женщина, именуемая Экономкой, Хозяйкой или Матерью. – Примеч. пер.

Вернуться

113

Когда, невзирая на недовольство многих своих товарищей, Беде пытается придать жене одного из членов общества, Марии Бишё, чьим стараниям он был обязан своим освобождением, привилегированный статус Подруги Общества, он, в сущности, не слишком отклоняется от этнологической модели; однако назвав ее еще и «первой почетной дамой», он тем самым дал понять, что в общество входят и другие жены (Gossez R. Op. cit. P. 380). Большинство токарей, по всей вероятности, увидели в этом не что иное, как плод своеволия своего уполномоченного, и сочли, что он зашел слишком далеко: приложив немало усилий, они вынудили г-жу Бишё отказаться от обоих этих званий.

Вернуться

114

Gossez R. Op. cit. P. 212.

Вернуться

115

Пре-Сен-Жерве – пригородная коммуна к северо-востоку от Парижа. – Примеч. пер.

Вернуться

116

Впрочем, во время банкета 1822 года некий Шапюи, повздоривший с генеральным уполномоченным Беде из‐за Марии Бишё, поднял бунт против порядка, указанного генеральным уполномоченным, и потребовал переложить ярлычки так, чтобы «друзья оказались рядом с друзьями»: «Он взялся сам все переменить, и никто не возразил против такого оскорбления. Не стану ничего говорить, но не скрою, что снести это было мне нелегко» (Gossez R. Op. cit. P. 382).

Вернуться

117

Perdiguier A. Le livre du compagnonnage. P. 42 (помещенный во второй части ответ на письмо Пьера Моро, осуждавшего «безумную роскошь ваших празднеств»).

Вернуться

118

«Учебник франкмасона» Этьенна-Франсуа Базо за период с 1811 по 1845 год выдержал семь изданий, из них четыре вышли до 1820 года; описание «поведения за столом» см. в третьем издании: Bazot É.-F. Manuel de franc-maçon. 3e éd. Paris, 1817. P. 186–198. «Живописная история франкмасонства» Франсуа-Тимолеона Бега-Клавеля выдержала по меньшей мере три издания в течение XIX века, а недавно переиздана; см.: Bègue-Clavel F.-T. Histoire pittoresque de la franc-maçonnerie. Paris, 1989. P. 30–34.

Вернуться

119

Среди песен, опубликованных в «Учебнике» Базо, фигурируют, в частности, «Масонское похвальное слово Бахусу» (Bazot É.-F. Manuel de franc-maçon. P. 360) и застольная песня под названием «Масонская веселость» (Ibid. P. 355): «Не ждите жалобных стенаний / От друга радости живой, / За стол сажусь для пропитанья, / А проповеди все долой; / Сюда пришел, чтоб есть и пить, / Над умниками чтоб трунить…»

Вернуться

120

Так, Жорж Санд в «Графине Рудольштадт» (1844) замечает по поводу банкета «Невидимых», которым она заканчивает похождения Консуэло: «Как и на масонских парадных обедах, гости не поднимали ни одного бокала без того, чтобы не высказать какую-нибудь благородную мысль, не рассказать о каком-нибудь великодушном поступке, не вспомнить о каком-нибудь высоком покровителе. Однако ритмические напевы, ребяческие жесты франкмасонов, молоток, условный язык здравиц и надписи на столовой утвари были изъяты из этих пиршеств, веселых и в то же время серьезных» (перевод А. Бекетовой).

Вернуться

121

Один пример из многих: в брошюре под названием «Детали празднества, устроенного в честь господ депутатов избирательных округов департамента Мен и Луара в воскресенье 21 августа 1821 года» (BN Lb 48 2169) речь идет только о банкете.

Вернуться

122

La Minerve française. Т. IV. P. 328 (18.12.1818). Состоялся этот праздник, по словам Констана, «пятнадцатого числа нынешнего месяца».

Вернуться

123

Journal d’annonces… du département de la Côte-d’Or. 26.11.1818, 3.12.1818.

Вернуться

124

La Minerve française. IV. P. 509 (15.07.1819). За этим банкетом, по-видимому, последовал другой, с участием офицеров, вышедших в отставку или состоящих на половинном жалованье, «а спустя короткое время за ним последовала гнусная пародия – оргия, в ходе которой люди, называющие себя французами, имели подлость пить за скорое возвращение иностранцев».

Вернуться

125

Lardier A. Histoire populaire de la Révolution en Provence, depuis le Consulat jusqu’à 1834. Marseille, 1840. P. 102–103.

Вернуться

126

Сердечно благодарю Майте Буисси за сообщение о банкете в «Теленке-сосунке», а также за возможность познакомиться с каталогом выставки «Россини в Париже», проходившей в музее Карнавале с 27 октября по 31 декабря 1992 года (составитель Патрик Брюзон).

Вернуться

127

Именно по этому случаю Стендаль опубликовал «Жизнь Россини» – знак исключительного почета, поскольку эта книга стала одной из первых, если не самой первой биографией прославленного музыканта, опубликованной при его жизни.

Вернуться

128

«В странах, снедаемых духом общественного неповиновения, прикрытого словом „равенство“, всякая победа является одним из тех чудес, которые, как, впрочем, и некоторые иные чудеса, не обходятся без закулисных махинаций. Из десяти случаев торжественных признаний, какие выпадают на долю десяти лиц, прославленных еще при жизни у себя на родине, девять объясняются причинами, непосредственно не касающимися увенчанной знаменитости. ‹…› Во Франции признание возможно только в том случае, если, возлагая венец на голову победителя, каждый мысленно венчает самого себя» (Balzac H. de. Comédie humaine. Paris, 1977. T. 5. P. 653; здесь и далее цитаты из «Утраченных иллюзий» даны в рус. пер. Н. Г. Яковлевой).

Вернуться

129

Ibid. P. 672.

Вернуться

130

На этот факт указано, в частности, в работе: Contamine H. Metz et la Moselle. T. 1. P. 322.

Вернуться

131

Перевод И. и А. Тхоржевских. – Примеч. пер.

Вернуться

132

Lardier A. Histoire populaire de la Révolution en Provence. P. 438; число судей и присяжных указано в кн.: Dutasta H. Le capitaine Vallé, ou l’Armée sous la Restauration. Paris, 1883.

Вернуться

133

Например, в Байонне молодые либералы после обсуждения за столом решили разделить собранные 212 франков на две части: одну предназначили для городской богадельни, а другую передали двум кюре (AN F7 6719, полиция – в Министерство внутренних дел, 8 марта 1824 года).

Вернуться

134

Constitutionnel. 13.02.1820; здесь упомянуты, например, дочь нантского мирового судьи, уволенного в 1815 году, вдова офицера, убитого при переходе через Березину, и отставной морской офицер.

Вернуться

135

Constitutionnel. 29.06.1822. Банкет в саду Божона.

Вернуться

136

AN BB 30 238 (генеральный прокурор Бурдо – министру юстиции, 2 и 9 августа 1820 года).

Вернуться

137

Voyer d’Argenson M.-R.-M. Discours et opinions. T. 1. P. 346. Отрывок из письма мэра Шательро, Крёзе, в редакцию «Минервы», от 18 июля 1818 года.

Вернуться

138

AN F 7 6719 (префект Сарты – в Министерство внутренних дел, 21 декабря 1827 года).

Вернуться

139

AN F 7 6720 (генеральный секретарь Вандейской префектуры – в Министерство внутренних дел, 27 октября 1828 года).

Вернуться

140

По поводу приема, устроенного в Меце в честь депутата Маршаля в августе 1829 года, префект ехидно заметил, что зала, где проходил банкет, называемая залой «еврейского концерта», располагается «в самом конце улицы Святого Николая, заселенной по большей части ремесленниками и сильно удаленной от центра города» (AN F 7 6720).

Вернуться

141

Порой нам известен даже их цвет: белые и пунцовые на банкете в Пембёфе в августе 1829 года (L’ Ami de la Charte. 15.08.1829), сходным образом белые и красные на банкете в честь Бенжамена Констана в Страсбурге (AN F 7 6719, жандармерия департамента Нижний Рейн, 11 октября 1829 года). Но сведений слишком мало, чтобы делать выводы. Однако можно более или менее уверенно утверждать, что зеленый, цвет графа д’Артуа, не встречался нигде. Что же касается синего (напомним, синего цвета были ленты в бутоньерках у комиссаров на банкете в «Бургундском винограднике»), он, вероятно, встречался нередко, но, разумеется, не упоминался в газетных отчетах. [Синий начиная с Великой французской революции считался цветом республиканцев. – Примеч. пер.]

Вернуться

142

La Quotidienne. 9.04.1830. Статья под названием «Образцовый банкет», за подписью «Альпийский пустынник». Курсив оригинала.

Вернуться

143

Впрочем, одна исследовательница в примечании к своей статье приводит почерпнутое из газеты «Гастроном» от 1 апреля 1830 года меню обеда, устроенного в честь депутатов департаментов Нор и Па-де-Кале в феврале 1830 года: бараньи ноги с трюфелями и голуби со спаржей (Spang R. La fronde des nappes. Fat and Lean Rhetoric in the Political Banquets of 1847 // Repression and Expression. Literary and Social Coding in Nineteenth-Century France / ed. by C. F. Coates. N. Y.; Washington, etc., 1996. Р. 167–178).

Вернуться

144

Le Conservateur de la Restauration. Т. VII. P. 159.

Вернуться

145

L’ Ami de la Charte. 21.08.1829 (о банкете, состоявшемся накануне); L’ Annotateur boulonnais. 8.04.1830.

Вернуться

146

Исключение составляет подписка для банкета в «Бургундском винограднике». Насколько мне известно, второй подобный случай – банкет в саду Божона в 1822 году (см.: Constitutionnel. 15.06.1822); в обоих случаях дело происходит в Париже, и это не случайно.

Вернуться

147

Charavay E. Le général Lafayette, 1757–1834. Notice biographique. Paris, 1898. P. 458–459, 591.

Вернуться

148

Vidalenc J. Le département de l’Eure. P. 241; AN F7 6920, d. 3 (письмо префекта департамента Эндр и Луара от 18 сентября 1829 года).

Вернуться

149

AN F7 6719, dossier Casimir Perier (префект – в Министерство внутренних дел, 1 декабря 1829 года). Один лишь этот факт сводит на нет позднейшие (3 декабря 1829 года) утверждения жандармов из департамента Об, согласно которым «за исключением шести десятков избирателей, остальные явились на банкет, только чтобы поесть, выпить и провести время». Если бы их интересовало только это, они могли бы получить искомое в три раза дешевле.

Вернуться

150

AN BB 30 328 (10 августа 1820 года).

Вернуться

151

AN F7 6719 (письмо лейтенанта полиции от 3 октября 1821 года).

Вернуться

152

AN F7 6719, dossier Casimir Perier (жандармерия Труа, 20 июля 1826 года).

Вернуться

153

«Конституционная» с сожалением сообщает в номере от 13 февраля 1820 года, что по окончании банкета на улице Горы Фавор, в котором приняло участие более тысячи человек, «в кружке для пожертвований, оставшейся незамеченной большей частью гостей, ‹…› обнаружилось 500 франков».

Вернуться

154

Le Constitutionnel. 15.06.1822.

Вернуться

155

AN F7 6720, dossier Degouve de Nuncques (по поводу банкета в Аррасе, 6 января 1830 года).

Вернуться

156

AN F7 6719, dossier Casimir Perier (канцелярия префекта – в Министерство внутренних дел, 1 декабря 1829 года).

Вернуться

157

AN F7 6740 (жандармерия департамента Эна – в Министерство внутренних дел, 25 июня 1830 года).

Вернуться

158

AN F7 6719, dossier Casimir Perier (жандармерия, 20 июля 1826 года).

Вернуться

159

Автор письма ссылается на документы (закон от 27 июля 1791 года и декрет от 24 июня 1806 года), которые, по его мнению, позволяли запретить собрание.

Вернуться

160

Balzac H. de. Comédie humaine. T. 5. P. 667.

Вернуться

161

Обвинения могли проистекать из двух противоположных лагерей. К ним, разумеется, прибегали ультрароялисты, но либералы тоже не гнушались подобными наветами: некто Жюль Скандинав опубликовал в начале 1830 года статейку под названием «Комитет духовников», где, если верить донесению Министерства внутренних дел, посланному в Министерство юстиции для проведения следствия, была описана «оргия священников и миссионеров (Ламенне, Форбен-Жансон, де Розан…), которые в юбилейный год напиваются вместе с продажными девками и хором распевают непристойную песню» (AN BB 18 1180).

Вернуться

162

Заметим, что еще в конце XIX века лионские нотабли обедали в сугубо мужском кругу и делали исключение лишь для хозяйки дома (Pélissier C. Loisirs et sociabilités des notables lyonnais. Lyon, 1997. P. 143).

Вернуться

163

AN F7 6719, dossier Casimir Perier (жандармерия, 20 июля 1826 года).

Вернуться

164

Например, на банкете в честь Кератри в Ле-Сабль-д’Олон в октябре 1828 года «четыре жительницы города собирали в зале банкета пожертвования для бедных» (AN F7 6719).

Вернуться

165

AN F7 6719, dossier Benjamin Constant. Префект департамента Верхний Рейн пишет 18 октября 1827 года по поводу банкета в Кольмаре: «В конце трапезы некий Морель, врач, вышел из‐за стола и ввел в залу нескольких дам, которые обошли вокруг стола, чтобы полюбоваться пиршеством. Эти дамы были г-жа Кинер, жена фабриканта обоев, девицы Алерле, чей отец, бывший землепашец, ныне сделался богатым землевладельцем, Шраерер, бакалейщица, и Шубарт, дочь фабриканта из Сент-Мари-о-Мин. Мужья или отцы этих дам входили в число гостей».

Вернуться

166

Le mémorial de la Scarpe. 26.12.1829 (статья под названием «Возрождение прискорбной системы»). Презираемые шары – те, которые служили для голосования в палате депутатов. [У каждого из депутатов имелись два шара: черный и белый; один они опускали в урну для выражения своего мнения за или против, а второй относили в другую, «контрольную» урну, служившую для проверки результатов голосования. – Примеч. пер.]

Вернуться

167

La Gazette de France. 5.04.1830.

Вернуться

168

Редкие случаи, когда тосты за короля и королевскую фамилию произносились в начале трапезы, казались «обычаем небывалым» (префект Арденн в Министерство внутренних дел 24 августа 1828 года по поводу банкета в честь депутата Кюнена-Гридена (AN F7 6767); ср. также банкет в Эдене в честь Дегува де Нунка 14 сентября 1828 года (AN F7 6720).

Вернуться

169

Grimod de La Reynière A. Lе Manuel des Amphytrions. Paris, 1808. P. 222–223: «В этот час восторг, переполняющий сердца и умы, делает особенно нежелательным присутствие свидетелей. Ни веселиться, ни изливать душу невозможно в присутствии слуг, а что такое обед, во время которого веселье под запретом, а откровенность под подозрением»; вдобавок Амфитрион «всегда несет ответственность перед властями за то, что говорится за столом» (Ibid. P. 234) – а при Империи этот дамоклов меч представлял серьезную опасность!

Вернуться

170

Упомяну, например, песню, которая была исполнена на банкете в честь Лафайета в октябре 1829 года: «Мы поздравляем Лафайета, нет в Хартии на то запрета».

Вернуться

171

Touchard J. La gloire de Béranger. T. 1. P. 210. Судя по приведенной Тушаром цитате из Жюля Симона, уже в середине XIX века указанный обычай считался вышедшим из моды.

Вернуться

172

Цит. по: Barral R. Les Perier dans l’Isère. Annexe, texte XVII.

Вернуться

173

Так молодой журналист-республиканец Мишель-Анж Перье, будущий глава лионского восстания, впервые привлек внимание полиции своими «Стансами к Лафайету», прочитанными на банкете, который устроили лионцы в честь Лафайета в сентябре 1829 года (AN F7 6919).

Вернуться

174

Vaulabelle A. de. Histoire des deux Restaurations. T. IV. P. 18–19 (погоня за Лафайетом), p. 35 (позорный столб в Меце), 40–41 (казнь Валле); Dutasta H. Le capitaine Vallé. Op. cit.

Вернуться

175

Филиппо Буонарроти (1761–1837) – итальянский и французский революционер, продолжавший отстаивать якобинские идеи после термидорианского переворота. За участие в «Тайной директории общественного спасения» был в 1797 году приговорен к высылке из Франции; при Первой империи и в эпоху Реставрации находился в сношениях с карбонариями и поддерживал революционные движения во Франции и в Италии. – Примеч. пер.

Вернуться

176

См. прежде всего: Spitzer A. B. Old Hatred and Young Hopes. The French Carbonari against the Bourbon Restoration. Cambridge, MA, 1971; Lambert P.-A. La Charbonnerie française, 1821–1823. Du secret politique. Lyon, 1995.

Вернуться

177

Corbin A. Le temps, le désir et l’horreur. Essais sur le XIXe siècle. Paris, 1991. P. 53–79.

Вернуться

178

Ле Карпантье умер в тюрьме. См.: Luzzatto S. Mémoire de la Terreur. Vieux montagnards et jeunes républicains aux XIXe siècle. Lyon, 1992. P. 125.

Вернуться

179

Desternes L., Galland G. La réaction royaliste en Touraine. P. 60. За пожелание, чтобы во Францию вернулся Наполеон, наказание еще не такое суровое, если учесть, что в следующем году четырнадцатилетнего подростка гильотинировали за то, что во время восстания в Лионнé он просто пригрозил местному кюре.

Вернуться

180

Vaulabelle A. de. Histoire des Deux Restaurations. T. 5. P. 355 et suiv.

Вернуться

181

AN BB 30 238 (генеральный прокурор Риома – министру юстиции, 14 сентября 1820 года).

Вернуться

182

AN F7 6876 (копия ответа министра префекту Изера от июля 1817 года).

Вернуться

183

AN F7 6719, dossier Casimir Perier (письма префекта департамента Об в Министерство внутренних дел, 20 ноября и 1 декабря 1829 года; жандармерия департамента Об, 3 декабря 1829 года).

Вернуться

184

Собрания проходили также у барона Мешена, у барона де Сталя, у маркиза Вуайе д’Аржансона. Ср. документы «Процесса так называемого Общества друзей свободы печати» (Procès de la société dite des Amis de la liberté de la presse, BN Lb 48 1397).

Вернуться

185

Общее название мелких групп католиков, которые, сохраняя верность традициям французского галликанства, отстаивали независимость французской церкви от папской власти, а потому отказались признать конкордат, подписанный в 1801 году Первым консулом Бонапартом и папой Пием VII. – Примеч. пер.

Вернуться

186

La Minerve française. T. VIII. P. 48 (4.11.1819).

Вернуться

187

Vaulabelle A. de. Histoire des deux Restaurations. T. 5. P. 57–60.

Вернуться

188

Le Constitutionnel. 6.02.1820.

Вернуться

189

AN F7 6720, dossier 6 (письмо супрефекта Шароля в префектуру департамента Сона и Луара от 27 августа 1821 года).

Вернуться

190

Единственный список, который мне удалось обнаружить, – это перечень участников банкета в честь Бенжамена Констана в Страсбурге, состоявшегося 10 октября 1829 года. Он содержит сотню имен, все с указанием профессии и вероисповедения, и хранится в Национальном архиве (F7 6719). Префект в связи с этим сообщал министру: «Список полный, недостает лишь десятка имен, которые мне не удалось выяснить».

Вернуться

191

AN F7 6767, банкет в честь Кюнена-Гридена в Седане 24 августа 1828 года. Поскольку дуэли удалось избежать с большим трудом, префект надеялся, что участники одумаются и в следующем году банкета устраивать не станут. Надежды его не сбылись.

Вернуться

192

Левая пресса довольно часто сообщала о митингах по другую сторону Ла-Манша и неизменно использовала эти сообщения как аргумент в пользу свободы собраний во Франции. Так, «Вестник Байонны и полуострова» 16 марта 1830 года рассказывает о недавнем митинге купцов и фабрикантов в Манчестере в заметке под многозначительным названием «О том, как в Англии узаконили заговоры».

Вернуться

193

Le Censeur européen. T. VIII. P. 402; по поводу банкета 6 июля 1818 года в Гренобле.

Вернуться

194

AN F 7 6720, dossier Degouve de Nuncques (январь 1830 года).

Вернуться

195

AN F7 6920 (жандармерия Лоша, доклад от 6 октября 1829 года по поводу банкета в воскресенье 4 октября; префект департамента Эндра и Луара – в Министерство внутренних дел, 11 октября 1829 года).

Вернуться

196

На банкете в честь «Героя двух миров» [Лафайета] 29 июля 1829 года некто Добре, «молодой промышленник, недавно переселившийся в округ Иссуар», начал свою речь так: «Господа, впервые присутствуя на гражданском банкете, впервые сидя среди вас, пламенно желая сделаться вашим согражданином, я прошу вашего снисхождения, того, какое оказывают новичкам», а затем поднял бокал «За генерала Лафайета!» (La Tribune des départements. 9.08.1829).

Вернуться

197

AN F7 3874 (парижский бюллетень о банкете на улице Горы Фавор, 6 февраля 1820 года): «Некоторые из гостей отзывались о короле и принцах из его фамилии самым оскорбительным образом. Нет никакого способа засвидетельствовать это в суде, но бранные речи обличают истинные чувства недовольных, участвовавших в этом собрании».

Вернуться

198

Ниже мы увидим, что хозяин «Бургундского виноградника» чрезвычайно вовремя заболел во время банкета артиллеристов национальной гвардии 9 мая 1831 года, а слуги, согласно «Судебной газете» от 16 июня 1831 года, не смогли опознать ни одного из гостей.

Вернуться

199

Выразительный пример – процесс, возбужденный администрацией префекта против газеты «Часовой департамента Дё-Севр» после банкета в Ниоре 6 октября 1829 года (AN BB 18 1175). Обвинения предъявили не авторам речей и песен, а журналистам, которые их опубликовали. Впрочем, суды чаще всего не стремились выносить обвинительные приговоры, а в Ниоре в мае 1830 года возвращение журналистов, отбывших тюремный срок, стало для местных властей настоящим кошмаром, потому что горожане устроили им триумфальную встречу!

Вернуться

200

Именно так префект Финистера предлагает поступить с «ультралиберальным» мэром Шатолена и его заместителем почтмейстером, которые приняли участие в банкете, устроенном в честь депутата Гийема в Кемпере (AN BB 30 238, письмо от 19 сентября 1820 года в Министерство внутренних дел). Такие наказания практиковались нередко.

Вернуться

201

См.: La Sicotière L. de. Biobibliographie // Du Chatellier A. Un essai de socialisme, 1793–94–95: réquisitions, maximum, assignats. Paris, 1887. Имя Дю Шателье фигурирует в официальных докладах (AN BB 30 238, управление таможнями – министру юстиции, 17 сентября 1820 года).

Вернуться

202

Колоритный пример: мэр Визиля и его заместитель были отправлены в отставку министром внутренних дел, поскольку во время чествования Лафайета часть почестей досталась им, а именно «вечером в их честь был устроен банкет с участием множества гостей, а затем под их окнами была исполнена блестящая серенада». В городском совете префект не нашел ни одного человека на смену уволенным; один старый советник учтиво отклонил предложение, сославшись на то, что и он принимал участие в торжествах… (AN F7 6720, dossier Lafayette. Копия в газете «Провозвестник», 23 сентября 1829 года).

Вернуться

203

Mémorial de Toulouse, цит. по: La Gazette de France. 11.05.1830.

Вернуться

204

AN F7 6718, dossier 24 (банкет в Витрé 24 октября 1829 года); AN F7 6740, Аveyron (жандармерия, 12 июля 1830 года).

Вернуться

205

AN F7 6741, cabinet du préfet du Tarn-et-Garonne ([5] апреля 1830 года); AN F7 6767, dossier Casimir Perier (префект департамента Об – в Министерство внутренних дел, 29 ноября 1829 года).

Вернуться

206

AN F7 6717, dossier Benjamin Constant (префект департамента Нижний Рейн – министру внутренних дел, 11 октября 1829 года).

Вернуться

207

AN F7 6720, dossier 6 (27 августа 1821 года). Если верить супрефекту города Шароль, на банкете в честь депутата Эмбло-Конте «не появились некоторые особы, которые исповедуют мнения и принципы не менее экзальтированные, но которые, однако же, объявили во всеуслышание, что не сядут за один стол с лицами, принадлежащими по своим привычкам и ремеслу к низшим слоям общества».

Вернуться

208

AN F7 6718, dossier 24 (префект департамента Иль и Вилен – в Министерство внутренних дел, 27 октября 1829 года). А в Лиможе по поводу празднества, устроенного в честь депутата Бурдо (AN BB 18 1150, 5 января 1827 года), генеральный прокурор сообщает, что «герой церемонии, говорят, предпочел бы обойтись без нее. Она немедленно сделалась посмешищем, потому что актеры, достойные ценители соперничающего действа, объявили в печатной афишке, что в театре в этот вечер не будет представления по причине сего августейшего собрания. С тех пор участников именуют исключительно августейшими». Затем он утверждает, что некоторые из комиссаров попытались якобы вычеркнуть из приготовляемых тостов слова «король», «законность» и «верноподданность».

Вернуться

209

Примерно так обстояло дело во время банкета в Верну: «Г-н Буасси д’Англа держался замкнуто и несообщительно; он вышел из‐за стола и покинул общество, лишь только позволили приличия» (AN F7 6719; префект департамента Ардеш – в Министерство внутренних дел, 23 сентября 1829 года).

Вернуться

210

Бретонский депутат Ларибуазьер принадлежал к числу роялистов-конституционалистов и на банкете в свою честь настоял на произнесении тоста в честь короля, но пять месяцев спустя проголосовал за адрес двухсот двадцати одного. Что же касается гостей, они, как многие бывшие бретонские федераты, стояли на более левых позициях.

Вернуться

211

Le Journal du commerce (впоследствии Constitutionnel). 19.05.1818. Две недели спустя газета возвращается к банкету в «Радуге» в финале большой передовицы, посвященной современному политическому положению.

Вернуться

212

Le Drapeau blanc. 6.04.1830.

Вернуться

213

Новаторская статья Чарльза Тилли «Происхождение репертуара современного коллективного действия во Франции и Великобритании» по-прежнему наводит на много полезных размышлений, хотя выдвинутые им тезисы, затем развитые в книге «Несогласная Франция с 1600 года до наших дней» (Tilly Ch. La France conteste de 1600 à nos jours / Traduit de l’américain par E. Diacon. Paris, 1986), нуждаются в уточнениях. См. подробнее в моей книге: Robert V. Les Chemins de la manifestation (1848–1914). Lyon, 1996.

Вернуться

214

См. подробнее: Histoire de Brest / Le Gallo Y. dir. Toulouse, 1976. P. 210–211.

Вернуться

215

AN BB 30 238 (реннский генеральный прокурор – министру юстиции, 9 августа 1820 года).

Вернуться

216

La Tribune des départements. 13.06.1830.

Вернуться

217

AN BB 30 238 (письмо генерального прокурора Бурдо от 21 июля 1820 года). Лошадей и экипажи для встречи депутата собрали со всей округи.

Вернуться

218

Некоторые подобные случаи зафиксированы в начале Июльской монархии; мы к ним вернемся.

Вернуться

219

Главный источник в данном случае – досье, посвященное генералу (AN F7 6719). См. также: Leuillot P. L’ Alsace au début du XIXe siècle. Essais d’histoire politique, économique et religieuse, 1815–1830. T. 1. Vie politique. Paris, 1959. Passim. О пребывании Фуа в Эльзасе см.: Ibid. P. 302–305.

Вернуться

220

Который, по свидетельству генерального прокурора Бурдо (AN BB 30 238, Ренн, 29 августа 1821 года), путешествовал в это время «по Вандее и Анжу; в Анже его встретили празднествами и устроили обед на двести персон. В Нанте, где его ждут теперь, готовят ему очень либеральный прием, который власти, кажется, совсем не склонны терпеть. Г-н генерал-лейтенант Деспинуа, как говорят, твердо намерен расстроить планы либералов; не удивлюсь, если дело кончится, как в Бордо, скандалом».

Вернуться

221

Брошюра, сохранившаяся в Национальном архиве, уточняет: «Праздник этот по счастливой случайности пришелся на 5 сентября, годовщину победы свободы над олигархией, победы, которая, впрочем, оказалась эфемерной». 5 сентября 1816 года король распустил «бесподобную палату», показав тем самым свою готовность положить конец Белому террору. Читателю уже известно, что эта счастливая случайность была не совсем случайной.

Вернуться

222

Leuilliot P. Op. cit. P. 289. О приеме Вуайе д’Аржансона мы знаем только из официальных отчетов, поскольку пресса в то время подвергалась цензуре.

Вернуться