Диана Билык
Моя чудачка

Пролог

Все персонажи выдуманы, совпадения случайны

—–

Одна ночь все изменит.

Один вдох будет последним в твоем одиночестве.

Один взгляд навечно свяжет тебя с новой жизнью.

Одно прикосновение – шаг в будущее.

Одно слово – полет в пропасть…

Но…

Одна ночь все изменит.

—–

Глядя на нее, как на что-то волшебное, яркое и незабываемое, я дышал хрипло-рвано и впервые за несколько месяцев до безумия хотел женщину. Она пахла жареным арахисом, вином и малиной. На языке катался терпко-сладкий вкус наших поцелуев, в сине-морозных радужках девушки плясали бесенята, и я шалел от задорно-хитрой улыбки.

Я не знал имени шальной незнакомки, не знал, кто она и откуда. Не хотел знать. Просто прижимал к стене и до сильной дрожи по всему телу целовал пухлые, но упругие губы. И малышка отвечала. Неистово, бешено, до сноса крыши.

На вид девушке казалось около двадцати, но на пьяную голову мне сложно было сказать точнее. Спрошу потом, когда все случится, не хочу сбивать наше взаимное цунами-вожделение.

Было в ее страсти что-то ядовитое, необузданное. Даже дерзкое.

Или чудное?

Девушка открыто засмеялась, откинувшись чуть назад, когда я нагло пробрался ладонью под блестящую ткань ее платья и коснулся горячей кожи. Провел по изгибу бедра и, миновав плоский живот, замер на тонком кружеве белья. Под пальцами набухла небольшая вершинка. Стоило мне прижать руку сильней, незнакомка наклонилась, чтобы поймать мои губы, защекотала розовыми кончиками короткого каре колючие щеки. И снова застонала, распустив по коже сотни горячих волн.

– Ты пахнешь острой гвоздикой, прохожий…

Ее гармоничный и мелодичный голос ласкал уши. Я выдохнул:

– Еще… Скажи…

Юркие пальчики девушки приподняли мою футболку и, царапнув по разгоряченной коже, опустились ниже, под тугой пояс брюк.

– И кипарисовым эфирным маслом, – протянула над ухом вместе с дорожкой теплого воздуха, что стремительно обвил шею, забрался на плечи и, ринувшись между лопаток, рухнул к пояснице и прострелил пах острым желанием.

Мы спешили, задыхались, дурели от хмеля и убегающего прочь праздника. Издали слышалась музыка, низкие басы отдавались в груди дрожью, а в зимнем небе, что осколком выглядывало сквозь стекло, распускались пышные цветы фейерверка.

В кабинете от этого все мерцало и плясало, синеватый свет фонаря заглядывал в окно и окрашивал чудные светло-малиновые волосы девушки в густой фиолет.

– Как тебя зовут, Малинка? – прошептал я и, скользнув по тонкой шее языком, прикусил маленькое ухо и легонько стукнулся о сережку-гвоздик.

– Не скажу, – коротко захихикала девушка и без тени стыда залезла пальчиками под пояс брюк.

Зарычал, потому что не люблю, когда мной руководят, но сейчас позволял себя вести. Владеть собой. Я бился в ее чутких ладонях, и это было очень остро. Острее аплодисментов после выступления. Одни ее прикосновения вливали в кровь больше адреналина, чем сотни концертов.

Девушка облизала пересохшие губы, словно горела от жажды, и сжала меня сильнее. С ума сойти! Аллегро¹ в моем сердце достигло каденции²! Я просто возьму ее сейчас и ни капли не пожалею.

Хмель и сладость от поцелуев срывали башку, и я цеплялся за эту возможность, как за спасительный круг. Мне нужны были эти минуты, нужна была эта девчонка.

Доступная, легкая, таинственная. Кто она?

Я приподнял ее за тугие ягодицы и, усадив на подоконник, снова напал на губы. Запустил руки за спину и скользнул вверх пальцами, пересчитывая ребра. Возле третьего позвонка нащупал две крошечные родинки. Будто близняшки. Я не видел их, но мне это и не нужно – с рождения у меня такая чувствительность, что можно жить с закрытыми глазами. Я просто вижу и слышу подушечками пальцев. Особенно когда перебираю ими черно-белые клавиши.

Я – пианист. Нереализованный, забытый, в душе прожженный пианист, который все еще мечтает о большой сцене, а в реальности пять лет преподает аранжировку глупым выскочкам и заносчивым пигалицам с вокального отделения.

Когда жар подкатился к горлу и снова завился вокруг шеи, перекрыв дыхание, я смело приблизился и раздвинул девушке ноги. Она тихо хихикнула, но, скрестив свой голодный взгляд с моим, тут же замолчала. На кончиках густых ресниц переливались перламутровые блестки. Они отражались в глубине черных-черных зрачков, будто звезды.

Опустив ладонь ниже, нащупал живительную влагу. Горячая…

Она не такая, как все, я чувствовал. Не из тех девиц, что гроздьями вешаются на шею и наигранно стонут, пытаясь сдать гамму. Малинка даже не студентка нашей Академии, уверен. Лёшка бы не скрывал, и я бы такую запомнил. И голос ее роскошный, и смех заливистый, и этот взгляд с хитрецой и уникальной синевой.

Толкнулся пальцами глубже и чуть не опешил от ее узости. Я просто горел и плавился, мне нужно было больше, потому на томные тихие вздохи над ухом реагировал, как неопытный подросток. Освободив руку, подтянул девушку за хрупкие плечи к себе. Голову вело от волшебного опьянения ее свежими духами, запахом тела, тембром порывистого стона.

– Быстрее… – шепнула девушка, и розовые пряди просыпались назад, огладив острый подбородок и линию скул.

Я был так ошарашен ее открытостью и игривой таинственностью, что с трудом сдерживался от желания напереть сильнее. Будто меня шваркнули крышкой пианино по пальцам и заставили играть менуэт. Взять ее хотел, как дикарь. Так, чтобы пар пошел, в два-три рывка смахнуть с себя накопившееся напряжение… Я не мог остановиться, вино бурлило в крови и заставляло прыгать с головой в это безумие под названием «случайный секс». И девушка, что танцевала со мной несколько минут назад в одурманенной праздником толпе, трепетала от прикосновений и передавала сладкую дрожь моему телу. Близкая, доступная, шальная. Настоящий холодный огонь в моих ладонях.

Резко подался вперед. Она приняла меня полностью, вскрикнув над ухом и вцепившись в плечи прохладными пальчиками. Один толчок. Еще и еще. Ее крик, ее жаркая теснота, ее улыбка и смех в губы. Юркий язычок вертелся во рту, будто бешеная пчела, и я не мог противостоять. Хотел вколачиваться и биться в агонии. Здесь. Сейчас. Немедленно.

Быстро и ритмично, до тихого скрипа большого подоконника и угрозы продавить стекло.

Когда Малинка сжалась внутри и обвила мои бедра крепкими ножками, а острые пальчики вонзились в кожу и оставили после себя ранки в виде крошечных полукружий, я рассыпался на куски.

Воздержание, твою ж мать…

Глава 1

=Настя=

– Чудакова! А ну, стоять! Я вспомнила, что ты мне еще диктант по сольфеджио не сдала! – лохматая голова Яны Петровны высунулась из аудитории, и острый палец учительницы уставился на меня, будто я ему должна миллион.

Я отбежала подальше во избежание задержания. Хи! И даже руки подняла: «Не стреляйте!»

– Простите, очень-очень спешу! В следующий раз обязательно сдам! Меня… – Я обернулась, чтобы не опростоволоситься, и выпалила: – Меня к ректору вызвали! Срочно! – и умчала по пустому коридору. Как горная коза, если не сказать хуже.

– Поставлю три в этом семестре, будешь знать! – крикнула вслед учительница. Строго, но беззлобно.

Я знала, что она мне все простит, потому что я у нее в любимчиках. Смешливое: «Чертовка!» погасло за громадными дверями.

В буфете было безлюдно: основные ленты уже закончились, остались индивидуальные уроки, а в пятницу их почти никто не ставил, потому что студенты разъезжались по домам. Одна я такая особенная! Пришлось на дополнительном по теории остаться, а впереди еще вокал – если я на него не забью в этот раз, время поджимало.

Повариха или продавщица – кто она, и не поймешь, – дремала за столом, подперев румяную щеку мощным кулаком. Когда я вошла и сквозняк смахнул с прилавка ценники, женщина очнулась и зачмокала пухлыми губами.

– Снова ты! Ты же ела час назад. Домой уже пора, – она улыбнулась и подобралась к стойке – собирать разлетевшиеся бумажки. В кармане белого хитона звякнули монетки для сдачи.

Я замялась. И правда, ела, и денег совсем не осталось, а живот добра не помнит и снова просит, а до дома еще дожить.

– Мне нужно подготовиться к сдаче семестровой контрольной по…

Сказать, что по всем предметам? Караул! Я обреченно опустила голову.

– Я просто посижу, – показала на столик в углу буфета и спрятала локон непослушных волос за ухо.

– Только недолго, – буркнула женщина, – закрывать скоро буду.

Под огромным окном сваленные в кучу пустые коробки создавали вид помойки, а не места, где можно поесть. Но студенты не обращали внимания, напротив, эта забегаловка без названия, в студенческой братии обзываемая «Буффи», при Академии была любимым местом для общения и собирания сплетен.

– Может, хоть чай? – Повариха поставила локти на стол и уложила голову на сложенные крупные ладони.

Я поджала губы и замотала цветастой шевелюрой. Не скажу же, что денег нет?

– Ой, ладно, – добродушно улыбнулась женщина и показала кривоватые зубы. – Будто я голодной студенткой не была! Бутерброд?

Что сказать? Что она хорошая тетя, но мне нечем ее отблагодарить, или что я откушу ее аппетитную руку, если она не отрежет колбасы побольше и потолще?

Хихикнув, я завалилась на привычное местечко и бросила в угол рюкзак.

Та-а-к, а теперь все по порядку: сначала глянуть, какие предметы еще не сдала, а потом быстренько на вокал. Задержала меня Ивасенко, вот же! Замечательный педагог, строгий, точный, не разберется в теории музыки и сольфеджио после ее объяснений разве что совсем уж дурень. Жаль, что я – плохая и неуклюжая ученица: вечно важные уроки пролетают мимо. Не то чтобы я не хотела учиться, просто получалось так. Или концерты, или простуды, или просто погулять хотелось…

Подкрепившись, я полистала расписание и удивилась девственно-чистой следующей неделе. Я не заполнила дневник? А-а-а! После вокала не успею ведь! Придется выбираться из этой берлоги и переться в главный холл, где есть всё-о-о и даже больше. Хотя я не любила там оставаться надолго: старалась юркнуть мимо вахты, заглянуть быстренько в зеркало и смотаться, чтобы ни с кем из педагогов не столкнуться. А то затащат на пересдачи. Мне оно надо?

Поблагодарила спасительницу моего пустого желудка и, подхватив свои вещи, потопала к двери. Выглянула осторожно: проверила лестницу, убедилась, что никто не идет из бокового ответвления в подвал, и побежала на цыпочках в коридор. Прямиком в холл.

Уже почти ступила на мозаичный кафельный пол, как в спину прилетело грозное:

– Анастасия! Вы должны были распеться давно! Живо в сорок пятый!

Да, тяжело второкурснице. Ездить издалека на учебу, быть солисткой в рок-группе и еще успевать вовремя добираться домой, чтобы не волновать отца. Особенно тяжело оказывалось, когда пропущенные уроки накапливались, сдачи приближались, а концерты и репетиции уплотнялись.

Любимый учитель по вокалу – Кравцов Николай Петрович – стоял в конце коридора и незаметно качал кожаным портфелем. Кого-кого, а его уроки я не пропускала никогда. Даже если приходилось с температурой волочить ноги через весь город, чтобы узнать, что у него срочные дела и урока не будет, я все равно каждый раз приезжала, ждала и верила.

Его редкое отсутствие замечательно восполняла концертмейстер – молоденькая, но очень талантливая пианистка, Кац Валентина Игоревна. Жаль, на этой неделе она болеет.

– Я сейчас только расписание перепишу и сразу к вам, – попыталась я.

Учитель приподнял пышную бровь и, наклонив голову с редкими волосами, прикрывающими уши, дернул воротник теплой рубашки.

Когда Кравцов нервничал или был недоволен, он всегда так делал. Я старалась его не злить, потому что не могла нарушить нашу идиллию «педагог-ученица», которая длилась уже второй год.

О, сколько времени прошло!

Только он один обращался к студентам на «вы». Первое время было жутко непривычно, но позже я перестала обращать внимание, и уважительное, слегка возвышенное обращение тешило мое самолюбие. По типу: свысока и шепотом. Нет, не так, я чувствовала себя в его глазах взрослой, а не шальной и глупой малолеткой.

– Позже перепишете. – Учитель бросил грозный взгляд на наручные часы и снова дернул воротник. – Я спешу.

– Иду, – сдалась я с невинной улыбкой. Придется потом на всех парах лететь через весь город на репетицию, а расписание перепишу в понедельник утром. Все равно домашнее задание мне не грозит: некогда будет за концертами.

Мы пошли узкими путаными проходами в подвал.

Это не простой подвал, с луком и картошкой, это настоящие катакомбы музыки, где скапливаются звуки необычайной вибрации и чистоты.

Но на лестнице я всегда чувствовала себя слегка неуютно: колючие мурашки ползли по плечам от пронизывающего холода и сырости, что источали каменные стены. Высокие кривые ступеньки нагоняли на меня страх сломать ноги, но все эти мелочи прощались, потому что в кабинетах подвала был замечательный резонанс, а для музыканта это неописуемая радость. Потому несколько секунд неудобства заканчивались наградой.

Отвлекшись на чей-то высокий голос в коридоре, я едва не полетела кубарем по кривым каменным ступенькам и чудом удержалась за широкие деревянные перила.

Николай Петрович ожидаемо не остановился, чтобы помочь, а гордо прошествовал вниз. Субординация и никакого вмешательства. Он и на уроках никогда не кромсал мой стиль пения и разрешал быть собой. Полная свобода, даже слишком полная. За это я его и обожала.

Но лежать трупиком со свернутой шеей внизу лестницы не очень хотелось: мог бы и подхватить за локоток.

Наша Академия – настоящее бомбоубежище. Старинное здание, широкие лестницы и темные коридоры, пропахшие облущенной побелкой и вековой пылью. Говорили, что лестница в подвал – это черный ход для слуг еще при царе. При каком именно, я не уточняла, не очень люблю историю. Успешно проспала ее на первом курсе, получила шесть баллов и ушла на каникулы довольная, как слон.

Когда мы подошли к классу, учитель неожиданно миновал нашу дверь и свернул в другую часть коридора. Я замерла и потянулась к затертой ручке класса. Ну, Кравцов часто был непредсказуем, может, надо что-то оркестровщикам сказать, не буду же я его допрашивать? Решила, что как раз успею распеться, пока он прогуляется к коллегам.

– Куда? – Он глянул через плечо и коротко махнул головой. – За мной.

– З-зачем? – Я подергала закрытую дверь. – А распеваться?

– Позже. Оставьте.

Я приблизилась к преподавателю. В эту часть коридора я ходила только тайком, так что сейчас почувствовала странный трепет и необъяснимое волнение. Будто что-то здесь случится.

Я остановилась рядом с Кравцовым и едва не рухнула от легкого запаха коньяка. Пришлось отодвинуться. Учитель был высокий, крепкий и довольно симпатичный – то ли цыган, то ли татарин. Казалось, в нем все складывалось безупречно: волевые решения, мужественность, конкретность, но вот была маленькая червоточина – любил выпивать. Не по-черному, но маленький саквояж, точно знаю, всегда прятал небольшую бутылочку горячительного напитка. Когда и как он пил, я не замечала, но вот специфический спиртной запах мой чуткий нос улавливал с первых секунд.

Кравцов прошагал дальше и распахнул передо мной дверь в оркестровую. Там стоял такой гам, что я невольно поморщилась. Трубы, тромбоны, саксофоны… И все это гудело, скрежетало и мучило мои нежные уши.

А еще плотный запах мужского пота и верхней одежды. Хотелось бежать, но музыка… звала.

Николай ткнул пальцем на свободный стул, предлагая мне сесть. Я? Могу послушать оркестр? Побыть в самом его сердце? А-а… Мечта всей жизни! Я неловко завалилась на сидение и прижала к себе рюкзак. Заулыбалась во весь рот и чуть не оглохла, когда над ухом замычал альт-саксофон.

Глава 2

=Настя=

Год, нет, почти полтора, если учитывать еще и вступительные экзамены, я тайком подслушивала репетиции оркестра под дверью. Прижималась к ней и впитывала в себя отдаленно-глухие звуки. Ох уж эта изоляция. Переливы живых инструментов не заменит ничто на свете: ни синтезаторы, ни компьютерные программы. Даже фальшь или нескладуха в ритме слушались по-особенному. Они казались чем-то необыкновенным и уникальным, а когда музыканты играли что-то из Армстронга или «Листья» Космы, я просто таяла и ловила экстаз. Да, это музыка! Хотя я больше люблю рок, но наш эстрадный оркестр вполне устраивал мои вкусы.

Николай Петрович ушел, я даже не заметила когда, а молодой и подтянутый дирижер среднего роста взглянул в мою сторону и, приветствуя, мягко кивнул.

Щеки вспыхнули, спина, как по команде, выровнялась, и я постаралась не упустить ни единого поворота дирижерской палочки, ни одной цифры³, ни одного аккорда или коды⁴. Вот так подарок от любимого преподавателя! Неожиданно. Потрясающе!

Когда заиграли мою любимую песню, нежную «Осенние листья», я прикрыла глаза и замечталась. Подпевала саксофону и испытывала распирающее счастье в груди:

«The falling leaves

Drift by the window

The autumn leaves

All red and gold…»⁵

На запеве второго куплета кто-то мягко коснулся плеча. Я замолчала, распахнула веки и уставилась в строгий серебристый пиджак дирижера.

– Твой выход, – он кивнул на микрофон, что одиноко возвышался в углу между громадными колонками.

Я обернулась, чтобы убедиться, что мужчина ко мне обращается, но уперлась взглядом в застекленную студию.

– Тебе, тебе говорю, – он перекрыл мягким тенором рокот музыки, пальцами показал оркестру знак «меньше», и все в одно мгновение заиграли тише. – «Листья» знаешь?

– Конечно, – выдохнула я и потерла о вельвет рюкзака вспотевшие пальцы. А если я не справлюсь? А если облажаюсь? Это не в группе отрываться и петь, как захочу – здесь нужно показать себя во всей красе и не рухнуть с разбега лицом в грязь. А я даже не распелась, вот Богиня Музыка посмеется надо мной!

– Ты справишься. – Дирижер моргнул голубыми глазищами, сжал коротко пальцы на моем плече и быстро вернулся на свое место.

Я отметила блеск его пшеничных волос, собранных в хвост на затылке, и крупные губы. Краса-а-авчик. Теперь, главное, не влюбиться невпопад, а то я такое умею и практикую.

Рука с палочкой потянулась вверх, и дирижер, как волшебник, нарисовал в воздухе завитушку. Оркестр замолчал.

– Алексей Васильевич! – выкрикнул кудрявый парень, выглянув из-за альта⁶. – На тридцать четвертой цифре можно проработать момент?

– Вот сейчас и проработаешь, – спокойно ответил главный и приготовил руки. – Сначала! – Он бросил в меня строгий взгляд, растаял в мягкой улыбке и кивнул.

Я чуть не поперхнулась. Страшно же! Сейчас как напою им соль-мажор вместо ля-минора.

Пока играло вступление, я хваталась за микрофон охладевшими от волнения пальцами и держала колени вместе, чтобы не сильно дрожали. А когда пошел куплет, не заметила, как голос сам полился в колонки и вытянул чистые и глубокие ноты. Старалась не нагружать связки и петь расслабленно, но под конец все равно потемнело в глазах. Да здравствует адреналин! Люблю эти ощущения: когда сердце колотится под ребрами, как свихнувшийся зверек, а в голове будто взрывается фейерверк.

Импровизировать не стала, не хотела пугать народ, допела концовку в простом академическом стиле на чистых нотах, правда, позволила себе немного расщепить⁷ на пике.

– Ты всегда так поешь? – закрывая кабинет и оркестровую, спросил Алексей. Все уже разошлись, и мы выходили последними.

– Как? – Я невинно захлопала глазами.

Он пожал плечом и поравнялся со мной. Он был выше, осанка идеальная, крепкая шея, как у культуриста, а кисти – изысканные, с идеально-чистыми тупыми ногтями. Легкий запах табака от одежды, который я не переношу, на удивление не показался назойливым. Состояние аффекта сработало, скорее всего.

– Чисто спела. Очень камерно. Я бы сказал, кристально.

Я потерла переносицу, подбирая слова, чтобы аккуратно сказать, что по-всякому умею петь, но в рюкзаке уныло пиликнул мой старичок-мобильный. И я внезапно вспомнила, что опаздываю. Это же катастрофа! Завтра пробный концерт, а я тут разгуливаю. С красавцем-дирижером. Ох и глазища у него! И волосы длинные, ухоженные. Мечта!

– Простите! – прижала ладонь к груди. – Я побежала. Очень опаздываю.

– Секунду, – он нарочито медленно перекинул строгую мужскую сумку в другую руку. – Во вторник и пятницу ждем тебя на репетициях. Кравцов передвинет индивидуальные, чтобы ты успевала. Готовимся к новогоднему концерту тридцатого, а там посмотрим. Можем, возьму тебя и на «Огонек» в Новогоднюю ночь. Шабашка, так сказать. Надеюсь на тебя.

Я долго глотала воздух, чтобы не заорать «Ура-а-а-а!», а потом прикрыла челюсть и выдала:

– Я не подведу!

А теперь ноги в руки и главное – ни с кем не встретиться. Из преподавателей, конечно. Обычно меня даже забавляли эти прятки и беготня по замороченному зданию Академии, но не сегодня. Сейчас любая заминка обернется концом света, потому что ключ от репетиционной звенел у меня в рюкзаке. Ребята сначала замерзнут у входа на базу, а потом разбегутся, как тараканы. Нельзя-а-а. Концерт же на носу, хоть бы разочек программу отыграть.

Я передала номерок вахтерше и, пока ждала одежду, нетерпеливо цокала каблуком ботинка по кафелю и озиралась по сторонам.

Последние студенты собирались в кучки возле зеркала: кто-то из девчонок делился помадой, обычное дело среди бюджетных первокурсников, кто-то из ребят включил мобильный и хвастался своими музыкальными наработками. Тоже часто случалось в нашем заведении, но…

Я от души наслушалась здесь непризнанных гениев. Один знакомый с параллельного курса запевал, что сочинил за месяц тридцать песен. Я тогда чуть со стула не рухнула от удивления, а потом попросила показать сие чудо творчества. Оказалось, в лексиконе паренька слов-то мало, и в каждой песне они просто менялись местами: «Розы-слезы, твои слезы – мои розы, рядом грезы – вижу твои слезы» и прочие приторные и банальные сочетания. Похвалила «шедевр», спрятав улыбку под кулачком, и смоталась, даже телефончик не оставила. Он еще долго увивался и ловил меня в коридорах. Бесполезно. Я умею избегать ненужные и неинтересные встречи.

Голоса студентов разлетались по широкому холлу и прятались в люстрах под потолком. Я грустно посмотрела на стенд с расписанием семестровых контрольных, академконцертов и сдач основных предметов и, перехватив пальто, помчала на выход.

Все в понедельник успею! Должна! Впереди еще целая неделя для пересдачи хвостов, я справлюсь.

Хотя из-за концерта домашка на выходных мне не светит. Папа обещал взяться за меня, но пока только грозился. Да он и не хотел, чтобы я сюда поступала, и ни копейки не дал ни на экзамены, ни на цветы, ни на одежду. Так что после одиннадцатого класса я сама тащила свои мечты и подрабатывала все лето, чтобы хоть частично обеспечить себя необходимым для учебы.

Одевалась на ходу: заматывала шею широким вязаным шарфом и путалась в рукавах и длинных патлах. Естественно, почти врезалась носом во входную дверь для великанов. Ненавижу ее – она тяжелая, метра три в высоту и на мощной пружине. Царская. Мои слабые руки еле-еле открывали громадину, и я вечно ругалась, как сапожник. Шучу, я не настолько испорчена, хотя завернуть матом еще как могу. С этой дубовой дверью, окрашенной лаком, всегда, вот всегда случались приключения. Древнее здание, что с него взять? Здесь даже стены пахли по-особенному старинно, а на потолок никогда и никто не смотрел – ты попробуй задери так сильно голову – шею сломаешь.

Вылетела пулей наружу, в холодный влажный воздух, и неудачно поскользнулась на последней ступеньке гранитного крыльца. Едва не сшибла локоть о стену, да-да, все как обычно и ничего нового, но меня вовремя дернула в сторону крепкая рука. Естественно, теперь на все плечо синяк будет от цепких чужих пальцев, зато пальто уцелело, и я не грохнулась с десяти ступенек на асфальт.

Вскрикнув, навалилась на спасителя и случайно скомкала мягкий темный кашемир пальцами. И поняла, что передо мной мужчина. Или парень, кто там в темноте разберет? Острая гвоздика и терпко-пряный шлейф лаванды и кипариса забили напрочь мой чуткий нос. Губы и ресницы бессовестно запутались в прядях цветных волос, пришлось изворачиваться аккуратно, чтобы не полететь по замерзшему асфальту со склона. А там лететь было куда – хоть весь квартал протирай попой дорогу перед спокойно идущими пешеходами.

Отряхнувшись, буркнула: «Спасибо», словила незадачливую белозубую улыбку и побежала прочь. Чуть поодаль обернулась, но внезапного помощника на крыльце уже не было, не смогла и разглядеть толком. Только приятный парфюм все еще щекотал нос и путался в волосах.

Глава 3

=Настя=

Примчалась на базу вся в мыле, растрепанная и расстегнутая. Горло драло от бега, ногу сводило судорогой – так быстро я еще не преодолевала два квартала вверх и огромную площадь. Кто бы знал, чего мне стоило успеть. И задержаться всего на двенадцать минут.

Пока ребята настраивались, я привела себя в порядок, напилась холодной воды и осознала, что тетрадь с песнями осталась дома. Вот невезуха! Настяша-растеряша.

На репетиции я была, как никогда, несобранная. Все время забывала текст и срывалась на вокализы. По типу: вместо слов выпевала набор звуков и букв. Войдя в кураж, вылетала на высокие ноты с бэлтингом⁸ и погружала низкие глубоко в грудь, отчего они напоминали мужские обертона. Такие грузовые и широкие, что даже наш басист, любитель музыки потяжелей, присвистнул в конце композиции.

– Си, ты где-то далеко-далеко, за горизонтом. – Толя почесал палочками рабочий барабан и отбил короткую негромкую дробь. Пыль ползала между нами и занавешивала просторную комнату слабым туманом.

Отодвинувшись от микрофона, я провела усталым взглядом Вадима и Кота. Они попросились на перекур, а у меня было несколько минут для отдыха.

Заплела непослушные разноцветные волосы колоском и перехватила их проволочкой, что валялась на подоконнике. Вообще я русая, но люблю часто менять имидж. Вот сейчас, как настоящий попугай, с перьями – это мне после серой и дряблой осени захотелось чего-то эдакого. Но оно смоется быстро, потом еще что-нибудь придумаю: заплету сотню-две косичек, как вариант.

Из-за меня музыкантам приходилось смириться с неудобствами и даже промозглой осенью и ранней слякотной зимой «наслаждаться» дымом на улице. Мы уже сработались за год, потому никто не спорил. Я сигареты на дух не переношу, даже когда от одежды идет легкий приторный табачный шлейф – выворачивает. Алексей Васильевич, няшный дирижер, исключение, может, он и не дымит, а просто постоял рядом с курильщиком, я же точно не знаю.

Ребята вечно смеялись надо мной, что я не истинная рокерша: не курю, не пью, разве что могу пригубить сухое красное вино. Так, для вкуса, веселья мне и своего хватало. Замолчали они и бросили сыпать колкостями, когда услышали мой драйв и скрим⁹. Гроулить¹⁰ я тоже умею, но не люблю.

Я до сих пор мысленно находилась в стенах Академии и перематывала воспоминания, где дирижер искусно и непринужденно размахивал палочкой, а большой организм оркестра слушался его. Музыка рождалась на кончиках пальцев, от едва различимого поворота корпусом, от наклона и кивка головы, от взгляда и стиснутых губ. Чудеса, которые не понять и не почувствовать, пока не увидишь и не услышишь.

А сейчас мне еще предстоит ребятам сказать, что придется перенести репетиции на другой день из-за оркестра. О-о-ой, они меня прибьют. Нет, растерзают, однозначно.

– Си? Ты спишь, что ли? – повторил Тотоша и цокнул палочкой по ободу рабочего.

Он паренек простой и незаурядный. Без всяких излишеств, всегда одет просто, без рокерских замашек. Прическа короткая, ни пирсинга в ушах, ни колючек на плечах. А вместо кожанки и высоких берцев он носил пуховик и простые тупоносые ботинки.

Вообще это страшное заблуждение, что все рокеры напяливают на себя черный шмот, прокалывают тело во всевозможных местах, а еще бухают, как заядлые алкоголики. Да вранье все это! Или мне повезло сталкиваться только с интеллигентными музыкантами? Хотя встречались и подонки…

– Че приморозилась? – Тотоша стукнул сильнее в центр рабочего барабана.

– Та забей! – Я отмахнулась и пошла залить в себя еще водички из кулера. Сушило сильно, будто стекло раскрошилось в горле.

Ковры, устеленные змеями проводов, мягко прогибались под подошвами. Я обогнула колонку и комбик гитариста и рухнула на диван.

В репетиционную шумно ввалились остальные. А с ними еще две подруги. Где они их вечно находят – одному камертону¹¹ известно. Нарядные, как елки. Даром, что не стоят в торговом центре на Мостовой – хотя им там сейчас самое место, перед всеобщей паранойей под названием «Новый год». Я девиц знала давно, только имена не запомнила – обычно вычеркиваю из головы то, что мне неинтересно или причиняет боль. Они вечно путались под ногами у одного персонажа, можно сказать, из прошлой жизни, а его имя даже вспоминать не хочу. Давно это было и неправда. Ко мне барышни не липли, это радовало, так что пусть развлекают ребят. Мне фиолетово.

– Колись, Си, что там новенького на орбитальной станции «Музыкальная Академия»? – подцепив мой зеленый локон, спросил Вадим – самый молодой из нашей компании, гитарист.

Мы его между собой Мегамозгом обзывали. В восемнадцать уже такие пассажи на грифе выдавал, что сам Стив Вай бы обзавидовался. Но Вадику еще стоит поработать над эмоциональным контролем и нормой выпивки и курева. Иногда он перегибал так сильно, что не появлялся на репетициях неделями. Однажды мы группой поперлись к нему домой и искупали его в холодном душе. Он нам это долго вспоминал, но после всегда приходил вовремя и предупреждал, если у него не получалось попасть на репу.

– Слушай, Кот! Что-то наша солистка здесь, но и не здесь. – Вадя поплелся к кулеру, а я закатила глаза.

Вот же наблюдательный. Точно Мегамозг.

– Наверное, она хочет нам что-то сообщить?

– Ладно, ребят… – Я заломила пальцы и затравленно взглянула на Тотошку. Сейчас будут бить, ой, не уйти мне целой домой, к папочке.

Кот будто в насмешку хрустнул кулаком и провернул шейный позвонок до мерзкого скрежета. Вот же костлявый Кащей. Девчонки захихикали. Сидели бы уже молча! Их смех оборвался, стоило им заметить мой быстрый и прожигающий взгляд. Я же кусаться умею, не нарывайтесь!

Басист – парень симпатичный, но для меня староватый. Аж двадцать девять лет, с ума сойти! И это все, что мы о нем знали. Он даже свое реальное имя не сказал. Таинственный. А еще он худой и горбился, будто боялся, что малолетки у него кофр с гитарой отберут.

– Настюха, да колись уже, что случилось? – Толя хлопнул меня по плечу.

Когда он успел из своих окопов-барабанов вылезти?

– Мы же видим, что ты на взводе. Не первый день знакомы.

– Да я…

– Котяш, хочу домой, – заныла одна из красавиц, заставив меня поморщиться.

– В общем, – решилась я и встала. – Во вторник и пятницу…

И телефон, гаденыш такой, снова меня перебил! Зазвонил на всю репетиционную. Я специально ставила его на максимальный звук, чтобы даже через дисторшн и рык гитары могла услышать папин звонок. А то мне хватило одного раза: когда он не дозвонился и потом не хотел выпускать меня из дому. Благо, что восемнадцать давно уже стукнуло, еще в позапрошлом году, так что папе пришлось смириться и, как настоящая мамочка, ждать меня у окошка. Да, он для меня и мама, и папа. Так уж получилось.

– Анастасия Чудакова? – заговорил приятный женский голос.

– Д-да…

– Вы подали заявку на отбор с группой «Eccentric», хотим вам сообщить, что она аннулирована.

– Почему? – Я подняла указательный палец, показывая, чтобы все молчали, но девицы все равно хихикали сквозь ладошки. Вот же мерзкие сучки! Редко когда выхожу из себя, но сейчас довели: – Молча-а-ать!

– Что? – послышалось из трубки.

– Да это я не вам, ходят тут всякие. А почему убрали?

– В этом году участников слишком много, а концертный зал маленький. Отбор бы затянулся на недели.

– Но мы согласны ждать.

– До свиданья, Анастасия. Удачи в начинании. Если что-то изменится, я обязательно вам сообщу.

– Вот же паскуда! – выкатилось из губ, когда связь оборвалась. – Нас вычеркнули, малышата.

Я вкратце пересказала разговор с менеджером, и ребята стали перебрасываться возмущенными криками.

– Ну и отлично! – Я натянуто улыбнулась и бросила телефон на диван. – Значит, не будет заминок с оркестром.

Голоса стихли, и ребята хором переспросили:

– Что?!

– Теперь по вторникам и пятницам у меня репетиции перед новогодним концертом с оркестром.

– Зачем ты согласилась? Знала же, что у нас нагрузка, – возмутился Кот.

– Сама разберусь, на что и когда соглашаться.

– Да не рычи ты! – Тотошка вышел вперед. – Кот, ты чего? Может, это для Си шанс? Ну? Чо мы, не поймем?

– Я не понимаю. – Кот еще сильнее сгорбился и нахохлился – сейчас шипеть начнет. – Группа не выдержит, если каждый будет разрываться и тянуть одеяло на себя…

– Настя и так много делает. Текста, аранжировки, – заступился Вадим. – Да и за концерты договаривается, ну.

Девицы не выдержали наших повышенных голосов и свалили на улицу. Правильно, пусть отмораживают свои булки где-то в другом месте. Не люблю, когда солью рану посыпают, а их видеть мне неприятно.

– Мы репетировать будем или Настю четвертуем за предательство? – Тотоша занял свое место за барабанами.

– Какое еще предательство?! – пискнула я.

Кот щелкнул языком и вернулся к басу.

– Короче, иди давай, птичка певчая. И харэ слова уже путать и забывать. Собралась одна на отбор. Еще бы на Евровидение поехала с такой подготовкой.

– И поеду!

– Да пожалуйста. Ты сейчас петь собираешься?

До чего же он меня злил, а боль в горле становилась нестерпимой. Перетрудилась я сегодня, но все равно ринулась к микрофону. На второй песне стала сипеть, а на третьей связки просто отключились, и я завалилась на диван от слабости.

– Эй! Си, ты чего?

– Спать хочу. Давайте по домам?

– Так мы еще «Тень облака» и «Берега» не сыграли. – Кот в своем репертуаре.

Вадим и Тотоша замычали, я уверена, и пальцем у виска покрутили, просто сквозь набухшие и тяжелые веки ничего не было видно.

Кто-то коснулся лба холодной клешней, отчего я дернулась, но глаз открыть не смогла.

– Да она как кипящий чайник!

Глава 4

=Саша=

Аудитория мерно гудела. Студентки хихикали и многозначительно посматривали в мою сторону, но я давно привык не замечать их. Не путаю работу с личным. Ребята обсуждали новую партитуру, а я, скользнув взглядом по журналу, наткнулся на ряд «энок» напротив фамилии Чудакова.

– Анастасия Чудакова есть? – поднял взгляд и внимательно осмотрел помещение. Осознал, что даже не представляю, как студентка выглядит.

Как же здесь душно! Пришлось немного отпустить узел галстука, откинуть прядь волос со лба и повторить вопрос:

– Кто у нас Анастасия? Хочу хоть разок увидеть это чудо.

Одна из девушек с пышной гривой цвета спелой вишни оторвалась от экрана «лопаты», хлопнула закрученными ресницами и выпятила грудь пятого размера. Передние ряды сегодня максимально хищны.

– Редкий гость на лентах, – довольно проворковала она, будто сообщила что-то невероятно важное, и отклонилась на спинку стула. Ее тонкая блуза от движения натянулась и выделила торчащие соски. Ух, жуть просто. Губы ало-ядовитого цвета, что измазали края белоснежных зубов, выпустили протяжный вздох. Она была симпатичная, но сильно испортила себя макияжем и откровенной одеждой.

– Я заметил, – холодно отрезал я и, опустив взгляд, поставил напротив имени прогульщицы еще одну жирную «энку».

С начала второго семестра преподаю «Аранжировку» у второго вокально-хорового курса, а эта ученица упорно не приходит на занятия. Как собирается полугодовую оценку получить? К сдачам своих предметов я беспощаден, пусть не думает, что наивные глазки помогут ей получить пропуск в новый семестр.

Возле стола, как игрушка на пружине из подарочной шкатулки, появилась высокая и крепкая девушка с губами, неизменно накрашенными розовой помадой. Верх безвкусицы. Наглая и раскрепощенная Марина Евсеева с намертво приклеенной маской простушки. Она нарочито-скромно заправила прядь светлых волос за ухо и состроила мне большие глаза. Как она вообще веки-то открывает с такой тяжестью на ресницах?

– Александр Олегович, правда, что вы теперь еще и фортепиано будете преподавать?

– Ой, как интересно! – поддержал кто-то с соседней парты.

– А есть уже списки? – еще один голос слева, от Кирюшиной.

Девочка талантливая в аранжировке, но с некрасивым писклявым тембром и совершенно «мертвыми» ушами. Но я ее искренне уважал: одна из тех, что не смотрела на меня вожделенным взглядом, а внимательно слушала и впитывала знания на уроках. И трудилась.

– О-о-очень люблю играть, – томно выдала грудастая Яна и пробежала пальчиками по столу.

Я представил, что играет она так же паршиво, как и пишет партитуры. Или так же смазано, как красит свои выпяченные губы.

– Правда, будете у нас вести? – визгливо переспросила Марина и перекинула сумочку на другое плечо, отчего я поморщился.

Сейчас зацепит мой идеальный порядок на столе, а потом напросится помогать. Как они банально предсказуемы.

Класс загудел. Кто-то скрипнул стулом, кто-то шаркнул каблуком по полу, а кто-то ответил на вибрирующий мобильный тихим: «Да, еще на ленте…»

– У некоторых, – сбив поток голосов, непринужденно улыбнулся я и захлопнул журнал. – Кто у вас классный руководитель?

– Горовая, она в двенадцатом обычно сидит. – Евсеева сильнее наклонилась над столом, словно я глухой.

У девочек явно сезонная охота, но не хочется их разочаровывать, плясать передо мной бесполезно. Я не из тех, кто цепляется за случайную юбку, из-под которой выглядывают накачанные ягодицы. И даже откровенное декольте не повод включать режим поиска женщины своей мечты. Честно? Я вообще давно на это забил, потому что все приелось. Как приелась попса, которую каждый день приходилось слушать по радио, пока добирался до работы.

– Спасибо, – коротко отрезал я и поправил на столе сдвинутые острым локотком ученицы нотные тетради. Задержал дыхание, чтобы не втягивать в себя приторный запах ее духов: – Все свободны, – поднявшись, подхватил папку с журналом и удалился из аудитории под тягучие женские возгласы вроде «у-у-ух!» и «а-а-ах!»

Следом шумно высыпали студенты, и я надеялся, что никто не станет меня преследовать. Не люблю, когда навязываются, а еще больше – когда хватают меня за локти.

Иногда от их наглости приходилось сцеплять зубы, но я же педагог: держу марку и отношусь к каждой «прилипале» с уважением.

– Простите, – крепко дернула меня Селезнева Яна, пигалица с длинной темно-каштановой копной волос и массивной грудью, и отпустила, когда я резанул взглядом ее руку.

– Слушаю, – повернулся к ней лицом и отгородился журналом.

– Возьмите меня на фортепиано. – Она потянулась и смахнула с моего пиджака невидимую пылинку.

– Это не я решаю. Извини, спешу, – не дав договорить, я нырнул в учительскую и запер перед ее любопытным носом дверь. Фух. Отмазался. Впереди парочка выходных, и это невероятно грело душу. Я собирался съездить к маме, чтобы помочь с покупкой елки и выбором новогоднего меню. Семейка у нас большая, и вечер перед праздником – обязательный сбор для всех, даже самых занятых, вроде меня.

Когда в коридорах затихли голоса, и вторая чашка кофе успела впитаться в мою кровь, я выглянул из учительской и поспешил в класс по фортепиано.

Маленький глухой кабинет. Окно, два стула и старенький инструмент. Я мало представлял, как в этой тесноте буду вести уроки, особенно если вспомнить приставания учениц, но выбор у меня невелик.

Долго сидел и смотрел на глянцевую затертую поверхность, боясь обнажить черно-белые музыкальные зубы. Не играл сто лет. Как провалился на концерте, так и перешел на предмет «Аранжировка» и забросил основной инструмент.

Пальцы ломило от желания прикоснуться к гладким клавишам. Я приподнял крышку и понял, что до гладкости им далеко, это вам не рояль в концертном зале. Здесь и топтались, и грызли, и ковыряли эмаль. Несколько черных диезо-бемолей оказались стертыми до «крови», то есть до деревянной основы. Одним словом, издевались над инструментом знатно. Даже матерное слово нацарапали на торце подставки для нот.

Старенькая «Беларусь» скорее всего расстроена, но попробовать стоит, ведь с нового семестра мне добавили индивидуальные часы по фортепиано. Отказаться я не мог, прежняя преподавательница уходила в декрет, а мне ректор ясно дал понять, что отказ не примет.

Сначала я монотонно и вдумчиво вытирал пыль и грязь с инструмента, а потом еще столько же времени влажными салфетками приводил руки в порядок, чтобы не оставлять жирные разводы на белой эмали.

Опустил кончики пальцев на клавиши, чувствуя, как вибрирует нетерпение под ними, и собрал под ладонями ля-минор. Глуховато, но вполне чисто. На удивление не резало уши диссонирующими струнами. Хоть в этом радость, но до истинного наслаждения звуком этой старушке далеко.

Два или три часа выбивал из бедного пианино всевозможные гаммы, а оно натужно отзывалось, плаксиво смазывало ноты и запиналось-захлебывалось фальшью, когда мои пальцы отказывались нормально работать. Доигрался до того, что косточки стали болеть, а кисти крутило ноющей болью.

Вернувшись в свой кабинет, нашел мамины масла в ящике стола и смазал ладони и пальцы. Запах ядовито-растительный, но эта штука действительно помогала снять усталость. Рецепт тибетских монахов, я не вдавался в подробности, главное, что становилось легче.

Вымотанный и неудовлетворенный своей слабой формой, я пошел в ближайший супермаркет, чтобы купить леденцов. В горле першило от недосыпа и недоедания. Но я знаю, что есть сейчас точно не смогу, потому конфетки – отличная «скорая помощь».

– Александр Олегович, вы уже все? – выглянула из окошка вахтерша.

– Нет, я на пять минут выйду.

– А-а-а, покурить, – бабушка спряталась назад и что-то заворчала.

Да, им бы побыстрей всех вытолкать из заведения и прикорнуть. Странные люди и логика у них странная. Если выходишь подышать, ты уже заядлый курец. Кхм… Ну, отрицать не стал, она все равно меня не запомнит, как и я ее. Эти охранники роскошного холла, массивных дверей и разноцветных шмоток в гардеробной менялись, как перчатки.

Вынырнул на улицу и вдохнул морозный свежий воздух. Из оркестровой громыхали «Листья» Космы, и цепкий женский голос дотягивал партии до нужных высот, падал в глубину бархатных низов и красиво опевал концовки. Я прислушался и на несколько секунд замер возле подвального окна, наглухо забитого фанерой.

Хороша певица. Даже очень. Только слишком правильно поет, надо бы раскрепоститься, поддать жару, но это с опытом придет.

Возвращаясь из магазина, наполненный уверенностью, что смогу еще час выдержать фортепианной нагрузки, я не заметил, как кудрявая девушка вылетела на порог. Мы неизбежно и сильно столкнулись. Я удачно поддержал ее плечо, иначе колючки «шубы» Академии порвали бы светлое пальто. В мое лицо уставился распахнутый взгляд, занавешенный мелированными прядями. Еще одна расфуфырянка. И кто их этому учит?

– Спасибо, – буркнула она и убежала вверх по проспекту.

Глава 5

=Настя=

Выходные пролетели, если не сказать точнее – прогорели. Я валялась с температурой на грани сорока и не могла поднять головы от мокрой подушки.

Вот так всегда. Выдалась свободная минутка, но вместо уроков пришлось провалиться в черно-белое кино, что бесконечно крутилось в моем больном воображении. Цветные сны, говорите? Нет, не слышала такое. Цветами я раскрашиваю реальный мир, а в глубине души всегда темным-темно, но никто об этом не узнает.

Два дня на грани бреда меня преследовал запах. Будто я шла по прямой, стукнулась лбом о преграду и рухнула мордой в эфирные масла. Они манили, звали, проникали под кожу. Я необъяснимо ловила в пустоте темный кашемир. Так хотелось его потрогать, почувствовать под пальцами мягкость и шероховатость. Вот же, совсем мозги закипели от простуды! В температурной агонии я не могла понять, что именно вызывает такие ассоциации. Только под вечер воскресенья, когда хворь пошла на спад, я рассмотрела мутным взглядом комнату и заметила шарф на тумбочке.

Потянулась и приложила мягкую вязку к носу: так вот что пахнет! Ничего себе парфюм у спасителя! Ядреный. Наверное, находясь рядом длительное время, я бы задохнулась. И зачем так обливаться? Чтобы внимание слабого пола привлечь? Я думала, такими вещами увлекаются только женщины, но, видимо, очень плохо знаю мужчин. Скривилась и отбросила шарф подальше, в угол комнаты. Не очень люблю запахи, особенно назойливые. Хотя… кипарис мне нравится. Его нежные колючки, что совсем не ранят, и свежая зелень всегда вызывали странное щемление между ребрами. А еще остренькая гвоздика и мягкая лаванда. Какое интересное сочетание.

Это меня бабуля к маслам приучила. Она просто любительница нетрадиционной медицины и уже лет пятнадцать продает сборы трав и композиции масел через интернет. Модная старушка, да.

Лимон, как и все цитрусовые, помогает при простуде и остро-респираторных заболеваниях, кипарис успокаивает и заживляет нежную кожу, лаванда обезболивает, а масло гвоздики убивает микробы и действует как антисептик. Но вот розмариновое масло ненавижу. Мутит от него, потому что дохлых клопов напоминает, а так к остальным бабушкиным запахам отношусь нормально, если их в меру. А еще ненавижу дезодоранты и сладкие духи, от которых меня воротит и укачивает в маршрутках.

Вот такая у меня чудная бабуля, недаром тоже Чудакова, жаль, живет далековато, но я часто езжу к ней на выходные, вот и на новогодние каникулы собираюсь.

На день рождения она подарила мне духи с секретом, строго приказала использовать их только в ОЧЕНЬ важные моменты моей жизни. Я посмеялась, поцеловала ее в щеку с благодарностью и решила, что экзамены и концерты для таких случаев подойдут.

Я еще долго рассматривала потолок и улавливала звуки с улицы: завывание ветра и треск снежной крупы по стеклам. Много вспоминала бабушку, потому что жутко соскучилась, а потом поняла, что мне надоело лежать.

– Па-а, – тихо позвала я и зажмурилась. Какой кошмар! Голос стал жутко-царапающим, а завтра нужно быть в форме. Максимум во вторник. До концерта чуть больше недели, я такое не пропущу, даже если меня свалят все простуды мира.

В доме было подозрительно тихо. Или отец уже отдыхал, или бросил меня на произвол судьбы, как мама, которую я видела только на фото.

Чтобы отвлечься и не завыть от скуки, запустила ноут и зашла в чат.

Тотоша: Как ты?

Пролистала ленту вверх. Около сотни сообщений от друга и все однотипные: жива ли я и здорова. Бяка, вечно опекает меня, как малявку.

Быстро набрала ответ.

Си: Не дождешься *показывает язык*

Тотоша: Я беспокоился *смущается* Ты не отвечала 30 часов *грустный смайлик*.

Си: Ребята сильно ругались из-за оркестра?

Ловко перевела тему, потому что не хотела говорить о болячках.

Тотоша: Кот грозится все бросить… Говорит, все равно это бессмысленно, ничего с группы не получится. Даже конкурс отменился.

Си: Он что, дурак? *испуганная рожа*

Тотоша: Вопрос к нему. Сорь, срочно уезжаю. В деревне сети не будет, так что уже на репе в среду увидимся и поговорим. Витаминки пей!

Я заставила себя встать, выкупалась в душе, где дрожала, как кошка под дождем, сходила на кухню, пошарила в пустом холодильнике, сморщила нос от папиной стряпни на печке (котлетки из морковки – он говорит, что полезные, а я их ненавижу) и снова вернулась к себе. В голове не было ничего, кроме болезненного тумана и желания надрать зад нашему басисту за то, что подставлял команду. Хорошо, если он шутил, а если нет?

Так и уснула со страхом, что все развалится и годовые наработки репертуара и песни можно будет выбросить. Даже книга про попаданку в мир драконов, которую я читала с телефона, не радовала. Какая-то жуткая ваниль-ванильная, а мне страсти хотелось… Да только глаза слипались и искать что-то другое было лень.

Глава 6

=Настя=

Утро начиналось не с кофе, а вялой беготни с препятствиями. Я чуть не перевернула вазон с пальмой в коридоре, разлила жидкое мыло в ванной и распласталась на кафеле выжатой тряпочкой. Стукнулась бедром, но благо башку не разбила. А то я умею. Голос напоминал сдохший патефон, но я все равно не сдавалась, вдруг еще разговорюсь и смогу петь. Ну, хоть под вечер. Пожалуйста, пожалуйста…

Старичок-телефон откопался в скомканном одеяле. Как он вообще выжил со мной в обнимку? Я умею ногами дрыгать, когда беспокойно сплю.

Понедельник – день тяжелый, это известный факт, и на пороге квартиры меня перехватил папа.

– Совсем ума нет? – Он нахмурил и без того вечно хмурое лицо. – Температуру мерила?

– Не, нормально, папа, – хрипнула я и отодвинулась, чтобы он не почувствовал, как пылаю. Одежда норовила загореться от температуры. – Лекции важные, нужно ехать.

Папа покачал головой и поставил толстый пакет на пол.

– Градусник неси, – сказал строго, стаскивая верхнюю одежду.

– Па-а-ап… – Меня повело от слабости и придавило к стене.

– Раздевайся, а то доиграешься.

– Ты всегда вмешиваешься! – разозлилась я. Дернула шарф и чуть не задушила себя. С трудом выпуталась и бросила его на полку. Стащила сапоги и куртку. – Я сама могу принимать решения, мы с тобой это уже проходили.

– Я дал тебе достаточно свободы, не вынуждай меня усилить давление.

– Не сможешь, – фыркнула я и захлопнула дверь в комнату. Хотелось крушить, но сил хватило только на шаг в сторону и сползти по стеночке. Папа прав, нужно отлежаться, но я же упертая, не признаюсь, что мне хреново, ни за что!

Позже меня насильно заставили съесть бульон и напичкали горстью таблеток. После них было тошно, и я провалялась до вечера, проклиная декабрь за его переменчивую погоду. В голову ничего не лезло: ни книги, ни тексты, даже общаться не хотелось.

На первый звонок мобильного я не ответила, лень было вставать, а вот пятый – меня уже взбесил, я сползла с кровати и на четвереньках добралась до рюкзака у стены.

– Чудакова, тебя почему на занятиях не было?

Охо! Мила Васильевна собственной персоной. Классная. И ужасная. У нас с ней постоянные контры, потому что ей чудится, что я не хочу учиться, а мне кажется, что она горит желанием выгнать меня из Академии. Так мы и не смогли разобраться в мотивациях друг друга уже второй год.

– Я слегла с простудой, – хотела сказать бодрей, а получился сплошной сип.

– Завтра будешь? – сбавил обороты тон классухи.

– На индивидуальные точно приду.

– И ко мне загляни, разговор есть. Выздоравливай, – и она быстро отключилась.

Ее нелюбовь ко мне не сулила ничего хорошего, потому «встреча» в двенадцатом кабинете – это уже выговор или нотация о том, какая я неблагодарная ученица. Талантливая лентяйка, как она любила меня величать.

Я еле дожила до вторника. Меня невыносимо ломило от бездействия. Хотелось бежать, играть, петь, писать, а руки и организм, зараза, отказывались слушаться.

Но я все равно поехала на учебу. Решила, что попаду на оркестр, даже если после него забьюсь в темный уголок и просплю до весны.

Первые часы высидела с большим трудом, меня отключало на монотонных лекциях по культурологии и ОКДД¹², а когда оказалось, что последняя пара – аранжировка, я застыла в коридоре и не смогла идти дальше.

– Че заморозилась? – неожиданно подобралась ко мне Яна, отчего я покрылась мурашками. – Тебя давно спрашивает наш учитель-красавчик. Планируешь опять сбежать?

О, для нее все красавчики. Особенно постарше. В прошлом году Селезнева по ректору страдала, и на уроках сценречи мы наблюдали настоящий бой за его покровительство. Яна была искусной соблазнительницей, но… Лев Николаевич глубоко женат, на нем не работают такие женские штучки – даже откровенное декольте и о-о-о-огромный размер выставленной вперед груди.

– А что там нужно сдавать для семестровой? – тихо уточнила я, поглядывая в класс, куда совсем не хотелось заходить.

Первый месяц все время что-то шло не так, и я просто на последнюю ленту по аранжировке во вторник и пятницу не попадала. А когда начался декабрь, я уроков уже избегала нарочно, потому что боялась оказаться высмеянной за пропуски.

Рядом с нами приостановилась Аня-заучка. Мне она нравилась – хоть и закрытая, но очень теплая девочка. В отличие от некоторых змеюшек. Благо я для них не конкурент, меня не трогают, потому что никогда не была замечена в гульках или приставании к ребятам. Я просто хотела петь и создавать музыку, этим и жила.

– Аранжировку любой известной темы, – подсказала Аня. – Эстрадно-вокальную.

– И когда сдать нужно? – Меня немного вело от слабости и морозило от температуры. Самое время идти пить простудный чай.

– Еще на прошлой неделе. Ты одна вроде осталась, даже хоровики сдали…

– Вот же…

Яна надула губы и, потеряв к нам интерес, ушла в уборную.

– Ладно, спасибо. – Я снова покосилась на класс. Учителя еще нет, чтобы хоть попытаться выпросить отсрочку. Наверное, стоит сегодня взять себя в руки и поговорить с ним, встретиться лицом к лицу.

Но тут, как назло, из двенадцатого выглянула Горовая.

– Зайди, – строго сказала она, и я, слабо улыбнувшись одногруппнице, подошла к классухе. – Ты на отчисление стоишь, дорогая.

Я пошатнулась и сцепила слабые пальцы на ремнях рюкзака.

– Почему?

Руководительница пропустила меня в кабинет и захлопнула дверь. Прохаживаясь вдоль развешанных пестрых поделок, она полистала что-то на столе и выглянула в окно.

– Сольфеджио не сдала, на танцы ходила без формы, а на аранжировку за два месяца не соизволила даже появиться. Один вокал без вопросов.

– Я все сдам, – хрипнула я и прилепила спину к стене, чтобы не упасть. Чуть не свалила оберег с тумбочки. Отошла подальше, чтобы не рисковать лишний раз. – До конца недели еще есть время. И на танцы обещаю ходить в трико и чешках. Очень-очень обещаю. Только не отчисляйте…

– Смотри мне, – Мила Васильевна покачала головой, поправила каштановые волосы и всмотрелась в мое лицо. – Какая-то ты бледная, Настя. Тебе плохо? – подошла ближе, но я отступила в угол.

– Все в порядке, просто температура поднялась, сейчас в «Буффи» чай выпью, и полегчает.

– Сиди уже, горе луковое, сейчас организуем, – классуха показала на стул и завозилась с электрочайником.

Я даже не заметила, как на автомате рухнула на сидение. Долго наблюдала за учительницей и думала, что сильно ошиблась, считая ее вредной и дотошной. Она ведь просто беспокоилась обо мне. Как строгая мама, которой у меня нет. Хотя я и не нуждаюсь, но вот такое чуткое внимание оказалось приятным. В глазах защипало от эмоций, но я незаметно смахнула слезы и стала рассматривать стенды. В этом классе всегда было на что посмотреть: соломенные бабки, самодельные глиняные фигурки, вышивка бисером… В общем, все, что связано с досугом и приятным отдыхом. Студенты приносили все это по тематическим заданиям, а Горовая с удовольствием украшала стены.

– Какой тебе чай? Есть зеленый и черный с бергамотом, – позвала меня Мила Васильевна.

– Мне только воду, я выпью шипучку.

– Может, домой? А то выглядишь плоховато.

– Не могу, – я мотнула головой. Хвост хлопнул по плечу. Я сегодня свою копну усмирила и туго затянула резинкой. – У меня через два часа оркестр, должна там быть.

– О, не знала, что ты поешь в нашем духовом. Тогда, – Мила Васильевна подвинула ко мне чашку с горячей водой, – пей и беги на ленту.

Но я на нее не попала. Снова. Когда вышла из кабинета классного руководителя, урок уже начался. А я жутко боюсь закрытых дверей, потому потопталась у класса, послушала густой баритон педагога, через щель понаблюдала, как он пишет нотный стан на доске и какие черные у него волосы. Кажется, молодой, вдруг бы пошел навстречу? Но мне все равно было страшно.

Потому, увидев, как Гроза идет захлопнуть покрепче дверь, я сорвалась с места и убежала по лестнице на первый этаж.

Там я выпросила у вахтера свободный класс с фортепиано, потому что планировала спасти свою шкурку студента.

Глава 7

=Саша=

После основных лент я задержался на пару часов в учительской, где проверял аранжировки второго вокального. Со мной какое-то время сидели другие учителя, но вскоре все разошлись по домам.

Раскрыв журнал, я посмотрел на идеально ровный ряд ненавистных «энок» у Чудаковой и решил, что не буду никого заставлять учиться. Вылететь из-за моего предмета из академии – её право. Хотя такого за пять лет у меня ещё не случалось, обычно даже заядлые двоечники справлялись с заданием. А тут полный игнор, будто у неё ко мне личные счёты. Глупо.

На третьей семестровой работе я чуть не завыл. Скучно… скучно… еще скучнее. Ноты откладывал в сторону и поражался, что среди студентов не оказалось ни одного перла или хотя бы янтаря. Ну или простого гранитного камушка. Всё песок и труха. Эх… в наше время были такие аранжировки – закачаешься. А сейчас – сплошь банальщина.

У Ани Селезневой хотя бы без ошибок получилось, даже аккорды и голоса правильно расставила, концовки вывела, но все как-то… тускло. Одним словом, не цепляло.

Я быстро расставил оценки – высший балл, конечно, получила Аня – и, обработав руки мамиными эфирными маслами, поплелся восстанавливать фортепианную форму. Времени до новых занятий не так много, три недели всего, а пальцы дубовые, особенно после нагрузки в пятницу. Но я не сдамся. Нужно просто делать по чуть-чуть каждый день – и все получится. Это же не на концерте играть, а лишь показывать ученикам упражнения.

В коридоре по пути к фортепианному классу я наткнулся на девушку в светлом пальто. Кажется, та же, что и на крыльце в пятницу мне встретилась, правда, цветных перьев в волосах я сегодня у нее не заметил, а густой русый хвост от поворота головы ударил меня по щеке и коснулся губ.

Не успел и внешность толком рассмотреть. Только глаза синие и огромные, как два блюдца. Она сипло бросила: «Простите» и убежала. А я замер в проходе и долго смотрел вслед, вдыхал легкий парфюм и не понимал, почему вообще остановился. Резко встряхнулся, запустил пальцы в волосы и бодро потопал к кабинету. Подергал запертую дверь и вспомнил, что забыл взять ключ на вахте. Пришлось возвращаться. Какой-то я рассеянный последнее время, совсем на меня не похоже.

Когда я все-таки вернулся в класс, то нашел на верхней крышке фортепиано вязаный шарф из меланжевой нити. Приютился в уголочке и тихонько отдыхал от шеи хозяйки. Я решил, что поиграю минут сорок, а потом отнесу вещь на вахту, чтобы студентка-растеряша смогла забрать.

Играл я без энтузиазма, нехотя, со скрипом. Как старый расшатанный механизм, который забыли вовремя смазать. Деревянные пальцы не слушались, мысли в голове путались, приходилось начинать сначала. Снова и снова. И это только гаммы, до полных произведений я не дошел, так что открывать их пока не рисковал, чтобы не отбить желание вообще что-то делать.

В пятый раз начиная гамму от ре-диез, я застыл взглядом на скрученном, как змейка, шарфе. Не то голубой, не то зеленый, с яркими оранжевыми пятнами. От него приятно пахло, знакомо, вкусно. Аромат крутил пустой желудок, во рту пересохло. Я раздраженно вскочил со стула, подхватил вязаный хомут и пошел на выход.

Мягкая нитка играла под пальцами, хотелось притянуть вещь к лицу и вдохнуть сильнее нежно-свежий запах. Что за наваждение?

Пока вахтерша соображала, что от нее хотят, я развернулся и пошел на главную лестницу. Откровенно бежал от змея-шарфа, потому что меня выбил из колеи этот запах. Ересь какая-то, но в учительскую я вернулся с растрепанными чувствами. Еще в коридоре на ходу стянул галстук, сбросил показавшийся жарким пиджак и расстегнул рубашку, что давила горло. Совсем сдурел от запаха. Теперь и пальцы впитали его в себя.

На столе, поверх остальных нот, лежала серенькая папочка.

– Студентка занесла, – сказала Татьяна Владимировна, учитель по истории искусств, и кивнула на стол.

Таня частенько задерживалась до семи и позже. Она старше меня на несколько лет. Одно время замечал, что строит глазки, но девушка не в моем вкусе, потому я ни разу не дал ей повода надеяться на сближение. Нос у нее слишком острый, волосы всегда жирные и некрасиво облепляют голову, выделяя квадратные скулы. Не мой типаж женщины.

– Ничего не говорила? – спросил и перехватил папку двумя руками, покрутил, разыскивая имя владельца.

Коллега покачала головой.

– Попросила тебе передать и умчала.

Папка ничем не отличалась от остальных, разве что цветом и каллиграфическими буковками «С» и «И», что отпечатались в правом углу. Я распахнул первую страницу и пробежался взглядом по партитуре.

– А… – обернулся, чтобы узнать, как звали студентку, но Татьяна уже вышла из кабинета.

Все гениальное неизбежно прячется в простом. Я даже присел на край стула, удивляясь и не веря своим глазам. «Вечная любовь»¹³ Жоржа Гарваренца, великого французского композитора, в обработке неизвестной студентки оказалась, на мой вкус, очень лаконичной и свежей. Да еще и на два голоса: мужской и женский. Невероятно. Кто это написал?

Пролистал в самый конец и нашел приписку: «Аранжировка А. Чудаковой».

Вот тебе и Чудакова…

Глава 8

=Настя=

Оркестр гремел и плавил мозг, драл грудь низкими нотами альтов и саксофонов, резал по ушам трубами и тромбонами и оставался тошнотой под горлом. Было так плохо, что когда дошла моя очередь петь, ноги еле разогнулись. В глазах плясали солнечные зайчики, меня пару раз бросило на стену, жестко мутило, отчего я стискивала кончик языка зубами, но все равно шла. Да, я – упорный слоненок. Или ослик. Упаду, но буду петь на новогоднем концерте. Они не выбросят меня на берег под названием «убираем из программы, Чудакова не справилась», как море мертвую тушу кита. Этого не будет. Никогда!

Алексей Васильевич подал холодную руку и, пока вел меня к микрофону, шепнул на ухо:

– Настя, справишься? Цвет лица у тебя пугающий.

– Я смогу, – быстро ответила я и, откашлявшись в кулак, высвободила руку и до белых косточек вцепилась в стойку. Только бы не рухнуть, только бы… – Немного устала.

Немного? Я два часа головы не поднимала от партитуры, в висках до сих пор стучали ноты из «Вечной любви», прокручивались в бешеном танце знаки, фигуры, аккорды. Могу представить, что я там в аранжировке начудила. Не видать мне аттестации, как собственного затылка. Придется на коленях умолять Грозу, чтобы смиловался и дал мне еще один шанс.

Дирижер недоверчиво взглянул на меня, но отсчитал палочкой «Раз-два-три-четыре», разрисовывая воздух причудливыми фигурами, и музыка втянула мою волю в мягкие объятия.

Не знаю, откуда брались резервы, но я пела. Хрипловато немного, но пела. Почти отключалась от мира, когда вытягивала высокие свистящие ноты, срезая их в жесткий фрай¹⁴, почти скрим. Расщепление расслабляет связки, я знала это, потому старалась использовать только его, чтобы, не дай Бог, не сорвать голос. От этого песня получилась очень роковой, колючей и драйвовой.

На последних нотах, где глиссандо¹⁵ и длинная точка вытрясли из меня последние силы, я просто откинулась на стену и чуть не рухнула под ноги клавишнику. Он вместо меня схватил драгоценный инструмент и шарахнулся в сторону.

Но мне помог Алексей: взял за локоть и потащил в коридор.

– Настя, что с тобой? – уже выйдя, грозно выдал дирижер. Холодная рука легла на лоб. – Да ты горишь. Зачем пела с температурой? Могла вообще не приходить! – Дирижер затолкал меня в тесный кабинет и усадил на стул.

Я быстро осмотрелась, насколько позволяло вялое состояние. Фортепиано в нише, рядом – стол и широкий деревянный подоконник. Окно выходило на проспект, и я увидела, как мимо скользят разномастные каблучки.

– Ты слышишь? – Алексей потянулся и распахнул форточку. – Чуть-чуть свежего воздуха.

Не смогла ответить. Все кружилось-вертелось, словно я – юла. Было и жарко, и холодно, а еще я боялась, что меня все-таки вытурят, и… прощай, оркестр!

– Эй?! – повторил Алексей и с рывком захлопнул окно.

Я поморщилась от неприятного звука.

– Концерт же, не могла пропустить… – прошептала на выдохе и закрыла лицо ладонями. Хотелось разреветься, дать слабину, но я просто сглотнула горький ком и сцепила зубы. Медленно выдохнула, чтобы взять себя в руки. Наверное, простудный чай перестал действовать, нужно еще один выпить.

– Ну глупо же, – сказал жестко дирижер, подойдя ближе. – Никогда еще не видел таких самоотверженных студентов. А если вот так придавит на концерте, что будешь делать?

Я раскрыла ладони, тряхнула хвостом, отчего светлое лицо мужчины расплылось передо мной, и мягко улыбнулась.

– Встану и буду петь.

– Однако… – Алексей потер острый подбородок и, сложив жилистые руки на груди, присел на край стола. – Чай будешь?

Даже странно, что мне уже второй педагог предлагает сегодня выпить. Не к добру или к радости? Закивала. Не стану отказываться от щедрости.

– Пять минут выдержишь сама? Я своих разгоню.

– Конечно, – и заулыбалась еще шире. – Там мои вещи остались в оркестровой.

– Я захвачу, отдыхай, чудо в перьях, – хохотнул Алексей и показал на волосы. – Куда дела? Мне нравились разноцветные пряди.

– Это пастельные карандаши, смылись уже, но я могу что-нибудь придумать в следующий раз, – и на свою голову подмигнула дирижеру. Еще подумает, что глазки строю.

Мужчина, хотя мне он больше напоминал молодого парня лет двадцати пяти, растянул крупные губы в улыбку и подмигнул в ответ. А затем скрылся за дверью.

Я выдохнула и расплылась по спинке стула. Хороший парень, хоть и не в моем вкусе, но от него веет крепостью духа и добротой. Я чуткая, ловлю такие вещи почти с первого взгляда. Вот как вошла в группу, так сразу и поняла, с кем у меня не заладится. Есть у нас одна Нинель с выпученными глазками. Поет жуть, но гонору…

Дверь резко распахнулась, и светлая голова Алексея заглянула в щель, а я натянулась стрункой.

– Не пугайся, – засмеялся дирижер. – Я в «Буффи» сгоняю. Есть особые пожелания?

– Горячая вода. – Я смущенно опустила глаза. Не люблю быть должной, потому помощь от мужчин стараюсь не принимать. Потом не отвертишься от свидания. Оно мне надо?

– Это и в классе есть, – заключил учитель. – Да, включи чайник, пока я приду. Не упади только.

И снова пропал за дверью.

Я чувствовала себя немного не в своей тарелке из-за его статуса педагога, хотя и не моего, но в кабинете было что-то родное и теплое, словно пришла в гости к другу.

Потому я смело встала и пошла по сухому потертому полу вглубь кабинета.

У инструментальщиков классы в основном узкие и маленькие, хотя потолки, как и везде, уходят куда-то в необъятные высоты Академии. Для индивидуальных много места не надо: фортепиано, стол и стул для учителя и пространство для ученика.

Частенько, приходя на вокал, я слышала через стену, как юные музыканты выплевывают из инструментов неумелые ноты. Хотя всегда считала, что именно так рождается волшебство. Тот, кто преодолеет трудности, пройдет все эти гаммы, бесконечные повторения, сбитые пальцы, измученные губы, тот и достигнет мастерства и совершенства. Найдет зачарованные ноты, способные высекать из сердец искры. Так еще Бетховен считал, и я его полностью в этом поддерживаю.

Чайник стоял на полочке возле пианино. Я клацнула на кнопочку и уселась на подоконник следить, как по ночному городу мчатся туда-сюда люди, мелькают по дороге авто и трамваи… Эх, а мне еще домой ехать не меньше часа.

Глаза защипало от слабости и беспокойства. Не представляла, как я еще не сдалась, не бросила все это, не склонила голову перед трудностями. Что-то помогало идти дальше, будто за шиворот тащило вверх. Выше, выше, выше… Наверное, это сила музыки, что благословляла, питала и кормила меня с детства. Сложно объяснить, но только в ней я находила свое успокоение и наслаждение. Только в ней прятала обиды и печаль. Только с песнями раскрывала сердце максимально, но и оставалась инкогнито между нот. В паузах, долях, синкопах.

Музыка – мой воздух. Мой рок. Моя отрада.

Глава 9

=Саша=

В работе Чудаковой нашел несколько ошибок. Пропущенный бемоль и недостроенный аккорд в каденции. Несколько опечаток спрятались в партии вокалистов, но… На все эти ошибки можно было легко закрыть глаза, потому что партитура оказалась удобной, ложилась под пальцы, и я около часа выплясывал по клавишам, наслаждаясь необычной джазовой аранжировкой популярной песни. Особенно мне понравился распев вокалистки, что-то вроде импровизации, только продуманной до мелочей. Вот бы это услышать!

Именно тогда у меня появилась идея, но и закралось сомнение, что я слепо обманут восторгом.

Завтра решу этот вопрос. Чудакова придет ко мне на встречу, потому что я устрою ее в кабинете ректора.

– Саня! – Друг появился в коридоре и, запыхавшись, подбежал ближе. – Спешишь?

– Да, нужно ехать. Что-то срочное? – Я прижал папку к груди и подал Лёше руку.

– Хотел познакомить тебя с одной девушкой, – хитро прищурился тот.

Знаю я его привычку вечно меня сватать, проходили уже.

– Не с той ли вокалисткой, что так идеально-чисто поет «Листья»?

– Да, с ней, – выдохнул Алексей и, закатив глаза до выражения на лице: «А я что? Я ниче», провел меня к выходу. – Ты сегодня слышал? – Он вышел со мной на улицу и поежился от холода.

Да, в одном свитере Лёшка долго не простоит, а я не стану заходить обратно в Академию, пусть не пристает со своими вокалистками.

– В пятницу, – заулыбался я. – Ей чего-то не хватает, – и ответил другу хитрым прищуром.

– Ты бы слышал, как она задала жару сегодня! – Он чуть не прыгал от радости. – Моща! Что иерихонская труба, как все эти звуки из маленького тела вылетают, с ума сойти, но не понять. Ну, иде-е-ем, – протянул Лёша и сложил ладони в молитвенном жесте. – Просто познакомлю вас, без никаких намеков. Ничего с тобой не случится, девушка не кусается.

Я покачал головой. Неисправимый паршивец. Хотя с виду не скажешь, что в свахи записался.

– Нет, я устал, да и к маме срочно нужно заехать.

– Ясно, – надулся показательно Лёшка.

– Кстати, найдешь мне музыкантов для сдачи аранжировки?

– Это в следующем семестре? Конечно, сколько угодно. Кто там нужен?

Я задумался. Обычно я не занимаюсь подбором групп для сдачи аранжировки, студенты сами должны уметь договариваться и объединяться. Это такой экзамен на умение ладить с другими, плюс выявление лидеров.

Но сегодня мне хотелось самому в этом поучаствовать.

– Клавишные, гитара, ударник и басист. Этого хватит.

– Последних трех дам, клавишника – нет, извини. Он у нас на вес золота, а ты и сам прекрасно играешь, – и Лёша хищно заулыбался.

– Вот же гад… – я отвернулся, сжав челюсти. – Это же не для меня, а для студентки.

– Если не для тебя, зачем тогда договариваешься? Не им ли нужно бегать и искать себе напарников?

– И в кого ты такой вредный и проницательный?

– В бабушку, конечно, – засмеялся Лёша. Морозный ветер подхватил его светлый хвост и прилепил прядь к губам. – Тьфу… обрежу их. А это что? – Он покосился на папку. – Так любовно к себе прижимаешь, будто там научная дисса или рецепт вечной жизни.

– Я бы сказал, вечной любви, – и дал другу посмотреть.

Он задумчиво листал партитуру и довольно щелкал языком, а меня гордость брала за студентку, даже сердце зашлось в немыслимом бое. Теперь бы ее до Нового года выцепить, а то это уже ни в какие ворота… Я себя чувствую бесполезным, когда ученица, ни разу не появившись на уроке за два месяца, выдает на аттестацию работу уровня четвертого курса. Или она гений, или просто списала. Долго ли умеючи найти в сети нужную партитуру?

– Просто, но очень занятно, – проговорил Алексей и заулыбался шире. – Да, отличный ход, молодчина… – полистал еще, добравшись до кульминации. – О! Даже круто, я бы сказал. А кто автор? – Леша заглянул на последнюю страницу. – Чудакова, значит. Интересно…

– Подозреваю, что плагиат, дома проверю.

– У Насти плагиат? – Друг нахмурил брови. – Не думаю.

– Ты ее знаешь? – Я приподнял бровь и надел перчатки. Холодно на улице сегодня, давит хороший минус, и ветер крепчает к ночи.

Лёша сложил губы в трубочку, словно хотел быстро что-то сказать, но потом резко вздрогнул и, отдав папку, потер плечи.

– Ох, зябко сегодня! Сталкивался я с Анастасией. Не думаю, что она украла аранжировку, но ты проверь, конечно, – он ринулся к двери, будто бежал от пожара, или, как в фильме «Послезавтра», за другом гнался жуткий мороз.

Тяжелая дверь почти спрятала дирижера, но потом снова приоткрылась.

– Да! Сань, ты же тридцать первого с нами?

– Не буду обещать…

– Да, конечно. Мама, братья, сестры, дяди… скукота смертная, – он скривился и состроил страдальческие глаза. – А у нас девочки, музыка и веселье. Так что ты обязан быть.

– Я не любитель, пора бы запомнить.

– Ну, на концерт хоть придешь?

Я спустился ниже по проспекту и выкрикнул:

– Не обещаю!

Шагая мимо Лёшкиного кабинета, заглянул в окно. Штор там никогда не было, и свет из кабинета очерчивал силуэт юной девушки, что сидела на подоконнике. Наверное, та самая, что поет в оркестре. Не всматриваясь, я отмахнулся от желания рассмотреть ее поближе и пошел дальше. Работа и личное – несовместимые вещи, но послушать концерт я приду.

Глава 10

=Настя=

– Прости, что долго. – Алексей пожал плечом и занес в кабинет небольшой бумажный пакет. – Встретил упертого старого друга.

– Он не хотел отпускать вас? – Я слабо улыбнулась. Признаваться, что мне все еще худо, не буду.

– Не, это я его держал, – открыто засмеялся дирижер.

У него такая широкая и светлая улыбка, что даже теплее стало.

– Хотел с тобой познакомить, а он спешил, вредина.

– Наверное, что-то важное, – я пожала плечом и пропустила мимо ушей «с тобой познакомить».

Это почти бесполезно. Ну не цепляют меня местные дрыщи-музыканты. Не знаю почему, но большая часть парней – это такие ху-у-уденькие, костлявенькие и низенькие ребята. Они не в моем вкусе. Я хочу ПЛЕЧО, а не острый угол в висок, когда буду прижиматься к моему мужчине. И вообще, я не готова к отношениям после Эдика. Тем более вот не ёкает у меня, даже к Алексею нет никакой тяги. Я какая-то неправильная…

– Важное, конечно, а то я бы затащил его в подвал, сказав, что так и было.

– О, так вы маньяк. – Я наигранно захлопала ресницами и прикрыла ладошкой рот. – Боюсь-боюсь…

– Да хватит «выкать», – возмутился Алексей, сдерживая смех. – Давай, на «ты» перейдем? Я ведь не намного тебя старше.

– Это будет удобно?

– Еще бы! Неудобно чувствовать себя стариком. – Пакет из рук дирижера опустился на стол.

Я проследила, как изнутри появились румяные булочки, что-то, завернутое в пищевую пленку, и несколько кексов.

– Голодная?

Я уже допивала простудный чай и чувствовала, как напиток добирается до клеточек моего тела и остужает его изнутри.

Приподняла почти пустую чашку и отрапортовала:

– Лекарство принято, можно и поесть.

– Мне нравится такой подход. – Он обернулся через плечо и задержал на мне взгляд.

Но я никак не могла его прочитать. Кого он во мне видит? Девушку, коллегу, друга, ученицу? Почему решил перейти на «ты»? Не даю ли я ему ложную надежду? Я это жутко не люблю.

– Ты чего на подоконнике сидишь? Там дует. – Алексей подошел ближе и всмотрелся в мое лицо.

Так загадочно и пронзительно, что я с опаской отстранилась.

– Просто город очень красивый ночью, – отвернулась, стараясь не выдавать свои переживания и сомнения, и выглянула на раскрашенную фонарями площадь. – Там, где-то над белыми шапками деревьев, небо, утыканное звездами, как гвоздями.

– Хорошо видеть мир вот таким, – проговорил преподаватель, отдалившись, и стукнул чашкой по столу.

Неосознанно обернулась на звук. Алексей смотрел мне в глаза и недвусмысленно улыбался, но я его не боялась. Он – теплый человек, это чувствовалось.

– Мир твоими глазами кажется не таким и плохим, – договорил он и распечатал пленку. – Теплый бутерброд специально для тебя, – положил аккуратно на тарелочку. – А во мне давно умер романтик.

– А я без этого погибаю… – Мне стало спокойно. Казалось, что между мной и этим человеком есть какая-то странная гармония. Она не походила на отношения мужчины и женщины. От взгляда на Алексея не дрожало все внутри, не застывало сердце под ребрами, а просто становилось уютно. Наверное, так рождается дружба.

– Есть у меня к тебе предложение, – бодро проговорил дирижер и, поправив тугой хвост, взял со стола кекс и присел на край стола.

– Какое? – все-таки сползла с окна и пересела на стульчик. Меня откровенно вело, но я старалась не показывать слабость. Дождусь, пока отпустит немного, и поеду домой.

– Тридцать первого у нас будет концерт и вечеринка. Ну, мы со своими, эстрадниками, будем Новый год отмечать. Пойдешь?

– Концерт? Так я же… – Меня перекосило от удушающего кашля. Сдавливая слезы, пробухала в кулак.

– До пятницы еще время есть. Если расхвораешься, мы просто передвинем программу, не переживай. Это же неофициальный концерт, а так – для души, для своих.

– Я буду, – поставила точку и взглянула в его глаза, доказывая, что прилезу, даже если проваляюсь перед этим в постели. У меня же целая неделя в запасе!

– Вот и отлично. А сейчас доедай, и я тебя отвезу домой.

Я поежилась. Этого еще не хватало. Точно потом буду должна, не отверчусь от свиданий и приставаний. А по виду не скажешь, что Алексей на меня глаз положил.

– Я далеко живу… – осторожно промямлила.

Дирижер немного отодвинулся, сложил ноты на учительском столе, достал из угла черную строгую сумку, только потом сказал:

– Тем более. А концерт в субботу ты все-таки пропусти, пусть горло восстановится.

Я поджала губы и опустила взгляд в пол.

– Не выбрасывайте меня, пожалуйста. Я буду в форме, – только бы голос не дрожал, только бы не дрожал…

– Настя, эти рабочие концерты не стоят твоего здоровья. – Алексей замер рядом.

– Стоят, – я подняла голову и посмотрела в его лицо, вкладывая во взгляд всю свою решительность.

Дирижер растянулся в улыбке.

– Упертая.

– Вся в бабулю, – скромно повела плечом и посмотрела в угол.

Алексей какое-то время молчал, шуршал пакетами на столе, стучал чашками, а потом подошел ближе. Остроносые туфли уставились в мою сторону.

Я приподняла голову, ожидая отказа. Мол, какой оркестр, когда ты еле на ногах стоишь, хрипишь, как старушка. Слабакам не место на сцене.

– Тогда в пятницу ждем тебя, – коротко, быстро и строго. Алексей потянулся к вешалке и сдернул с крючка пальто. – Поехали домой.

– Спасибо… Лёша.

Глава 11

=Саша=

Елка попалась пышная и густая. Занимала теперь пустой угол, где обычно пряталось кресло отца. Я долго любовался, как она расцвела от игрушек и гирлянд, как светилась в доме, гордо подперев потолок, как в «окошках» стеклянных шаров отражались десятки моих фигур, изогнутых до неузнаваемости. Девчонки с бабушкой оторвались в украшении лесной красавицы: здесь бы позавидовал даже Диор. И я просто наслаждался тихим предпраздничным вечером.

Уставшие после творческой работы племяшки завалились на диван и внимательно уставились в планшет. С кухни несло жареным и долетали голоса: мягкий мамин, высокий Елены – моей старшей сестры, и истеричный визг ее младшего спиногрыза – Олежика, в честь папы назвали.

Жаль только, что отец уже не с нами.

Вспомнив, что не попаду, скорее всего, на концерт к Алексею, решил перезвонить ему завтра и извиниться. Надеюсь, что ничего особенного не пропущу. На субботний концерт я тоже не попал, занят был сдачами четвертого курса. После бурного завершения учебного полугодия домашний уют и покой – именно то, что мне нужно, и переться через весь город на праздник совсем не было желания.

Улыбнулся мимо воли. Я таки поставил Чудаковой одиннадцать, несмотря на то, что она так и не появилась на последнем занятии. Горовая слезно просила войти в положение студентки, мол, Настя очень старается, но не может на этой неделе попасть ко мне – свалилась с простудой. Ладно. Поверю. Перед праздниками я добрый, пусть учится, но с нового года спрошу с нее. Будет она у меня писать аранжировки еще круче, чем пишет сейчас. Собираюсь ее не просто погонять по учебной программе, но и копнуть намного глубже, чтобы пищала, но не смела пропускать мои уроки. Я ведь проверил ее работу на плагиат и ничего не нашел даже близко похожего. И, кажется, уже на память выучил вычурные аккордовые последовательности на грани невообразимых и шокирующих сочетаний, но таких вкусных, что я не мог это просто так замять. Она же вокалистка? Вокалистка. Так пусть теперь эту сложную песню сама и поет. Устрою я ей весеннюю сдачу третьего семестра на полную катушку.

Дверь распахнулась, и в гостиную шумно ввалился Стас, обвешанный пакетами, – муж сестры, а за ним, растягивая широкую белозубую улыбку, шел мой младший брат – Игорь – за руку с…

Я на секунду застыл оловянным солдатиком, потому что не поверил своим глазам.

Ирина. Бывшая. Та, что выдрала душу и растоптала ее, как сорняк.

Не здороваясь с родственниками, я ушел на второй этаж и уткнулся лбом в окно коридора. Что? Она? Здесь? Забыла?!

Пальцы тряслись, будто у контуженного. Из-за этой твари я и провалил большой концерт. Тогда меня так же колотило, я ни один пассаж не мог вырулить. Сбивался и начинал заново, как школьник. Слышал смех в зале, а потом вой негодования толпы, почти лающий, хриплый. Из-за шума и дыры в груди после развода я просто не смог больше играть. Встал, поклонился и дал себе слово никогда-никогда не садиться за инструмент и не выступать для людей.

Время шло, я смирился с пригретым местом учителя по аранжировке и радовался, что меня не трогают и не заставляют играть. Везло. Но вот в этом году на ректора что-то нашло, и он внезапно вспомнил, что я еще и пианист.

Но бывшая… Неужели за пять лет я так и не освободился от нее?

Под ребрами глухо колотилось сердце, появилось стойкое желание сбежать отсюда.

Мама обидится…

Но я не могу, не могу быть в одном доме с этой…

– Саш, – мерзкий голос прокатился по полу и уселся на плечо. – Привет.

Вылетая из ее рта, мое имя звучало как проклятие. Хотелось уши закрыть. Не нужно было оборачиваться, чтобы увидеть, какое у нее светлое лицо, а в глазах – наивность и искренность. Да только там ничего этого нет. Лгунья она. Подлая. Сучка.

Скрипнув зубами, я нацепил маску безразличия и повернулся.

– Ты что переволновался? Раскраснелся, бедный, – она невинно хлопнула ресницами и пригладила ладошкой короткую стрижку, поправила массивную серьгу в ухе. Имидж сменила, но ей эти выстриженные виски придавали еще большей стервозности, а тяжелые украшения некрасиво оттягивали уши.

Она округлилась, подтянулась. Зрительно даже объем груди стал больше. Неужто подкачала? Вишневое платье в облипку, казалось, разойдется по швам от легкого движения, а худые, как спички, ноги в светлых тонких колготах, постукивали по паркету лаковыми туфлями на высоком каблуке.

– А ты как здесь оказалась? – холодно спросил я и постарался не принять защитную позу. Не хочу, чтобы эта тварь играла на моих чувствах и думала, что меня ее появление волнует.

– Так я теперь с твоим братиком, – косо усмехнулась, – встречаюсь. Или ты против?

– Мне посрать, – не смог сдержаться, отчего стало кисло во рту. Придется извиниться перед мамой и уйти. Она поймет. Обойдя бывшую женушку, я направился к лестнице, но эта сучка вцепилась в мой локоть и резко потянула на себя.

– Саш, я… так жалею, что у нас не получилось.

– Убери свои клешни, – сказал очень грозно, потому что она не просто отлепила от меня руки, но и попятилась. В серых глазах, которые я когда-то безумно любил, вспыхнули искры страха.

Я не дал ей больше говорить, просто развернулся и ушел. Облегченно выдохнул, услышав, что вся семья громко разговаривает на кухне. Значит, легче будет уйти.

Но в холле меня встретила взволнованная мама. Она заламывала руки и мяла передник.

– Сынок, ну, перестань… Всякое случается, так совпало. Это просто случайность. Игорь ведь не виноват, что она ему тоже встретилась. Да и пять лет уже прошло, разве ты ее не забыл?

Мама попыталась меня обнять, но я отстранился и набросил пальто. Хлопнул перчатками по ладони и прочесал челку пятерней.

– Забыл, – ответил максимально спокойно, – но за стол с ней не сяду. Хорошего праздника вам. Я заеду завтра. Не переживай за меня, мам. Друг звал на вечеринку, вот туда и поеду.

– Ты точно в порядке? – Мама виновато улыбнулась, словно это она меня смешала с грязью много лет назад.

– Будь уверена. Люблю тебя. Передай Ленусику и Олежику подарки, – наклонившись, поцеловал маму в щеку, пригладил ее волосы у виска. От нее пахло сгущенкой и домашним компотом, а в темных глазах читалось беспокойство. – А племяшек заставь под елкой искать свои призы, пусть попы от планшета оторвут.

– Да они молодцы сегодня, вон какую красавицу нарядили! – Мама поправила мне воротник и всмотрелась в глаза, привстала на цыпочки, чтобы дотянуться до моей челки: потрепала и уложила по своему. Пусть, я ей всегда разрешал немного больше, чем нужно. – Снова шарф не надел? Я же тебе купила, почему не носишь?

– Да неудобно мне с ним, будто змея на шее завернулась. Все, я убежал, а то друзья напьются без меня.

– Жаль, что все так…

– Ничего. Ты только не волнуйся. Так будет лучше, правда, – пожал легко ее плечо и вышел за дверь.

– Все понимаю, – бросила вслед мама и послала мне коронный воздушный поцелуй. – Но завтра жду.

– Я позвоню, мам!

Выдохнул свободно у ворот. Да, так будет лучше. И не придется перед Лёшкой извиняться.

Глава 12

=Настя=

До четверга я не смогла поднять головы от подушки. Будто выжатая тряпочка, корчилась в постели от слабости, не в силах вытолкать тяжелое тело за пределы комнаты. Даже походы в ванную и туалет стали немыслимым преодолением силы притяжения.

Горовая отнеслась с пониманием к моему состоянию. Это показалось странно-нереальным, пришлось посмотреть на экран телефона, чтобы убедиться, что и правда звонит классуха, а я не сплю.

– Настя, ты молодец, – сказала она с улыбкой в голосе. – Не знаю, что ты там ТАКОГО сделала, но Гроза поставил семестровую одиннадцать. Я попросила его войти в твое положение, но с меня взяли обещание, что ты не будешь пропускать занятия. Ты же не будешь больше?

– Обещаю ходить на все его уроки, даже если буду лежать трупом! Спасибо! Спасибо! – Я запрыгала от радости по комнате, но тут же рухнула на кровать. Голова кружилась, как после карусели, немного мутило от таблеток.

– Трупов нам на уроках не надо, – долетел до моего воспаленного и возбужденного мозга голос Милы Васильевны, – а вот ходить постарайся. Учитель ведь хороший, много почерпнешь полезного. – Классная сделала небольшую паузу, а потом поинтересовалась: – Во сколько в субботу концерт?

– Я не знаю. Мне еще нужно завтра попасть на оркестр. Можно я все-таки пропущу последнюю ленту аранжировки? Я просто не выдержу, если приеду так рано. Пожалуйста, пожалуйста…

– Ох, Настя, чудо ты, – выдохнула женщина, – но талантливое чудо. Давай уже, отсыпайся и лечись. А на концерт я приду, так что не подкачай.

– Спасибо вам еще раз! – Я хлопнула глазами, стараясь не дать волю слезам. Что-то лопнуло в груди от ее слов, по телу побежало сладкое тепло.

– Это моя работа, – глухо ответила классная и отключилась.

Но чувствовалось, что я для нее – не просто работа. И наконец стало понятно, почему мы так долго не могли найти общий язык. Да просто я воспринимала ее совсем не классным руководителем.

Мила Васильевна была мне как строгая мама, которая наказывает за проступок, но в глазах у нее все равно горит любовь. Мама, которой у меня никогда не было. Осознание такой бережности к моему здоровью от чужого человека стало настоящим откровением. От этих чувств сжало ребра и защемило сердце. Да, я могла упираться, злиться на строгость и повышенные требования, но знала, что все это ради меня и моего будущего. Со слабых и спрос маленький, а мне не хотелось в эту категорию. Я согласна на все, лишь бы каждый день чувствовать свою нужность. Лишь бы видеть, что я кому-то дорога. Что мои способности не просто пустой звук и прихоть, как считает отец, а что-то большое и ценное.

Вечером я смогла почитать веселенькую книгу и залезла в соцсети, где наткнулась на входящее сообщение от друга. Никто, кроме него, даже не спросил, что со мной случилось. Будто всем все равно, почему я столько дней не была в сети. Пропала? Ну и ладно. Есть же куча других, более интересных людей.

И зачем мне в друзьях тысячи оболочек, для которых я – пустое место, ведь по сути девяносто процентов друзей не знают меня лично, а тех, с кем я общаюсь чаще, чем раз в месяц – никогда в жизни не встречу.

Какие гадкие мысли лезут в больную голову. Пора прекращать хандрить, нужно брать себя в руки. Вот прямо сейчас и займусь. Люди просто заняты своими делами, вот никто и не заметил моего недельного отсутствия.

Тотоша: Си, Eccentric разваливается *рыдающая рожа* Группе настал Гитлер капут! *еще с десяток ревущих рожиц*

Си: Что-то случилось, пока меня не было? Я еще болею… *зеленый смайл с марлевой повязкой*

Тотоша: Кот сказал, что если ты в субботу не придешь на репетицию, он просто бросит нас.

Си: Что за тупой шантаж? *грозное удивление* Я на концерте буду в это время. Он же знает! *злюсь*

Тотоша: Вот-вот! *разводит руками*

Си: Я постараюсь успеть, но не обещаю. Как там Вадим?

Тотоша: Его в среду не было :( Вроде тоже болеет, но я точно не знаю. На звонки он не отвечает, а в сети его нет.

Си: Мне иногда тоже хочется исчезнуть отовсюду, я даже завидую Вадику.

Тотоша: А как же блоги? Стихи? Песни на ютуб?

Си: Ну-у-у, ради этого и сижу здесь, а так бы давно отовсюду удалилась.

Тотоша набирает сообщение…

Тотоша набирает сообщение…

…и снова…

Как же долго он набирал. Было ощущение, что печатает и удаляет. И снова набирает, но сомневается, отправлять или нет. Через несколько минут сообщение все-таки прилетело.

Тотоша: Си-и-и-и, можно я на твой концерт приду?

Си: В субботу? Ребята же обидятся, если и тебя не будет на репе.

Тотоша: Бли-и-ин… а я хочу тебя послушать.

Си: Тридцать первого придешь? Будет еще один концерт перед вечеринкой для своих :)

Тотоша: Да-да-да! Заметано! Все, я умчал – работать пора.

Я откинулась на кровать и попыталась расслабиться, но в голове шумели слова, плясали ноты… Пора вставать, слишком залежалась.

Часов на десять мир просто меня потерял. Я завалилась бумагами, уткнулась в ноутбук и не выпускала из рук гитару. Так и уснула в беспорядке, головой уткнувшись в нотные листы и прижав к себе мою страдалицу-шестиструнку. Как она выжила после моих объятий?

Утром я обнаружила, что под щекой у меня ноты и ноут, а ноги удобненько расположились в изголовье кровати. Подушка одиноко валялась на полу, а в комнате царил приятный творческий хаос. Насочинялась я от души до трех утра. Это хороший знак: я выздоравливаю. С носа уже почти не течет, а кашель не успел толком и начаться. А все бабушкин чай помог. Хотя от запаха чабреца меня уже немного воротит, но зато эффект потрясающий.

На электронных часах, которые папа подарил мне на прошлый Новый год, был почти полдень. Я усиленно поморгала и выпуталась из бумаг.

– Папа! Ты почему меня не разбудил?!

Отец постучал в дверь и выждал несколько секунд. Он всегда так делал. Я же девочка, мне нужно успеть укрыться, но вчера я даже не разделась.

– Я пытался. – Папа зашел в комнату и, приоткрыв штору, впустил в мой хаос еще и солнечный свет. – Ты дралась и мычала, что у тебя еще куча времени.

Я отодвинулась к стене и разодрала спутанные кудри пальцами. Вытянула кончики перед собой. Это же ужас! Не волосы, а мочалка.

– А! Не успею голову помыть. Во сколько там электричка? Мне к часу в Академии нужно быть.

– Давай, я тебя отвезу? – вдруг сказал папа и стал складывать бумаги в стопки. А там и наброски, и стихи, и просто мысли.

Не стала дергаться и смущаться, знаю, что он не полезет в личное, потому спокойно проследила, как он убирает мои художества на тумбочку.

– У тебя своих дел полно, не хочу обременять.

– Какие могут быть дела у старика на пенсии?

На тонких губах появилась слабая улыбка. Я знаю, почему у него такое настроение сегодня, но культивировать хандру не стану. Он – сильный мужчина, а мне сегодня очень нужно надежное плечо.

– И вовсе не старый. И я буду очень рада, если ты меня подвезешь, а если подождешь, пока я быстренько порепетирую, буду самой счастливой дочерью на свете.

– Тогда умывайся и иди кушать гречку с котлетами…

– Только не морковные! – Я закатила глаза и фыркнула.

А папа засмеялся.

– Нет, куриные.

Глава 13

=Настя=

Папа молча отпустил меня на новогодний вечер и даже не прочитал перечень того, «что не нужно делать на таких мероприятиях». После маминой годовщины он сильно осунулся, а когда сидел на репетиции с оркестром, я видела, как блестят его глаза. Бывший военный никогда не выдаст свои чувства, но мне-то и говорить о них не надо, я и так все вижу.

Он даже привез меня к Академии тридцать первого декабря и затащил чехол с платьем в сорок четвертый кабинет. Прощался коротко, просто коснулся губами моей щеки и ушел, сказав напоследок звонить в любое время. Если что.

А я даже не знала, попаду ли к полуночи домой. От этого стало как-то тоскливо, хотелось побежать за папой и попросить остаться, но… Я уже взрослая. Должна учиться отвечать за свои поступки, а он должен привыкнуть, что я не смогу быть рядом всю жизнь. Это из-за меня он не женился второй раз, и я немного чувствовала свою вину и боялась, что выйду замуж, а он совсем растеряется.

Когда его шаги затихли в коридорах Академии, ко мне подошел Алексей.

– Можешь распеться здесь, а потом спокойно переодеться. Держи. – Он протянул руку и положил длинный ключ мне на ладонь. – Кабинет полностью в твоем распоряжении.

– А ты?

– У меня другие планы на сегодня. – Он бросил взгляд в наполненную оркестровую.

Около входа стояла незнакомая мне девушка. Рыженькая и невысокая. Она что-то весело говорила в сторону и активно жестикулировала.

– О, познакомишь?

Лёша чуть придвинулся и прошептал:

– Рано еще, но позже познакомлю. Ты только когда уходить будешь, оставь ключ на вахте, – и, потрепав мое плечо, дирижер убежал к своей… девушке?

Ну, будем верить, что скоро ею станет. С первого взгляда она очень располагает.

А мне так легко стало, когда я осознала, что Лёша не на меня глаз положил. Не хотелось разочаровывать хорошего человека и объяснять, почему у меня не «ёкнуло». Не люблю я это, до ужаса не люблю.

Сегодня мне хотелось чего-то необычного, потому свои кудри я спрятала под розовый парик-каре, глаза подчеркнула стрелочками. Из зеркала на меня смотрела незнакомка, а в груди распускались странные неведомые чувства. Будто сегодня что-то случится. Наверное, это все ощущение наплывающего, как цунами, праздника.

Я никогда еще не отмечала Новый год вне дома, и это было по-особенному интересно, но и немного грустно. Примерная дочь вырвалась из гнезда.

Почему-то вспомнился Эд и его ухаживания в течение нескольких месяцев, и как потом, после того, как все случилось, меня просто отшвырнули, будто использованную вещь. Я жалела. Безумно жалела, что позволила украсть самое ценное. То, что берегла для единственного и любимого, который на деле оказался проходимцем. Полгода я не могла смотреть на мужчин, в груди будто окна нараспашку, до сих пор сквозит.

Наверное, от каждого нового ухажера я ожидала подобного предательства, потому и избегала отношений.

Петь в смятении, что навалилось на меня, как камнепад, было тяжело. Я дрожала и не могла раскрепоститься. Лажанула пару раз и напутала слова. После выступления было гадко на душе, и даже веселье и танцы не спасали, потому я стала пробираться через танцующую толпу к выходу. Я пыталась. Честно пыталась не возвращаться мысленно на сцену и не переслушивать свои промашки в голове, но не получалось. И Тотоша не пришел, хотя обещал. Все скатывалось в какую-то безнадегу, и лучше никого не заражать своей грустью.

– Ты молодец! – Лёша пробрался через толпу и неожиданно обнял меня по-дружески, похлопал по плечам. – За такой короткий срок со всем справилась. Будешь с нами петь дальше? – отодвинул меня от себя и дохнул слабым запахом вишневого вина.

Я поперхнулась воздухом.

– Ты серьезно? Я же фальшивила…

– Да брось! После болезни и в такой нагрузке репетировать – да ты просто на сто процентов гений! Слышала, как наша «знаменитость» выла? Тебе до ее лаж далеко! – Лёша был весел и румян и все поглядывал на рыжую девчушку, что плясала около колонок.

– И давно Соня у вас поет? – Я неловко отошла назад, стукнув каблучком по полу. Вспомнила, как передо мной выступала коротышка с пышной грудью. Она была вульгарна не только в своем наряде, но и манере пения. Мне тогда стало противно, ушки чуть не свернулись в трубочку, потому я ушла в коридор и стала ждать своей очереди.

Меня вернул к реальности голос Алексея:

– Давно. Она в этом году заканчивает четвертый курс, потому предлагаю тебе занять место солистки.

Я не верила своим ушам.

– А… авторские можно принести?

– Ты пишешь песни? – Дирижер приподнял светлую бровь.

Я коротко кивнула и прикусила смущенно нижнюю губу. Высмеет сейчас, сбегу…

– Лёша, ты идешь? – Рыжая девушка оплела локоть мужчины худенькой ручкой и прижалась щекой к плечу, а потом оторвалась и скрылась в толпе.

Такой короткий знак внимания, но показывает, что Алексей уже занят, а я для нее не конкурентка. Эта девушка уверена в своем мужчине, и это на самом деле круто осознавать.

Алексей засмеялся ей вслед и снова обратился ко мне:

– Настя, мы и твои песни посмотрим, подумаем над аранжировкой. Отдыхай сейчас и к столу подходи, не стесняйся, а с начала года займемся программой.

– Спасибо, – получилось как-то сдавленно, потому что вал эмоций сильно подкашивал мне ноги, нужно было немного подышать.

Я буду петь в оркестре на постоянной основе. Это невероятно!

Лёша замялся, будто не хотел оставлять меня одну. Я приободрилась:

– Иди к ней. Я выйду ненадолго в тишину, мне нужно немного прийти в себя, – заулыбалась я и, обойдя разгоряченных студентов на танцполе, потопала к кабинету. Стук моих каблуков двоился где-то далеко в коридоре.

В сорок четвертом кто-то играл на фортепиано. Я застыла у закрытых дверей и почти прилипла ухом к дереву. Пианист играл так, что, казалось, рубил клавиши пополам эмоциями, рвал струны ощутимой агрессией, мучил молоточки резкими, но точными ударами. Это было так надрывно, что я долго не могла решиться открыть дверь. Внутри кабинета мои вещи: телефон, деньги, одежда… Я хотела домой. Пока не сильно поздно, незаметно уеду и не буду мешать празднику. Гадкое чувство, что дала слабину на выступлении, не отпускало.

Он даже не услышал, когда створка распахнулась. Не дернулся и не обернулся. Я мазанула взглядом по короткой стрижке и растрепанной челке.

Незнакомец сидел в полной темноте, и только свет из окна озарял его широкие плечи и черные волосы. Они наливались от мягких лучей фиолетово-синим.

Как под кончиками его пальцев не вспыхивали искры, я не знаю. Пианист ошибался и начинал снова и снова… Исправлял пассаж и мчал дальше по бело-черным клавишам. А я не дышала, потому что это – любовь с первого взгляда. Его движения, наклон головы, изгиб позвоночника. Идеальное сочетание грации и мужественности.

Он – олицетворение мечты. Мечты, что никогда не сбудется, но так хотелось закрыть глаза и поверить в сказку.

После быстрой джазовой композиции он заиграл Гершвина «Summertime», а я не удержалась и тихо запела куплет.

Пальцы пианиста сорвались с клавиш, а крышка инструмента захлопнулась, словно фортепиано испугалось и решило помолчать. Он сидел несколько секунд и, тяжело дыша, смотрел на стену перед собой. Я хотела что-то сказать, но губы не шевелились, а в горле клокотало желание петь. С ним петь. Только с ним…

Мужчина встал и подошел ближе. Медленно, словно крадущийся кот. Оттеснил меня к стене, заставив навалиться спиной на распахнутую дверь.

Гвоздика. Кипарис… и что-то еще.

Высокий и… красивый. Как будто сон. Я, наверное, в горячечном бреду, и всего этого просто не существует на самом деле.

И взгляд пронзительно-черный с переливами звезд в сердцевине, и улыбка чуть-чуть набок, и ладонь… широкая, с выраженными косточками. Даже в легкой полутьме я видела рисунки вен на его коже.

– Потанцуй со мной, – выдохнули его губы.

– Просто удачно подвернулась под руку? – Я немного наклонила голову и прищурилась.

Кто он?

– Могу предложить кому-нибудь другому, если тебя это не устраивает.

– Я согласна. Только если ты сыграешь мне после танца.

Мужчина сжал губы до тонкой кривой, а в глазах сверкнул неподдельный интерес.

– А ты споешь.

Глава 14

=Саша=

Я был слишком пьян, чтобы осознавать, что творю.

Одно только смущало: не понимал, чем именно я опьянен: вином, что влил в себя, как только добрался до Академии, или синим взглядом незнакомки.

Пальцы горели, язык заплетался, ноги и руки совсем не слушались и жили своей жизнью. Но, удивительно, я не падал и не качался, а как примороженный смотрел в ее глаза.

Желание поцеловать незнакомку возникло сразу, слету, молниеносно. Шок затмил разум, и я едва не рванул вперед, чтобы сделать это, но вовремя притормозил. Здравый смысл отражался в ее синих-синих радужках. Чуткие губы девушки приоткрылись, чтобы втянуть воздух, а аккуратный носик приподнялся. Она будто принюхивалась, а меня вело от странного и жгучего ощущения внизу живота, словно я натерся чили. И брюки стали болезненно тесны. Вот же черт!

Взгляд назад, будто прыжок в ледяную воду.

Мысли о бывшей размазались, пока пальцы до резкой боли выбивали что-то джазовое на фортепиано. На пьяную голову я даже не помнил название, а когда заиграл Гершвина, понял, что в кабинете не один.

Она стояла в проходе. Тонкая, гибкая. Глубокие радужки горели холодным пламенем, а на ресницах сидели-игрались крошечные звезды.

Я даже не понял, как оказался рядом с ней и пропустил в ноздри запах ее женского волшебства.

Как эта девчонка зашла? Я же запер дверь изнутри. Запасной ключ у меня был всегда, Лёха дал на случай, если мне что-то нужно будет в классе. Наверное, он глупо надеялся, что я приду тренироваться, ведь не просто так подстрекал побыть в группе клавишником. Нет уж, дудки!

Я клялся себе, что никогда и никому не буду играть. Что как выступающий пианист умер еще пять лет назад, а тут…

Когда девушка озвучила свое условие, я повелся. Хотелось играть, но только для нее. Тайно, интимно, страстно… Так, как никому не играл.

Провел ладонью по ее щеке, собирая пальцами мелкую дрожь, будто бусины на нитку. Теплый воздух из чуткого рта толкнулся вперед и окутал меня сладко-малиновым ароматом.

Я чуть наклонился, чтобы вдохнуть поглубже, а она застыла, будто бабочка, наколотая на булавку. Втянув запах ее кожи, провел кончиком носа вверх по тонкой шее, по скуле, застыл на виске и, расправившись, шумно выдохнул.

А она все еще не дышала.

Знал, что завтра вряд ли вспомню ее, в голове было пасмурно от четырех стопок коньяка. Я словно провалился в бесконечный туманный коридор. С первых секунд понял, что девушка не против моих неожиданных приставаний, и, пользуясь минутным помутнением рассудка, отчаянно хотелось сорваться на первой встречной. Да, в конце концов, мужские потребности никто не отменял, а я слишком давно был один.

Дыши… Ну, дыши…

Взял девушку за теплую ладонь и потянул в коридор. Обхватив рукой тонкую талию, прижал к стене и только тогда услышал тихий, но резкий вдох.

Она не отрывала от меня взгляд, будто прикипела. Будто искала изъян на моем лице.

– Ничего, если я украду тебя у всего мира? – неосознанно сорвалось с губ.

Девушка широко заулыбалась в ответ и подобралась на носочки. Маленькая ладонь скользнула вверх по шее, очертила скулу и легла на мою выбритую щеку.

– Сначала заслужи.

– Не сомневайся. – Я потянулся, чтобы коснуться ее губ, но она сорвалась, как рыбка с крючка, и, сверкая серебристым платьем, будто настоящей чешуей, исчезла среди танцующих.

Стук каблучков переплелся с активными битами музыки.

– Догонялки, значит? Ла-а-адно, поиграем… – Я запрокинул голову и, спрятав руки в карманы брюк, рассмеялся. Давно меня так не будоражило предвкушение. Дождавшись, пока стихнет волна возбуждения, я прошел в большой зал и залпом выпил еще одну стопку горячительного. Подцепив кусочек сыра с тарелки, просканировал прищуренным взглядом толпу.

Ну где же ты, рыбка?

– Будешь булькать, если много пить, – коснулся уха мягкий голос, а теплые пальцы переплелись с моими.

Девушка была позади, и мне, чтобы увидеть ее, пришлось повернуться. А она, как юла, снова спряталась за спиной. Вертлявая, живая…

– Ты чего ко мне пристал? – спросила, уткнувшись лбом между лопаток.

Я захватил ее руки и обвил ими себя, заставив малышку прижаться ко мне всем телом. Упругая грудь уперлась в спину.

– Понравилась, – хрипло сказал через плечо.

– Ты это понял так быстро? – из-под розовой челки выглянул кокетливый взгляд.

Я резко повернулся вокруг себя и зажал ее в кольцо рук.

– Всегда это знал.

– Глупости. Так не бывает, – засмеялась она и отодвинулась, уперевшись ладонями в мою грудь. Снова не дала поцеловать себя, за секунду до прикосновения юркнула в сторону и захихикала: – Пойдем танцевать! – и повела меня в центр площадки.

Здесь было жарко от танцующих волн. Нас накрыло гребнями и утащило в середину бушующего моря тел. Быстрые, шальные, сводящие с ума пляски.

Сотни гостей, как в улье, а я видел только ее. Смотрел только на нее и слетал потихоньку с катушек, потому что она не давала себя поцеловать. Вот заноза!

Рыбка хитро улыбалась манящими губами, кружилась и, все время вырываясь из моих объятий, незатейливо общалась с другими ребятами из Академии. Будто нарочно показывала, что она мне ничего не обещала и все это для нее – просто игра и ничего больше. А меня крутило, потому что хотелось ее внимание заморозить на себе.

Девчонка открыто кокетничала и веселилась, но не подпускала к себе, чем еще сильнее запутывала меня в свои сети.

Повороты гибкого тела, плавные движения рук. И даже туфли-лодочки на маленькой ножке и стройные ноги без колгот были чем-то простым, но ужасно волнующим. Взгляд вожделенно считывал округлые формы, что повторяла ткань блестящего платья. Как оно ей шло: без излишеств, грудь спрятана, упругие бедра приоткрывались от легких наклонов во время танца. Я хотел увидеть больше, но внутри все бурлило от осознания, что глазеть может кто-то еще.

Хочу ее. Здесь, сейчас, немедленно. Я понял это с первого взгляда. Мне кажется, что я знал это еще до встречи с ней. Мистика. И не получалось отрицать ее правоту: так не бывает. Но так случилось. И это происходит со мной. С нами.

Глава 15

=Саша=

Я выпил еще немного, что-то съел, пока Малинка, как я ее прозвал про себя, танцевала с рыжей девчонкой. Заливистый и звонкий смех моей рыбки перекрывал громкую музыку и отпечатывался клеймом глубоко под ребрами.

Во я попал. Или это просто баловство?

Заметив Лёшкин довольный взгляд, я в шутку пригрозил ему кулаком, а он лишь повел плечом, растянул хищную улыбку и скрылся в толпе.

Та самая певица, с которой он хотел меня познакомить? Точно не из наших студентов, я вокалистов всех знаю.

Начался медленный танец. К Малинке подплыл кто-то из гитаристов: крупный бычок с кудрями. Как его звать-то?… Прищурившись, я ринулся через толпу и, нагло оттолкнув студента, перехватил девчонку.

Парень хотел возмутиться, но, полоснув по мне взглядом, мигом отошел в сторону. Я в оркестре хоть и не частый гость, но по Академии меня знают хорошо. Вот пусть и не разевает роток на учительское. Какие наглые студенты пошли!

Рыбка-Малинка заулыбалась широко, приподняла удивленно бровь, и на ее ресницах заблестели солнечные зайчики. Моя. На сегодня она только моя.

Движения девушки оказались такими коварными и выверенными, что от малейшего поворота ее тела я скрипел зубами и едва сдерживал голодные порывы напасть на припухшие губы. Она их так сладко закусывала, будто там, за ними, спрятан живительный сироп.

Свет, страсть, сумасшествие. Не знаю, как это назвать, но я заболел. Теплые пальцы сплетались с моими, спина, идеально ровная, натягивалась, и я слышал, как под ребрами бьется ее сердце. В ладонь, будто крылья, упирались острые лопатки. Кончики коротких волос щекотали кожу, а я неосознанно пробирался по шее вверх, пытаясь прочесать пальцами розовые пряди, потянуть на себя и заставить раскрыть навстречу губы, но она снова вырвалась. Захихикала и обошла меня, отчего голова закружилась, и пришлось даже упереть плечо в стену.

Я слишком пьян для этих игр.

– Ты обещала мне танец, а вырываешься, – растянул я губы в победной улыбке, когда снова поймал малышку в свои объятия.

– А ты руки не распускай, – усмехнулась девчонка и укусила меня за подбородок.

Я опешил и осторожно отпустил ее, даже отступил на шаг, чтобы не вжать в стену здесь и сейчас. Нельзя играть с голодным волком: можно пострадать.

Приподняв ладони вверх, я молчаливо поклялся, что больше не буду. Но когда я не нарушал клятв?

– Сыграешь мне еще? – подавшись вперед, прошептала Малинка.

Веснушки россыпью золотистых крошек мерцали от ее улыбки. Я не раздумывая ответил «да». Коснулся губами мягких подушечек ее пальцев, а она смущенно захихикала, щекотно, мол, и спрятала руки за спину. Покрутилась передо мной под музыку и снова протянула ладонь.

– Кто ты? – спросил я и закружил ее, снова потянул к себе и глотнул ее шумный выдох.

Она немного упиралась, когда я хотел приблизиться, и выгибалась, как дикая лоза, когда я стискивал ее талию и напирал сильней. Расстояние между нами вибрировало, как резинка, угрожая развести нас по разным углам и лопнуть. А девушка смотрела на меня смешливо, но недоверчиво, будто опасалась, что укушу. Да, я хотел укусить, смять, забрать себе. И это сводило с ума.

– А кто ты, таинственный пианист? – проговорила она, остановившись.

В синих радужках плясали праздничные огни. Я с трудом понимал, где нахожусь, но знал одно: эта розововолосая – моя кода, финальный аккорд, кульминация. И я сыграю этот блюз сегодня.

– Саша, – ответил и, прижав малышку к себе, позволил ей положить голову на грудь. Какая крошечная. Нежная. Только бы не рассыпалась завтра приторной иллюзией. Хотелось продлить этот миг, но я знал, что чудес не бывает. Утро Нового года ворвется в нашу жизнь катастрофой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Аллегро – (итал. allegro, переводится как весело, бодро, радостно). Быстрый, радостный темп в музыкальном произведении.

Вернуться

2

Каденция – гармонический оборот в конце музыкального произведения.

Вернуться

3

Каждая цифра включает в себя определенную часть произведения. Как правило это несколько десятков тактов. Это делается для того, чтобы на репетиции дирижеру было удобно объяснить оркестру с какого места нужно начать играть.

Вернуться

4

Кода – пассаж заключительной части произведения.

Вернуться

5

«Autumn leaves» Joseph Kosma

Вернуться

6

Альтгорн (Альт) – медный духовой музыкальный инструмент.

Вернуться

7

Расщепление голоса – приём пения, при котором к чистому звуку примешивается известная доля другого звука, нередко представляющего собой немузыкальный звук, то есть шум.

Вернуться

8

Бэлтинг – вокальный прием, в котором высокие ноты поются на опоре.

Вернуться

9

Скри́минг, или скрим (от англ. … scream «кричать») – техника вокального расщепления.

Вернуться

10

Гроул – приём экстремального вокала.

Вернуться

11

Камерто́н (нем. Kammerton – комнатный звук) – инструмент для фиксации и воспроизведения эталонной высоты звука. Применяется для настройки музыкальных инструментов, хористов и др.

Вернуться

12

ОКДД – Основы культурно-досуговой деятельности.

Вернуться

13

«Une vie d’amour» Georges Garvarentz

Вернуться

14

Фрай скриминг (Fry screaming) – это способ расщепления звука на ложных связках.

Вернуться

15

Глисса́ндо – музыкальный термин, штрих, означающий плавное скольжение от одного звука к другому; даёт колористический эффект.

Вернуться