Александр Сергеевич Ципко
Почему в России не ценят человеческую жизнь
О Боге, человеке и кошках

Моим дедушкам – Дзегудзе Леониду Ивановичу и Ципко Еремею Андреевичу

Предисловие
Не всякая смерть рождает новую жизнь

Кто не любит человека в радости его – не любит и ни в чем.

Василий Розанов

Почему мне близка философия «живого» Василия Розанова

«Не волнуйтесь, – говорила мне моя соседка-иранка на Кипре, мать профессора архитектуры Шахина, – Бог вознаградит вас за вашу доброту, и ваша душа с душой этой несчастной кошки, которую вы хотели спасти, всегда будут вместе. Правда, вы не видели, – добавляла мудрая иранка, – что она пришла к вам не для спасения, а для того, чтобы оставшиеся дни своей жизни дожить с вами, в вашей квартире, чтобы насладиться тем, что кто-то за ней ухаживает, насладиться тем, чего она была лишена как бездомная кошка». И при этом она еще добавила: «Кошки знают, к кому прийти умирать, и кто им откроет дверь».

И, действительно, когда я забрал Лизу из поликлиники, где ей делали уколы и капельницу, она уже не стонала и становилась на свои высохшие от болезни лапы и пыталась играть со своим братом, красавцем-котом Барином, который был рядом с ней в последние дни ее жизни. Она наслаждалась последними мгновениями своей жизни. Умерла она у меня на глазах, утром, когда я уже встал и появился в гостиной, где она лежала на полу. Как-будто она меня ждала, чтобы со мной попрощаться перед смертью. Кто читал очерк «Тяжелые годы» из «Самопознания» Николая Бердяева, тот, наверное, помнит, что поведение его кота Мури перед смертью, которое он там описывает, очень напоминает поведение моей несчастной Лизы. Умирающий Мури рассказывает Н. Бердяев, «накануне смерти умудрился пробраться с трудом в комнату Лидии (жена Н. Бердяева – А. Ц.), которая сама уже была тяжело больна, и вскочил к ней на кровать, он пришел прощаться»[1].

У моей Лизы, когда она умирала, были открыты газа, с ее мордочки сошли ее страдания, а сами глаза светились поразительным спокойствием. Она действительно, как говорила старая иранка, за свои муки, как Божья тварь, заслужила место в раю.

Правда, вся эта история с неудавшимся мне спасением жизни бездомной кошки Лизы вызвала у меня настроение, прямо противоположное тем, которые сопровождали горечь утрату любимого кота Мури у Н. Бердяева. Произошедшая у меня на глазах смерть кошки Лизы, несмотря на то что она меня потрясла, в отличие от Николая Бердяева не вызвала то погружение в тайны бытия, в диалектику жизни и смерти, которое произошло у него после смерти кота Мури. «Я очень редко и с трудом плачу, – писал Николай Бердяев в своих воспоминаниях о том, как он перенес свое расставание с единственным, как оказалось, близким ему существом в этом мире. – Но, когда умер Мури, я горько плакал. Смерть его, такой очаровательной Божьей твари, была для меня переживанием смерти вообще, смерти тех, кого любишь. Я требовал для Мури вечной жизни, требовал для себя вечной жизни с Мури. Я долгое время совсем не мог о нем говорить»[2].

Все мои соседи, и не только мать профессора Шахина, видели, что я тоже глубоко впустил в свою душу смерть, как я ее назвал, «бедной Лизы», тем более, удивлялись люди, она же не была моей кошкой, эта бездомная кошка просто пришла ко мне умирать. Все эти мои переживания запечатлены в моей статье «Завещание бедной Лизы», которая в сокращенном виде была опубликована в «НГ» и которая, как говорила мне моя подруга Лилия Шевцова, у нее и у многих ее знакомых женщин вызывала слезы. Я включил в книгу полный текст, посвященный урокам смерти бедной Лизы, не перечитывая его. Не хочу возвращаться сердцем в страдания, пережитые мной тогда, летом 2017 года. Но я плакал не оттого, что мне, как сказала иранка, обеспечена радость рая вместе с бедной Лизой, а оттого, что я не смог, вопреки всему, вопреки своим усилиям, спасти ее от смерти.

Я вообще, по крайней мере, до сих пор, не вижу той особой прелести в смерти, которая всегда прельщала Николая Бердяева. Я категорически не согласен с Николаем Бердяевым, что жизнь сама по себе не имеет ценности, что она лишь короткая или долгая дорога «возврата в мистерии духа, в котором Бог рождается в человеке и человек рождается в Боге»[3]. Тем более, как проговорился здесь же, в тексте, Николай Бердяев, он сам не знает, что означает вечная жизнь в христианстве. Если думать о бессмертии не вообще как о противоположности смерти, противоположности конечности жизни человека, а, как говорил Николай Бердяев, «конкретно-образно, а не отвлеченно», то тогда возникает серьезная проблема: является ли, продолжает свою мысль Николай Бердяев, бессмертие «безлично, в котором исчезает все неповторимо и незаменимо индивидуальное» или это «бессмертие личности с ее уникальной душой»[4]. Но у меня при всей моей вере в Бога как загадку тайны совести, любви, тайны чувства греха, тайны чуда, которое лично меня сопровождает в жизни, возникает еще более трудный для христианства вопрос. И, честно говоря, странно, почему этот вопрос не возникал ни у кого из русских философов, пытавшихся найти оправдание тем упрекам христианскому учению о спасении, которые выдвинул против него Федор Достоевский в знаменитой речи Ивана Карамазова. А как будет жить и чем будет жить эта индивидуальная душа Николая Бердяева, получившая, в отличии от других тысяч и тысяч смертных, право на бессмертие, на вечную жизнь? Ведь душа, если она душа, то она живет в этом мире, в нашем мире, постоянно взаимодействуя с земным, с телесным, выбирая между добром и злом в этом мире. Если она живет и она есть, то она все время живет испытаниями на прочность. И здесь все зависит от ее способности найти свой особый, личностный смысл в этой жизни. А чем будет заниматься душа Бердяева, тем более – философа, на небесах, где уже нет конфликтов добра и зла, где нет соблазнов грешного тела, где уже не надо выяснять диалектику добра и зла и где не надо будет искать оправдание идеи Бога. Здесь, в этом мире, есть сложности с верой в Бога, ибо еще никто не пришел к нам после смерти и не сказал о том, чем живет человек в раю. Ведь проблема в том, что благодать и свет Божий изо дня в день, с утра до вечера может точно утомить такую душу, какая была у Николая Бердяева. И тогда окажется, что в страданиях и муках в аду куда больше смысла, куда больше живого, чем в спокойной мертвечине сплошной, вечной благодати в раю. Я, упаси Бог, не хочу оказаться последователем Ивана Карамазова и продолжать дело созидания сомнений в вере в Бога, но в самом учении о бессмертии, на что, кстати, уже обратил внимание Н. Бердяев, есть много вопросов, на которые до сих пор нет ответа.

Конечно, удар моей душе, нанесенный смертью бездомной кошки Лизы, был важен для меня, для моей духовной жизни. Он отвлек меня от суеты политики, которая захватила меня целиком после безумия нашей «русской весны» 2014 года. Более того, жизнь и смерть животных, и тут Бердяев действительно прав, животных как «Божьих тварей», в чем я убедился после того, как в мою жизнь в Москве почти 10 лет назад пришла с улицы моя дорогая Муся с только что родившимися котятами, напомнили мне о том, о чем мы часто забываем: что в тайне живого, которое есть рядом с нами и которое мы часто не только не видим, но и не чувствуем, есть не меньше загадочного и трудно объяснимого, чем в тайне искупления грехов, о которой нам напомнил Федор Достоевский своим романом «Братья Карамазовы». Живя среди кошек и дома, и на Кипре, наблюдая этот мир, я убедился, что каждая из них, из этих кошек, является таким же индивидуальным, неповторимым существом со своим особым внутренним миром, как и мы. Все, что есть у нас, есть у них, а, может, надо сказать наоборот: все, что есть у кошек, есть у нас, у людей. У каждой кошки, тем более дикой, бездомной, страдающей кошки глаза светятся по-своему. У одних кошек (я в данном случае говорю о кошках, не о котах) в глазах – вечная тоска от своей бездомности, от своей неустроенной жизни. А у других, как у сестры Лизы Ани, маленького существа, глаза почему-то постоянно светятся от радости. От радости того, что она живет. Никто из сестер и братьев Лизы не благодарит меня так глубоко и откровенно, как Аня, за то, что я впустил их в жизнь со мной, когда я приезжаю на Кипр. И, кстати, эта радость от жизни, от мира была у нее в глазах, когда она совсем маленькой пришла ко мне на балкон и постаралась понять, что это за существо – человек. И видит Бог, несмотря на мой возраст – дорога к 80 уже прямая и открытая, – я именно благодаря общению с этими кошками всерьез осознал проблему сохранения живого. Так что я чисто «зеленый», правда, по-своему. Теперь, когда я приезжаю на Кипр, я дарю, как могу, сестрам и братьям Лизы те радости жизни, во имя которых пришла ко мне в дом умирающая бедная Лиза. По крайней мере 4 месяца в году они ощущают, что у них есть дом и заботящийся о них хозяин, что им уже не надо думать о хлебе насущном.

Я не знаю, является ли чувство благодарности таким же святым чувством, как любовь. Но я вижу, что по крайней мере у диких кошек, бывших бездомных кошек это чувство благодарности развито куда больше, чем у людей. Моя Муся уже десять лет живет со мной. У нее все есть: и дом, и любящий ее хозяин, и «шведский стол», и даже ее дочь, которая живет с ней и которая безумно любит ее. Но все равно у Муси возникает потребность периодически благодарить меня за свои радости жизни, иногда – как-то неловко, когда у нее появляется возможность, она бьет своим лбом мою руку, и глаза ее светятся откровенной благодарностью. Весь день, когда я в Москве, дома, Муся и ее внучка Чернушка подставляют мне свои спины, чтобы я их гладил. И что важно: чтобы гладил одновременно, двумя руками, чтобы было все по-честному, соблюдая их равенство по отношению ко мне. Кстати, страдания от неравенства, от того, что к тебе хозяин относится не с такой любовью, как к брату или сестре, также характерно для диких кошек, которых я впустил к себе в дом. Особенно от этого неравенства страдал старший брат Лизы Коля, простой, сильный русский «парень», которого, к несчастью, раздавил автомобиль. Он страдал оттого, что его брат Барин спит со мной, а ему уготовано место на кресле рядом. Он, кстати, покалеченный, тоже приполз ко мне прощаться, страшно кричал, полежал на полу, выполз из комнаты и уже у лестницы умер. Особенно поразила водителя, который вез меня в аэропорт на Кипре, сцена прощания кошек со мной. Прощаться прямо к ждущему меня такси вышла добрая Аня, Катя и еще двое котов – Кузя и Соник, – которых оставили здесь, на Кипре, их сердобольные хозяйки и которых я кормлю уже много лет. Так вот все они, четыре существа, выстроились в линейку и, глядя мне в глаза, легли на спину и как будто кто-то ими дирижировал, три-четыре раза перевернулись. Кто знает кошек, тот понимает, что таким образом они показывают расположение к человеку и демонстрируют свою благодарность к нему. Я от этой сцены тоже обомлел, такого раньше не было. И здесь я был свидетелем выражения абсолютно бескорыстного чувства благодарности по отношению ко мне. Ведь я уже уезжал, а, может, вообще больше никогда не приеду, но, тем не менее, они считали своим долгом сказать мне «спасибо». Разве в этом чувстве нет чего-то от божественного, от тайны мира, о котором мы ничего не знаем.

Все, как у людей, иногда даже сильнее, чем у людей. Как ненавидят, завидуют кошки, которых я кормлю на балконе, но не пускаю в квартиру, сестрам и брату умершей Лизы, которые получили право жить полноценной жизнью, хотя бы на время, в квартире. Бедному Барину, несмотря на его большие размеры, достается больше всех. Дикие коты его не подпускают даже к лестнице, ведущей ко мне на второй этаж. И мне приходится заносить его к себе на руках. И самое поразительное, о чем я уже сказал, – глубинное ощущение каждой кошки и кота, по крайней мере, у диких, бездомных кошек, ощущение одиночества, за которыми я наблюдаю. У бездомных собак образуются все-таки стаи, они как-то выживают вместе, а эти несчастные существа предоставлены сами себе и могут рассчитывать только на себя. Теперь Барин и сестры умершей Лизы, как я сказал, живут у меня, ночуют со мной, но Катя, которую мне два года назад удалось спасти от заражения крови, Катя, которая несомненно поразительно умна, все же очень недовольна и не скрывает этого, что ее брат спит со мной, а добрая Аня в последнее время начала приходить спать на диване, который находится рядом с любимым Катей креслом. Она, Катя, в отличии от своего брата и сестры, чувствует себя хозяйкой квартиры. У меня даже иногда складывается ощущение, что все-таки переселение душ существует. До того, как Катя стала кошкой, она была очень властной женщиной, рачительной и строгой хозяйкой. И здесь тоже много интересного. Доброе притягивает доброе. Все-таки добрая Аня иногда играет по-детски со своим добрым братом Барином. А всегда напряженная Катя существует сама по себе и никаких знаков внимания не оказывает ни брату, ни сестре. А на улице, когда меня нет, каждый из них троих существует сам по себе и никакого общения между ними нет. И что еще поразительно: это разница в самоощущении, в чувстве достоинства у этих бездомных кошек. Катя, совсем маленькое существо размером в два кулака, как только стала хозяйкой моей квартиры, начала относиться к своей сестре и брату как бы свысока. А к своим соплеменникам, всем тем бездомным котам, которые собираются у моей двери утром, перед тем как я их буду кормить, она относится вообще презрительно. Вы бы видели гримасу на ее мордочке, когда она проходит мимо этих бездомных котов. Она совсем маленькая, но и здоровые бездомные коты и кошки сторонятся ее, когда она поднимается ко мне на второй этаж. И что еще поразительно и что характеризует это особое мировоззрение этого маленького существа с развитым чувством достоинства: она, в отличие от бездомных кошек, никогда не бросается в ноги проходящим людям и не просит у них корма. Когда меня нет, она живет в зарослях и кормится ящерицами, которых она постоянно отлавливает. Иногда этих ящериц она приносит ко мне и показывает. И самое поразительное: конечно всегда туалет с наполнителем рядом с ней на полу. Но за более чем два года, которые она живет вместе со мной, она никогда им не пользовалась. Даже когда она лежала больная, с порванным сухожилием на правой лапе, она мяукала, отпрашивалась и выползала на улицу для выполнения своих надобностей. Она, наверное, не хочет, чтобы я увидел когда-нибудь, как она справляет свои естественные надобности. По-другому это трудно объяснить.

И теперь еще один вопрос: как это получается, что в мире, который существует рядом с нами, есть все, что и у нас, а именно чувство любви, чувство благодарности, чувство достоинства и все наши страсти – зависть, агрессия к более успешным, к тем, кто живет лучше, чем мы. Тут вообще много непонятного, трудно объяснимого. Вдруг в последнее время ко мне начала приходить и проситься в квартиру их мама, очень дикая кошка, которая 4 года назад притащила все свое потомство ко мне на балкон. На самом деле они, мама и ее котята, забыли друг друга. Но у них срабатывает какой-то инстинкт, напоминающий об их близости: Катя, которая в жизни никогда не уступит никому свою порцию пищи, как только приходит в гостиную что-то поесть ее мама, отступает в сторону и отдает ей свою пищу. Это все происходит, как мне кажется, на каком-то иррациональном уровне, это срабатывает инстинкт. И интересно, что эта дикая мама считает возможным приходить к моей двери и просить, чтобы я ее, в отличие от других кошек, пустил к себе в комнату. И логика у нее очень простая: если у вас живут мои дети, то почему я, их мама, не имею права приходить туда, где они находятся. Хотя вообще-то она сторонится и боится людей. Я не знаю, может, я все это придумываю, но в этих отношениях, казалось бы, простых существ очень много какой-то тайны, какой-то подсознательной, но разумной логики.

Кстати, еще раз о проблеме глубинного одиночества всех этих созданий, о глубинном одиночестве кошек. Наблюдая за этим одиночеством, я осознал правоту обожествления семьи, семейных чувств, характерных для философии «живого» Василия Розанова. Ведь именно благодаря семье, благодаря особым духовным отношениям между родителями и детьми и между самими детьми, вырастает основа духовности, чувство любви, преданности, контроль за своими инстинктами, боязнь причинить боль своему ближнему. И, на мой взгляд, только такие моральные уроды как Карл Маркс и Фридрих Энгельс могли в своем учении о коммунизме, которое так любят представители нашей якобы либеральной интеллигенции, объявить войну семье, настаивать на разрушении дома как очага семьи, настаивать на отказе от семейного воспитания детей. Все-таки надо отдать должное нашим большевикам: они очень скоро поняли абсурд самой марксистской идеи разрушения семьи и отказа от семейного воспитания детей.

И вот, наблюдая за жизнью и смертью окружающих меня кошек, я осознал, что вообще за отношением к добру и злу в жизни, тем более, в нашей русской жизни, стоит отношение человека к живому. Не может человек, ценящий жизнь саму по себе, ощущающий уникальность всего живого, старающийся помочь бездомным собакам и кошкам, видеть, как, к примеру, Александр Проханов, особую красоту в смерти – в репрессиях Сталина, в муках и страданиях миллионов людей, прошедших через Гулаг. Я обратил внимание, возможно, это случайность, но мои соседи, наши соотечественники, русские, белорусы и татары, ненавидящие меня за то, что я кормлю диких кошек и за это называющие меня «козлом», тоже почему-то все неосталинисты, оправдывают репрессии Сталина и считают, как они мне говорят, что жертвы «большого террора» Сталина были неизбежны и необходимы. Отсюда я делаю для себя вывод, что за оправданием большевизма, его репрессий, за оправданием гибели, страданий десятков миллионов людей в советское время стоит не просто мертвое сердце, мертвая душа, но и какое-то глубинное безразличие к жизни, дефицит ценности не просто человеческой жизни, но и ценности бытия. По крайней мере, как-то получается, что все те другие русские соседи, которые поддерживают мои усилия по спасению от голода диких кошек, к примеру, бизнесмен Валерий Леонтьев, который ездит со мной по магазинам и помогает мне закупать для этих кошек корм, такой же антисоветчик и антисталинист, как я, один в один. Для него, как и для меня, Октябрь – катастрофа, и, с его точки зрения, как и для меня, большевики уничтожили все самое ценное, что было в России – крепкое крестьянство, ее святыни, уничтожили наиболее талантливых русских людей. Валерий Леонтьев не гуманитарий, он технарь, и он не знает, что его отношение к Октябрю, как и мое, напоминает отношение к большевикам и к их революции как к катастрофе героя моего рассказа Василия Розанова. И еще один пример. Мой помощник уже два десятилетия, Ирина Фролова, точно как я, устраивает среди своих знакомых бездомных кошек и их котят, и в то же время ненавидит Сталина и видит бессмысленность и антирусскость всего этого семидесятилетнего коммунистического эксперимента. Так что я совсем не случайно соединил проблему отношения к бездомным животным, вообще проблему отношения к живому с выяснением природы и причин нашего нынешнего русского равнодушного отношения к ценности жизни. И еще очевидное: я лично во всей этой истории с умирающей кошкой Лизой осознал, что многое в душе каждого из нас, в том числе и наши политические взгляды и предпочтения, сознательно или бессознательно зависят от нашего отношения к живому и, наверное, самое главное – от того, как складывалась наша жизнь в этом мире. Все-таки отношение к человеку как к средству достижения идеалов или, как сегодня, достижения «подлинного суверенитета России» идет не только от неразвитости души, от отсутствия способности сопереживать страданиям и бедам другого человека, но и вообще от утраты духовной связи с жизнью, с живым. Русская жестокость, о которой так много написали наши русские писатели и философы, наверное, тоже происходит от слабой связи русской народной души с «живым».

Мертвечина в политике, мертвечина в оценке преступлений большевизма, наверное, еще идет от отсутствия контакта с жизнью вообще, от отсутствия умения видеть красоту бытия самого по себе. И я думаю, что различия моих мыслей и переживаний по поводу смерти Лизы от переживаний Николая Бердяева по поводу смерти его кота Мури как раз и проистекают от различного отношения к миру, который есть. Смерть Мури устремила глаза Бердяева в небо, заставила думать о тайне бессмертия, а у меня, грешного, вызвала, наоборот, страсть спасти, если можно, жизнь братьев и сестер бедной Лизы, заняться спасением от голода весной и осенью окружающих меня бездомных кошек, а в своей публицистике – более жестко отстаивать ценность человеческой жизни, раскрывать аморализм и изуверство идеологии, которая рассматривает человека как «средство». Трагедия современной России, на мой взгляд, состоит в том, что мы, как и в советские времена, рассматриваем человека как «средство» и только как «средство». Вся эта история с бедной Лизой, которая сделала все возможное и невозможное, чтобы умереть нормально, в доме, рядом с хотя бы временным хозяином, напоминает о полном безумии нашей так называемой «русской идеи», согласно которой русский только тогда будет русским, когда он не будет заботиться о благах «повседневности», когда он будет в душе противостоять «соблазнам мещанства», когда он будет жить при «минимуме материальных благ». Если простая кошка или кот Мури, который, как говорил Бердяев, является «Божьей твари», то почему человек, уж точно «божья тварь», несущий в себе диалектику греха и добра, не имеет права на нормальную, достойную жизнь, почему он, как считают нынешние идеологи «особой русской идеи», должен мучиться и страдать. Я, как одессит, не люблю смотреть в чужой карман, меня бабушка, мать отца, как ее называли соседи, «кацапка Аня» учила, что самый большой грех – завидовать другому.

Но я не могу не видеть, что, как правило, наши нынешние славянофилы, проповедующие жизнь при «минимуме материальных благ», сами – очень сытые люди и никогда ни в чем себе не отказывали. Об изначальном аморализме и изуверстве идеологов «русской идеи» я рассказал в специальной статье, которую написал несколько лет назад и которую включил в данную книгу. Я, конечно, не призываю своего читателя отдавать столько сил, сколько отдаю я, спасению живого, помощи этим бездомным кошкам. Но я не могу не сказать, что все эти бывшие бездомные кошки, которые окружают меня на старости лет и в Москве, и на Кипре, дают мне не только любовь, но и заставляют обратить внимание на философию жизни, философию живого, о которой мы забываем. Как сильно в этих существах желание обрести то, чего у них нет, обрести нормальное, полноценное существование! Я повторяю: если стремление к нормальному, полноценному существованию сидит в основе живого, то почему на протяжении веков наши русские мыслители так страстно борются с этим желанием обрести достойную жизнь. Бездомный брат бедной Лизы красавец Барин, который живет со мной, когда я приезжаю на Кипр, готов сутками лежать на полу под моей кроватью, наслаждаясь от соприкосновения с полом, с домом, который у него появился всего лишь на несколько недель. И, самое страшное, он был готов покончить жизнь самоубийством во имя того, чтобы остаться после моего отъезда в моей спальне, которая стала на время для него домом. Это произошло в декабре ушедшего года. Перед отъездом я вдруг обнаружил, что Барин пропал. Посмотрел под кровать, где он обычно лежит, осмотрел все закоулки во всех комнатах. И я уже решил, что он незаметно ушел, когда я открывал дверь на балкон. И только когда в последний раз, перед тем как закрыть дверь и уехать, я снова обошел все комнаты и услышал его слабое мяуканье. Оказалось, что он, зная, что я уезжаю, залез со стороны стены в дырку комода и там, среди постельного белья спрятался от меня. Но бог спас Барину жизнь и освободил меня от мук вечной мысли о том, что из-за своей халатности я убил любимого кота. И ведь страшно: кот, простой кот, готов умереть во имя того, чтобы остаться на теплом полу в квартире, а мы, люди (речь идет о наших идеологах «русской идеи»), настойчиво проповедуем ненависть к быту, к устроенной жизни, пугаем и без того обделенного многим в жизни русского человека «низостью мещанства», низостью обыденности, говорим ему, что только тогда русский будет русским, когда он будет жить в избе с дырявой соломенной крышей. Я об этом пишу в статье «Идеология „русской партии“ 1960-х», которая открывает второй раздел этой книги.

Но на самом деле в жизни все наоборот. Нищета голодного человека не рождает ни духовности, ни любви к отечеству. Наблюдая за жизнью кошек, я обнаружил, что как только проблема желудка решена, вся их кошачья жизнь наполняется любовью. Моя Муся в Москве целый день со своей дочкой, больной красавицей Конфеткой, облизывают друг друга. А дочь Конфетки, Чернушка, которая вернулась ко мне после смерти своей хозяйки и о которой мама и бабушка забыли, очень переживает, что ей некого целовать, и она периодически хватает мою руку, когда приходит ко мне на письменный стол, и начинает ее облизывать точно так, как Конфетка облизывает свою счастливую маму Мусю. И только на шестой год после возвращения ко мне домой Чернушка добилась от своей бабушки Муси права лежать рядом с ней и так же страстно ее облизывать. А несчастный Барин может заснуть только тогда, когда своим телом или лапой хоть немного может прикоснуться ко мне. У Кати – свои способы демонстрации мне любви и благодарности: она, как правило, лежит рядом со мной, когда я читаю книги, работаю над текстом. Тогда она подходит ко мне, смотрит мне в глаза и несколько раз своим носом ударяет меня в нос. Или же, когда Барин, как всегда, уходит на улицу в 2 часа ночи, она ложится ко мне в постель, подползает к моей голове и лижет мои уши. Вот такова тайна общения между кошкой и человеком, тайна любви, которую мы порой не видим, но которая пронизывает весь мир, все живое. И она, эта тайна, куда глубже, чем тайна Галактики, которой мы так много уделяем внимания. А агрессия и злоба у тех несчастных бездомных кошек, которых я кормлю три раза в день у себя на балконе: здесь уже изголодавшаяся мать отталкивает от кормушки своих котят. Правда, коты, как ни странно, даже если голодные, уступают корм малым котятам. И отсюда – главная мысль моих статей, которые вошли в эту книгу: не будет голодный, злой от нищеты русский человек ни патриотом, ни богобоязненной личность. Ведь религиозное чувство несовместимо с жестокостью дикого русского быта. Я собрал мысли русских мыслителей на этот счет в одной из своих статей. Надо вообще осознавать, что, по-моему, недостаточно осознает руководство нынешней России: внешняя политика, которая ведет к обнищанию населения, даже к медленному обнищанию, при всех своих внешних достижениях может привести к очередной, на этот раз – последней катастрофе. Мы не хотим помнить ни об уроках 1917 года, ни об уроках 1991 года.

И теперь вы поймете, почему в последние годы, благодаря философии жизни, о которой мне рассказали бездомные кошки, мне стал ближе всех русский мыслитель Василий Розанов, единственный, кстати, русский философ, который связал божественное с живым, защитил живое, защитил жизнь, защитил право русского человека на радости обыденности, защитил право русского человека на достойную, сытую, счастливую жизнь. Я повторяю, что он стал близок мне прежде всего тем, что он страстно, до конца жизни, даже умирая, доказывал, что человек не может ни при каких обстоятельствах быть «средством».

Защита обыденности, достойной человека жизни, «материальной обеспеченности» есть уже у Семена Франка в «Вехах». Не будет никогда достойной жизни в России, учил нас Семен Франк, пока русские люди, и прежде всего интеллигенция, не поменяют свое отношение к «богатству», не покончат со своим болезненным отношением к аскетизму. «…Чтобы созидать богатство, – писал Семен Франк, – нужно его любить… Понятие „богатство“ мы берем здесь не в смысле лишь материального богатства, а в том широком философском его значении, в котором материальная обеспеченность есть лишь спутник и символический показатель духовной мощи и духовной производительности»[5]. Но особенность В. Розанова в отношении достатка в жизни состояла в том, что он ставит вопрос более широко, ставит вопрос о самоценности живого, о ценности бытия человека. Василий Розанов защищает обыденность как «материальную обеспеченность», которую так ненавидели мыслители дворянского происхождения – и Герцен, и Бердяев. В. Розанов связывает «обыденность», в том числе и любовь мужчины к женщине, семью, с божественным, пытается придать всем этим проявлениям «живого» сакральный характер. В этом смысле, как обращал внимание Петр Струве, Василий Розанов является последователем Спинозы. Речь идет, как у Спинозы, «о принятии всего мира, любви к миру такому, каков он есть»[6]. И, кстати, эта оценка Петра Струве философии Василия Розанова говорит о том, что, с его точки зрения, в этой характерной для Розанова сакрализации мира, который есть, сакрализации, которая вызывала протест у Николая Бердяева, нет не только, как говорил Бердяев, «отрицания метафизики», а, напротив, есть «одно из самых замечательных отношений метафизики к миру, какое только можно констатировать в истории человеческой мысли»[7]. Все это говорит о том, что, строго говоря, в этом отношении к миру, в этом враждебном отношении к русскому мессианизму, русскому революционизму Василий Розанов был очень близок «веховцам», был близок прежде всего Семену Франку и Петру Струве.

И, на мой взгляд, за всеми моими текстами, которые я написал в последние два года и собрал в этой книге, как раз и стоит протест против спровоцированного «русской весной» 2014 года русского мессианизма, против реанимации бердяевского отвращения к ценности жизни и к благополучию реального, живущего на этой земле русского человека. Я, упаси бог, не умаляю значения страданий, которые выпадают на нашу долю в жизни, для пробуждения в нас души, духовности, для напоминания о том, что есть в жизни что-то более важное, чем сладость любви мужчины к женщине и сладость варенья. Мои собственные страдания в детстве очень многое дали мне самому для очеловечивания моей собственной души. Но когда наши нынешние патриоты, живущие в барских коттеджах и у которых дети учатся за границей, говорят русскому человеку, как говорили наш министр иностранных дел Сергей Лавров и режиссер Карен Шахназаров, что ему пора «кончать с медом на блюдечке», который у него был в «нулевых», что якобы надо учиться патриотизму и любви к родине у тех, кто прошел через муки блокадного Ленинграда, то я, конечно, восстаю против цинизма этих идеологов русского аскетизма с сытыми лицами и защищаю, как могу, право ныне живущего русского человека на достойную жизнь. И я сегодня, при всех противоречиях политических взглядов Василия Розанова, вижу именно в его восстании против изуверства и садомазохизма русского православного аскетизма, в его восстании против учения Николая Бердяева о жизни как о «гробе», в его восстании против русского мессианизма пример для себя, вижу в нем нечто очень близкое моей душе уже старика, прожившего почти всю свою жизнь – 50 лет – в стране, где, как учил Николай Бердяев, считали, что дефицит во всем, в том числе и дефицит свободы, является показателем преимущества социализма над капитализмом.

И я потому и проникся уважением к философии В. Розанова, к так называемой «философии земного», признания самоценности мира, который есть, ибо, на мой взгляд, в этой философии заключена основная предпосылка противостояния революционизму вообще, в том числе и революционизму Карла Маркса. Речь идет о противостоянии стремлению революционеров разрушить мир, который есть, до основания, противостоянии идее скачка в другой мир, переделке природы человека. И здесь же надо видеть, что признание самоценности мира является философской предпосылкой противостояния отношению к человеку как к «средству». И, как я уже говорил, главный изъян идеологии посткрымской России состоит в том, что мы вернулись к советскому, коммунистическому отношению к человеку, который есть, как к средству решения государственных задач. И, как писал Василий Розанов, за всем этим революционизмом стоит еще «самовлюбленность» ее идеологов и вождей. «Самовлюбленность, – писал В. Розанов, – самая суть революции, ее тупая вера в свою правоту и непогрешимость» идут от нежелания увидеть правду «земного», увидеть человека, ее историю таковыми, какие они есть. Только «самовлюбленный» Карл Маркс мог поверить в то, что можно построить новый мир, где нет ничего из прошлого, из того, на чем была построена человеческая цивилизация на протяжении тысяч лет, уже не будет ни частной собственности, ни рынка, ни веры в бога, ни традиционной семьи с семейным бытом.

Василий Розанов напрямую не спорит с Карлом Марксом, он спорит с «социалистами» вообще и с русскими славянофилами, но обращает внимание на главное, что вытекает из его обожествления «земного». Невозможно, писал он, создать нечто новое на пустом месте, разрушив этот чувственный мир до основания. Не может революция, обращал внимание В. Розанов, родить нечто живое и доброе, ибо за ней, как он говорил, стоит «ненавидение». На самом деле, что успел увидеть Розанов (он умер в начале 1919 года), революция ничего нового не создаст. Она только уничтожит красоту того мира, который есть, она, как он говорил, изгоняла из жизни доброту, благость, красоту, все то, что на самом деле могло бы спасти мир. И, кстати, это ощущение, что революция уничтожает что-то нормальное, красивое, появилось у меня еще в юности и привело в конечном счете к моему антисоветизму. Ведь все красивое и удобное, что было в Одессе в годы моего детства и юности, было создано до революции, да и мои деды, принимавшие активное участие в революции, в последние годы жизни вспоминали только о николаевской России, о том, что было в Одессе до революции. Кстати, если, как считал Розанов, мир есть дитя Бога, то как может действительно верящий в бога русский человек простить Ленину, Сталину убийство ими этого живого русского мира, и прежде всего убийство русского «земного», убийство самых талантливых и одаренных представителей русской нации. Тут, наверное, надо выбирать: или верить в бога, уважать русские национальные ценности, или верить в Ленина и Сталина, которые сознательно разрушили до основания все, что было связано с русской церковностью и русской духовностью. На самом деле, Ленин и Троцкий оказались куда более русскими людьми, чем любимец посткоммунистической «крымнашевской» России Иосиф Сталин. Ленин и Троцкий хотя бы собрали оставшихся в живых после революции мыслителей и литераторов России, посадили их на «философский пароход» и отправили на Запад, и за годы жизни за рубежом русские мыслители внесли громадный вклад в развитие русской культуры. А Сталин просто и спокойно убивал всех гениев русской культуры и науки, которые остались в СССР. Сегодня же в якобы посткоммунистической России руководство КПРФ предлагает Путину во время парада в Москве, посвященного 75-летию Победы, повесить на стену ГУМа громадный портрет Сталина, чтобы проходящие рядом военные поклонились «великому Сталину», «отцу Победы 9 мая».

Из-за того, что В. Розанову было жалко старой России, он воспринял революцию 1917 года как великую трагедию, несущую русскому народу неисчислимые бедствия и страдания, неведомые со времен татаро-монгольского нашествия. «Ленин и социалисты, – писал он, – оттого и мужественны, что знают, что их некому судить, что судьи будут отсутствовать, так как они будут съедены»[8]. И что особенно актуально по сей день: из философии В. Розанова вытекало, что, если жизнь сама по себе обладает самоценностью как дар Божий, то человек не может быть «средством». И что не менее актуально и несомненно близко моей душе. А именно то, что философия жизни позволяла Василию Розанову увидеть, как он говорил, «опасность» русского славянофильства. Стоящий за славянофильством романтизм, вера в возможность другой, более близкой богу России, объяснял Василий Розанов, не только противоречит христианской идее морального равенства людей как детей бога, но толкает их к ненависти, убийству России, которая есть. И В. Розанов был прав. Николай Бердяев оправдывал зверства революции именно своей верой в ее особое предназначение, в особое предназначение русского народа. И поразительно, что Василий Розанов со своей религией «обыденности», со своей любовью к живому не только сумел раскрыть антирусскую, античеловеческую суть большевистской революции, но и ее судьбу до деталей. Это вытекало из его ощущения революции как «ненавидения». Он до конца жизни утверждал: «Революция есть ненавидение. Только оно и везде оно». А потому, как он предвидел, «битой посуды будет много», а «нового здания не выстроится». И он, Розанов, говорил, что, на мой взгляд, актуально по сей день, что в революцию приходят люди, которые, вопреки тому, что они говорят, лишены способности ощущать боль другого человека, люди, которые не ощущают ужас смерти. И я точно вижу сегодня, что в России так много людей любят Сталина, оправдывая его террор законами истории и высшими интересами российской государственности, ибо русская душа начала высыхать. За идеологией революционеров, особенно «революционершек», которых не любил Василий Розанов, стоит стремление силой, злом насадить добро, мол, «если раздавить клопа, ползущего по стене, то мы войдем в Царство небесное». «Я, – говорил В. Розанов, – не могу верить такому социализму». Василий Розанов, о чем писал он в книге «Мимолетное» (1915 г.), считал, что «добро родится только от добра, добро никогда не родится из зла».

И теперь, сравнивая прогноз Василия Розанова о судьбах грядущего «русского социализма» с прогнозом Николая Бердяева о том же, выясняется, что якобы, с точки зрения Николая Бердяева, лишенный «метафизичности», «провиденциализма» Василий Розанов куда лучше видел и чувствовал судьбу России после Октября, чем метафизик и философ с большой буквы Николай Бердяев. Произошло буквально то, что предсказал Василий Розанов: через жизнь в русском социализме прошло, как он предупреждал, всего «три-четыре поколения». И, несмотря на долгую жизнь при социализме, ничего от него не осталось, и после всего приходится возвращаться к тому, что было «до дождя и града», что было в России обычно, когда «светило солнце». С точки зрения Василия Розанова жизнь при социализме – это все равно что жизнь при граде, это сплошной мрак, суета и, самое главное, «неразбериха во всем». Она, революция, предупреждал Василий Розанов, создаст общество, основанное на «дисгармонии», и потому, что это было противоестественное общество, основанное на «дисгармонии», считал В. Розанов, оно после себя ничего не оставит. А идеолог русского, к тому же коммунистического мессианизма, поздний Бердяев, верил в то, что «советский строй» создаст иного человека и откроет дорогу в новое, «некапиталистическое» будущее. И я думаю, что Василий Розанов выиграл у Николая Бердяева заочный спор о будущем русского социализма не только потому, что у него, в отличие от Николая Бердяева, было уважение к той жизни и к тому человеку, который есть, но и потому, что все же у Бердяева как марксиста, философа, погруженного в мистику революционного преобразования мира, сердце куда меньше было открыто к болям и страданиям другого человека, к страданиям жертв ленинско-сталинского социализма, чем у певца обыденности и простой жизни человека Василия Розанова. Будем откровенны: только человек с железным сердцем, не ценящий человеческую жизнь, мог, как Николай Бердяев, отказаться от морального осуждения террора, террора большевизма и считать его «отсветом Апокалипсиса». Я имею в виду предложение Николая Бердяева отказаться от различия добра и зла, от того, что он называет «нормативной моралью», при оценке насилия и крови большевистской революции.

И теперь скажу честно: погружаясь в тексты Николая Бердяева более глубоко, я все же не вижу в них больше веры в бога, чем в душе борца с церковностью Василия Розанова. По крайней мере, в рамках философии «живого» Розанова невозможно оправдание террора революции и революционеров. При всем своем «фактопоклонстве», при всей критике Василием Розановым православной догматики он все же признавал, что «страдание идеальнее, эстетичнее счастья, грустнее, величественнее», ибо, с его точки зрения, «человек к грустному невероятно влечется»[9]. Но если, уже с точки зрения Николая Бердяева, земная жизнь от начала до конца есть страдание человеческое, если она, земная жизнь, сама по себе не имеет смысла, кроме того, как мучить человека, если счастье человека, «поэзия мира» враждебны христианству, то тогда божественное становится тождественным изуверскому. И, кстати, критикующий Василия Розанова Николай Бердяев все-таки, особенно уже в конце жизни, вслед за своим идейным противником Розановым почувствовал, что, если, как он писал, «допустить существование вечности адских мук», если гарантом религиозности для христианства является только террор страха, страха попасть в ад, если гарантом религиозности является то, что он называл «знаком террора», то тогда, как писал Н. Бердяев, «лишается всякого смысла духовная и нравственная жизнь, лишается какой-либо ценности даже в христианском смысле». «Существование вечного ада, – считал Н. Бердяев, – означало бы самое сильное опровержение Бога, самый сильный аргумент Безбожия»[10].

Но я бы лично мог бы добавить собственный аргумент против трактовки христианства как учения об исходной страдальческой сути бытия. О бытии как о страдании, о бытии как условии входа в радость загробной жизни. Кстати, в предельно жесткой форме данная трактовка сущности христианства, в основе которого якобы лежит страх перед адом, выражена в рассуждениях Константина Леонтьева о благе зверств турок над болгарскими православными. В пору всеобщего негодования на турецкие зверства, обращал внимание «веховец» Семен Франк, «славянофил» Леонтьев бестрепетно выступал с принципиальной защитой их во имя красоты героизма (речь идет о героизме смерти – А.Ц.). Семен Франк имел в виду слова Константина Леонтьева, что «с отуплением турецкого меча стало глохнуть религиозное чувство… Пока было жить страшно, пока турки насиловали, грабили, казнили, пока в храм Божий нужно было ходить ночью, пока христианин был собакой, он был более человек, так как был идейнее»[11]. Процитировал Константина Леонтьева и услышал призывы к русскому народу наших нынешних посткрымских патриотов брать пример с жителей блокадного Ленинграда и быть готовым каждую минуту к смерти. Поистине, есть что-то непреодолимое в нашем традиционном интеллигентском отношении к русскому человеку как к «средству», орудию повышения «идейности» русской нации. И правда состоит в том, что молодой Бердяев восстал против, как он писал, «изуверства» аскетического православия Константина Леонтьева. Тогда для Николая Бердяева, как и для Василия Розанова, смысл христианства состоял в том, чтобы раскрыть «человеческую личность как тварь Божию, несущую в себе ценность Божию… как личность, которую нельзя превращать в средство». «Корень изуверской и вместе романтической реакционности Леонтьева, – писал Николай Бердяев в своей статье „К. Леонтьев – философ реакционной романтики“ (1904 г.), – я вижу в том, что он забыл и не хотел знать самой несомненной истины религиозного откровения, данной в религии Христа – о безмерной ценности человеческого лица, образа и подобия Божьего». В данной статье молодого Николая Бердяева есть все, что, на мой взгляд, было у Василия Розанова и что актуально по сей день, о том, что нельзя превращать человека в средство, что он как человеческое лицо обладает безмерной ценностью. Правда, к сожалению, Бердяев зрелый и особенно Бердяев перед смертью проповедовал все то, что проповедовал идеолог «изуверского» аскетизма Константин Леонтьев. За идеей Николая Бердяева, что русский человек обязательно должен дойти до дна мук, до дна страданий от советской системы, уже, конечно, был слышен голос «изувера» Константина Леонтьева.

Но, честно говоря, что меня удивило, что ни молодой Бердяев, ни, тем более, защитник бытия человека и человеческого В. Розанов не используют для подтверждения «безмерной ценности человеческого лица» само христианство. Речь идет о всем известном, о золотом правиле Библии и заповедях Христа, заповедях Нового Завета. Если бы Бог в самом учении о Христе увидел бы ценности и смысл того мира, который есть, смысл бытия человека во плоти только в страданиях, то он, Христос, не защитил бы человека в своих заповедях, не оставил бы ему золотое правило Библии: «И так во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними, ибо в этом закон и пророки»[12]. Кстати, наши нынешние борцы с европейским либерализмом не знают, что в его основе лежит именно золотое правило Библии, учение о моральном равенстве людей как Божьих тварей.

Так вот. Если бы действительно христианство рассматривало страдания человека, как считал Константин Леонтьев, как смысл человеческой жизни, что, как писал он, «без страданий одинаково нет ни роста, и развития, и процесса разложения»[13], что «блажен будет только тот, кто претерпел муки мира сего до конца», то тогда христианство не стало бы чинить препятствия на пути преступления, на пути тех, кто своим злом, убийством другого человека помогает ему скорее пройти через муки мира сего и скорее прийти к Богу. Казалось бы, сам Бог говорит, что без разбойников не будет не только страданий, но и тех, кто захочет прийти на помощь жертве разбойников. И в полемике с Федором Достоевским Константин Леонтьев прямо говорит, что без разбойников и убийц не будет в мире красоты духовной. «Чтобы самаритянину было кого пожалеть и кому перевязать раны, необходимы же были разбойники»[14]. Но ведь главное в Новом Завете, напротив, состоит в том, что он защищает человека как человека, как раба Божьего, защищает от убийц и разбойников, и это обстоятельство не учитывает Константин Леонтьев. Ведь все же погружение в христианство начинается с вхождения в душу верующего заповедей Христа: «Не убий; не прелюбодействуй, почитай отца и мать; и люби ближнего твоего как самого себя»[15]. Еще раньше, в начале Евангелия от Матфея сказано: «Вы слышали, что сказано древним: не убивай, кто же убьет, подлежит суду. А я говорю вам, что всякий, гневающийся на брата своего напрасно, подлежит суду: кто скажет брату своему „Рака!“, подлежит синедриону, а кто скажет: „Безумны“, подлежит геенне огненной»[16]. Да, Василий Розанов взял в Евангелии главный аргумент против марксизма, «социализма», а именно слова Иисуса, что «не может дерево худое принести плоды добрые», не может «русский социализм», который был порожден злобой, агрессией гражданской войны, родить добро для всего человечества. Кстати, Николай Бердяев так же критиковал марксизм за его веру, что вопреки христианству можно через зло осуществить добро, за его веру, что «добро осуществляется через зло, свет через тьму»[17]. Еще раньше, в своей «Философии неравенства», опубликованной в Берлине в 1921 году, Бердяев считал абсурдом веру Карла Маркса, что можно на «плебейской психологии обиды, зависти и злобы», т. е. взяв «все, что есть худшего у рабочих и крестьян… и из этого худшего создать грядущую жизнь». «Ваш Маркс, – продолжал Н. Бердяев, – учил, что в зле и от зла должно родиться новое общество, и восстание самых темных и уродливых человеческих чувств считал путем к нему… Пролетарское сознание возводит обиду, зависть и месть в добродетели нового грядущего человека».

Но в то же время мне трудно понять, почему Василий Розанов не видел, что Евангелие, процитированные мной выше заповеди Христа, дают ему возможность противостоять изуверской трактовке христианства как философии смерти, как, по Бердяеву, философии «отрицания мира». Ведь, как мы видим, Христос в своих заповедях защищает не просто человека, а его полноценную духовную жизнь. Христианство говорит, что просто человека, который есть, надо сделать чище, вывести из его сердца «злые помыслы, убийство, прелюбодеяние, любодеяние, кражи, лжесвидетельство, хуления». В этом смысле неверно, что, как говорил Николай Бердяев, «служение христианскому Богу несовместимо с заботами о радостях и печалях мира». Служение богу, напротив, как следует из заповедей Христа, должно вести к облагораживанию той жизни, которая есть, к уменьшению зла, убийств, краж, к любви детей к родителям и т. д. На самом деле, как видно из текста Евангелия, в христианстве прежде всего идет речь о Царстве Божьем на земле.

По крайней мере, несомненно, что процитированные выше заповеди Христа не дают основания считать, как говорил тот же Василий Розанов, что христианство «безусловно хоронит земную жизнь»[18]. Оппоненты Василия Розанова во время дискуссии по поводу его доклада «О сладчайшем Иисусе и горьких плодов мира» имели все основания сказать, что и для Иисуса, и для церкви семья представляет из себя сокровищницу духовности, любви ближнего к ближним. И ведь совсем не случайно Христос учит детей почитать мать и отца, «не гневаться на брата своего напрасно», ведь для христианства нет большего грешника, чем «злословящий отца или мать», «злословящий отца или мать смертью да умрет»[19].

Так что если бы не полемический задор Василия Розанова, то он бы при помощи цитат из Евангелия мог был легко доказать, что для христианства семья не только ценность, но и основа созидания человечности на этой земле. Все это говорит о том, что для защиты живого, самоценности человека, его бытия нет никакой необходимости уходить из христианства, порывать с верой в бога. Проповедуемый христианством аскетизм внутри мира не требует самого убийства этого мира, иначе весь этот аскетизм и учение о грехе не имели бы смысла. Сама вера в возможность Спасения, Воскресения из мертвых не означает, что христианству необходимо поддерживать все, что ускоряет превращение живого в мертвое. И поэтому, на мой взгляд, не было ничего страшного в том, что Розанов шел во многом за Спинозой и призывал принять этот мир таким, каков он есть, призывал к любви ко всему живому, «последнему лепестку» в этом мире. В любом случае, как уже ясно сегодня, после трагедии русского ХХ века, любовь и уважение Василия Розанова к тому, что есть, так называемое «фактопоклонничество», несет в себе куда больше Бога, добра, чем изуверское насилие над жизнью во имя «русской идеи», во имя воплощения в жизнь очередного пустого идеала. Разве принятие мира таким, какой он есть, стремление сохранить живое менее метафизично, менее религиозно, чем философия смерти, навязчивая идея уничтожения мира, который есть, мира капитализма, лежащая в основе марксизма? А разве возникновение самого этого живого, красота листиков березы является меньшей загадкой, чем возникновение тайны совести, чувства греха? Познание красоты живого так же невозможно без работы души. Несомненно, был прав спорящий с Василием Розановым философ Д. И. Боголюбов, утверждавший, что «Христос, говорящий, что муж должен любить жену как самого себя», допускал влюбленность. Ведь, говорил Д. И. Богомолов, «брак сам по себе предполагающий… тесное слияние душ, без любви невозможен». Так что не было оснований говорить, как Василий Розанов, что «христианство… презрительно смотрит на брачную жизнь»[20]. Но при всех противоречиях трактовки Василием Розановым отношений между человеком как творением Божьим и сыном Божьим Христом лично для меня Василий Розанов близок тем, что он действительно, как говорил Николай Бердяев, «прилепился к миру всем своим существом, влюбился в мир и во все мирское, чувствует божественность мира и сладость плодов его»[21]. После всего того, что произошло с Россией в ХХ веке, после гибели 50 миллионов людей во имя осуществления, как раньше говорил Путин, «пустого идеала» коммунизма, нам, русским, на мой взгляд, должны быть ближе мыслители, которые обладали инстинктом самосохранения. Сохранения не самого себя, а своего народа, своего государства. Я не думаю, что В. Розанов был меньше патриот и меньше любил Россию, чем его идейный противник Н. Бердяев. Кстати, в любви Розанова к России тоже было что-то живое, человеческое. Помните его: «Счастливую и великую родину любить невелика вещь. Мы должны ее любить, когда она слаба, мала, унижена, наконец, даже порочна. Именно, именно когда наша мать „пьяна“, лежит и вся запуталась в грехе – мы не должны отходить от нее»[22]. Сегодня пора осознать, что нас, русских, погубило в ХХ веке то, что погубило Н. Бердяева как мыслителя, а именно характерная для славянофильского романтизма, для так называемой «русской идеи» враждебность к живому конкретному русскому человеку, к той России, которая есть. Нас погубила та трактовка религиозного чувства, которая была характерна для Бердяева, который учил, что подлинная духовность нас посетит тогда, когда нас не будет оставлять «чувство зла и негодности этого мира и жизни в нем»[23].

Спор между Н. Бердяевым и В. Розановым по поводу текста В. Розанова «О сладчайшем Иисусе и горьких плодах мира сего», который произошел за 10 лет до катастрофы 1917 года, имел принципиальное значение для осознания судеб России. И он был связан прежде всего с отношением к так называемой «русской идее», отношением к славянофильскому мессианизму. И отличие Василия Розанова от Николая Бердяева состояло в том, что он боялся катастрофических последствий нашего традиционного русского «романтизма», нашей привычки «пялить глаза вперед», нашего русского нежелания знать, видеть человека, мир, в том числе и русский мир, такими, какие они есть. Василий Розанов тоже считал, что наш русский мессианизм – и от недоразвитости души, и от лени русского ума. И он был прав. Действительно, трудно сказать, что в этом русском славянофильстве было от любви к России, от русского «романтизма», а что, действительно, – от лености ума. Кстати, русская трагедия ХХ века проистекала от того, что русский человек, и прежде всего русская интеллигенция, не понимали, что возможна русская жизнь куда более мрачная и тягостная, чем жизнь при «царе Николашке», не понимали, что русская революция, рожденная русским «романтизмом», открывает дорогу к безграничному русскому злу. А ведь, на самом деле, николаевская Россия и с точки зрения прав личности, и с точки зрения благ жизни была раем на земле по сравнению с советской Россией, особенно времен Сталина. Василий Розанов десятым чувством понимал, что традиционное русское пренебрежение к мирскому как к «мещанству», «примитивной обыденности» несет в себе угрозу, что само по себе это пренебрежительное, высокомерное отношение к тому, что есть, несправедливо. Особенно Василия Розанова раздражало, вызывало у него протест враждебное отношение русского мессианизма к благополучию человека в мире, к его счастью, радостям в своей жизни. А у Николая Бердяева все было наоборот. Для него «утверждать этот мир – значит утверждать закон тления, рабскую необходимость, нужду и болезнь, уродство и фальсификацию». Тем более, как я уже показал выше, не дает Новый Завет права утверждать, что, как говорил Бердяев, Христос пришел в этот мир, чтобы «осудить мир тленный, призрачный, хаотичный: царство Христово не от мира сего. Христос учил не любить этого мира, ни того, что в этом мире»[24].

Возможно, было нечто болезненное в негативном отношении В. Розанова к православным обрядам, церкви, церковным службам. Лично я люблю церковный звон, начинаю работать душой именно в намоленой старой церкви. На мой взгляд, церковные службы очень много дают для ухода души хотя бы на время от мелочи повседневных забот. Я лично уважаю тех, кто стал священником, пришел в церковь и отдал ей и Богу свою жизнь. Но все-таки в ненависти Николая Бердяева к миру тленному, к миру, который есть, куда больше антихристианского, антирелигиозного, чем в критическом отношении Василия Розанова к церковному обряду. Ведь на самом деле не надо быть ортодоксальным христианином, верить во второе пришествие Христа, чтобы увидеть, что наряду с трансцендентальным существует трансцендентное, наряду с тем, что существует у нас перед глазами, существует еще скрытый смысл всего вещественного. В самом понятии, переходе от единичного к общему заключена загадка мира сего, и эту тайну идеального уже прекрасно описал Платон. Душа наша, в которой уже дана от рождения наша личность, наше особенное, неповторимое, как раз и является «понятием всей нашей жизни». В душе, как в семени, сказано уже все, что ждет нас в жизни. Я пережил в жизни несколько случаев, когда душа, цельное «я», отделялась от тела и показывала мне, что я есть на самом деле. Когда я первый раз в жизни погрузился в радость телесной любви на диване своей будущей тещи, моя душа отделилась от тела, появилось второе «я», которое наблюдало за происходящим сверху, из угла комнаты, у двери. Еще в 1960-е я смотрел фильм американского режиссера (фамилию я забыл), где было показано все, что я пережил тогда, в минуты погружения в радость жизни, показано, как двойник молодого человека, его душа, смотрит сверху на него, предающегося радости любви на песке в пустыне. Несколько раз в жизни моя душа отделялась от тела и показывала мне уродство моего опьянения. Правда, уже последние 20 лет душа не отделяется от тела, я уже не летаю над землей во время сна, что часто случалось со мной, особенно в молодости.

К чему я это говорю? А к тому, что без всякого пришествия Христа, без всякой веры в загробную жизнь у нас на глазах при нашей жизни разыгрываются драмы борьбы между душой и телом, происходит раздвоение личности. А еще, конечно, более трудно объяснить чувство греха, чувство совести, бездну трагизма этого мира, который открывается человеку в минуты его личной драмы. Так что, защищая тот мир, который есть, Василий Розанов защищал одновременно не только «сладости варенья», как говорил Николай Бердяев, но и защищал то духовное, которым сопровождается наша жизнь именно на этой земле. Кстати, даже марксист, философ Эвальд Ильенков в советское время позволял себе в своих статьях говорить, что идеальное не выводимо напрямую из материального, что «там, где начинается вопрос о природе совести, нет уже места для материализма». Сегодня после всего нашего социалистического эксперимента уже видно, что недооценка трансцендентного, идеального, которая в какой-то мере была присуща характерной для Василия Розанова сакрализации семьи и процесса деторождения, несла в себе куда меньше опасности, чем характерная для Николая Бердяева, для славянофильства романтизация смерти, насилия над жизнью. Садомазохизм позднего Бердяева, призывавшего русского человека идти до дна большевистского эксперимента, как раз и произошел от того, что он соединил религиозный мессианизм с марксистским мессианизмом. Садомазохизм позднего Бердяева происходит от его веры, что «в советских принципах» есть нечто от божественной гармонии. Кстати, очень важно: Бердяев не видел и не понимал, что не всегда смерть рождает живое, что возможна смерть как черная смерть. Этого, кстати, не понимал и Карл Маркс, веря, что диалектика обязательно приведет к рождению из зла доброго, из смерти – живого.

И теперь последний, главный вопрос. Главный с точки зрения природы и судьбы человека. Почему один русский мыслитель, патриот, дитя России, дитя русской культуры чувствует опасность насилия над жизнью, которая есть, призывает уважать, ценить живое (я имею в виду Василия Розанова), а другой, не менее талантливый, одаренный мыслитель (я имею в виду Николая Бердяева), такой же русский патриот, третирует русский мир, который есть, и очень рад гибели старой России, оправдывает революцию как насилие над тем миром, который есть, над той Россией, которая была. Разница между Василием Розановым и Николаем Бердяевым как русскими людьми очень простая: первому до боли в сердце жаль старой России, России-матушки. Василий Розанов чувствовал, что смерть старой России по большому счету была смертью России в точном смысле этого слова. И в этом можно убедиться сегодня, наблюдая за нынешними смешными попытками возродить державность России. А второму, Николаю Бердяеву, не было жаль этой старой России. Он даже в текстах первых лет после революции говорит, что Россия обречена была погибнуть, и к этому надо относиться как к смерти близкого человека. Первый – категорически против революции и революционного насилия, а второй «признает положительный смысл революции и социальные результаты революции»[25]. И что в этом различии от уникальности душ этих мыслителей, от того, что их души по-разному открыты к миру, к страданиям другого человека, а что – от самой жизни, от обстоятельств, от условий формирования их как личности. В конце концов, многое зависит и от различий в их физиологии. Наблюдая за людьми с детства (я еще в детстве гордился тем, что я понимаю в людях больше, чем мой родной отец), я пришел к выводу, что есть какая-то изначальная, глубинная несправедливость в этом мире. Мы – неравные, мы несем в себе неравные души от рождения. Эта глубинная несправедливость бытия проявляется и в мире кошек, который я наблюдаю. Брату бедной Лизы Барину дано излучать добро, оно светится из его глаз, а мудрой Кате дано постоянно шипеть и излучать агрессию. Я в детстве любил ловить рыбу, бычков, и я не задумывался, что тем самым я их убиваю. Но я не смог, несмотря на просьбу мамы, зарезать курицу, а, тем более, кролика, которых мама решила выращивать на мясо. Не мог, хоть меня убей. Выращенные якобы на мясо кролики так и жили в сарае, пока я не пошел в 1960 году в армию. Это совсем не значит, что я не грешил в жизни и что нет зла в моей душе. Но вот убить другое живое существо, лишить его жизни я никогда не мог.

И, кстати, сам тот факт, что особенность души, открытость к добру и злу дана от Бога (атеисты говорят, что она дана от случая), на мой взгляд, не учитывало ни христианство, ни вообще философия человека. Хотя в христианстве говорится, что люди находятся на разном расстоянии от Бога. Не все, на самом деле, в человеке зависит от воспитания, от условий формирования его как личности. Можно вырасти в детском доме и не совершать преступлений, а можно вырасти в семье интеллектуалов, образованных людей и совершать убийства. Но все же легче быть праведным тому, у которого душа сама боится греха и для которого нет на самом деле в жизни постоянного выбора между добром и злом. У этих счастливых людей от рождения есть отвращение к насилию, страх переступить закон, страх обидеть, причинить боль другому человеку. Но другому дана другая душа. «Злой мальчик» проявляет себя уже в детстве. Кстати, ту тяжесть злобы и агрессии, которая часто заложена в человеке от рождения, не учитывал и Федор Достоевский в своем «Преступлении и наказании». Правда, в «Записках из мертвого дома» он говорит о том, о чем я говорю, о том, что садизм и палачество заложены в некоторых людях от рождения.

Но в данном случае меня интересует различие в отношении к жизни и живому, идущее не от души и даже не от физической организации тела, а прежде всего от того, как условия жизни, соприкосновение с миром, с живым, влияет на особенность мировоззрения философа. Хотя в данном случае, когда мы говорим о причинах отличия между отношением В. Розанова и Н. Бердяева к жизни, чисто физиологический фактор играл тоже громадную роль. Бердяев страдал, всю жизнь страдал, о чем он говорил сам, от какого-то болезненного, инстинктивного отторжения от жизни, от физического. Ему бог не дал способность целиком погрузиться ни в радость любви, ни в этот мир. А в то же время Василий Розанов потому и обожествлял деторождение, что в этой физической близости с женщиной находил величайший смысл жизни. И если брать чисто философский аспект проблемы, то очевидно, что от исходного отношения мыслителя к жизни, к живому, от того, насколько он способен чувствовать это живое, уважать его, во многом зависит его мировоззрение, исходные ценности. Бердяев честно признавался в том, что он страдал от «мучительной чуждости мне мира, этого мира»[26]. И причем он говорил, что чуждость этого мира он ощущал на самом деле со дня своего рождения. «Иногда, – пишет здесь же, в своем „Самопознании“ Николай Бердяев, – я с горечью говорю себе, что у меня есть брезгливость вообще к жизни и миру»[27]. А для Василия Розанова был дорог «последний листочек этого мира». И об этом он говорил даже в последние дни своей жизни.

На мой взгляд, наряду со всеми названными причинами различий между русскими мыслителями в оценке страданий и крови революции, есть еще различия в условиях формирования этих мыслителей как личности. Породистой, купленной за большие деньги кошке не дано ощущать то, что дано было ощущать бездомному Барину, которому была предоставлена возможность хоть на время пожить не на асфальте и земле, а на полу благоустроенной квартиры. А потому барскому ребенку Бердяеву не дано было чувствовать мир, как его чувствовал выросший в нищете, полуголодный мальчик Василий Розанов. Николай Бердяев, по сути, барин, о чем он сам говорил, он вырос среди именитых дворян и с детства не испытывал никаких особых тягот жизни. Так что еще его барство предохранило его от погружения в страдания этого мира, в страдания, которые выпадают на долю бедных. Все дело в том, и отсюда, наверное, особое восприятие Василием Розановым страданий мира и страданий другого человека, что у него все же было, как он сам пишет в своих воспоминаниях, страшное, тяжелое детство. После смерти отца мать вместе со своими детьми погрузилась в мир бедности и нищеты, и окончательная нужда настала, как вспоминал Василий Розанов, когда они лишились коровы. Огород был большой, рассказывает Василий Розанов, и с 7 лет он работал на нем. Особенно тяжела была прополка картофеля и поливка его. И еще он должен был носить навоз на гряды, когда от тяжести носилок подгибались ноги. Вообще, как вспоминает Розанов, его жизнь в детстве была физически страшно трудная. И мне думается, что этот фактор – физическая тяжесть детства и голод в детстве – во многом способствовали его открытости вообще к страданиям в этом мире, во многом способствовали появлению у него отторжения ко всем этим идеям, в основе которых лежит насилие над жизнью и оправдание страданий. Не всегда личный опыт страданий открывает твою душу болям и страданиям другого человека. Не всегда страдание ведет к Богу, открывает тебе тайну божественного. Очень часто происходит все наоборот: страдания, особенно бесконечные страдания в жизни, вечная нищета и голод рождают злобу и агрессию, ненависть не только к миру семи, но и к человеку вообще. Но, на мой взгляд, все же нельзя понять, что такое страдание вообще, нельзя всерьез осуждать насилие в жизни, если ты сам никогда не страдал, если твоя жизнь от рождения – сплошная благодать. Мне думается, все это надо учитывать, когда мы сегодня стараемся понять абсолютное безразличие россиян, особенно среднего поколения и молодежи, к страданиям жертв Гулага, жертв сталинских репрессий. У них всего этого в жизни и близко не было, они даже не способны осознать ужас жизни человека в сталинском СССР. Для них все рассказы о преступлениях сталинского периода – это нечто подобное рассказам о муках рабов во времена Рима. И поэтому для них чем-то чужим, уже потусторонним является Солженицын со своим «Архипелагом Гулаг».

И все понятно. Еще в 1960-е – 1980-е, когда для многих сталинские репрессии не были абстракцией, подавляющая часть населения осуждала сталинизм и не искала ему никакого оправдания. По крайней мере, у себя в Одессе в детстве я не встретил ни одного человека, который бы не относился критично к сталинской эпохе, который бы, тем более, оправдывал его репрессии. Кстати, в Одессе, в чем особенность этого города, еще в 1940-е, при жизни Сталина, старики и родители нам рассказывали, как во время голода 1930-х – 1933-х годов солдаты-красноармейцы расстреливали голодных крестьян, которые шли в Одессу, в районе Ближних мельниц. Рассказывали, как при звуке авиамотора расстреливали людей в подвалах казармы на улице Свердлова (бывшей Канатной). Я не случайно вспомнил об этом, ибо, наверное, и этот фактор – страдания моего детства, совсем непростой опыт жизни в СССР после того, как я приехал из Румынии в 1949 году, – тоже повлиял на мое отношение к сталинизму и сталинским репрессиям, и вообще повлиял на мое крайне критическое отношение к марксизму с его обожествлением революции и страданий людей. Для меня как ребенка, который, начина с 1950 года каждую зиму ездил с мамой на третьей полке в плацкартном вагоне из Одессы в Ростов на свидание с отцом, который оказался в Гулаге Волго-Дона, как человек, который своими глазами видел, что такое барак для заключенных, где они спят, как устроена караульная, в которой я проводил время, пока мать общалась с отцом, Солженицын со своим творчеством – нечто родное, понятное. Кстати (я об этом, может быть, когда-нибудь напишу), условия жизни в Гулаге на Волго-Доне были куда мягче, человечнее, чем условия жизни, которые, как описывает Солженицын, были характерны для Колымы. Были, действительно, зачеты – три за один при выполнении нормы; была возможность (конечно, отец был на особом положении, он был начальником водонасосной станции) подрабатывать деньги, и парадокс состоит в том, что не мы высылали отцу посылки, а он высылал их нам из лагеря. Но все это детали. Самое главное, что мое личное ощущение всей этой эпохи конечно во многом было обусловлено теми испытаниями, которые я ребенком прошел в жизни. Но поразительно: все совпадает с тем, как было с Василием Розановым 100 лет назад. Те же боль и страдания от прощания с коровой, которая спасла мне, переболевшему туберкулезом еще в Румынии, жизнь. Кстати, эта корова осталась жива только благодаря нашему соседу, отцу погибшего космонавта Добровольского, ректора Одесского университета. Он одолжил моему деду, отцу матери Еремею Ципко по тем временам огромные деньги – 2 тысячи рублей для того, чтобы заплатить «сталинский налог» 1949 года за корову. Но дед Еремей, потомственный крестьянин из деревни Ольшаны под Проскуровым, в 1952 году умер, и некому уже было ухаживать за ней, поэтому решили отправить мою спасительницу-корову на бойню. В. Розанов плакал, когда на его глазах пришедший в дом мясник зарезал корову, которая перестала давать молоко: «Призвали мясника. Я смотрел с сеновала. Он привязал рогами ее к козлам или к чему-то. Долго разбирал шерсть в затылке: наставил и задавил. Она упала на колени, и я тотчас упал (жалость, страх). Ужасно: ведь кормили и зарезали»[28]. Мне было проще пережить смерть нашей коровы, я уже не помню, как ее называл дед. Я прощался с ней, когда ее погрузили на грузовик и начали увозить на бойню. И я тоже плакал. Но дед все-таки не заставлял меня убирать за коровой, как заставляла мать Василия Розанова. Моя задача состояла только в том, чтобы подталкивать тачку, нагруженную для коровы жмыхом, которую дед тащил спереди. Жмых для коровы дед доставал на пивном заводе, который находился от нашего дома на расстоянии двух километров. Вот такая история. По Французскому бульвару двигаются семидесятилетний старик, а сзади толкает тачку девятилетний мальчик. Таким было мое детство. А все остальное было, как у Василия Розанова. С 8 лет, когда мы с мамой вернулись в Одессу из Румынии, в которую занесла моих родителей война, оккупация, я полол на коленях бесконечные грядки помидор, которые выращивал дед Ципко. Он был известным в Одессе селекционером-самоучкой и вырастил особый сорт помидоров, так называемые «яблочные». И вся работа на огороде легла на меня, маму и деда. Брат мамы – инвалид войны без ноги – ничего не делал, истомленный морально своей инвалидностью, он целый день лежал на кровати и читал книги. А когда дед умер, и мы с мамой начали уже самостоятельно выращивать помидоры для продажи на рынке, я должен был, как и Василий Розанов, каждый вечер поливать эти помидоры, минимум – 40 ведер в день, а иногда и все 60. И только летом, на несколько недель, когда дед Леонид Дзегузе, отец моего отца, забирал меня к себе на Нежинскую улицу, я освобождался от необходимости поливать помидоры. Но и тут через некоторое время я уже уставал. Дед, чекист времен гражданской войны, тогда он еще был директором музея мореплавания в Водном институте, заставлял меня учить стихи своего друга Лухманова, который был капитаном знаменитого парусника «Товарищ». И я был вынужден, когда они обедали, декламировать эти стихи, радуя деда и его друга. Я был бесконечно счастлив, когда дед Леонид меня отпускал на Пролетарский бульвар, и я мог каждое утро ходить на море.

Но все же самое трудное, причем, трудное именно в физическом смысле в детстве я перенес в Румынии, в Трансильванской Темишоре, где мы с мамой оказались с лета 1947 года. После того, как отца отправили на Волго-Дон, мама (как называли ее румыны, «русойка») начала зарабатывать на жизнь тем, что продавала на рынке подсолнечное масло. Его привозили с маслобойни из деревни утром, и передо мной, семилетним мальчиком, стояла забота отнести пустой бидон, тяжелый бидон, назад в деревню, и уже утром на машине хозяин маслобойни вместе с полным бидоном привозил меня к маме на рынок. Скорее всего, эта деревня была от рынка не очень далеко, не более двух-трех километров. Но даже пустой бидон, как я помню, он был из жести, был для меня, ребенка, безумно тяжелым. И я обычно с обеда до вечера, с перерывами тащил его по шпалам в деревню. И тут, благодаря этим мукам, и произошла моя первая встреча один на один с Богом. Я мог сократить дорогу в деревню, но для этого мне надо было уже перед ней, деревней, сойти с железной дороги и пойти напрямую, через кладбище. Но я, ребенок, очень боялся кладбища и предпочитал длинную дорогу по шпалам. И в тот раз я, измученный, дотащил эту канистру до развилки и никак не мог решить, как идти дальше. И вдруг что-то заставило меня посмотреть на небо, и я увидел на нем того бога на облаке, который был нарисован на стене в церкви в Темишоре, куда мы с мамой ходили молиться каждое воскресенье. И этот бог начал мне улыбаться и показывать рукой, чтобы я шел за ним именно вдоль железной дороги по шпалам. Бог с неба скоро исчез, но я совершенно спокойно и даже с какой-то радостью дотащил свою тяжелую ношу до деревни. Наверное, выбор Бога, его совет не идти в деревню через кладбище, был еще знаком того, что мне дано в жизни обходить стороной дороги, ведущие на кладбище. И все-таки, на мой взгляд, чудо в жизни существует, чудо возможно. Оно дает о себе знать крайне редко, но оно напоминает нам о какой-то сверхъестественной, назовем это «божественной», сути нашего бытия.

Зачем я обо всем этом вспоминаю? Только для того, чтобы показать, что все-таки понимание смысла жизни, погружение в нее во многом зависит от того, какова была твоя судьба и жизнь как человеческого существа. И, наверное, многое в моей публицистике, в моем мировоззрении, в моей борьбе против изуверства марксизма, изуверства «русской идеи» идет, конечно, от моего совсем непростого детства. Не забывайте, как было трудно мальчику, а потом молодому человеку, который не такой, как все, который все-таки был сыном осужденного по 58 статье, который был, по сути, реэмигрантом, у которого в метрике вместо фамилии и имени отца стоял прочерк. А в ЦК ВЛКСМ близкий мне тогда Гена Гусев по пьяни, полушутя говорил мне: «А как ты, Саша, мне докажешь, что ты родился именно в 1941 году, а не в 1942, и что твой отец не был румынским офицером?» Уже в 1970-е недавно покинувший нас философ Вадим Межуев, когда мы были с ним на какой-то конференции в Таллине, во время застолья признался мне, что в Институте философии все считали, что я родился от немца, ибо у меня от рождения «философские мозги». Но я вспомнил обо всем этом, чтобы на своем личном опыте показать, что в жизни есть все-таки какая-то мистика. У меня была трудная биография, но меня никто никогда не обижал и не унижал, ни в Румынии, ни тогда, когда я вернулся с мамой в СССР. Спасла мне жизнь немка, мадам Цандер, которая забрала меня от мамы к себе в дом в начале осени 1948 года, когда я заболел туберкулезом. Первый подарок в жизни я получил от молодой венгерки, это была книга с красивыми картинками. И, самое главное, я случайно остался живым. Плоешты, куда румыны вывезли инженерно-технический состав завода КИНАП, на котором до войны и во время защиты Одессы работал мой отец, американцы бомбили в апреле 1944 года. Я, кстати, стал человеком и стал помнить о том, что происходило со мной в жизни, именно благодаря взрыву бомб, который падали внизу, где был порт и доки для немецких подводных лодок. Но американцы не бомбили ни завод, на котором работали вывезенные из Одессы специалисты, в том числе и мой отец, ни, тем более, они не бомбили поселок, где все мы жили. А второй раз меня спас от пули уже случай. Мой отец, как и все одесситы, которые оказались в Румынии и которые совсем не хотели ехать в СССР, ибо знали, что их ждет Гулаг, пошли на демонстрацию в поддержку короля Михаила. И он, сумасшедший, взял меня, шестилетнего ребенка, на эту демонстрацию. Я в 1994 году по приглашению президента Илиеску приехал в Бухарест специально, чтобы посмотреть, где происходила демонстрация, на которой я мог быть убит. И я особенно хотел посмотреть на колонну у королевского дворца, которая заслонила меня и отца от пуль во время обстрела демонстрантов пришедшими к власти в Румынии коммунистами. Сицилийскую колонну у дворца короля Михая, которая спасла мне жизнь, еще в 1970-е срезал брат Чаушеску и отправил ее в Национальный музей Румынии. Но у меня на всю жизнь осталось ощущение холода от колонны, к которой я плотно прижался, спасаясь от пуль. Отец остался жив, я тоже, но рядом те, кто не успел спрятаться, были убиты. Теперь жертвам расстрела демонстрации у королевского дворца в 1946 году воздвигнут памятник.

Я хочу на своем примере показать, что какая бы жизнь не была, при всем своем трагизме и драматизме она несет в себе много интересного, обладает ценностью сама по себе. И есть что-то противоестественное, античеловеческое во всех наших русских попытках принизить значение обычной человеческой жизни со всеми ее горестями и радостями. Я, упаси бог, не хотел, чтобы мои дети прошли через те испытания, через которые прошел я. Но, с другой стороны, и они могут мне позавидовать: я испытал то, что не каждому дано. И вся эта история с богом на небе, который, когда я совсем сник, помог мне прийти в себя; и вся эта история с тем, что я много раз совершенно случайно спасался от неминуемой смерти, говорит об особой красоте нашего существования в мире. Я не знаю, я не мистик, но есть все-таки в жизни каждого из нас какое-то предназначение. Я бы никогда, наверное, не поступил бы на философский факультет МГУ, никогда бы не стал публицистом, которого все-таки многие читают, если бы опять ни случай. Было уже принято решение разрешить мне в связи с окончанием третьего года службы в армии поехать в Москву сдавать экзамены для поступления на философский факультет. Но вдруг, уже перед самым выездом из части, меня вечером вызывает майор Близнюк, командир нашего батальона, который меня не любил, и говорит мне, что в силу моей провинности (я уже забыл, какой) он категорически против моего отъезда в Москву и завтра он доложит о своем решении командиру полка Игнатьеву. Можете себе представить, что я пережил в эту ночь?!! Но майор Близнюк утром пошел, как обычно, делать зарядку, поднял штангу, сломал руку и его вывезли в госпиталь. А я после завтрака навсегда покинул в/ч 43032. Вот такая история. И все-таки я настаиваю, что жизнь сама по себе, жизнь каждого из нас имеет свою красоту. Я думаю, нам, русским, пора научиться не просто защищать себя, свои интересы и права, но надо всерьез подумать о том, чтобы уже не было угрозы этой жизни, чтобы русский человек уже больше не был средством реализации фантазии наших правителей, каким он был всегда. И поэтому вы поймете, почему в этой книге я решил собрать все свои статьи последних лет, посвященные доказательству этой простой идеи – что человек, русский человек, не может быть «средством». В этой книге я собрал все свои статьи, где я специально, целенаправленно пытался доказать, что в нашей русской недооценке ценности человеческой жизни есть что-то ущербное, что нам пора научиться обходить стороной соблазны невозможного, желание совершать то, чего никто никогда не совершал. Ведь всегда, разрушив то, что есть, во имя прекрасного, мы ничего не получаем взамен, а теряем очень много, и прежде всего человеческие жизни. И все потому, что мы не умеем ценить то, что есть, что нам дано Богом и что обладает ценностью само по себе. Мы забыли об уроках 1917 года, мы забыли об уроках 1991 года, а «Крым – наш» был повторением большевистского «Землю – крестьянам». Мы никак не можем понять, что невозможное, как «халява», никогда, кроме беды, никому ничего не приносило. История повторяется. В 1917 году мы, Россия большевиков, на 70 лет превратились в осажденную крепость. После 1917 года назад дороги не было, ибо для большевистской власти ленинский Октябрь был святым. А в 2014 году мы снова превратили сами себя в осажденную крепость, и причиной тому стали победы «зеленых человечков», причиной тому стал «Крымнаш», и сегодня мы вынуждены неизвестно сколько десятилетий оставаться осажденной крепостью и мучить людей своей непреодолимой отсталостью и нищетой, ибо ни один руководитель России, ни Путин, ни тот, кто придет в Кремль после него, не в состоянии отказаться от побед «русской весны» 2014 года. И трагедия действительно состоит в том, что это невозможно. Мне кажется, что Горбачеву отказаться от наследства ленинского Октября было куда проще, чем Путину отказаться от побед «русской весны» 2014 года. И что в этой ситуации делать? По крайней мере, на мой взгляд, пора перестать играть в эти державнические игры и позаботиться о той России, которая все же существует сегодня.

Вместо введения
Нельзя превращать праздник победы в праздник смерти

Милитаризация сознания убивает инстинкт самосохранения и делает смерть сакральной

Прошло несколько минут, как мы с моей помощницей, молдаванкой Ингой, сели на заднее сидение такси. И вдруг неожиданно водитель, русский парень возрастом не старше 30 лет, резко оборачивается ко мне и спрашивает: «Вот вы – взрослый человек. Скажите мне, будет война с Западом или нет?» Я, честно говоря, растерялся и, забыв о том, что имею дело со случайным знакомым, начал лепетать о том, что европейцы в любом случае не будут с нами воевать, ибо для них человеческая жизнь в десятки раз дороже, чем для нас, что, если бы им нужны были наши территории, то они вместе с американцами завоевали бы нас в 90-е, когда у нас не было армии, а советские пусковые установки заржавели. А в это время, рассказывал я, вместо того, чтобы нас бомбить и завоевывать, они строили заводы на нашей территории. Только в одной Калуге немцы построили за 10 лет несколько десятков современных производственных центров. Но парень был тверд в своем и, выпучивая глаза, с напором повторял: «Нет, будет война, мы будем воевать, ведь не случайно НАТО размещает свои войска в Польше, странах Прибалтики». И в глазах этого молодого человека был не страх войны, а, наоборот, радость, восторг от, как он считает, неизбежности войны. И я уже молчал и не говорил о том, что уже нельзя говорить вслух в России, не говорил о том, что страхи народов Прибалтики и стран Восточной Европы в отношении России рождены прошлым, сталинским экспортом коммунизма в эти страны, не говорил о том, что после того как мы начали исправлять «исторические ошибки Хрущева», эти страны совсем перепугались нового прихода «русского счастья» на их территорию. Вступив все же по инерции в полемику с этим парнем, ожидающим войну, я забыл, что милитаризация сознания потому и проводится нами, чтобы отшибить у человека мозги, чтобы он утратил способность думать, видеть, а тем более сомневаться.

Когда мы вышли из такси у Савеловского вокзала, молчавшая во время моего диалога с водителем Инга сказала мне: «Нет, я не буду посылать сына учиться в Москву. Все у вас здесь с ума сошли, все хотят воевать. Пускай получает румынское гражданство и едет учиться в Бухарест». А наши телеведущие настаивают на том, что никакой милитаризации сознания населения нет, что тема войны и готовности к жертвам порождена крепнущим от года к году русским патриотизмом. Я искренне посочувствовал несчастной Славе Торощиной, которая, как она пишет, чуть с ума не сошла, вынужденная написать колонку в «Новую газету» о милитаризации сознания населения и целую неделю смотреть кадры то о масштабных учениях с боевой стрельбой в Заполярье, то о том чувстве гордости, которое должен вызывать у русского человека МИГ-29М, то слушать взволнованный рассказ о зенитно-ракетном комплексе С-400.

Я лично избавил себя от мук, через которые прошла Слава Торощина. Не смотрю наше государственное телевидение с начала «русской весны» 2014 года, и причиной тому – протест моей души от того, как российские корреспонденты с нескрываемым восторгом рассказывали о начавшейся войне в Донбассе, о растущем с каждым днем количестве жертв взаимных артобстрелов. Надо называть вещи своими именами: милитаризацией сознания, пропагандой смерти, безразличия к ценности жизни, взращиванием ненависти и агрессии к украинцам как «фашистам» мы начали заниматься с появления на экранах нашего телевидения репортажей о победах «бывших трактористов и шахтеров Донбасса». Вина украинцев была в том, что нам «очень хотелось кушать», хотелось исправить любой ценой «исторические ошибки» Хрущева.

Конечно, я согласен с теми, кто считает, что в какой-то мере за милитаризацией сознания стоит национальный характер. В русском сознании, чего мы, перестройщики, не понимали, имперскость, государственный суверенитет, готовность к войне и настроения осажденной крепости тесно связаны. И я убежден, что ностальгия о сталинской эпохе, равнодушное отношение к поразительному изуверству садиста Сталина идет не столько от жажды «порядка» или «утраченной справедливости», сколько от произошедшей в советское время милитаризации сознания, от вечного ощущения себя воином, живущим в осажденной крепости. Чем глубже в сознании поселяется мысль о неизбежности войны, чем больше слабеет ценность человеческой жизни, тем сильнее становится всенародная любовь к Сталину как гению российской государственности. Мы гордимся тем, что именно благодаря войнам мы расширили наши территории до Тихого океана. И неважно, что наши победы и наш суверенитет стоили русскому человеку очень дорого и, на самом деле, никаких благ в жизни не приносил. А. Солженицын еще до распада СССР, в 1990 году увидел, что неизбежная смерть коммунизма не освободит русских от того, что он называл «пространнодержавным мышлением», не освободит о привычки гордиться тем, что нас все боятся, что мы сумели навязать своим соседям свой «передовой общественный строй». «Я с тревогой вижу, – писал почти 30 лет назад А. Солженицын, – что пробуждающееся русское национальное самосознание во многой долей своей никак не может освободиться от… имперского дурмана, перенятого от коммунистов никогда не существовавший, дутый „советский патриотизм“, и гордятся той „великой советской державой“, которая в эпоху чушки „Ильича второго“ только изглодала последнюю производительность наших десятилетий на бескрайние и никому не нужные „вооружения“, опозорила нас, представила всей планете как лютого, жадного, безмерного захватчика это вреднейшее искривление нашего сознания: „зато большая страна, с нами везде считаются“».

И при этом надо учитывать, что советское великодержавие, в основе которого лежала марксистская идея классовой борьбы, изначально было завязано на идею войны, на милитаризацию сознания, на готовность к войне с «миром капитализма». И мы до сих пор не отдаем себе отчета в том, как сказалась советская эпоха, насаждаемая в наши души марксистко-ленинская идеология на нашем русском восприятии жизни. Мы русские и так, без всяких коммунистов, не очень ценили человеческую жизнь, были убеждены, что раз лес рубят, то щепки летят. А на это специфически русское 70 лет накладывалось марксистское учение о жизни как бесконечной классовой борьбе, борьбе не на жизнь, а на смерть. Надо понимать, и тому пример – милитаристская истерика водителя такси, жаждущего войны, что милитаризация сознания несет в себе умерщвление инстинкта самосохранения, несет в себе не просто ожидание смерти, но культ смерти, сакрализацию смерти, готовность убивать другого, себе подобного и готовность самому погибнуть. В идее коммунизма ценность смерти заложена не только как ценность революции, ценность классовой борьбы, как ценность «повивальной бабки истории», но и как готовность самому погибнуть в классовой борьбе. Социализм предполагает не только забвение «я», уничтожение индивидуальности, но и готовность самому умереть. И до войны 1941–1945 годов, и после войны пионеры пели: «Смело мы в бой пойдем за власть Советов, и как один умрем в борьбе за это!». У советских пионеров больше всего воодушевление вызывало это «как один умрем».

Не было бы у идеологов и вдохновителей проекта «Новороссия» никаких шансов, если бы сами люди, население России не были готовы к человеческой цене будущих побед «бывших трактористов и шахтеров Донбасса». Ведь всем этим бородаям и гиркиным, кто призывал жителей Донбасса брать штурмом государственные учреждения, кто обещал им, жителям Донбасса, что их, как крымчан, «приведут в Россию», было понятно, что они тем самым провоцируют гражданскую войну, что будет бойня, что много, очень много «добровольцев и отпускников» из России погибнет. Даже наше государственное телевидение рассказывало о тридцати наших добровольцах, погибших в автобусе, который ехал на помощь ополченцам, штурмующим аэропорт Донецка. Но поразительно, что о жертвах проекта «Новороссия» не вспоминают не только оставшиеся в живых бородаи и гиркины, любящие давать интервью в московских ресторанах, но и сама Россия. Никого у нас в России не интересует, сколько погибло наших мужиков в Донбассе, где они похоронены, о чем думают матери и отцы погибших, их дети и жены. Слава богу, что хоть десантников из Пскова, погибших в Донбассе, похоронили по-человечески, все же сохранили их имена на могилах. Но жизнь человеческая, русская жизнь, как ничего не стоила у нас, так ничего не стоит. Не стоит только потому, что мы связали свое величие с бесконечными территориями бывшей империи, которые мы до сих пор стремимся контролировать.

Я вообще не знаю, как у нас сочетается, с одной стороны – милитаризация сознания, сакрализация смерти, а, с другой стороны, – якобы возрождение русского православия. Патриарх Кирилл говорит, что у нас каждый день прибавляется 3 церкви. Во имя чего строится храм русской армии на Поклонной горе в Москве? Во имя сакрализации смерти, русской готовности геройски умереть, или для того, чтобы именем Бога осудить нашу русскую привычку сорить солдатами во время наших победоносных войн?

И происходит сегодня на наших глазах не только то, что предвидел Александр Солженицын, а именно возрождение гордости за «нашу великую державу», за то, что ее снова начинают все бояться, но и возрождение, вслед за милитаризацией сознания, культа смерти, сакрализации смерти. И не случайно для многих сегодня в России победа 9 мая является великой прежде всего потому, что мы заплатили за нее великую, страшную человеческую цену. Казалось бы, пройдя через великую, но одновременно страшную по своим потерям войну мы, русские, должны были бы оживить в своих душах инстинкт самосохранения, понять, что лучше нести в своих генах потребность развития, творчества, облагораживания жизни, чем, как мы говорим сегодня, нести в своих генах «готовность к подвигу», а попросту – готовность идти в бой и при этом умереть. О том, что нам, русским, пора перестать славить смерть, славить «готовность к подвигу», писали многие фронтовики-писатели, и прежде всего Виктор Астафьев. Он в своих письмах о войне писал, что на самом деле в готовности человека убивать другого ничего возвышенного нет, что война не столько место для подвига, сколько для самого противоестественного, для убийства человека человеком. И как быстро меняются русские времена! Если Виктор Астафьев не может нарадоваться на своего внука, который ему сказал, что «хочет быть комбайнером, а не военным, потому что не хочет никого убивать», то телеведущие, идеологи «крымнашевской» России не могут нарадоваться на то, что наши воспитатели одевают малышей в детских садах в красноармейскую форму и дают им в руки игрушечные автоматы. И не понятно, чему мы больше учим детей: или готовности защищать свою страну, или тому, что нет ничего страшного в том, что люди убивают друг друга.

Идеологи «крымнашевской» России никак не могут понять, что нельзя до бесконечности эксплуатировать в своих корыстных властных интересах «святое» – победу 9 мая, что если без устали нажимать на кнопку патриотизма, то душа может просто устать. И тогда сакральное, святое превратится в нечто надоедливое, внешнее. Они никак не могут понять, что на самом деле резервы души, резервы патриотических чувств не бесконечны. Даже от шествия каждый год с портретами героев Бессмертного полка люди могут устать, кстати, как на самом деле Россия устала от бесконечных военных парадов по случаю 9 мая. И здесь встает серьезный вопрос: почему и другие победители в войне 1941–1945 годов обходятся без ежегодных военных парадов? Ведь, к примеру, англичане, которые воевали с немцами с 1939 года, тоже заплатили большую человеческую цену за свою победу. Но у них нет никакой необходимости каждый год демонстрировать своим соотечественникам свое новое передовое оружие. Я только ставлю вопросы: почему мы своими бесконечными парадами так стали похожи на Северную Корею?

Победа 9 мая изначально несет в себе два во многом противоположных смысла. С одной стороны, это память о величайшем подвиге русского духа: одолели немцев, водрузили знамя над Рейхстагом вопреки всему – и страшным потерям 1941–1942 годов, вопреки недовольству солдат сталинской коллективизации, вопреки недовольству, породившему власовщину, вопреки безумию Сталина, уничтожившего командный состав армии накануне войны и т. д. Даже Сталин говорил, что любой другой народ, в отличие от русских, прогнал бы власть в Кремле за все ее ошибки и просчеты. Но, с другой стороны, день 9 мая – это напоминание о страшной беде, это напоминание о наших страшных миллионных потерях во время войны, это напоминание о горах трупов советских солдат, которыми устлана дорога на Берлин. День 9 мая в этом смысле – день боли, день памяти о гибели миллионов людей. Кстати, Валентин Распутин в полемике с Геннадием Зюгановым говорил о том, что на самом деле за победу в войне мы заплатили основой русского народа – русским крестьянином. И я думаю, что Сталин, который отменил в 1940-е военные парады, чувствовал, что для солдат, вернувшихся с войны, для родственников погибших 9 мая не столько память о победе, сколько память о страшной человеческой цене этой победы.

И здесь крайне важно равновесие: сочетать одновременно и гордость от победы русского духа в войне и ощущать скорбь от утраты Россией ее лучших сынов. Нельзя забывать о победе 9 мая как о победе русского духа, но есть что-то аморальное в нашем нынешнем забвении человеческой цены победы. И вполне понятно, что, когда были живы участники войны, память о ее жертвах, иногда просто бессмысленных, была сильна в народе. И не было ничего сакрального, святого, как сейчас, в бездумных советских потерях во время войны и для тех, кто, как Виктор Астафьев, вернулся живым с войны, и для нас, детей войны, у которых, как у меня, человеческое сознание родилось от гула взрывающихся рядом бомб. Не было у нас, детей войны, никакого восторга души от вечной угрозы войны с США. И поэтому нынешний «гламур 9 мая», все это «патриотическое фанфаронство» вызывает у меня глубинный душевный протест. У моего поколения память о войне – это и память о безногих инвалидах войны, которые на тележках с колесиками от подшипников взбираются в трамвай и ездят по вагону, прося милостыню. Это солдатское сопереживание бесконечных жертв войны как раз и выразил Александр Солженицын в своей статье «Как нам обустроить Россию»: «Не гордиться нам и советско-германской войной, на которой мы уложили за 30 миллионов, вдесятеро гуще, чем враг, и только утвердили над собою деспотию». Меня в детстве окружали просоветские фронтовики, друзья моего дяди-инвалида, которые, в отличие от А. Солженицына, всерьез ожидали победы французских коммунистов. Но даже они никогда ни одного доброго слова не сказали о «сюртуке Сталина» и все время вспоминали, как их, одесситов, призванных в армию в апреле 1944 года, необученных бросали в бой под румынскими Ясами. Понятно, что никакого восторга война в душах этих фронтовиков не вызывала.

Я, будучи в армии, реально соприкасался если не с войной, то с возможностью войны. Я, наверное, один из немногих, кто жив и помнит о настроении тех, кто буквально ощущал приближение ядерной войны между СССР и США. Я был руководителем отделения радиоперехвата 108 полка ОСНАЗ в страшную ночь Карибского кризиса 1962 года и вместе со своими подчиненными наблюдал, вернее, слышал, как Б-52 с атомными боеголовками двигались по Средиземному морю в сторону СССР, в сторону Черного моря, ожидая тот «sky king», ту шифровку, в которой будет дана команда выпускать ракеты. И как только Б-52 изменили свой обычный маршрут, и вместо того, чтобы после авиабазы в Ливии, после Уилса двигаться назад через Сарагосу домой, обычно говорливые пилоты-американцы замолчали. Замолчали и мы, ожидая худшего. Замолчали и дежурные офицеры штаба полка, спустившиеся к нам в зал радиоперехвата. И, видит бог, ни у кого из нас, советских военных начала 1960-х, ни, как мы чувствовали, у пилотов Б-52 не было радости и восторга, что все мы оказались на пороге войны. Предсказания Апокалипсиса в те трагические дни 1962 года были близки к осуществлению, но никакого религиозного восторга наших душах не было. Никто из нас не думал, кто ближе к раю – или американские пилоты Б-52, или мы, советские солдаты. И, видит бог, сколько было радости в наших душах, когда Б-52, долетев до турецкого Инжирлика, начали возвращаться к себе домой, в Майами, запросив, как обычно, заправку над испанской Сарагосой. И пилоты Б-52 повеселели и начали снова, как всегда, между собой болтать. Тогда, в начале 1960-х, «лишь бы не было войны» было характерно не только для гражданского населения, но и для нас, солдат, для наших офицеров, как правило, выпускников МГИМО.

Нельзя не видеть, что чем больше, дальше во времени русский народ уже в постсоветское время уходил от войны, тем меньше в нашем сознании становилась ценность человеческой жизни. Ценность своей жизни конечно росла, эгоизма с каждым годом становилось все больше. Но ценность жизни других падала. «Если в конце 1980-х – начале 1990-х огромные цифры погибших, как военных, так и гражданского населения, неподдающиеся воображению и осмыслению (официально 27 миллионов, некоторые историки говорят о более чем 40 миллионах) общественное мнение связывало с неподготовленностью к войне, репрессиями среди командования Красной армии, с тем, что жизнь солдат в глазах генералов мало что стоило… то теперь обезличенные, обесчеловеченные цифры потерь придают как бы особый сакральный смысл цене победы в войне, возвышая принесенные народом жертвы». Теперь получается, как считает Лев Гудков, которого я цитировал, чем больше потерь, тем более велика, значима для истории нации эта победа 9 мая. И сегодня, когда возможности самоуничтожения всего живого в десятки раз выше, чем в начале 1960-х, во времена Карибского кризиса, тема войны, ожидания ядерной катастрофы стала даже не повесткой дня, а главным инструментом политики нынешней России. О войне, о неизбежности войны говорит не только зараженный агрессией и ненавистью к Западу таксист, но и часто президент России, хозяин всех наших русских жизней. Теперь от его отношения к войне и возможности войны зависят все наши русские жизни. Ведь что не понимают борцы с Западом и борцы с либеральными ценностями. В силу наших «преимуществ перед Западом», в силу того что у нас, как считает Владислав Сурков, разделение властей – всего лишь сюртук для праздника, наш лидер имеет возможность, никого не спрашивая, нажать на кнопку ядерной войны. Слава богу, до сих пор Путин по своей воле «брал на себя ответственность» только за локальные войны, за операции «интеллигентных человечков» в зеленой форме, за помощь «бывшим трактористам и шахтерам Донбасса», за операцию по спасению власти Асада в Сирии. Но есть ли гарантия, что Путин устоит перед соблазном более жестокой, более суровой войны?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Бердяев Н. А. Русская идея. – Харьков, Фолио; Москва, АСТ, 2002. – С. 591.

Вернуться

2

Там же.

Вернуться

3

Там же. С. 591–592.

Вернуться

4

См. там же.

Вернуться

5

Вехи. Из глубины. – М.: изд-во «Правда», 1991. С. 191.

Вернуться

6

Религиозно-философское общество в Санкт-Петербурге (Петрограде) / История в материалах и документах (1907–1909). – М.: Русский путь, 2009. С. 164.

Вернуться

7

Там же.

Вернуться

8

Цит. по: Николюкин А. Розанов / Жизнь замечательных людей. – М.: Молодая гвардия, 2001. С. 468.

Вернуться

9

Религиозно-философское общество… С. 178.

Вернуться

10

Бердяев Н. А. Русская идея. С. 554.

Вернуться

11

См. об этом: Франк С. Л. Русское мировоззрение. – СПб.: Наука, 1996. С. 402–403.

Вернуться

12

Библия. – М.: Издание Московской Патриархии, 1968. С. 1019.

Вернуться

13

Леонтьев К. Цветущая сложность. Избранные статьи. – М.: Молодая гвардия, 1992. С. 79.

Вернуться

14

Там же. С. 137.

Вернуться

15

Библия. С. 1037.

Вернуться

16

Там же. С. 115.

Вернуться

17

Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. – М.: Наука, 1990. С. 113.

Вернуться

18

Религиозно-философское общество. С. 154.

Вернуться

19

Библия. С. 1031.

Вернуться

20

Религиозно-философское общество… С. 176.

Вернуться

21

Там же. С. 189.

Вернуться

22

Цит. по: Николюкин А. Розанов / Жизнь замечательных людей. С. 138.

Вернуться

23

Бердяев Н. А. Философия неравенства. – М.: Астрель, 2010. С. 136.

Вернуться

24

Религиозно-философское общество… С. 186–187.

Вернуться

25

Бердяев Н. А. Русская идея. С. 600.

Вернуться

26

Бердяев Н. А. Русская идея. С. 583.

Вернуться

27

Там же.

Вернуться

28

Цит. по: Николюкин А. Розанов. С. 22.

Вернуться