Холли Блэк
Королева ничего

Ли Бардуго, которая никогда не позволяет мне уйти ни с чем.

Holly Black

THE QUEEN OF NOTHING

Copyright © 2019 by Holly Black Cover art copyright © 2019 by Sean Freeman. Cover design by Karina Granda.

© Мольков К., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Книга 1

Решил жениться эльф-король на девушке
земной.
Он для того хотел ее назвать своей женой,
Чтоб сын его, благословлен крестом, святой
водой,
Навеки избежал судьбы всех фейри роковой,
Когда тот грозный судный день придет
на их порог,
Хоть он далек, тот день, далек. Пока —
далек!..

Эдмунд Кларенс Стедман

«Эльфийская песнь»

Пролог

Королевский астролог Бафен внимательно рассматривал гороскоп и старался не вздрагивать, когда самый младший из принцев Эльфхейма резко клевал своей королевской головкой.

С момента появления на свет принца Кардана прошла неделя, прежде чем его, наконец, решили представить Верховному королю. Предыдущих пятерых наследников показывали ему немедленно – красных, кричащих, но на этот раз леди Аша откладывала визит короля до тех пор, пока сама не оправилась после родов.

Младенец был щуплым и морщинистым. Он молча смотрел на короля Элдреда своими черными, как маслины, глазками и с такой яростью молотил крохотным хвостиком, что грозил в клочья разодрать им пеленки, в которые был завернут. Леди Аша, казалось, не знала, как ей справиться с малышом, и оглядывалась вокруг с таким видом, словно мечтала, чтобы кто-нибудь поскорее взял на себя это бремя вместо нее.

– Открой нам его будущее, – приказал астрологу Верховный король.

На церемонии представления нового принца помимо королевской семьи присутствовало всего трое: смертный Вал Морен, который был одновременно придворным поэтом и сенешалем, и два члена Живого совета – министр ключей Рандалин и астролог Бафен. В огромном пустом зале слова Верховного короля отдавались долгим, гулким эхом.

Бафен колебался, но ни солгать, ни уклониться от ответа он не мог. До рождения принца Кардана судьба уже подарила королю Элдреду пятерых детей, что было невиданной редкостью среди народа. Фейри с их жидкой кровью крайне редко производили на свет потомство. Звезды в гороскопах предыдущих наследников Верховного короля предсказывали юным принцам и принцессам много разного в их судьбах – таланты к поэзии и музыке, успехи в политике, добродетели и пороки. Но на этот раз все обстояло совершенно иначе.

– Принц Кардан станет последним родившимся у вас ребенком, ваше величество, – сказал королевский астролог. – Он же уничтожит корону и разрушит трон.

Леди Аша резко втянула ноздрями воздух и впервые за все время крепче прижала к себе новорожденного Кардана. Он запищал, завозился у нее на руках.

– Любопытно было бы узнать, кто повлиял на вашу интерпретацию звездных знаков, – сказала она. – Быть может, принцесса Эловин к этому свою руку приложила? Или принц Дайн?

«Возможно, ей было бы лучше выронить его, и дело с концом», – неприязненно подумал – Бафен.

– И этого никак нельзя предотвратить? – спросил король Элдред, задумчиво потирая подбородок.

Может быть, это даже хорошо, что звезды оставляли Бафену гораздо больше загадок, чем давали ответов на них. Раньше он очень часто жалел о том, что не способен отчетливее видеть будущее, но только не в этот раз. Однако нужно было отвечать, и астролог осторожно произнес, склонив голову так, чтобы не встречаться взглядом с Верховным королем:

– Только из пролитой им крови может восстать великий правитель, но не раньше, чем исполнится все то, о чем я вам сказал.

Элдред повернулся к леди Аше и ее ребенку, предвестнику несчастий в королевской семье. Сейчас младенец молчал, словно камень, не плакал, не гукал, лишь по-прежнему стегал своим хвостиком.

– Унесите его прочь, – приказал Верховный король. – И обращайтесь с ним так, как сочтете нужным.

– Я буду воспитывать его, как и подобает, – не дрогнув, ответила леди Аша. – Как бы то ни было, он принц и ваш сын, между прочим.

Тон королевы был резок, и Бафен невольно вспомнил о том, что некоторые пророчества порой исполняются благодаря тем действиям, которые должны были их предотвратить.

На короткое время в зале повисла тишина, затем Элдред кивнул Вал Морену, который покинул помост и возвратился, неся в руках небольшую деревянную шкатулку с крышкой, украшенной резным узором в виде корней.

– Подарок, – сказал Верховный король. – В знак признания того вклада, который вы внесли в продолжение рода Гринбриаров.

Вал Морен открыл шкатулку. В ней оказалось изысканное ожерелье из крупных, тяжелых изумрудов. Элдред взял ожерелье и надел его на шею леди Аши. Притронулся к щеке жены тыльной стороной ладони.

– Ваша щедрость велика, милорд, – смягчившись, произнесла леди Аша. Младенец ухватил крохотным кулачком один из камней ожерелья и уставился на отца своими бездонными глазами.

– Теперь ступайте и отдохните, – негромко приказал Элдред, и на этот раз леди Аша безропотно подчинилась.

Она покинула зал с высоко поднятой головой, крепко прижимая к себе ребенка, а Бафен почувствовал пробежавший у него по спине холодок. Это было предчувствие чего-то такого, что не имело никакого отношения к звездам.

Больше Верховный король Элдред леди Ашу не навещал и саму ее к себе тоже не вызывал. Возможно, ему следовало бы, забыв свою неприязнь, заняться воспитанием сына, но, глядя на принца Кардана, Верховный король всякий раз чувствовал себя так, словно заглядывает в смутное, тревожное будущее, и потому избегал его.

Забытая Верховным королем, леди Аша тем не менее была очень востребована при дворе. Любительница всевозможных праздников и легкомысленных забав, она жаждала как можно скорее вернуться в веселую придворную жизнь. А поскольку посещать балы, будучи привязанной к грудному ребенку, невозможно, леди Аша подыскала принцу Кардану кормилицу, которой стала кошка, родившая мертвых котят.

Так продолжалось до тех пор, пока принц Кардан не начал ползать. Но затем кошка забеременела новым выводком, а окрепший принц начал таскать ее за хвост. Кошке это не понравилось, и она перебралась жить на конюшню, бросив принца точно так же, как сделала это его мать.

Так он и жил во дворце – никем не приласканный, никому не нужный. Рос без присмотра, воровал со столов еду, жадно поглощая ее под теми же столами, и никто не останавливал его – да и кто бы посмел? Сестры и братья лишь смеялись над ним и играли с принцем, словно со щенком.

Заброшенный всеми Кардан редко надевал на себя какую-нибудь одежду, заменяя ее цветочными гирляндами, а в того, кто посмел приблизиться к нему, не раздумывая швырял камнями. Единственной, кто имел хоть какую-то власть над ним, была мать, однако она не только не пыталась образумить или сдержать Кардана, но, напротив, потакала ему.

– Ты принц, – твердо повторяла она, когда Кардан пытался избежать какого-нибудь конфликта или стеснялся потребовать что-либо. – Ты принц, и все вокруг твое. Тебе остается лишь взять то, что ты хочешь. – А иногда даже настаивала: – Я хочу, чтобы ты сделал это для меня.

Принято считать, что дети фейри не похожи на смертных детей. Говорят, что им требуется гораздо меньше любви и заботы. Их не нужно укладывать спать, они и сами прекрасно могут заснуть, причем даже не в своей кроватке, а приткнувшись где-нибудь в холодном уголке бального зала, завернувшись в сдернутую со стола скатерть. Детей фейри не нужно кормить, они сами напьются росы, сами украдут с кухни хлеба и сливок. Их не нужно утешать и успокаивать, потому что дети фейри очень редко плачут.

Но хотя без любви дети фейри вполне обходятся, то вот без советчика принцам фейри никак не обойтись.

Такого наставника у Кардана не было, а его собственной мудрости не хватило, чтобы отказаться, когда старший брат предложил ему на спор сбить стрелой грецкий орех с головы смертного. Кардан был весьма вспыльчивым и безрассудным.

– Меткая стрельба всегда производит хорошее впечатление на нашего отца, – с дразнящей ухмылкой заметил принц Дайн. – Но, может быть, это задание слишком сложно для тебя? Тогда не берись. Лучше вообще не пытаться сделать что-либо, чем попробовать и потерпеть неудачу.

Кардану, который страстно хотел, но никогда не мог привлечь к себе внимание отца, предложение старшего брата показалось очень заманчивым. Он не стал утруждать себя вопросами о том, кто этот смертный и каким образом оказался он при дворе. Разумеется, он и не подозревал, что этот человек был возлюбленным Вал Морена и что сенешаль сойдет с ума от горя, если тот умрет.

А это, в свою очередь, укрепит позиции принца Дайна, позволит ему стать правой рукой Верховного короля вместо Вал Морена.

– Слишком сложно? Лучше не пытаться? Так говорят только трусы! – с мальчишеской бравадой заявил Кардан. По правде сказать, он побаивался своего брата, но это делало его только еще более безрассудным.

– Ну что ж, – улыбнулся принц Дайн. – Тогда давай хотя бы стрелами поменяемся, что ли. В таком случае, если ты промахнешься, то всегда сможешь сказать, что этомоя стрела в цель не попала.

Принцу Кардану с подозрением следовало бы отнестись к такой невероятной щедрости своего брата, но слишком мал был еще его жизненный опыт, чтобы избегать подобных ловушек.

Кардан отдал брату свою стрелу, вложил в тетиву хвостовик стрелы Дайна, натянул лук, прицелился в грецкий орех. И тут его охватило дурное предчувствие, он отчетливо понял, что скорее всего промахнется, а значит, может ранить человека или даже убить. И тут же новая мысль посетила принца. С мрачным ликованием он представил, как будет удивлен его отец, узнав о том, что Кардан совершил нечто действительно ужасное. Что ж, если он не может привлечь к себе внимание Верховного короля чем-то хорошим, значит, нужно совершить что-нибудь по-настоящему плохое.

Рука Кардана дрогнула.

Смертный не моргая смотрел на него своими влажными глазами, в глубине которых – застыл ужас. Само собой, этот человек был под действием чар. Эта мысль оказалась решающей.

Кардан через силу рассмеялся, ослабил лук и вытащил стрелу из тетивы.

– Нет, я не стану стрелять в таких условиях, – сказал он, чувствуя себя нелепо от того, что пошел на попятную. – Ветер дует с севера и ворошит мне волосы. Они мешают мне прицеливаться.

Тогда принц Дайн поднял свой лук и выпустил взятую у Кардана стрелу. Она насквозь пробила горло смертного, который, не издав ни звука, повалился на спину и замер, уставившись в небо все еще открытыми, но ничего уже не видящими глазами.

Все произошло так стремительно, что Кардан не вскрикнул, даже не вздрогнул. Просто стоял и смотрел на своего брата, постепенно понимая, в какую ужасную ситуацию он угодил, поменявшись с ним стрелами.

– М-да, – с довольной улыбочкой произнес Дайн. – Незадача. Похоже, это твоя стрела не туда попала. Что ж, пожалуйся нашему отцу на ветер, который помешал тебе прицелиться.

Как бы потом ни протестовал принц Кардан, никто ему не поверил. Об этом позаботился Дайн, усердно распускавший слухи о невероятной жестокости юного принца, его высокомерии, о его убившей смертного стреле. Верховный король Кардана даже выслушать не пожелал, не удостоив аудиенции.

Несмотря на все требования Вал Морена по всей строгости наказать убийцу, Кардан за гибель смертного понес именно такое наказание, какое предусмотрено в подобных случаях для принцев. Верховный король приговорил Кардана к заключению в Башне забвения, которое вместо него должна была отбывать его мать. Пожалуй, сам Элдред был рад возможности вынести такой приговор, потому что устал к этому времени от леди Аши. Ну а заботу о принце Кардане взял на себя самый старший и самый жестокий из его братьев, Балекин. Кстати говоря, он оказался еще и единственным из них, кто согласился взвалить на себя эту ношу.

Вот так была создана репутация принца Кардана, и ему не оставалось ничего иного, как только ее подтверждать.

Глава 1

Я, Джуд Дуарте, Верховная королева Эльфхейма, провожу бо́льшую часть времени по утрам перед телевизором. Клюю носом, наблюдая за конкурсами кулинаров, смотрю мультяшки и повторы дурацких шоу, участники которых должны первыми добраться до финиша, прорезая себе путь сквозь картонные коробки, разбивая бутылки и потроша рыб. Днем я учу своего брата Оука – если он позволяет, конечно. По ночам выполняю некоторые поручения местных фейри.

Свою голову я держу опущенной – вероятно, так мне следовало бы вести себя с самого начала. И хотя я проклинаю Кардана, но должна в первую очередь винить себя за то, что была идиоткой и добровольно оказалась в ловушке, которую он для меня приготовил.

В детстве я любила представлять свое возвращение в мир смертных. Вспоминала вместе с Тарин и Виви запахи свежескошенной травы и бензина, игры в пятнашки на соседских дворах и плескание в хлорированной воде летних бассейнов. Я мечтала о чае со льдом и растворимом апельсиновом соке. Тосковала по самым обыденным вещам вроде запаха горячего асфальта, по протянутым между уличными фонарями проводам, по музыке из рекламных роликов.

Но теперь, застряв навсегда в мире смертных, я с новой силой тоскую по Фейриленду. Тоскую по магии, мечтаю о ней. Возможно, тоскую даже о том, чтобы вновь жить в страхе. Жалею о том, что никогда уже больше не вернутся мои прежние, беспокойные дни.

Я барабаню пальцами по крашеному деревянному столу для пикников. Стоит ранняя осень, в штате Мэн уже стало прохладно. Лучи предвечернего солнца играют в траве перед нашим жилым комплексом, а я наблюдаю за тем, как Оук играет вместе с другими детьми в узеньком перелеске между местом, где я сижу, и шоссе. Это дети из наших домов, некоторые чуть младше, другие чуть старше восьми лет – все они высадились из одного желтого школьного автобуса и сейчас играют в войну. Гоняются друг за другом, дерутся на палках, звонко смеются, когда у кого-нибудь из них в самый разгар боя она ломается. Невольно отмечаю, до чего неуклюже они обращаются с палками, – совершенно не умеют фехтовать.

Продолжаю наблюдать и внезапно замечаю, что Оук использует гламур.

Я думаю, что делает он это неосознанно. Оук подкрадывается к другим ребятам, но впереди открытое пространство, на котором негде укрыться. Тем не менее Оук идет вперед, идет совершенно на виду, но при этом его никто не замечает.

Оук подбирается все ближе, но другие мальчишки по-прежнему даже не смотрят в его сторону. Наконец, он набрасывается на них со своей палкой, и для них это становится сюрпризом.

На какое-то время Оук сделал себя невидимым. Я и сама поняла это только тогда, когда это было уже сделано. Другие мальчишки вообще ничего не поняли и наверняка подумали, что Оук их обхитрил. Или что ему просто повезло. О том, что на самом деле сделал мой младший брат, знаю только я.

Дожидаюсь, пока вся ватага разойдется по своим домам. Мальчишки уходят один за другим, и вскоре Оук остается один. Мне самой магия не нужна, мне даже шуршащие листья под ногами не мешают подкрасться к нему. Одним стремительным движением я обхватываю Оука за шею и сжимаю ему горло – довольно сильно, чтобы он хорошенько испугался. Оук сопротивляется, ему почти удается ударить меня в подбородок своими рожками. Что ж, неплохо. Он старается разорвать мою хватку, однако делает это вполсилы. Значит, понял, что это я, а меня он не боится.

Я еще крепче сжимаю его. Еще немного, и Оук вырубится.

Он пытается что-то сказать и начинает задыхаться. Тут он забывает все мои прежние уроки и начинает извиваться, царапает мне руки, пинается. Я чувствую себя ужасно, потому что хотела лишь слегка напугать его – ровно настолько, чтобы он начал давать отпор. Но мне совершенно не нужно, чтобы Оук впадал в панику.

Я отпускаю его, и Оук отскакивает в сторону.

– За что? – задыхаясь, спрашивает он, укоризненно глядя на меня своими влажными от слез глазами.

– Чтобы напомнить тебе о том, что бой – это не игра, – говорю я, и мне кажется, будто я произношу эти слова не своим голосом, а голосом Мадока. Я не хочу, чтобы Оук рос таким же, как я – обиженным и пугливым. Я хочу, чтобы он умел выживать, а тому, как это делается, научил меня Мадок.

Но как мне правильно выбрать, чему учить его, когда у меня за спиной только мое собственное изуродованное детство? Возможно, многие вещи я оцениваю совершенно неправильно.

– Что ты собираешься делать против соперника, который действительно захочет причинить тебе вред? – спрашиваю я.

– Не знаю, мне все равно, – отвечает Оук. – Меня эта ерунда не волнует. Я не хочу быть королем. Я совсем не хочу им быть.

Какое-то время я просто молча смотрю на него. Очень хочется поверить в то, что он лжет, но это, разумеется, не так. Оук – фейри, а фейри лгать не способны.

– Мы не всегда имеем возможность выбирать свою судьбу, – замечаю я.

– Ты можешь, потому что королева, – говорит он. – А я не хочу этого делать. Никогда.

Стискиваю зубы, чтобы не взвыть.

– Нет, не могу, потому что я королева в изгнании, – напоминаю ему.

– Я тоже! – Он бьет в землю своим копытцем. – В мире смертных я нахожусь только потому, что мой отец хочет завладеть этой дурацкой короной, и ты тоже этого хочешь, и каждый хочет. А я не хочу. Она про́клята, эта корона.

– Любая власть про́клята, – отвечаю я. – Самые плохие из нас сделают все, чтобы ее заполучить. А те, кто лучше остальных умеет обращаться с властью, не хотят, чтобы им навязывали ее силой. Но пойми, это не означает, что они смогут вечно избегать ответственности, которая лежит на них.

– Тебе не сделать меня Верховным королем, – говорит Оук, а затем поворачивается и бежит в сторону нашего дома.

Я же сажусь на холодную землю, сознавая, что полностью провалила этот разговор. Да, Мадок обучал Тарин и меня гораздо лучше, чем я обучаю Оука. Пытаюсь обучать. А еще понимаю, какой самонадеянной и глупой была, когда возомнила, что смогу держать под своим контролем Кардана.

В великой игре принцев и королев я оказалась пешкой, которую смахнули с доски.

* * *

Войдя в квартиру, Оук плотно прикрывает за собой дверь своей комнаты. Вивьен, моя старшая сестра-фейри, стоит возле кухонного стола и широко улыбается, глядя в свой телефон.

Заметив, что я пришла, она хватает меня за руки и начинает кружить, кружить до тех пор, пока у меня не начинают подкашиваться ноги.

– Хизер снова любит меня, – звенящим от радости голосом сообщает она.

Хизер – это земная подружка Виви, ее любимая девушка. Хизер мирилась с отговорками Виви, когда та пыталась скрыть свое прошлое. Согласилась даже на то, чтобы вместе с ними поселился Оук. Но когда Хизер узнала о том, что Виви не человек, и что Виви использовала против нее чары, она бросила все и уехала. Мне крайне неприятно говорить об этом, потому что я хочу, чтобы моя сестра была счастлива. Хизер действительно делала ее счастливой – и, по-моему, Виви вполне заслуживала такого подарка.

Я отстраняюсь, моргаю и растерянно спрашиваю:

– Что там?

– Она мне написала, – сообщает Виви, помахивая телефоном. – Она хочет вернуться. И чтобы все между нами снова стало так же, как прежде.

Опавшие листья назад к веткам не прирастают, расколотые орехи не становятся целыми, а очарованные в прошлом подруги просто так не решают вернуть все на круги своя.

– Дай взглянуть, – говорю я, протягивая руку к телефону. Виви позволяет мне забрать его у нее.

Я пролистываю их переписку. Большинство сообщений – исходящие от Виви, они полны извинений, необдуманных обещаний и отчаянных просьб. В ответ от Хизер практически ничего, лишь изредка сухое:«Мне нужно еще время подумать».

А затем вдруг вот это.

«Я хочу забыть про фейри. Я хочу забыть о том, что ты и Оук – не люди. Я не хочу больше чувствовать себя так, как чувствую сейчас. Если я попрошу тебя помочь мне забыть обо всем, ты это сделаешь для меня?»

Я долго смотрю на текст, тяжело переводя дыхание.

Я понимаю, почему Виви восприняла это сообщение именно так, а не иначе. Но я думаю, что она неправильно его поняла. Если бы это сообщение писала я, то меньше всего мне бы хотелось, чтобы Виви согласилась на мое предложение. Мне было бы нужно другое. Мне было бы нужно, чтобы Виви заверила меня, что, хотя они с Оуком не люди, они по-прежнему меня любят. Я хотела бы услышать от нее, что попытка забыть про фейри ни к чему хорошему не приведет. Я хотела бы услышать от Виви, что она совершила ошибку и понимает это и никогда, несмотря ни на что, не повторит ее.

Если бы я отсылала это сообщение, то считала бы его тестом.

– Что ты собираешься ей ответить? – спрашиваю я, возвращая сестре телефон.

– Что сделаю все, чего она пожелает, – отвечает Виви. Рискованная клятва даже для смертного и совсем уж чудовищная для того, кто по своей природе не способен не выполнить данного обещания.

– Быть может, она сама не знает, чего ей хочется, – замечаю я. Я лукавлю. Но Виви моя сестра, а Хизер человек, и при этом я кое-чем обязана им обеим.

Но в данный момент Виви не интересует ничего, кроме одного – сделать так, чтобы все опять стало хорошо. Она широко, радостно улыбается мне, берет из вазы яблоко и спрашивает, подбрасывая его в воздух и снова ловя в ладонь:

– А что с Оуком? Он влетел домой как бешеный и тут же захлопнул дверь в свою комнату. Если он сейчас так себя ведет, то что же с ним будет происходить позднее, в переходном возрасте?

– Он не хочет быть Верховным королем, – говорю я.

– Ах, в этом дело, – бросает Виви взгляд в сторону комнаты Оука. – А я уж подумала, не случилось ли что-нибудь серьезное.

Глава 2

Сегодня вечером я с удовольствием отправляюсь на работу.

В мире смертных у фейри совсем иные потребности и интересы, чем в Эльфхейме. Здесь, на окраинах Фейриленда, они живут уединенно, и их не заботят ни балы, ни пирушки, ни придворные интриги.

Но при этом, как выяснилось, у них имеется масса работы для таких, как я, смертных, знающих образ жизни фейри и не избегающих случайных стычек. Брайерна я встретила спустя неделю после того, как покинула Эльфхейм. Он появился неподалеку от нашего жилого комплекса – обросший черным мехом, с козлиной головой и копытами фейри, со шляпой-котелком на голове, и представился мне как старинный друг Таракана.

– Я понимаю уникальность вашего положения, – сказал он, глядя на меня своими странными золотистыми козлиными глазами с черной вертикальной черточкой зрачка. – Вы объявлены умершей, верно? Значит, у вас ни номера социальной страховки нет, ни возможности получить образование в мире смертных.

– А еще я ищу работу, – добавила я, прикидывая про себя, откуда он мог появиться. – Неофициальную, без оформления.

– В таком случае вы обратились как раз по адресу, – заверил он, приложив к своему сердцу когтистую ладонь. – Позвольте представиться. Брайерн. Пука, если вы еще не догадались.

Он не потребовал от меня ни клятв в верности, ни прочих формальностей. С тех пор я получила возможность работать столько, сколько захочу, и получать оплату, вполне соразмерную с моей смелостью.

Сегодня мы встречаемся с ним у воды, куда я отправляюсь на купленном мной подержанном велосипеде. По дороге очень скоро сдувается шина на заднем колесе – впрочем, чего еще можно ожидать от такой дешевки! С грехом пополам приезжаю на место. Брайерн, как всегда, одет довольно нелепо – криво сидящая на его козлиной голове шляпа украшена яркими, аляповатыми утиными перьями и никак не сочетается с твидовым пиджаком. Когда я подъезжаю ближе, он вытаскивает из кармана часы, смотрит на них и преувеличенно хмурится.

– О, я опоздала? – спрашиваю я. – Прости. Вообще-то я привыкла определять время по наклону лунного луча.

– Не стоит подчеркивать, что ты когда-то жила при дворе, где измеряют время по лунному лучу. Сейчас ты никто.

«Но я Верховная королева Эльфхейма», – проносится у меня в голове, однако я прикусываю изнутри щеку, чтобы не произнести эту глупость вслух. Дело в том, что Брайерн прав: сейчас я никто.

– Что за работа? – спокойно спрашиваю я.

– Одна из народа в Старом порту ела местных. У меня есть контракт для того, кто выбьет из нее обещание больше не делать этого.

Мне сложно поверить в то, что Брайерну или кому-то еще из фейри настолько есть дело до съеденных фейри-каннибалом людей, что они готовы заплатить за то, чтобы я уладила это дело.

– Она ела местных смертных? – уточняю я.

– Нет, – трясет головой Брайерн. – Нет. Наших. Народ.

Тут он, очевидно, вспоминает о том, с кем он сейчас разговаривает, и конфузится. Я принимаю его смущение за комплимент.

Убивает и ест народ? То есть своих? Заранее понятно, что работа предстоит не из легких.

– Кто платит? – спрашиваю я.

– Тот, кто не хочет, чтобы его имя было как-то связано с этим делом, – с нервным смешком отвечает Брайерн. – Но они готовы щедро вознаградить тебя.

Одна из главных причин, по которым Брайерн любит нанимать на работу именно меня, заключается в том, что я могу спокойно приближаться к народу. Они никак не ожидают, что смертная может оказаться той, кто ограбит их или воткнет ножик в бок. И тем более они не ожидают, что эта смертная не поддается чарам и достаточно хорошо знает уловки фейри, чтобы раскусить обман при заключении сделки.

Вторая причина состоит в том, что мне очень нужны деньги, и потому я берусь за подобную работу, даже если она с самого начала вызывает у меня отвращение.

– Адрес? – спрашиваю я, и Брайерн протягивает мне сложенный листок бумаги. Открываю его, бросаю беглый взгляд и говорю: – Это стоит хороших денег.

– Пятьсот американских долларов, – отвечает он с таким видом, будто это невесть какая огромная сумма. Астрономическая просто.

Арендная плата за нашу квартиру составляет тысячу двести долларов в месяц, не считая расходов на еду и коммунальные услуги. После того как от нас съехала Хизер, моя доля составляет около восьми сотен. А мне же еще новую шину для своего велосипеда покупать нужно. Нет, пятьсот долларов – это мало, тем более за такое щекотливое дельце.

– Тысяча пятьсот, – объявляю я, поднимая брови. – Наличными, проверенными железом. Половину вперед, а вторую половину, если я не вернусь, отдашь Вивьен как помощь моей семье, пережившей тяжелую утрату.

Брайерн поджимает губы, но я-то знаю, что деньги у него есть. Просто он не хочет мне платить слишком много – боится, что я стану разборчивой в отношении работы.

– Тысяча, – отвечает он и лезет во внутренний карман своего твидового пиджака, чтобы вытащить из него пачку банкнот, перехваченных серебряной скрепкой. – Вот, смотри, у меня как раз сейчас при себе половина. Можешь забрать.

– Хорошо, – соглашаюсь я. Тысяча баксов – вполне приемлемая плата за работу, которую можно выполнить за одну ночь. Если мне повезет, конечно.

– Дай знать, когда закончишь, – шмыгает носом Брайерн, протягивая мне деньги.

У меня на кольце для ключей висит железный брелок. Я демонстративно проверяю им каждую банкноту, чтобы убедиться в том, что деньги настоящие. Никогда не лишне напомнить Брайерну о том, что я начеку.

– Плюс еще пятьдесят долларов на текущие расходы, – поддавшись неожиданному порыву, добавляю я.

Брайерн хмурится, затем лезет в другой карман и вытаскивает оттуда дополнительные деньги.

– Сделай все как надо, – говорит он.

То, что он так легко соглашается на мои требования, – дурной знак. Вероятно, мне следовало бы задать больше вопросов, прежде чем браться за это дело. И дольше торговаться.

Но теперь уже поздно.

Я снова сажусь на велосипед, машу Брайерну на прощание и трогаюсь в сторону центра города. Когда-то я представляла себя рыцарем верхом на коне, одерживала в мечтах славные победы в состязаниях и битвах. Очень жаль, что мои таланты нашли теперь свое применение в делах, не имеющих ничего общего с рыцарской честью.

Готова согласиться в том, что я достаточно умелый киллер, однако по-настоящему виртуозно я умею действовать на нервы и доставать до печенок. Хочу надеяться на то, что это поможет мне уговорить фейри-людоедку сделать все так, как я хочу.

Но прежде чем отправиться на встречу с ней, я решаю поспрашивать вокруг.

Первым мне попадается хоб по имени Сорока, который живет на дереве в Дубовом парке в Диринге. Он говорит, будто слышал, что она «красная шапка». Ну, для меня это не такая уж сногсшибательная новость. Я выросла в семье, где такой «красной шапкой» был мой отчим, так что я отлично знаю их натуру.

«Красные шапки» постоянно и страстно желают насилия, жестокости и крови. Жаждут убивать. Лишенные на достаточно долгое время возможности делать это, они начинают нервничать. Если такой монстр следует традициям, у него должна быть шапка, которую он регулярно смачивает кровью своих убитых врагов, – считается, что вместе с кровью шапка впитывает в себя часть жизненной силы убитого.

Я спрашиваю имя, но Сорока его не знает. Он посылает меня к Ладхару, клурикону, который отирается в дальних углах баров, слизывает – когда этого никто не видит – пену с пивных кружек и обманывает смертных в азартных играх.

– А ты не знаешь? – говорит Ладхар, понизив голос. – Грима Мог.

Я едва не заявляю, что он лжет, хотя понимаю, что лгать Ладхар просто не может. Затем у меня в голове мелькает картинка – я трясу Брайерна, вышибаю из него дух за каждый заплаченный им проклятый доллар.

– Но какого черта она здесь делает?

Грима Мог – это ужасный генерал Двора Зубов, что на севере Фейриленда. Того самого двора, откуда бежали Таракан и Бомба. Когда я была маленькой, Мадок читал мне на ночь мемуары о боевых операциях Гримы Мог. При одной мысли о том, чтобы столкнуться с ней нос к носу, я покрываюсь холодным потом.

Победить Гриму я не смогу. И не думаю, что у меня есть хоть один шанс ее перехитрить.

– Я слышал, ее уволили и прогнали со Двора, – говорит Ладхар. – Возможно, она съела кого-то, кого любила леди Ноури.

«Я не обязана выполнять эту работу», – напоминаю я самой себе. Я больше не принадлежу Двору Теней Дайна. Я больше не пытаюсь оставаться теневой правительницей за троном Верховного короля Кардана. Мне не нужно идти на этот огромный, чудовищный риск.

Однако я любопытна.

И любопытство в сочетании с непомерной уязвленной гордыней приводят меня на заре к порогу склада, где обитает Грима Мог. Я знаю, что с пустыми руками в гости не ходят, поэтому несу с собой купленное в мясном магазине сырое мясо в пластиковом контейнере-кулере, несколько небрежно сделанных и завернутых в фольгу сэндвичей с медом и бутылку приличного кислого пива.

Войдя внутрь, я какое-то время брожу по складскому залу, пока не нахожу дверь, которая, по всей видимости, должна вести в жилые комнаты. Стучу три раза, надеясь, что запах еды, быть может, перекроет запах моего страха.

Дверь открывается, и на пороге появляется женщина в домашнем халате.

– Что вам угодно, моя дорогая? – спрашивает она, тяжело опираясь на трость из полированного черного дерева.

Обладая способностью видеть сквозь наведенный гламур, я замечаю зеленоватый оттенок ее кожи и очень крупные и острые зубы. Такие же, как у моего приемного отца Мадока. Обладателя красного берета, который убил моих родителей. Того, кто читал мне на ночь о боевых операциях Гримы Мог. Мадок… Некогда он был Главным генералом Верховного двора. Теперь он враг престола и мой личный враг.

Надеюсь, они с Верховным королем Карданом сумеют покончить друг с другом.

– Я принесла вам подарок, – говорю я, протягивая кулер. – Можно мне войти? Я хочу заключить с вами сделку.

Она слегка хмурится.

– Вы сами понимаете, что не можете продолжать есть народ. Вот меня к вам и прислали, чтобы я попробовала убедить вас остановиться, – говорю я.

– Возможно, я съем тебя, милое дитя, – с улыбкой парирует она и отступает в сторону, пропуская меня в свое логово. Понимаю это так, что в прихожей она готовить из меня еду не собирается.

Квартира выдержана в стиле лофт, как и многие переделанные под жилье производственные помещения. Потолки высокие, стены кирпичные. Очень мило. Полы покрыты лаком, сверкают. Большие окна пропускают достаточно много света, и из них открывается очень неплохой вид на город. Мебель старая. Обивка кое-где порвана, видны следы, которые могли остаться от случайного пореза ножом.

Все это место пропахло кровью. Металлический медный запах с приторным, сладковатым привкусом. Тошнотворный запах. Я кладу свои подарки на тяжелую деревянную столешницу и говорю:

– Это вам. В надежде, что вы простите меня за то, что я вот так без приглашения явилась к вам.

Она нюхает мясо, вертит в руке сэндвич с медом, свинчивает крышечку с пивной бутылки. Делает большой, долгий глоток, после чего говорит, разглядывая меня:

– Кто-то проинструктировал тебя насчет всех тонкостей. Удивляюсь, зачем им понадобилось так беспокоиться, козочка ты моя. Тебя же явно прислали в жертву мне, в надежде, что я смогу утолить свой голод плотью смертного. – Она улыбается, демонстрируя свои зубы. Возможно, прибегает в этот момент к гламуру, но поскольку я невосприимчива к чарам, точно сказать этого не могу.

Я моргаю, глядя на нее. Она моргает в ответ, явно ожидая моей реакции.

Но я не кричу и не бросаюсь к двери, и это начинает ее раздражать. Я точно знаю, что она с нетерпением ждала того момента, когда сможет броситься за мной вдогонку.

– Вы Грима Мог, – говорю я. – Полководец. Гроза врагов. Вы действительно вот так собираетесь доживать на пенсии?

– На пенсии? – переспрашивает она таким тоном, будто я только что нанесла ей величайшее оскорбление. Или пощечину дала. – Хотя меня и отправили в отставку, но я найду другую армию, которую смогу возглавить. И эта армия будет больше и мощнее предыдущей.

Иногда что-то подобное я говорю самой себе, но те же слова, произнесенные вслух кем-то другим, ужасно режут ухо. Однако наталкивают при этом на мысль.

– Ну, местному народу не хочется, конечно, чтобы вы его ели, пока обдумываете свои планы на будущее. Точно так же, как мне, смертной, не хочется, чтобы вы ели смертных. К тому же я сильно сомневаюсь, что они могут дать вам то, чего вы ищете.

Она молчит, ждет продолжения.

– Вызов, сопротивление, адреналин, – говорю я, вспоминая все, что мне известно о красных шапках. – Вот чего вы ждете – хорошего боя, верно? Бьюсь об заклад, что народ, который вы убивали, не мог предложить ничего особенного в этом смысле. Это была пустая трата ваших талантов. Рутина.

– Кто тебя послал? – спрашивает она, наконец. Заново оцениваю ситуацию. Пытаюсь уточнить линию своего поведения.

– Что вы сделали, чтобы настолько вывести ее из себя? – спрашиваю я. – Свою королеву? Нужно было очень постараться, чтобы вас с таким треском вышвырнули из Двора Зубов.

– Кто тебя послал? – ревет она. Ага, я задела ее за живое. Что ж, это, пожалуй, мой лучший навык.

Стараюсь не улыбаться, но, оказывается, я сама очень стосковалась по тому приливу сил, который ощущаешь, начиная вести вот такие игры, замешанные на стратегии и хитрости. Стыдно признаться, но я соскучилась по возможности рискнуть своей шеей. Все мои мысли теперь только о том, как победить, а для сожалений и прочей романтической шелухи просто не остается места. Победить. Или как минимум не умереть.

– Я вам уже сказала. Местный народ не хочет, чтобы вы его ели.

– Но почему ты? – спрашивает она. – Почему они послали ко мне хлипкую девчонку, чтобы она попыталась в чем-то убедить меня?

Оглядываясь вокруг, я замечаю стоящую на холодильнике круглую коробку. Старомодную шляпную коробку. Она, как магнит, притягивает к себе мой взгляд.

– Возможно, потому, что им такую, как я, и потерять не жалко, – отвечаю я.

На это Грима Мог смеется и делает еще один глоток кислого пива.

– Фаталистка, значит. Ну и как ты собираешься меня уговаривать?

Я подхожу к столу, беру принесенную в подарок еду – мне нужен предлог, чтобы ближе подобраться к этой шляпной коробке.

– Прежде всего давайте уберем в холодильник продукты, чтобы не испортились.

– Полагаю, что такая старая леди, как я, может позволить себе использовать молодую девчонку для нескольких поручений по дому, – усмехается Грима Мог, усаживаясь в кресло. Ее развлекает то, что сейчас происходит. – Давай, только будь осторожна. В моем холодильнике ты можешь найти нечто гораздо большее, чем ожидала, козочка.

Я открываю дверцу холодильника. Меня приветствуют останки тех, кого она убила. Здесь хранятся руки и головы – обжаренные, сваренные, сложенные наподобие остатков – после большого праздничного ужина. Мой желудок сжимается и хочет вывернуться наизнанку.

– Ты, кажется, собиралась бросить мне вызов? На дуэль вызвать? – По ее лицу расплывается кривая, злобная улыбка. – Хотела похвастать тем, как хорошо умеешь драться? Ну, видишь теперь, что ждет того, кто проигрывает поединок Гриме Мог?

Я делаю глубокий вдох. Подпрыгиваю и сбиваю шляпную коробку с верхней стенки холодильника.

– Не смей ее трогать! – кричит Грима, вскакивая на ноги, но я еще раньше успеваю содрать с коробки крышку.

Вот она, шапка. Блестит, как лакированная, от многочисленных, покрывающих ее слоев засохшей крови

Грима Мог уже на полпути ко мне, спешит, скаля свои зубы. Я выхватываю из своего кармана зажигалку, щелкаю кнопку большим пальцем, и загорается язычок пламени. Увидев его, Грима застывает на месте как вкопанная.

– Я знаю, что вы много лет пропитывали шапку кровью, – говорю я, надеясь на то, что моя рука не будет дрожать, а язычок пламени не погаснет. – Возможно, на ней сохранилась даже кровь самой первой вашей жертвы. И последней тоже. Не будет этой шапки – не останется и памяти о былых сражениях, победах, трофеях. Ничего не останется. А теперь вам придется заключить со мной сделку. Поклянитесь, что больше никого не убьете, ни людей, ни народа. Не убьете до тех пор, пока не покинете мир смертных. А если…

– А если я скажу «нет», ты сожжешь мое сокровище, – заканчивает за меня Грима Мог. – Нечестно.

– Вероятно, я должна была предложить вам дуэль, но поединок я скорее всего проиграла бы, – говорю я. – А так я выиграла.

– Ты ведь смертная дочь Мадока, не так ли? – спрашивает Грима Мог, тыча в мою сторону концом своей трости. – А еще сенешаль нашего нового Верховного короля. И тебя тоже вышвырнули, как и меня.

Я киваю, смущенная тем, что меня узнали.

– Ну а ты что натворила? – с довольной ухмылкой интересуется она. – Наверняка что-то совсем не маленькое.

– Глупость сморозила, – вынуждена признать я. – Упустила синицу в руках ради журавля в небе.

Грима громко, раскатисто смеется, потом говорит:

– Ну что, разве мы с тобой не пара, дочь красной шапки? Но, видишь ли, убийство у меня в крови, я пропитана им до мозга костей. Нет, я не собираюсь отказываться убивать. Если уж мне суждено надолго застрять в мире смертных, то должна же я иметь хоть какое-то развлечение?

Я подношу язычок пламени ближе к шапке. Ее нижний край начинает темнеть, наполняя воздух ужасной вонью.

– Остановись! – кричит Грима, с нескрываемой ненавистью глядя на меня. – Хватит. Позволь теперь я сделаю тебе предложение, козочка. Мы с тобой проведем спарринг. Если проиграешь, моя шапка вернется ко мне в целости и сохранности, а я продолжу, как и прежде, свою охоту. А еще ты отдашь мне свой пальчик. Мизинчик.

– Чтобы съесть его? – интересуюсь я, отводя от шапки язычок пламени.

– Это уж как мне захочется, – парирует она. – Может, съем, может, носить буду, как брошь. Тебе-то какое дело до этого? Мой палец, что хочу, то с ним и делаю.

– И почему я должна соглашаться на это? С какой стати?

– А потому, моя козочка, что если победишь, то получишь мое обещание больше не убивать. А кроме того, я расскажу тебе кое-что очень важное о твоем Верховном короле.

– Я ничего знать о нем не хочу, – отвечаю я. Слишком поспешно и слишком сердито. Никак не ожидала, что она впутает в это дело Кардана.

– Маленькая лгунья, – смеется она.

Затем мы долго молчим, пристально глядя друг на друга. Взгляд Гримы Мог кажется дружелюбным и довольным. Разумеется, она понимает, что я приму любые ее условия. И я тоже это знаю, хотя надеяться мне совершенно не на что. Она – легенда. Не вижу ни единого шанса победить ее на дуэли.

Но имя Кардана грохочет у меня в ушах.

Интересно, у него уже появился новый сенешаль? А новая любовница? Собирается ли он сам присутствовать на заседаниях Совета? А обо мне он когда-нибудь что-нибудь говорит? Или злорадно насмехается надо мной на пару с Локком? А Тарин смеется вместе с ними?

– Поединок до первой крови, – говорю я, выбрасывая из головы все посторонние мысли. Как приятно, когда есть на ком сосредоточить весь свой гнев. Очень помогает. – Теперь условия. Первое. Свой палец я вам не отдам. Если выиграете – получаете назад свою шапку, а я ухожу отсюда. Точка. Я и так делаю в принципе большую уступку, соглашаясь сразиться с вами.

– До первой крови – это скучно, – хищно наклоняется вперед Грима Мог. – Давай лучше до первого крика. Закончим где-то между простым кровопролитием и мясорубкой, чтобы проигравшая не ушла на ногах, а уползла домой, чтобы сдохнуть по дороге. – Она радостно улыбается и облизывает губы. – Дай мне шанс переломать все косточки в твоем тщедушном тельце.

– На мою гордыню ставку делаете? – спрашиваю я, засовывая красную шапку в один карман, а зажигалку в другой.

– Но я же не ошиблась при этом? – не думает отрицать она.

Поединок до первой крови – это действительно скукота. Соперники долго-долго танцуют вокруг да около, выжидая, пока кто-нибудь из них на секунду раскроется. Да, я согласна, это ненастоящий бой, и быстро отвечаю:

– Да.

– Хорошо. – Она поднимает свою трость, указывает ее кончиком на потолок и говорит: – Пойдем на крышу.

– Ладно, пойдем, – соглашаюсь я. – Это очень благородно и романтично – драться на крыше.

– Жаль, ты не догадалась прихватить с собой оружие. Я-то ведь тебе ничего не дам, – тяжело вздыхает Грима Мог и направляется к двери шаркающей походкой старухи, какой она пытается выглядеть с помощью гламура.

Следом за ней из квартиры выхожу я, пересекаю полутемный зал склада, дальше поднимаюсь по совсем уже не освещенной лестнице. Нервы у меня напряжены. Надеюсь, я знаю, что делаю. Хочу на это надеяться. Грима Мог нетерпеливо спешит наверх, перескакивая сразу через две ступеньки, с грохотом распахивает обитую железом дверь, ведущую на крышу. Слышу змеиное шипение, с которым из трости Гримы выползает узкий стальной клинок. Грима Мог оборачивается ко мне и широко улыбается, показывая свои острые зубы.

Я выхватываю спрятанный у меня в сапоге длинный нож. Не бог весть что, но я не умею наводить чары, а потому не могу разъезжать на велосипеде с Закатом за спиной.

Выхожу на асфальтированную крышу здания. На востоке начинает вставать солнце, подкрашивает небо своими первыми лучами в розовые и золотистые тона. Дует холодный утренний ветерок, принося с собой запахи бетона и мусорных баков, к которым примешивается нотка золотарника из соседнего парка.

От нетерпения и страха мое сердце колотится все быстрее, и, когда Грима Мог поворачивается ко мне, я уже готова. Она делает выпад, я его парирую. Еще. И еще. И еще раз. Это начинает раздражать ее, и она рычит мне:

– Ты обещала бросить мне вызов, где же он?

Тем временем я уже начинаю понимать ее манеру ведения боя. Знаю, что Грима жаждет насилия, жаждет крови. Я знаю, что она привыкла к легким победам, и надеюсь, что это делает ее излишне самоуверенной. Возможно, столкнувшись с тем, кто может дать отпор, она станет допускать ошибки.

Не обязательно, конечно, но может быть…

Когда Грима начинает новую атаку на меня, я резко разворачиваюсь и сильно бью ее ногой в колено. От этого удара она валится на асфальт, рычит от ярости и боли, моментально вскакивает и молнией бросается на меня. На мгновение передо мной мелькают перекошенное лицо Гримы и ее жуткие зубы.

«Она настоящий монстр!» – кричит мой рассудок.

Я стискиваю зубы, борясь с желанием броситься наутек. Наши клинки снова взлетают в воздух, рыбьей чешуей серебрясь в первых лучах зарождающегося дня. Звук, с которым металл ударяет о металл, напоминает звон колокола. Мы продолжаем фехтовать, танцуя по всей крыше, мои ноги сами знают, что им нужно делать – шаг вперед, шаг назад, шаг в сторону…

У меня на лбу и под мышками начинает выступать пот, в холодном воздухе мое жаркое дыхание повисает облачком.

До чего же хорошо сражаться с кем-то другим, а не с самой собой.

Грима Мог щурит глаза, наблюдает за мной, выискивает мои слабые стороны. Я отчетливо помню все наставления, которые давал мне Мадок, стараюсь не повторять ошибок, от которых пытался избавить меня Призрак. Грима начинает серию жестоких, смертельных ударов, пытаясь загнать меня на край крыши. Я отступаю, делаю все, чтобы оставаться недосягаемой для ее более длинного, чем у меня, клинка. Раньше она держала себя в руках. Теперь она больше не сдерживается.

Грима снова и снова подталкивает меня к краю, за которым открывается пропасть. Я продолжаю драться с мрачной решимостью. Теперь вся я покрыта потом, его капельки стекают у меня между лопатками и скользят вниз вдоль спины.

Затем я спотыкаюсь ногой о торчащую из покрытой асфальтом крыши металлическую трубу. Теряю равновесие, а Грима бросается вперед. Ее удар я парирую, но это стоит мне ножа, который выскальзывает из руки и улетает, чтобы со звоном упасть на улицу.

Мне не следовало браться за это задание. Нельзя было соглашаться на этот поединок. Я ни за что, никогда не должна была соглашаться выйти за Кардана, и тогда меня не изгнали бы в мир смертных.

Гнев придает мне сил, и благодаря им я успеваю увернуться – клинок Гримы со свистом рассекает воздух в сантиметрах от меня. Затем я сильно толкаю локтем ее руку и хватаюсь за рукоять меча.

Это не слишком честно, согласна, но я давно уже забыла про благородство. Грима Мог очень сильна, но и удивлена тоже немало. На мгновение она замирает, а в следующую секунду сильно бьет меня лбом в лоб. В глазах у меня темнеет, но мне почти удалось завладеть оружием Гримы.

Почти.

– Ты жульничаешь, девочка, – говорит мне она. Мы обе тяжело дышим. Мои легкие словно налиты свинцом.

– Я не рыцарь, – отвечаю я и, словно в подтверждение своих слов, хватаю единственное оружие, которое сейчас попадается мне на глаза, – металлическую трубу. Она тяжелая, гладкая, не имеет мало-мальски острой кромки, но это все, что у меня есть. Во всяком случае, труба как минимум длиннее потерянного мной ножа.

– Тебе пора было сдаться, но ты этого не сделала. Я в восторге, – смеется Грима Мог.

– Я оптимистка, – говорю я, и она вновь на полной скорости бросается на меня, но моя труба удерживает ее на расстоянии. Мы вновь танцуем, кружимся, она пытается наносить удары, я их парирую, размахивая трубой, как бейсбольной битой. У меня много желаний, но больше всего мне хочется сейчас убраться прочь с этой крыши.

Мои силы на исходе. Труба оказалась слишком тяжелой, и мне все сложнее маневрировать.

«Сдайся, – советует мне мой внутренний голос. – Плюнь на все. Давай же поторопись, пока еще стоишь на ногах. Отдай Гриме ее проклятую шапку, забудь про деньги и ступай домой. Виви из листьев волшебных денег наделает, проживете. И успокойся, ты же не за королевство свое сражаешься. Его ты давно уже проиграла».

Грима Мог приближается ко мне с таким видом, словно чувствует мое отчаяние. Она наносит несколько быстрых ударов, ища бреши в моей защите.

Капли пота стекают со лба, жалят мои – глаза.

Мадок описывал поединок по-разному – сравнивал с сыгранной на большой скорости стратегической игрой, с танцем, но нынешнюю дуэль я ощущаю, скорее всего, как спор, в котором необходимо как можно быстрее найти решающий, неожиданный для противника аргумент. Аргумент, который отвлечет Гриму настолько, что это на какое-то время развяжет мне руки.

И я, похоже, такой неожиданный ход нахожу.

Преодолевая боль в уставших мышцах, я перекладываю трубу в одну руку, а другой рукой вытаскиваю из кармана красную шапку.

– Что ты делаешь? Ты же обещала… – начинает Грима.

Я швыряю шапку ей в лицо. Она хватает ее, на мгновение переключает на нее свое внимание, и в этот момент я изо всех оставшихся сил наношу удар трубой.

Я попадаю Гриме в плечо, и она валится с ног, рыча от боли. Я вновь ударяю ее – на этот раз по вытянутой вверх руке, выбиваю меч Гримы, и он летит, кувыркаясь, куда-то далеко в сторону.

Я снова замахиваюсь трубой.

– Хватит, – хрипит лежащая на крыше Грима Мог, глядя на меня снизу вверх. На лице у нее написано неподдельное изумление. – Я сдаюсь.

– Это правда? – опускаю я занесенную трубу.

– Да, маленькая плутовка, да. Правда, – неохотно цедит она сквозь окровавленные зубы, с трудом пытаясь сесть. – Ты меня переиграла. А теперь помоги мне встать.

Я роняю трубу, приближаюсь, невольно ожидая, что сейчас Грима выхватит откуда-нибудь нож и всадит его мне в бок. Но она лишь протягивает мне руку, и я помогаю ей подняться на ноги. Грима надевает на голову свою отвратительную красную шапку, потирает ушибленную – может быть, даже сломанную трубой – руку.

– Двор Зубов отдал себя в руки старого Главного генерала – твоего отца – и шайки других изменников. Из достоверных источников мне известно, что твой Верховный король будет свергнут еще до следующего полнолуния. Как тебе это нравится?

– Так вот почему вы сбежали? – спрашиваю я. – Потому что вы не предательница?

– Я сбежала из-за другой маленькой козочки. На этом все. Я получила сегодня больше удовольствия, чем ожидала, но наша игра, я думаю, закончена.

У меня в ушах продолжают звенеть слова Гримы: «Твой Верховный король будет свергнут… Будет свергнут… До следующего полнолуния…»

– За вами остался должок, – севшим, хриплым, как воронье карканье, голосом напоминаю я. – Обещание.

К моему удивлению, Грима Мог дает мне обещание никогда больше не охотиться на землях смертных.

– Приходи ко мне опять сразиться, – бросает она мне вслед, когда я направляюсь к лестнице. – У меня еще много тайн в запасе осталось, дочь Мадока. И, кроме того, мне думается, что ты сама немного жаждешь насилия.

Глава 3

Мои мышцы почти сразу же сводит, и от одной только мысли о том, чтобы сесть сейчас на велосипед и крутить педали до дома, мне становится нехорошо. Нет уж, лучше сразу лечь в придорожную канаву и там умереть. Я дожидаюсь автобуса. Ловлю на себе неприязненные взгляды, пока пристегиваю велосипед к стойке, но затем пассажиры замечают, что у меня идет кровь, и сразу решают, что лучше всего просто не обращать на меня внимания.

Мне до сих пор кажется странным распорядок дня в мире людей. В Фейриленде возвращаться домой на заре – это все равно что смертному плестись домой за полночь. Но в мире людей яркий свет утра должен прогонять тени – так, во всяком случае, предполагается. Здесь утро – это время деятельных, активных людей, «ранних пташек», а не лежебок-бездельников. Какая-то пожилая женщина в ярко-розовой шляпке молча протягивает мне несколько влажных салфеток. Я с благодарностью принимаю их и пытаюсь хотя бы слегка привести себя в нормальный вид. Остальную часть пути смотрю в окно на голубое небо, морщусь от боли и жалею себя. Обшариваю свои карманы, нахожу в одном из них таблетки аспирина и проглатываю их, не запивая.

«Твой Верховный король будет свергнут еще до следующего полнолуния. Как тебе это нравится?»

Пытаюсь убедить себя, что мне нет до этого никакого дела. Что я буду только рада, если Эльфхейм окажется в конечном итоге побежден. У Кардана много приспешников, которые предупредят его о том, что приближается. Есть Двор Теней и половина его армии. Правители Нижних Дворов. Все, кто присягнул ему. Весь Живой Совет. И даже новый сенешаль, если, конечно, Кардан дал себе труд его назначить.

Мне не хочется думать о том, что кто-то другой стоит теперь на моем месте рядом с Карданом, но мозг упрямо перебирает все самые худшие варианты. Никасию Кардан выбрать не мог, потому что она уже посол Подводного мира. Локка он тоже не назначит, потому что уже сделал его Мастером Увеселений и потому еще, что Локк просто невыносим. И не леди Ашу, потому что… Потому что она ужасна. Кроме того, леди Аша любую работу считает утомительной для себя и все свое влияние употребит исключительно на то, что может принести выгоду лично ей. Нет, Кардан наверняка понимает, что нельзя ее выбирать. А может, и нет. Кардан бывает безрассудным. Возможно, он и его злая, беспечная мать станут посмешищем всего рода Зеленого вереска и Кровавой короны. Надеюсь, что станут. Надеюсь, что все они еще раскаются, и Кардан больше всех.

А затем придет Мадок и все приберет к своим рукам.

Прижимаюсь лбом к холодному стеклу и напоминаю себе, что это больше не мои проблемы. Вместо того чтобы пытаться – безуспешно – не думать о Кардане, я стараюсь не думать вообще.

Я просыпаюсь от того, что кто-то трясет меня за плечо.

– Эй, малыш, – говорит водитель автобуса. Его озабоченное лицо прорезано резкими морщинами. – Малыш?

Было время, когда выхваченный мной нож оказался бы приставленным к горлу водителя раньше, чем он успел бы договорить. С трудом вспоминаю, что у меня просто нет моего ножа. Я забыла поискать его возле дома Гримы Мог и вернуть себе.

– Я не сплю, – неубедительно лгу я, потирая лицо одной рукой.

– А мне на минуту показалось, что ты скопытилась, – хмурится водитель. – Вон сколько крови. Хочешь, я позвоню кому-нибудь?

– Все в порядке, – говорю я и понимаю, что автобус почти пуст. – Я пропустила свою остановку?

– Мы на ней. – Он смотрит на меня так, словно хочет настоять на том, чтобы помочь мне. Затем качает головой и продолжает со вздохом: – Велосипед взять не забудь.

Я и раньше бывала, мягко говоря, не в форме, но не настолько, как сейчас. Бреду по проходу словно корневик, впервые вытащивший из земли свои корни. Непослушными пальцами вожусь с замком велосипеда, а отстегнув его, замечаю ржавое пятно на пальцах. Быть может, я просто растерла кровь по лицу перед водителем автобуса, а потом, сама того не заметив, прикоснулась к щеке? Не знаю, не могу сказать.

Наконец мой велосипед отстегнут, снят с автобуса, и я могу плестись по траве к зданию, в котором мы снимаем квартиру. Подумываю о том, чтобы бросить велосипед в кустах и надеяться на то, что его не украдут. Эта мысль помогает мне преодолеть большую часть пути, и тут я замечаю, что кто-то сидит на нашем крыльце. Девушка с розовыми, сверкающими на солнце волосами. Она издалека замечает меня и приветственно поднимает руку, в которой держит бумажный стаканчик с кофе.

– Хизер? – спрашиваю я, продолжая держаться на расстоянии от нее. Судя по тому, как на меня смотрел водитель автобуса, мне сейчас лучше не демонстрировать свои свежие порезы и царапины.

– Вот, сижу, набираюсь смелости, чтобы постучать, – говорит она.

– А, понятно, – отвечаю я, опуская велосипед на траву. До кустов еще очень, очень далеко. – Ну так пойдем вместе со мной, и…

– Нет! – испуганно восклицает она и, поняв, как громко прозвучало это слово, тут же понижает голос: – Я не знаю, смогу ли вообще зайти сегодня.

Я снова смотрю на нее и понимаю, какой усталой она выглядит, как поблек розовый оттенок ее волос, которые она, судя по всему, давно не подкрашивала.

– Ты часто здесь бываешь?

– Не так чтобы. – Она отводит взгляд в сторону и добавляет, пожимая плечами: – Прихожу иногда. Проверить, что я при этом чувствую.

Вздыхаю, поняв, что мне не удастся скрыть свои раны. Иду к крыльцу, затем валюсь на ступеньку, потому что у меня нет больше сил стоять на ногах. Я слишком устала.

– Джуд? – вскакивает Хизер. – О боже, нет, нет… Что… Что с тобой случилось?

Я морщусь от того, что ее голос звучит слишком громко.

– Тсс! Тише! Как я понимаю, тебе не хочется, чтобы Виви узнала, что ты здесь, – напоминаю я ей. – И вообще, все это выглядит гораздо хуже, чем есть на самом деле. Мне просто нужно принять душ и наложить пару бинтов. Ну, и еще хорошенько выспаться днем.

– Ладно, – говорит она, и я догадываюсь, что она не слишком-то мне верит. – Давай я помогу тебе войти в дом. И не думай, что я грохнусь в обморок, если вдруг увижу там твою сестру или что-то такое. Ты действительно ранена. Ты не должна была стоять и разговаривать здесь со мной столько времени!

Отрицательно помахав рукой, я показываю, что не принимаю предложения Хизер.

– Все в порядке. Я сама. Просто дай мне посидеть минутку.

Хизер молча смотрит на меня. Желание помочь мне борется в ней с желанием еще немного оттянуть неизбежную встречу с Виви.

– Я думала, ты все еще в… том месте, – говорит она. – Это там тебя так?..

– В Фейриленде? – Мне нравится Хизер, но я не собираюсь охаивать мир, в котором выросла, только потому, что он ей ненавистен. – Нет. Это здесь случилось. Я остановилась у Виви. Пытаюсь во всем разобраться. Но если ты надумаешь вернуться к ней, я испарюсь.

Она смотрит вниз, на свои коленки. Покусывает кончик ногтя. Говорит, тряхнув головой:

– Любовь – глупая штука. Мы только и делаем, что разбиваем друг другу сердца.

– Ага, – соглашаюсь я и вновь думаю о Кардане и о том, как сама ступила в приготовленную для меня западню. Действительно, вела себя словно дура, никогда в жизни не слышавшая баллад. И как бы сильно я ни желала счастья Виви, мне не хочется, чтобы Хизер оказалась такой же идиоткой вроде меня. – Э… нет. Послушай, Хизер, любовь действительно может быть глупостью, но ты-то сама не дурочка. Я знаю о той эсэмэске, которую ты прислала Виви. Ты не сможешь переступить через это.

Хизер делает большой глоток из своего стаканчика.

– Меня мучают кошмары, – говорит она. – О том месте. Фейриленде. Я не могу спать. Смотрю на прохожих на улице и думаю, не очарованы ли они. В этом мире уже и так хватает монстров, и так хватает людей, которые хотят использовать меня, или ранить меня, или лишить меня моих прав. Мне не нужно знать, что есть еще целый мир, населенный нелюдями.

– По-твоему, значит, лучше не знать? – спрашиваю я.

Хизер хмурится и молчит. Затем начинает говорить, глядя при этом мимо меня, словно высматривая кого-то на парковке:

– Я даже не могу объяснить моим родителям, из-за чего мы рассорились с Ви. Они продолжают спрашивать меня, не связалась ли она с кем-нибудь другим, или все дело в Оуке, будто я могу относиться к нему как к ребенку, а не к тому, кто он есть.

– Но он все еще ребенок, – замечаю я.

– Я ненавижу бояться Оука, – говорит Хизер. – Я понимаю, это задевает его чувства. Но я ненавижу, ненавижу то, что он владеет магией, и Ви тоже владеет магией, с помощью которой всегда и во всем может одержать верх в любом нашем с ней споре. Владеет магией, способной сделать меня помешанной на ней. Или превратить меня в утку какую-нибудь. И это даже не учитывая того, что меня привлекает в ней в самую первую очередь.

– Погоди, что ты имеешь в виду? – хмурюсь я.

– Ты знаешь, что заставляет людей полюбить друг друга? – поворачивается она ко мне. – Не знаешь. И никто другой не знает. Хотя ученые изучают это и несут всякую чушь про феромоны, симметрию лица и обстоятельства, при которых состоялась ваша первая встреча. Но люди такие странные. И тела у нас тоже такие странные. Возможно, меня притягивает к Ви такое же влечение, какое испытывает муха к венериной мухоловке.

Я недоверчиво хмыкаю, но при этом у меня в голове эхом отдаются слова, сказанные когда-то Балекином: «Я слышал, что у смертных чувство влюбленности очень похоже на чувство страха». Возможно, он был прав намного больше, чем мне хотелось бы верить.

Особенно если вспомнить о моих собственных чувствах к Кардану, поскольку у меня вообще не было никаких веских причин испытывать к нему какие-то чувства.

– Хорошо, – говорит Хизер. – Я понимаю, что это звучит глупо. И чувствую себя нелепо. И вдобавок мне при этом еще и страшно. А еще я по-прежнему считаю, что мы должны войти в дом и сделать тебе перевязку.

– Заставь Виви обещать, что она не будет использовать против тебя магию, – советую я. – Если хочешь, я подскажу тебе правильные слова, которыми ты ее свяжешь, а потом…

Я замолкаю, когда вижу, с какой печалью смотрит на меня Хизер. Возможно, мое предложение кажется ей детским лепетом. А может быть, сама мысль о том, что Виви можно надежно связать обещанием, ей кажется колдовством и еще сильнее ее пугает.

– Ви рассказывала мне, что росла здесь до тех пор, пока не убили ваших родителей, – глубоко вдохнув, говорит Хизер. – Прости, что упоминаю об этом, но я знаю, что это очень сильно повлияло на Ви. Испортило ее характер. Так ведь любого это подкосило бы.

Она задерживает дыхание. Ждет, что я отвечу.

Размышляю над словами Хизер, сидя на ступеньках крыльца, чувствуя, как начинают набухать синяки вокруг все еще слабо кровоточащих порезов. «Любого подкосило бы». Нет, Хизер, нет. Меня, например, тот случай вовсе не выбил из колеи.

Вспоминаю Виви в ранней юности. Она все время выходила из себя. Постоянно кричала, крушила все, что подвернется, била меня каждый раз, когда я позволяла Мадоку взять меня на руки. Казалось, она была готова разнести на клочки весь мир своей яростью. Да, но ведь это было так давно, так давно. С тех пор у нас началась новая жизнь.

Вслух я ничего этого не произношу. Не дождавшись моего ответа, Хизер прерывисто втягивает ноздрями воздух и говорит:

– Видишь ли, мне кажется, что она играет со мной. Делает вид, что ее жизнь текла именно так, как хотелось ей самой. Прикидывается, что знать не знала, кто она такая и откуда родом.

Протягиваю руку и трогаю ладонь Хизер.

– Виви очень долго оставалась в Фейриленде ради меня и Тарин, – говорю я. – Хотя сама совершенно не хотела быть там. А покинула ее, наконец, только потому, что полюбила тебя. Ну да, Виви выбрала самый легкий путь, решив ничего не объяснять. Но она должна была рассказать тебе правду о Фейриленде. И никогда, ни при каких обстоятельствах, даже в случае паники, не должна была применять к тебе магию. Но теперь тебе все известно, и я думаю, ты сама сможешь решить, прощать ее или нет.

Она смотрит на меня с таким видом, будто собирается что-то сказать, но затем, передумав, спрашивает вместо этого:

– А ты бы простила?

– Не знаю, – честно отвечаю я, разглядывая свои колени. – Я в последнее время стала не слишком милосердной, знаешь ли.

– Хорошо, – поднимается Хизер. – Ты немного отдохнула. Поднимайся. Тебе нужно пойти домой и принять ванну с антисептиком. Конечно, тебе следовало бы показаться врачу, но я заранее знаю, что ты на это скажешь.

– Ты права, – говорю я. – Насчет всего права. Никаких врачей.

Я переваливаюсь набок, пытаюсь подняться на ноги и, когда Хизер протягивает мне руку, не отказываюсь от ее помощи. Более того, встав с помощью Хизер, я опираюсь – нет, наваливаюсь на нее всем своим весом, и мы с ней вдвоем ковыляем к двери. Я потеряла свою былую гордость. Как справедливо напомнил мне Брайерн, я теперь никто.

Вместе с Хизер мы входим на кухню, идем мимо стола, на котором стоит миска Оука, наполовину заполненная залитыми розовым молоком кукурузными хлопьями. Кроме этой миски я вижу на столе две кофейные кружки и коробку «Фрут лупс». Вначале просто механически отмечаю количество кружек, затем мой мозг понимает значение этой детали. Бредя с помощью Хизер в свою спальню, я соображаю, что у нас в доме должен быть гость.

Виви сидит на диване. Ее лицо светлеет, когда она видит Хизер. Виви смотрит на Хизер как человек, только что укравший у великана его чудесную говорящую арфу и знающий, какими это может обернуться последствиями, но совершенно не заботится о них. А мой взгляд прикован к чопорно сидящей рядом с Виви девушке в причудливом придворном платье из паутинки и стеклянной пряжи. Это моя сестра-близнец Тарин.

Глава 4

Несмотря на сведенные мышцы и ноющие раны, в моей крови вскипает адреналин. Мне хочется схватить Тарин за шею и сжимать, сжимать ее до тех пор, пока у нее не отвалится голова.

Виви встает – возможно, прочитав смертельную угрозу в моем взгляде, но скорее всего все же потому, что рядом со мной Хизер.

– Ты, – обращаюсь я к своей сестре-близнецу. – Выметайся отсюда.

– Погоди, – отвечает Тарин и тоже поднимается на ноги. – Пожалуйста.

Теперь мы все стоим в маленькой гостиной и смотрим друг на друга так, словно собираемся устроить скандал.

– Ничего не хочу слышать, ни единого слова с твоих лживых губ. – Я рада, что у меня появилась жертва, на которой можно отыграться за все чувства, которые разворошили во мне Грима Мог и Хизер. Вполне достойная жертва, между прочим. – Выметайся, или я сама вышвырну тебя вон.

– Это квартира Виви, – возражает Тарин.

– Это моя квартира, – напоминает нам Хизер.

– Мне плевать! Если хотите, чтобы она осталась, значит, меня здесь не будет! – Сказав это, я поворачиваюсь и через силу выхожу за дверь и начинаю спускаться по лестнице.

Грохает створка входной двери, и я выхожу на крыльцо. Затем передо мной, загораживая дорогу, появляется Тарин. Легкий ветерок красиво развевает ее платье. Если бы я не знала, как на самом деле выглядят принцессы в Фейриленде, то подумала бы, что вижу одну из них. На мгновение мне кажется совершенно невероятным, невозможным то, что мы с ней родные сестры. Более того, близнецы.

– Что с тобой? – спрашивает Тарин. – У тебя такой вид, словно ты только что с кем-то сражалась.

Я не отвечаю и просто продолжаю двигаться вперед. Я еще не решила, куда иду – и куда смогу дойти в своем нынешнем состоянии. К Брайерну, быть может. Он найдет для меня приют, даже если мне и не понравится цена, которую он впоследствии заломит за свои услуги. Но мне даже на одной койке с Гримой Мог будет лучше, чем здесь.

– Мне нужна твоя помощь, – говорит – Тарин.

– Нет, – отвечаю я. – Нет. Исключено. Никогда. Если ты за этим пришла, то я на твой вопрос ответила, и можешь проваливать отсюда.

– Джуд, просто выслушай меня. – Она снова встает передо мной, заставляя взглянуть на себя. Я поднимаю взгляд, затем начинаю аккуратно огибать пышную пену ее юбок.

– Ответ тоже отрицательный, – говорю ей. – Нет. Я не стану помогать тебе. Нет, я не желаю слышать твои объяснения, почему я должна это делать. Есть волшебное слово «нет». Можешь нести любую чушь, ответ на все будет один – нет!

– Локк мертв, – выпаливает она.

Я останавливаюсь и медленно поворачиваюсь к Тарин. Над нами сияет небо – ярко-синее и прозрачное. Неподалеку в ветвях деревьев пересвистываются птицы. Издалека доносятся шум со стройки и шелест автомобильных шин. В этот момент становится особенно странно и нереально стоять здесь, посреди мира смертных, и слышать о кончине бессмертного существа, фейри, которого я знала, с которым целовалась.

– Мертв? – переспрашиваю я. Даже после всего, что я повидала, это кажется невероятным. – Ты уверена?

Накануне своей свадьбы Локк с друзьями гнался за мной словно свора собак за лисой. Я поклялась отомстить ему за это. Если он умер, я никогда не смогу выполнить свою клятву.

А Локк никогда больше не сможет организовать новую вечеринку, чтобы еще больше опозорить Кардана. Не будет хохотать на пару с Никасией, не будет затевать со мной и Тарин хитрых игр, чтобы вновь столкнуть нас друг с другом. Возможно, мне нужно вздохнуть с облегчением после всех проблем, которые возникали у меня из-за него. Но вместо радости я, к своему огромному удивлению, испытываю самую настоящую печаль.

Тарин делает глубокий вдох и ровным голосом говорит:

– Он мертв, потому что я убила его.

Я трясу головой, как будто это поможет мне лучше понять, что она сказала.

– Что?

Тарин выглядит не более чем слегка смущенной, словно только что призналась в каком-то незначительном проступке, а не в том, что убила своего мужа. Я невольно с тревогой вспоминаю Мадока, склонившегося над тремя испуганно плачущими девчонками, родителей которых он только что зарезал. Мадок стоит, и на лице у него написано такое удивление, будто случившееся стало для него полной неожиданностью, и он сам не ожидал, что дело может зайти так далеко. Интересно, не испытывает ли Тарин сейчас точно такое же чувство?

Да, я знаю, что сама выросла даже более похожей на Мадока, чем мне хотелось бы, но он и Тарин? Никогда бы не подумала, что между ними тоже может быть столько общего.

– И мне нужно, чтобы ты прикинулась мной, – заканчивает Тарин, ничуть не беспокоясь о том, что бестактно предлагать тот же трюк, который позволил Мадоку уйти, уведя с собой половину армии Кардана, тот же самый трюк, вынудивший меня согласиться с планом, что обрек меня на изгнание. – Всего на несколько часов.

– Почему? – начинаю я и тут же понимаю, что выражаюсь недостаточно ясно, и сразу вношу поправку: – Это не насчет того, чтобы притворяться тобой. Я спрашиваю, почему ты его убила?

Она вздыхает, затем переводит взгляд в сторону входной двери.

– Пойдем внутрь, и я расскажу тебе. Все-все расскажу. Пожалуйста, пойдем, Джуд.

Я вынуждена неохотно признать, что кроме как назад в квартиру мне идти-то и некуда. К Брайерну я идти не хочу. Хочу вернуться домой и лечь в свою постель. И как бы я ни была измотана, не могу отрицать того, что перспектива тайком вернуться в Эльфхейм под видом Тарин кажется мне волнующей и привлекательной. От одной только мысли, что я смогу оказаться там и вновь увидеть Кардана, мое сердце начинает учащенно биться в груди.

Но эти свои мысли я, разумеется, никому не открою. Пусть это глупые мысли, но они мои и моими останутся.

В квартире я застаю Хизер и Виви стоящими на кухне, в уголке, рядом с кофейником. Они увлеченно разговаривают о чем-то, и я не хочу мешать их беседе. Хорошо уже то, что они вообще общаются друг с другом. Хоть одна приятная новость. Я прохожу в комнату Оука, где в нижнем ящике комода сложено кое-что из моей одежды. Тарин входит следом, хмурится.

– Пойду душ приму, – говорю я ей. – И мазью раны смажу. А ты завари мне на кухне волшебный целительный чай из тысячелистника. Вымоюсь, выпью чаю и тогда буду готова слушать твои признания.

– Давай помогу тебе раздеться, – предлагает Тарин и добавляет, когда я качаю головой, пытаясь отказаться: – У тебя же нет ни горничной, ни оруженосца.

– И оружия, которое нужно чистить, тоже нет, – отвечаю я, но не сопротивляюсь, когда Тарин начинает осторожно меня раздевать. Одежда задубела, пропитавшись кровью, и я время от времени морщусь от боли, когда Тарин приходится сильнее потянуть ее. Оставшись обнаженной, я могу разглядеть раны – покрасневшие, опухшие, все еще слегка кровоточащие. Подозреваю, что свой нож Грима Мог держала далеко не в той чистоте, к которой привыкла я в обращении с оружием.

Тарин включает душ, регулирует напор и температуру воды, потом помогает мне забраться через бортик ванны и встать под теплые струи. Поскольку мы с Тарин сестры, то видели друг друга обнаженными немереное количество раз, но, когда ее взгляд останавливается на неряшливом шраме у меня на ноге, я вспоминаю о том, что его-то она еще никогда прежде не видела.

– Виви кое-что рассказала, – медленно произносит Тарин. – О той ночи перед моей свадьбой. Ты опаздывала, а когда, наконец, появилась, была тихой и бледной. Болезненной на вид. Я волновалась, думала, что ты все еще любишь Локка, но Виви настаивает на том, что это не так. Говорит, что тебя ранили.

– Помню ту ночь, – киваю я.

– Локк… он что-то сделал тебе?

Теперь она на меня не смотрит. Ее взгляд скользит по кафельным плиткам, затем останавливается на висящем в рамочке рисунке Оука, на котором он изобразил Хизер. Сам портрет нарисован коричневой пастелью, а волосы, разумеется, розовой.

Я беру гель для душа, который Виви покупает в магазине экологически чистых товаров. Предполагается, что он должен обладать натуральными антибактериальными свойствами. Щедро наношу гель поверх засохшей крови на своих ранах. Гель пахнет хлоркой и ужасно жжет.

– То есть ты хочешь спросить, пытался ли он убить меня?

Тарин кивает. Я ловлю ее взгляд и понимаю, что она уже знает ответ.

– Почему ты ничего не сказала? Почему ты позволила мне выйти за него? – требовательно спрашивает она.

– Не знала, – признаюсь я. – Я не знала, что ту охоту на меня устроил Локк. Не знала до тех пор, пока не увидела, что ты носишь серьги, которые я потеряла в ту ночь. Потом меня забрали в Подводное королевство. Вскоре после того как я возвратилась оттуда, ты предала меня, поэтому я решила, что та ночная охота не главное.

Тарин хмурится, явно разрывается между желанием вступить в спор и попыткой сохранить спокойствие, чтобы добиться от меня своего. Спустя секунду тяга к спору перевешивает. Что ж, ведь, в конце концов, мы с Тарин близнецы.

– Я просто сделала то, что велел отец! Я не думала, что это имеет какое-то значение. У тебя в руках была вся власть, но ты ее не использовала. Я никогда не хотела причинить тебе вреда.

– Мне кажется, я предпочла бы, чтобы за мной гонялся по лесу Локк со своими приятелями, чем получить от тебя нож в спину. Вновь.

Я вижу, как Тарин заставляет себя замолчать, глубоко втягивает воздух и прикусывает свой язычок.

– Прости, – говорит она и выскальзывает из ванной комнаты, оставляя меня домываться под душем в одиночестве.

Я прибавляю горячую воду и никуда не спешу.

* * *

Когда я появляюсь из ванной, Хизер уже ушла, а Тарин, порывшись в нашем холодильнике, на скорую руку накрыла из того, что там осталось, к чаю. В центре стола стоит огромный чайник, рядом с ним еще один, поменьше – для тысячелистника. Тарин разложила на подносе остатки имбирного печенья, а оставшийся у нас хлеб превратила в два сорта сэндвичей – с ветчиной и сельдереем, и с ореховым маслом и овсяными колечками «Чириоз».

Виви заваривает кофе в кофейнике и с озабоченным видом наблюдает за Тарин. Я наливаю себе кружку целебного чая, залпом выпиваю ее и тут же наливаю вторую. Вымытая, перебинтованная, переодетая в чистую одежду, я соображаю теперь намного лучше и готова справиться с известием о том, что Локк мертв и что это моя сестра-близнец его убила.

Беру сэндвич с ветчиной, откусываю кусок. Сельдерей хрустит на зубах, с ним сэндвич кажется немного непривычным, странным, но в целом вкус у него неплохой. Внезапно понимаю, как сильно я проголодалась. Запихиваю в рот все, что осталось от первого сэндвича, и немедленно протягиваю руку за вторым.

Тарин заламывает свои руки, мнет их, затем начинает разглаживать на себе платье.

– Меня достало, – говорит она. Виви молчит, и я тоже. Стараюсь как можно тише хрустеть сельдереем. – Локк обещал любить меня до самой смерти, но его любовь не спасала меня от его грубости. Он предупреждал меня, что народ любит не так, как мы, люди. Я не понимала этого до тех пор, пока он не начал на целые недели оставлять меня одну в своем огромном жутком доме. Я разводила гибридные розы в саду, заказала новые занавески, терпела его затяжные, по месяцу, кутежи со своими приятелями. Но это не помогало. Порой я бывала развязной, порой строгой, я делала для него все. Но он сказал, что между нами все кончено.

Я поднимаю брови. Он, конечно, сказал ужасную вещь, но не думаю, что эти слова должны были стать его последними.

– И тут, как я понимаю, ты ему врезала, – говорю я.

Виви громко хохочет, потом с укоризной смотрит на меня за то, что я рассмешила ее.

На ресницах Тарин блестят слезы.

– Пожалуй, что так, – ровным тихим голосом соглашается она. – Я пыталась объяснить ему, каким образом все может измениться между нами… Должно измениться, но он смотрел на меня как на идиотку и продолжал говорить, словно пытаясь разубедить меня в моих чувствах. На столе лежал инкрустированный нож для разрезания писем, и… Ты помнишь, чему нас учил Мадок? Короче, сама не помню как, но в следующий миг лезвие этого ножа уже торчало в горле Локка, и он, наконец, замолчал. Потом я вытащила нож, и было много крови.

– Так ты не собиралась его убивать? – спрашивает Виви.

Тарин на этот вопрос не отвечает.

Я знаю, какой взрыв может произойти, если слишком долго держать что-то в себе. И каково это – воткнуть нож в кого-нибудь, тоже знаю.

– Все нормально, – говорю я, хотя сильно сомневаюсь, что так оно и есть.

– Я думала, что мы с тобой совершенно разные, – поворачивается ко мне Тарин. – Но на деле выходит, что одинаковые.

Судя по ее тону, не скажешь, что ей нравится такое сходство.

– Где сейчас тело? – спрашиваю я, переключаясь на практические вещи. – Нам нужно избавиться от него, и…

– Его тело уже обнаружено, – трясет головой Тарин.

– Как? Что ты сделала? – Если до этого я была недовольна тем, что Тарин обратилась ко мне за помощью, то теперь сержусь, что она не пришла раньше, когда я еще могла позаботиться о трупе Локка.

– Я оттащила его тело на берег и скинула в волны. Думала, что отлив утащит его далеко в море, но труп прибило к другому берегу. К тому времени рыбы… Одним словом, он был несколько… объеден, и стало сложнее определить, от чего именно умер Локк. – Она беспомощно смотрит на меня, словно до сих пор не веря, что все это произошло именно с ней. – Я не такая уж неумеха, оказывается.

– Я этого и не говорю, – отвечаю я, прихлебывая свой чай из тысячелистника.

– Будет расследование, – продолжает Тарин. – Они наведут на меня гламур и начнут расспрашивать. Находясь под чарами, я не смогу лгать. А вот ты на моем месте сможешь заявить, что не убивала его, и тебе поверят.

– Джуд находится в изгнании, – напоминает Виви. – Ей запрещено возвращаться в Фейриленд до тех пор, пока она не получит высочайшее прощение или что-то в этом духе. Если они поймают Джуд, то убьют.

– Но речь идет всего о нескольких часах, – лепечет Тарин, переводя взгляд с меня на Виви и обратно. – И никто ничего не узнает. Ну, пожалуйста.

– Слишком рискованно, – качает головой Виви.

Я ничего не говорю, и это наводит ее на мысль о том, что я обдумываю предложение Тарин.

– Ты собираешься отправиться туда? – спрашивает Виви, пристально глядя на меня. – Ну да, ищешь предлог, чтобы вернуться, понимаю. Но как только они наведут чары, первым делом спросят твое имя. Или зададут еще какой-нибудь вопрос, на который ты не сможешь ответить так, как ответила бы Тарин. И все. Тебя немедленно скрутят.

– На мне лежит заклятие, – качаю я головой в ответ. – Оно защищает меня от чар.

Я ненавижу то, как волнует меня мысль о возвращении в Эльфхейм. Ненавижу то, как сильно мне хочется откусить еще кусочек «вечного яблока», получить еще один шанс добиться власти, еще хоть раз взглянуть на Кардана. Может быть, есть способ отменить мое изгнание, нужно лишь найти его.

– Заклятие? – хмурится Тарин. – Зачем?

– Скажи ей, – требует Виви, глядя мне в лицо. – Скажи, что ты действительно делала. Скажи ей, кто ты и почему не можешь возвратиться туда.

Тарин тоже смотрит на меня – со страхом.

Мадок должен был объяснить, что я добилась от Кардана обещания повиноваться мне, иначе как она догадалась бы приказать ему освободить половину его армии от присяги? С тех пор, как меня вернули в мир смертных, у меня было много времени обдумать все, что произошло между нами. Я уверена, что Тарин была сердита на меня за то, что я не рассказала ей о своей власти над Карданом. Уверена, что Тарин еще больше недовольна тем, что я не убедила Кардана освободить Локка от должности Мастера увеселений, хотя на самом деле мне достаточно было бы просто приказать ему. Но у нее была и масса других причин, чтобы помогать Мадоку. В конце концов, он, помимо всего прочего, был нашим отцом. А может быть, Тарин хотела сыграть по-крупному. Представляла, какие перед ней откроются возможности, если Мадок будет сидеть на троне.

– Я должна была рассказать тебе все про Дайна и Двор Теней, однако… – начинаю я, но меня перебивает Виви.

– Эту часть ты можешь опустить, – говорит она. – Переходи к главному. Скажи ей, кто ты есть.

– Я слышала о Дворе Теней, – быстро вставляет Тарин. – Это шпионы. Хочешь сказать, что и ты тоже шпионка?

Я трясу головой, потому что, наконец, понимаю, каких именно объяснений ждет от меня Виви. Она хочет, чтобы я сказала, что Кардан женился на мне и фактически сделал меня Верховной королевой Эльфхейма. Но я не могу. Каждый раз, когда я просто думаю об этом, мне становится стыдно за себя. За то, что я возомнила, будто он не собирается одурачить меня. Я не думаю, что смогу объяснить это, не выставив себя при этом круглой идиоткой, а оказаться такой уязвимой перед Тарин мне совершенно не хочется.

Нужно закруглять этот разговор, поэтому я говорю о том, что отвлечет внимание их обеих – хотя и по разным причинам:

– Я решила отправиться и на время расследования выдать себя за Тарин. Вернусь назад через день-два, и тогда все ей объясню. Обещаю.

– А не могли бы вы обе просто остаться здесь, в мире смертных? – спрашивает Виви. – Плюнуть на Фейриленд. Вообще все к черту послать. Снимем более просторную квартиру.

– Даже если Тарин останется у нас, ей лучше не избегать расследования, которое ведется по приказу Верховного короля, – говорю я. – Кроме того, надеюсь, что мне удастся принести оттуда то, что можно будет продать здесь за хорошие деньги, и тогда мы сможем спокойно снять более просторную квартиру, о которой ты говоришь.

– Мы можем отказаться от апартаментов и перестать изображать из себя приличных смертных, если тебе так хочется, – бросает на меня сердитый взгляд Виви. – Я делала это только ради Хизер. Если дело касается только нас, можем пристроиться где-нибудь в заброшенном складе на берегу и навести гламур так, чтобы никто, кроме нас, не мог в него войти. А можем украсть или наколдовать столько денег, сколько будет нужно, чтобы купить все, что захотим. Ты только скажи, Джуд.

Я вынимаю из кармана пятьсот долларов, ради которых сегодня ночью рисковала жизнью, и кладу на стол.

– Сегодня к вечеру Брайерн принесет вторую половину. Поскольку мы все еще прикидываемся смертными. И пока Хизер остается здесь. Теперь я пойду вздремну, а когда проснусь, отправлюсь в Фейриленд.

Тарин смотрит на деньги и смущенно говорит:

– Если вам нужны…

– Если попадешься, тебя казнят, Джуд, – напоминает мне Виви, не давая Тарин договорить. Я этому рада. Да, я готова исполнить просьбу Тарин, но это не означает, что я ее прощаю. Или что мы с ней вновь станем близки. И мне не хочется, чтобы она вела себя так, будто это происходит.

– В таком случае я не дам себя поймать, – говорю я им обеим.

Глава 5

Поскольку Оук сейчас в школе, я устраиваюсь на его кровати. Несмотря на раны, сон очень быстро приходит ко мне, и я проваливаюсь во тьму.

И мне снятся сны.

Я сижу на уроках в дворцовой роще. Поздний вечер протянул длинные тени, уже взошла луна – яркий острый серп на безоблачном синем небе. Я по памяти составляю гороскоп, но мои чернила оставляют на бумаге темно-красные кляксы. И тут я понимаю, что это не чернила, а кровь. Я макаю свое перо в чернильницу, наполненную кровью.

По ту сторону рощи я вижу принца Кардана, он сидит в своей обычной компании. Валериан и Локк как-то странно выглядят – их одежда изъедена молью, кожа у обоих очень бледная, а там, где должны быть глаза, темнеют размытые, черные, как тушь, пятна. Никасия сидит с ними и, кажется, ничего этого не замечает. Ее волосы цвета морской волны тяжелыми локонами спадают на спину. Она кривит губы в насмешливой улыбке, так, словно все в ее мире происходит правильно. У Кардана на голове окровавленная корона. Она заломлена набок, отчего резкие черты его лица становятся неотразимо прекрасными.

– Помнишь, что я сказал перед тем, как умер? – насмешливо окликает меня Валериан. –«Проклинаю тебя. Трижды тебя проклинаю. Раз уж ты убила меня, пусть твои руки всегда будут запачканы кровью. Пусть смерть будет единственным твоим спутником. Пусть…» Здесь я умер и не смог договорить до конца. Хочешь теперь дослушать? «Да будет твоя жизнь короткой и печальной, а когда ты умрешь, пусть никто не станет тебя оплакивать».

Я вздрагиваю.

– Да-да-да, последняя моя фраза просто блеск, вишенка на торте! – восклицает Валериан.

Подходит Кардан, наступает на мой гороскоп, опрокидывает своим сапогом с серебряной накладкой на носке чернильницу, и по бумаге растекается кровь, уничтожая все мои записи.

– Пойдем со мной, – властно приказывает он.

– Я знаю, тебе она нравилась, – говорит ему Локк. – Вот почему я должен был первым ее заполучить. Помнишь ту вечеринку в моем садовом лабиринте? Как я целовал ее у тебя на глазах?

– Я помню, как ты ее обнимал, но взгляд Джуд при этом был обращен на меня, – парирует Кардан.

– Это неправда, – возражаю я, но тут же вспоминаю Кардана, лежащего на одеяле с девушкой-фейри, чьи волосы были цвета нарцисса. Она прижимает свои губы к краю его сапога, а в это время другая девушка целует Кардану горло. Его взгляд падает на меня, но в этот момент одна из девушек начинает целовать его в губы. Черные яркие глаза Кардана влажно блестят словно деготь.

Память возвращает мне ощущение скользящей по моей спине ладони Локка, я вспоминаю, как пылали у меня щеки. Мне кажется, что моя кожа слишком туго натянута и что вообще все это уже чересчур.

– Пойдем со мной, – повторяет Кардан и уводит меня от залитого кровью гороскопа и от всех остальных, кто сидит на уроке. – Я принц фейри. Ты должна делать то, что я хочу.

Он ведет меня в пятнистую тень дуба, затем подсаживает на нижнюю ветку, и, не убирая рук с моей талии, сам придвигается ближе и встает между моими бедрами.

– Разве так не лучше? – спрашивает он, глядя мне в лицо.

Я не совсем понимаю, что он имеет в виду, но киваю.

– Ты такая красивая. – Кардан начинает ласкать мне руки, затем проводит ладонями вниз по моим бокам. – Очень красивая.

Я слышу его бархатный голос и совершаю ошибку, посмотрев в черные как ночь глаза и на насмешливо скривившийся рот Кардана.

– Но твоя красота поблекнет, – все так же мягко, словно влюбленный, продолжает он. Его ладони замедляют свое движение, у меня сводит желудок, а затем внутри живота начинает растекаться жидкое пламя. – Эта гладкая кожа увянет, покроется пятнами, сделается морщинистой и тонкой, как паутинка. Эти роскошные груди поникнут. Волосы станут тусклыми и тонкими. Твои зубы пожелтеют. И все, чем ты обладаешь, все, что ты есть, сгниет и превратится в ничто. Ты станешь ничем. Ты уже ничто.

– Я ничто, – эхом повторяю я, потому что мне нечего возразить.

– Ты пришла из ничего и вернешься в ничто, – шепчет он, почти касаясь губами моей шеи.

Внезапно меня охватывает паника. Чувствую, что я должна немедленно бежать от Кардана. Я отталкиваюсь от края ветки, но не достигаю земли и просто падаю, падаю, падаю. Лечу, как Алиса, провалившаяся в кроличью нору.

Затем сон меняется. Завернувшись в ткань, я сижу на каменной плите. Пытаюсь подняться, но не могу тронуться с места. Я самой себе кажусь деревянной куклой. Глаза у меня открыты, но я не могу пошевелить головой, не могу моргнуть, ничего не могу сделать. Могу лишь смотреть в то же самое безоблачное небо, все на тот же острый серп месяца.

В поле моего зрения появляется Мадок, встает надо мной, смотрит на меня сверху вниз своими кошачьими глазами.

– Стыдно, – говорит он так, словно рассуждает сам с собой, а я не могу слышать его. – Ведь если бы она прекратила враждовать со мной, я дал бы ей все, что она пожелает.

– Она никогда не была послушной девочкой, – откликается возникшая рядом с ним Ориана. – В отличие от своей сестры.

Тарин тоже здесь, по ее щеке стекает маленькая слезинка.

– Они планировали, чтобы выжила только одна из нас. И всегда предполагалось, что это буду я. Ты та из двух сестер, которой предназначено выплевывать жаб и змей. А я – сестра, которая выплевывает рубины и бриллианты.

Они уходят, все трое, и на их месте возникает Виви, касается моего плеча своими длинными пальцами.

– Я спасу тебя, – говорит Виви. – Это всегда была моя работа – спасать тебя.

– Мои похороны будут следующими, – мгновением позже шепчет Оук.

Слабо, словно откуда-то издалека, долетает голос Никасии:

– Говорят, что фейри рыдают на свадьбах и хохочут на похоронах, но я думаю, что твоя свадьба и твои похороны окажутся одинаково забавными.

Вновь появляется Кардан с ласковой улыбкой на губах и начинает говорить, перейдя на заговорщицкий шепот:

– Когда я был ребенком, мы играли в похороны. Ставили их как маленькие спектакли. Разумеется, смертные, которых мы хоронили, были уже мертвы. Или, по крайней мере, близки к своему концу.

После этого ко мне, наконец, возвращается дар речи.

– Ты лжешь, – говорю я.

– Конечно, лгу, – соглашается он. – Ведь это же твой сон. Позволь мне доказать это. – Кардан прижимает к моей щеке свою теплую ладонь и говорит: – Я люблю тебя, Джуд. Я давно люблю тебя. И никогда не перестану любить.

– Прекрати! – кричу я.

Затем надо мной стоит Локк и говорит, брызжа изо рта слюной.

– Давайте убедимся в том, что она действительно мертва.

Спустя мгновение он вонзает мне в грудь свой нож. Затем делает это снова и снова.

На этом месте я просыпаюсь от собственного крика, с залитым слезами лицом.

Пинком сбрасываю одеяло. За окнами темно. Очевидно, я проспала весь день. Зажигаю свет, делаю глубокий вдох и касаюсь лба, проверяя, нет ли у меня жара. Жду, пока успокоятся нервы. Чем дольше я вспоминаю свой сон, тем больше он тревожит меня.

Выхожу в гостиную и там, на кофейном столике, нахожу открытую коробку с пиццей. На одном из немногих оставшихся треугольных ломтиков кто-то положил рядом с кружочками пеперони головки одуванчика. Все ясно. Это Оук пытается объяснить Тарин правила игры в «Ракетную лигу».

Сейчас они оба настороженно смотрят на меня.

– Эй, – говорю я своей сестре-близнецу. – Я могу с тобой потолковать?

– Легко, – отвечает Тарин, поднимаясь с дивана.

Я возвращаюсь в спальню Оука и устраиваюсь на краешке его кровати.

– Я хочу знать, не явилась ли ты сюда потому, что тебе велели это сделать, – говорю я. – Я хочу знать, не ловушка ли это, которую расставил на меня Верховный король, чтобы соблазнить меня нарушить условия моего изгнания.

Тарин удивлена, но, к ее чести будет сказано, не спрашивает меня, как подобные вещи могли прийти мне в голову. Она прижимает руку к животу, распрямляет пальцы.

– Нет, – отвечает Тарин. – Но я сказала тебе не все.

Я жду, не догадываясь еще о том, что она имеет в виду.

– Я думала о нашей маме, – говорит она, наконец. – Я всегда считала, что она покинула Эльфхейм из-за того, что полюбила нашего смертного папу, но теперь я в этом не уверена.

– Не понимаю, – говорю я.

– Я беременна, – шепотом сообщает Тарин.

На протяжении столетий смертных женщин ценили за то, что те могли зачать ребенка от фейри. Наша кровь не такая холодная, как у народа.

Женщине-фейри, можно сказать, повезло, если она сможет выносить хотя бы одного ребенка за всю свою непомерно долгую жизнь. Большинство из них даже на это не способно. И совсем другое дело – смертная жена. Все это я знаю, но как-то никогда не задумывалась над тем, что у Тарин и Локка может быть ребенок.

– Вау, – говорю я, останавливая свой взгляд на руке сестры, которой та прикрывает живот. – Ого.

– Ни у кого не должно быть такого детства, какое было у нас, – говорит она.

Интересно, как она себе это представляла? Воспитывать ребенка под крышей дома Локка, чтобы тот издевался над ними обоими? А может, вообразила, что если сбежит, то Локк выследит ее с ребенком так же, как выследил нашу маму Мадок? Не знаю. И в том, что мне следует дальше отталкивать Тарин, тоже не уверена. Сейчас, как следует отдохнув сама, я начинаю замечать в сестре признаки сильной усталости. Глаза красные. Черты исхудавшего лица заострились.

Я понимаю, что Тарин пришла сюда потому, что ей больше некуда было пойти, и при этом знала, что у нее нет ни единого шанса на то, что я соглашусь ей помочь.

– Он знал? – спрашиваю я наконец.

– Да, – отвечает она и замолкает, словно вспоминая свое объяснение с Локком. И, возможно, сцену убийства тоже. – Но я об этом еще никому, кроме него, не говорила. Только тебе. А разговор с Локком… Ну, ты уже в курсе, как он прошел.

Я не представляю, что сказать на это, но когда Тарин беспомощно делает шаг навстречу, я прихожу в ее объятия и склоняю голову ей на плечо. Я знаю, что есть множество вещей, о которых я должна ей рассказать, и множество вещей, о которых она должна рассказать мне. Я знаю, что мы не были добры друг к другу. Я помню, что она причиняла мне боль, причем гораздо более сильную, чем сама могла себе представить. Но, несмотря ни на что, она по-прежнему моя сестра. Моя овдовевшая, беременная сестра-убийца.

* * *

Спустя час я уже собрала вещи и готова к отъезду. Тарин посвятила меня в детали распорядка своего дня, о народе, с которым регулярно общается, о том, как она управляет поместьем Локка. Она дала мне пару перчаток, чтобы скрыть с их помощью мой недостающий палец. Сняла свое элегантное платье из паутины и стеклянной пряжи. Теперь его буду носить я. Мои волосы уложены так, чтобы приблизительно напоминать прическу Тарин. Сестра переоделась в мои черные легинсы и свитер.

– Спасибо тебе, – произносит она слова, которых никогда не услышишь от народа. Благодарность у фейри считается грубостью, опошляющей сложный процесс одалживания и возврата долгов. Но смертные вкладывают в слова благодарности совершенно иной смысл, вообще не имеющий никакого отношения к долгам.

Тем не менее я отмахиваюсь от слов Тарин, отвечая ей:

– Не за что.

Следом подходит Оук, хочет, чтобы я взяла его на руки. Хотя ему всего восемь лет, у него уже вытянувшееся мальчишеское тело с длинными руками и ногами.

– Обними меня, – говорит он. На его языке это означает, что сейчас он сам запрыгнет на тебя и обхватит за шею так, что едва не задушит. Я выдерживаю это испытание, обнимаю Оука, затем осторожно ставлю на пол.

Я снимаю с пальца кольцо с рубином – то самое, которое Кардан украл у меня, а затем мне же и вернул, когда мы с ним обменивались клятвами. Это кольцо никак не может быть у меня, если я собираюсь выдавать себя за – Тарин.

– Сможешь сохранить его до моего возвращения? – спрашиваю я.

– Сохраню, – торжественно обещает Оук. – Только ты скорее возвращайся. Я буду по тебе скучать.

Я удивлена и тронута его нежностью, особенно после нашей последней с ним стычки возле рощицы.

– Вернусь сразу же, как только смогу, – обещаю я, целуя его в лоб. Затем прохожу на кухню, где меня ждет Виви. Вместе с ней мы выходим из дома на поросшую травой лужайку, где она вырастила несколько кустиков крестовника.

Тарин плетется следом за нами, теребит рукав надетого на ней свитера.

– Ты уверена? Точно? – спрашивает Виви, срывая под самый корень один стебель крестовника. Я смотрю на нее. Фигура Виви скрывается в тени, только на волосах лежит отблеск уличного фонаря. Обычно волосы Виви выглядят просто каштановыми, как у меня, но при правильном освещении видны вплетенные в них золотые, с зеленым отливом нити.

Виви никогда не тянуло в Фейриленд так же сильно, как меня. Возможно, потому, что она сама фейри и свою родину постоянно носит с собой?

– Ты же знаешь, что я уверена, – отвечаю я. – Ну а теперь, может быть, расскажешь мне, что там у вас с Хизер?

Виви отрицательно качает головой.

– Останься в живых, если хочешь узнать об этом, – говорит она, а затем дует на сорванный крестовник. – Конь, встань и отнеси мою сестру туда, куда она тебе прикажет.

Не успев упасть на землю, цветущий стебелек превращается в тощего желтого пони с изумрудными глазами и гривой из кружевных листьев.

Пони фыркает и нетерпеливо бьет копытами, ему не меньше, чем мне, хочется поскорее подняться в воздух.

* * *

Поместье Локка осталось точно таким же, каким я его помню – высокие шпили башен, замшелая черепица, густо увитые жимолостью и плющом стены. Во дворе сложным узором извивается лабиринт живой изгороди. В целом поместье выглядит словно сошедшее со страниц сказки, этакое выдуманное место, где царят покой и любовь и где никогда не знают боли.

«По ночам мир людей выглядит так, словно он полон упавших звезд», – неожиданно вспоминаются мне слова, сказанные Локком, когда мы с ним вдвоем стояли на вершине самой высокой башни.

Заставляю наколдованного из крестовника пони спуститься, спрыгиваю с его спины и оставляю рыть копытом землю, а сама направляюсь к внушительным входным дверям дома. При моем приближении их створки разъезжаются в стороны. Сразу за ними стоит пара слуг с голубоватой, как поганки, кожей, такой прозрачной, что сквозь нее хорошо просматриваются все вены. Это делает слуг похожими на старинные мраморные статуи со свисающими у них за спиной маленькими, припорошенными мучнистым налетом крылышками. Они следят за моим приближением своими холодными, похожими на капельки туши глазами, заставляя меня моментально вспомнить о нечеловеческой природе всего народа фейри.

Я глубоко втягиваю воздух, распрямляюсь во весь свой рост и прохожу внутрь.

– С возвращением, миледи, – говорит служанка-женщина. Тарин рассказала мне, что в доме служат люди – брат и сестра. Нера и Нив. Они были должниками отца Локка, но и после смерти хозяина остались в поместье, чтобы остаток своих дней заботиться о его сыне. Раньше слуги предпочитали держаться тайком, не попадаясь на глаза, но Тарин, вскоре после переезда сюда, запретила им это делать.

В мире смертных я в подобных ситуациях привыкла говорить спасибо, но сейчас вовремя сдерживаюсь и вместо этого холодно говорю, проходя мимо них в холл:

– Хорошо снова оказаться дома.

Здесь очень многое изменилось с тех пор, когда я в последний раз приходила сюда. Раньше комнаты в основном были пустыми, а в остальных стояла немногочисленная старинная тяжелая мебель с выцветшей от времени обивкой. Голый длинный обеденный стол и такие же голые полы. Теперь все стало иначе.

Подушечки, коврики, кубки, подносы, наполовину наполненные жидкостью хрустальные графины. И повсюду буйство красок – алая и умбра, индиго и бутылочно-зеленая, золотистая и сливовая. Покрывало на кушетке усыпано тонкой золотистой пыльцой, оставшейся, вероятно, от сидевшей здесь недавно гостьи. Я слишком долго хмурюсь, и мое лицо отражается, как в зеркале, на стенке полированной серебряной урны.

За мной наблюдают слуги, так что мне ни к чему так внимательно изучать комнаты, с которыми, как предполагается, я хорошо знакома. Поэтому принимаю безразличный вид, скрывая замешательство, в которое меня приводят некоторые подробности личной жизни Тарин, которые всегда оставались для меня за кадром.

В том, что этот дом заново обставляла сама Тарин, я нисколько не сомневаюсь. Если вспомнить, то и в имении Мадока ее кровать тоже была постоянно завалена грудой ярких разноцветных подушек. Моя сестра любит красивые вещи. И еще я, разумеется, не могу не заметить, что весь этот дом приспособлен для пьяных оргий, для разврата. Ну да, Тарин говорила о затяжных, порой до месяца, вакханалиях Локка, но только теперь я живо представляю ее раскинувшейся на подушках, пьющей вино, смеющейся, целующей гостей. А может быть, и не только целующей.

Моя сестра-близнец всегда была скорее проказливой, чем злой, скорее застенчивой, чем распущенной. Во всяком случае, так я о ней думала. Пока я пробивалась наверх с помощью кинжалов и яда, она шла не менее опасной тропой страсти.

Я поворачиваюсь к лестнице, чувствуя неуверенность в том, что сумею довести эту игру до конца. Стараюсь вспомнить все, что знаю сама, все, что объяснила мне Тарин, и то, что я сама придумала про свою якобы последнюю встречу с Локком. Скажу, что у него было запланировано свидание с любовницей из рода селки. Вполне правдоподобно, не так ли? А с Подводным королевством совсем недавно земля была в ссоре, так что можно надеяться, что народ по-прежнему настроен против них.

– Обедать будете в большой столовой? – спрашивает идущая следом за мной Нив.

– Нет, подашь обед в мою комнату, – отвечаю я. Мне не хочется обедать, сидя в напряженном молчании одной за огромным столом.

Иду наверх, в полной уверенности, что помню дорогу. С некоторым внутренним трепетом открываю дверь, и на секунду мне кажется, что я попала не туда. Впрочем, сама комната Локка осталась на прежнем месте, только изменилась до неузнаваемости. Кровать украшена занавесками с вышитыми на них лисами, крадущимися среди высоких деревьев. Кроме того, в спальне появился низкий диван, на который небрежно брошены несколько платьев, и новый небольшой письменный стол с бумагой, чернильницей и перьями на нем.

Я иду в гардеробную Тарин и смотрю на ее платья – чуть менее яркие, чем мебель, которую выбрала моя сестра, но не менее красивые. Беру сорочку и тяжелый атласный халат, чтобы надеть его сверху, после чего снимаю платье из паутины и стекла.

Ткань сорочки холодит кожу. Я стою перед зеркалом в спальне Тарин и расчесываю волосы ее гребнем. Рассматриваю свое отражение, ищу те мелочи, которые могут выдать меня. Да, я мускулистее, чем моя сестра, но эту деталь можно скрыть с помощью одежды. Мои волосы чуть короче, чем у Тарин, но этого почти не заметно. Ну и характер, конечно. Вот уж что у нас с ней разное, так это характер.

– Приветствую вас, ваше величество, – говорю я, пытаясь вновь представить себя при Верховном Дворе. Что бы сделала при этом Тарин? И я в низком реверансе приседаю перед воображаемым королем. – Как же я ждала нашей встречи!

Само собой, Тарин не ждала, видела его, полагаю, недавно. Чувствую нарастающую тревогу в груди. Ведь я собираюсь сделать нечто большее, нежели просто ответить на вопросы во время дознания. Я собираюсь лгать Верховному королю прямо в лицо.

Следя за своим отражением в зеркале, я пытаюсь найти правильное выражение лица, почтительное, а не хмурое.

– Приветствую вас, ваше величество, вероломная гадина.

Хорошо звучит, но не годится, к сожалению.

– Приветствую вас, ваше величество, – начинаю я по новой. – Я не убивала моего мужа, хотя, если честно, он этого вполне заслуживал.

Раздается стук в дверь, от которого я вздрагиваю.

Входит Нера с большим подносом, ставит еду на кровать и с низким поклоном выходит из комнаты, так и не издав ни единого звука.

На подносе я вижу тост и джем с приторным сладким запахом, от которого у меня текут слюнки. Мне требуется некоторое время, чтобы вспомнить, что так пахнет фейрийский фрукт. И мне принесли сделанный из него джем так, будто этот плод, от которого у смертных мутится рассудок, привычен для Тарин, будто она регулярно его ест. Неужели Локк начал давать Тарин фейрийский фрукт втайне от нее? Или она сама сделала этот выбор, чтобы чувствовать опьянение? Я вновь теряюсь в догадках.

К счастью, помимо тоста с опасным для меня джемом, на подносе стоит чайник с крапивным чаем, мягкий сыр и три сваренных вкрутую яйца. Нормальный простой обед – если не считать, конечно, коварного фейрийского – фрукта.

Я пью чай, съедаю яйца и тост. Джем я соскребаю в салфетку, которую засовываю в дальний угол шкафа. Если Тарин спустя несколько недель найдет по запаху этот заплесневевший джем, пусть это станет маленькой расплатой за то, что она уговорила меня ей помочь.

Я снова смотрю на платья, пытаюсь выбрать одно из них на завтрашний день. Вычурным или ярким это платье быть не должно. Мой муж мертв, и мне положено носить траур. Хотя порученное мне Тарин дельце можно назвать черным, в ее гардеробе этот цвет полностью отсутствует. Я перебираю шелковые и атласные платья, парчовые с узорами в виде выглядывающих из-за листьев животных, расшитые бархатные цвета шалфея и синего неба. Наконец останавливаю свой выбор на платье цвета темной бронзы и бросаю его на диван вместе с парой темно-синих перчаток. Порывшись в шкатулке с драгоценностями, нахожу серьги, которые сама же и подарила сестре. Одна серьга в виде луны, другая в виде звезды, а сделал их мастер Гримсен, заколдовавший эти серьги так, что надевшая их женщина становится красивее.

Мне не терпится поскорее улизнуть из владений Локка и оказаться во Дворе Теней. Ничего я не желаю сейчас сильнее, чем повидать Таракана и Бомбу, услышать последние придворные новости и сплетни, оказаться в знакомых подземных комнатах.

Но тех комнат больше нет, их разрушил Призрак, продавший нас Подводному королевству. Я даже не знаю, где он вообще сейчас находится, Двор Теней.

И не могу подвергать его опасности.

Открыв окно, сажусь за стол Тарин и прихлебываю крапивный чай, вдыхаю резкий соленый запах моря, смешанный со сладким ароматом дикой жимолости, слушаю шелест ветерка в вершинах елей. Я чувствую себя дома и одновременно тоскую по дому.

Глава 6

Дознание должно начаться в тронном зале дворца под Холмом, когда на небе появятся первые звезды. Я прибываю к Верховному Двору в бронзовом платье Тарин, с наброшенной на плечи шалью, мои пальцы обтянуты перчатками, а волосы собраны в свободный пучок. Мое сердце лихорадочно бьется, но я надеюсь, что никто не узнает об этом, как и о том, что я вся мокрая от пота.

Будучи сенешалем Верховного короля, я была наделена определенными привилегиями, и хотя до этого восемь лет прожила в Эльфхейме без них, очень быстро успела привыкнуть к своему новому положению.

Но сейчас я Тарин, поэтому, когда я протискиваюсь сквозь толпу, все смотрят на меня с подозрением и никто не уступает дорогу. Что ж, Тарин – дочь предателя, сестра изгнанницы и жена, подозреваемая в убийстве собственного мужа. Во взглядах окружающих я читаю жадное нетерпение увидеть спектакль с разоблачением, признанием вины и дальнейшим наказанием. Но при этом Тарин никто не боится. Для всех она хоть и возможная преступница, но при этом женщина смертная и слабая.

Я полагаю, что это очень даже хорошо. Чем слабее кажется Тарин, тем легче будет убедить всех в ее невиновности.

Я продолжаю пробираться к помосту, на котором возвышается трон, но смотрю не на него, а по сторонам. Мне кажется, что даже воздух, которым я дышу, пропитан присутствием Верховного короля Кардана. На секунду меня охватывает дикое желание бросить все, повернуться и убежать прочь, прежде чем он меня заметит.

Не уверена, способна ли я сделать то, что задумала.

У меня слегка кружится голова.

Я не знаю, смогу ли смотреть на него так, чтобы на моем лице не отражались чувства, которые я при этом испытываю.

Делаю глубокий вдох и такой же глубокий выдох. Напоминаю себе о том, что он не должен понять, будто перед ним стою именно я. Не узнал же он Тарин, когда она надела мое платье! Вот и сейчас меня в ее платье узнать не должен.

«Кроме того, не забывай, – говорю я себе, – если ты не справишься, то тебя вместе с Тарин ждут большие неприятности».

Неожиданно вспоминаю все доводы Виви, когда она пыталась доказать мне, что это плохая затея – пытаться выдать себя за Тарин. Она права. То, что я сейчас делаю, – это глупость. Безумие. По приговору я должна оставаться в изгнании до тех пор, пока не получу высочайшего помилования, в противном случае меня ждет смертная казнь.

Мне вдруг приходит в голову, что Кардан, возможно, неправильно сформулировал эту часть приговора. А что, если я, как Верховная королева, сама могу помиловать себя? Но затем вспоминаю, как настаивала тогда на том, что я королева фейри, а стражники лишь смеялись в ответ. Кардану не потребовалось отрекаться от меня. Ему достаточно было просто ничего не говорить. И если я помилую саму себя, ему достаточно будет снова промолчать.

Нет, если он меня узнает, мне придется бежать, и прятаться, и надеяться на то, что приемы, которым я научилась во Дворе Теней, окажутся эффективнее приемов, которым обучена королевская стража. Но в таком случае Суд узнает о том, что Тарин виновна, – зачем иначе ей было бы просить поучаствовать меня в этом фарсе? И если я не сумею сбежать…

Я лениво начинаю прикидывать, какую именно казнь может выбрать для меня Кардан. Привязать к прибрежным камням и предоставить всю остальную работу морскому приливу? Никасия с удовольствием взялась бы это организовать.

Впрочем, если Кардан окажется не в духе, есть еще обезглавливание, повешение, обескровливание и четвертование. Или могут живьем скормить верховой жабе…

– Тарин Дуарте, – поизносит рыцарь, прерывая череду моих жутких мыслей. Тон у него ледяной, а серебряные доспехи говорят о том, что этот рыцарь входит в личную охрану Кардана. – Жена Локка. Ты должна встать на место, отведенное для истца.

Я иду, куда мне указано, поняв, что неосознанно встала там, где много раз стояла раньше, когда была сенешалем. Затем вспоминаю, кто я есть сейчас, и низко приседаю, давая понять тем самым, что полностью подчиняюсь воле Верховного короля. Поскольку я не в силах делать реверанс, глядя в лицо Кардану, опускаю голову и все время смотрю в землю.

– Тарин? – спрашивает Кардан, и я внутренне сжимаюсь, услышав этот до боли знакомый голос.

У меня больше нет возможности стоять, потупив взор, и я поднимаю глаза.

Кардан еще красивее, еще прекраснее, чем мне запомнилось. Собственно говоря, все фейри либо прекрасны, либо отвратительны на вид – такова уж их природа. Наш смертный ум не может постичь волшебный народ, его мощь притупляет наш разум.

На каждом пальце Кардана сверкают кольца. С его плеч свисает гравированная и украшенная драгоценными камнями нагрудная броня, прикрывая белоснежную крахмальную рубашку. Носки его сапог загнуты вверх, а их голенища достигают до самых колен Кардана. Виден его обхвативший одну ногу хвост. Очевидно, Кардан не считает больше нужным скрывать его. На лоб Кардана надвинута Кровавая корона.

Он смотрит на меня своими черными с золотистым ободком глазами, в уголках его губ притаилась легкая ухмылка. Темные волосы Кардана падают ему на лицо – свободно, слегка неряшливо, будто он только что выбрался из чьей-то постели.

Я не могу перестать удивляться тому, что когда-то имела власть над ним, Верховным королем Фейриленда. И как самонадеянна когда-то была, считая, что могу удержать эту власть.

Я помню, как эти губы касались моих губ. Я помню все, что он делал со мной.

– Ваше величество, – говорю я, потому что должна что-то сказать и потому что все, что я репетировала, именно с этого и начиналось.

– Мы сочувствуем вашему горю, – величественным тоном произносит он. – И не решились бы беспокоить вас, если бы не крайняя необходимость задать вам несколько вопросов, связанных с кончиной вашего мужа.

– Вы действительно думаете, что она переживает? – спрашивает Никасия. Она стоит рядом с женщиной, которую я пусть не сразу, но узнаю – это мать Кардана, леди Аша. На ней переливается серебристое платье, кончики ее рогов украшены драгоценными камнями. Лицо леди Аши также сверкает серебром, серебряная пыльца нанесена у нее на щеки, блестит на губах. Никасия одета в цвета моря – платье зеленое, словно водоросли, аквамариновые волосы заплетены в уложенную наверх косу и увенчаны короной, искусно сделанной из рыбьих костей и челюстей.

К счастью, ни одна из них не стоит рядом с Верховным королем. Это означает, что должность сенешаля по-прежнему вакантна.

Мне ужасно хочется огрызнуться на Никасию, но Тарин этого не сделала бы, так что и я воздерживаюсь. Ничего не говорю, проклиная себя за то, что знаю, чего Тарин не сделала бы, но гораздо хуже представляю себе, что она стала бы делать.

Никасия подходит ближе, и я с удивлением замечаю на ее лице печаль. Локк действительно когда-то был ее другом и любовником, хотя не думаю, что он был хорош в любой из этих ролей. Впрочем, это совершенно не означает, что Никасия могла желать ему смерти.

– Ты сама убила Локка? – спрашивает она. – Или уговорила свою сестру сделать это ради тебя?

– Джуд в изгнании, – говорю я и тут же отмечаю, что мои слова прозвучали опасно мягко. – И я сама никогда не причиняла Локку вреда.

– Нет? – переспрашивает Кардан, подавшись вперед на своем троне. За его спиной дрожат лозы. Хвост Верховного короля дергается.

– Я люб… – Мне трудно выговорить эти слова, но они их ждут. И я выталкиваю их из себя, слегка всхлипнув при этом. – Я любила его.

– Порой мне казалось, что именно так и было, – рассеянно замечает Кардан. – Но вполне возможно, что ты лжешь. Я собираюсь навести на тебя чары. Они заставят тебя сказать правду.

Он поднимает свою руку, и в воздухе появляется магическое мерцание.

Я ничего не чувствую. Полагаю, что на меня по-прежнему действуют заклинания Дайна. Благодаря им меня не способен околдовать даже Верховный король.

– Ну а теперь скажи мне правду, – приказывает Кардан. – Как тебя зовут?

– Тарин Дуарте, – отвечаю я и делаю реверанс, радуясь тому, как легко удалось мне солгать. – Я дочь Мадока, жена Локка и подданная Верховного короля Эльфхейма.

– Какие прекрасные манеры, – кривит губы Кардан.

– Я была хорошо воспитана.

Это он сам должен знать, как-никак, мы с ним в одной школе учились.

– Это ты убила Локка? – спрашивает он. Шум вокруг меня стихает. Не звучат больше песни, не слышен смех, реже звенят кубки. Народ напрягся. Им интересно, признаю я сейчас свою вину или нет.

– Нет, – отвечаю я и бросаю многозначительный взгляд на Никасию. – Я не убивала сама и не подстраивала его смерть каким-то другим способом. Возможно, причину гибели моего мужа следует искать в море, где его обнаружили.

– Мы знаем, что Джуд убила Балекина, – поворачивается к Кардану Никасия. – Она сама призналась в этом. Кроме того, я давно подозреваю, что она и Валериана убила тоже. Если Тарин не убийца, тогда виновата должна быть Джуд. Моя мать, королева Орлаг, заключила с тобой перемирие. Зачем ей было убивать твоего Мастера развлечений? Какая выгода? Она знала, что он твой друг… и мой тоже.

В конце фразы ее голос срывается, хотя она и пытается скрыть это. Да, ее горе неподдельно, я вижу это.

Пытаюсь вызвать у себя слезы. Было бы очень кстати заплакать именно сейчас, но сделать этого, стоя перед Карданом, мне не удается.

Он смотрит прямо на меня, сведя к переносице свои черные брови.

– Хорошо, скажи, как ты думаешь, это твоя сестра убила Локка? Только не повторяй мне то, что я и без того знаю. Да, я отправил Джуд в изгнание. Это могло остановить ее, а могло и нет.

Как же мне хочется врезать по его самодовольной физиономии, чтобы показать, что меня невозможно остановить.

– У нее не было причин ненавидеть Локка, – лгу я. – Не думаю, что она хотела бы причинить ему зло.

– Так ли это? – с сомнением спрашивает Кардан.

– Возможно, конечно, что это лишь слухи, однако при дворе широко известна история о тебе, твоей сестре и Локке, – вступает в разговор леди Аша. – Она любила его, но он выбрал тебя. Иногда одной сестре просто невозможно вынести, видя, как счастлива другая.

Кардан бросает взгляд на свою мать. Я размышляю над тем, что так сильно могло привлекать ее в Никасии, если не считать, разумеется, того, что они обе – мерзкие твари. И чего, интересно, Никасия ожидает от нее. Да, Орлаг может быть свирепой и ужасной королевой Подводного мира, и мне не хочется больше ни секунды провести в ее присутствии, но она любит свою дочь, этого у нее не отнимешь. Следовательно, Никасия должна и от матери Кардана ожидать большего, чем те жиденькие чувства, которые она в состоянии испытывать даже к собственному сыну?

– Джуд никогда не любила Локка. – Мое лицо краснеет, однако моя стыдливость – это отличная ширма, за которую можно спрятаться. – Она любила кого-то другого. Вот ему она точно желала бы смерти.

С удовольствием замечаю, как вздрагивает Кардан от этих слов.

– Довольно, – говорит он, не давая мне продолжить. – Я услышал все, что мне хотелось знать по этому делу…

– Нет! – прерывает его Никасия, заставляя слегка подскочить всех, кто собрался в тронном зале. Прерывать Верховного короля считается чудовищным нарушением этикета. Даже для принцессы. И особенно – для посла. Едва успев выкрикнуть, Никасия уже, видимо, сознает это, но все же договаривает: – Тарин может иметь на себе какой-нибудь оберег, что-то такое, что делает ее невосприимчивой к чарам.

Кардан бросает на Никасию испепеляющий взгляд. Она не только грубо нарушила этикет, но еще и позволила себе усомниться в магических силах короля. Но проходит секунда, и гнев Верховного короля сменяется каким-то другим чувством.

– Я полагаю, что ее следует обыскать, – криво усмехаясь, объявляет он.

Рот Никасии тоже кривится в злобной усмешке. Мне кажется, что я вновь сижу на уроке в рощице возле дворца и против меня сговорились отпрыски местных джентри.

Вспоминаю и недавнее унижение, когда из меня сделали Королеву Веселья и раздели перед придворными. Если они снимут с меня мое платье сейчас, то сразу увидят и бинты, и свежие порезы у меня на теле, и я не смогу как-либо внятно объяснить их происхождение. И тогда они догадаются, что я не Тарин.

Я не могу допустить, чтобы это случилось. Стараюсь собрать все, что у меня осталось от чувства собственного достоинства, и начинаю говорить, подражая своей мачехе Ориане, ее властному непререкаемому тону.

– Мой муж был убит, – звенящим от напряжения голосом произношу я. – И независимо от того, верите вы мне или нет, я оплакиваю его. И не стану на потеху Двора раздеваться, когда его тело еще и остыть-то толком не – успело.

К несчастью, ухмылка Верховного короля после моих слов становится только еще шире.

– Как пожелаешь, – говорит он. – В таком случае я осмотрю тебя один. В моих покоях.

Глава 7

Я в бешенстве шагаю по коридорам дворца в нескольких шагах позади Кардана. Естественно, нас сопровождают стражники – следят, чтобы я не сбежала.

Мое положение выглядит близким к безвыходному.

Ну, приведет он меня в свои огромные апартаменты, и что дальше? Прикажет стражнику держать меня, а сам начнет снимать все, что может защищать меня от чар – украшения, одежду – пока я не останусь перед ним обнаженной? Если до этого дойдет, Кардан заметит мои старые шрамы, которые уже видел раньше. А если снимет с меня и перчатки – а он их непременно снимет – то увидит палец с отрубленной верхней фалангой, и тогда мне конец.

Одним словом, если он меня разденет, то непременно узнает.

Значит, нужно этого не допустить. В его комнатах есть потайной ход, из которого я смогу выбраться наружу через одно из хрустальных окон.

Бросаю взгляд на стражников. Если их не будет рядом, я смогу прошмыгнуть мимо Кардана, промчаться потайным ходом и выскочить наружу. Только как от них избавиться?

Вспоминаю мерзкую улыбочку Кардана, когда тот объявил о том, что он собирается сделать со мной. Возможно, ему хочется увидеть Тарин обнаженной. В конце концов, он желал меня, но мы с Тарин похожие как две капли воды. Возможно, если я соглашусь добровольно раздеться перед ним, Кардан отпустит свою охрану. Ведь сказал же он, что будет один осматривать меня.

Эти размышления приводят меня к новой, еще более смелой мысли. А что, если мне удастся настолько его отвлечь, что он вообще меня не узнает. Не сможет. Можно задуть свечи и раздеваться перед ним в полумраке…

Эти мысли настолько занимают меня, что я практически не замечаю идущую навстречу служанку. Цокая своими копытцами, она несет поднос с бутылкой бледно-зеленого, как сельдерей, вина и несколькими стеклянными бокалами. Когда мы встречаемся, ее поднос неожиданно качается в мою сторону. Служанка вскрикивает, я ощущаю толчок, и мы со служанкой обе оказываемся на полу, среди осколков разбившихся бокалов.

Охранники останавливаются. Кардан поворачивается. Я удивленно смотрю на девушку-служанку. Мое платье залито вином. Народ крайне редко бывает неуклюжим, поэтому я не считаю наше столкновение случайным и оказываюсь права. Пальцы девушки трогают мою обтянутую перчаткой руку. Чувствую прикосновение к моему запястью чего-то кожаного и стального. Служанка засовывает мне в рукав нож в кожаных ножнах и наклоняется ближе, делая вид, что вытаскивает у меня из волос осколки стекла.

– Ваш отец идет за вами, – чуть слышно шепчет она. – Дождитесь сигнала. Затем ударьте ножом охранника, который будет находиться ближе всего к двери, и бегите.

– Какой сигнал? – шепчу я в ответ, изображая, будто помогаю служанке собирать осколки.

– О нет, миледи, прошу прощения, но вам совершенно не к чему наклоняться самой. Я подберу, – нормальным, звучным голосом произносит она, покачивая головой.

Один из личных телохранителей Верховного короля хватает меня за руку.

– Пошли, – коротко приказывает он, поднимая меня на ноги. Я прижимаю руку к сердцу, чтобы не дать ножу выскользнуть у меня из рукава.

Затем направляюсь в покои Кардана в полном замешательстве.

Мадок идет спасать Тарин. Это лишний раз напоминает о том, что если я у него не в чести, то моя сестра, напротив, пользуется расположением отчима. Ведь именно она помогла ему уклониться от клятвы верности Верховному королю. Она отдала в его распоряжение половину королевской армии. Интересно, какие планы у Мадока на мою сестру и что он мог обещать Тарин. Представляю, как он доволен, что она избавилась от Локка.

Но что будет делать Мадок, когда явится? С кем он собирается драться? И что скажет, когда вместо Тарин обнаружит меня?

Двое слуг открывают тяжелые двойные двери в королевские покои, и Кардан заходит внутрь, где сразу же валится на низкую кушетку. Я захожу следом и неловко останавливаюсь на середине ковра. Никто из охранников в покои короля не заходит, и двойные двери сразу же закрываются у меня за спиной. Что ж, по крайней мере, мне не нужно будет придумывать способ заставить Кардана избавиться от – охраны.

И у меня есть нож.

Гостиная короля осталась такой же, какой я ее помню со времен заседаний Совета. Воздух в ней пахнет дымом, вербеной и гвоздикой. Кардан развалился, задрал свои ноги в сапогах на каменный стол, искусно вырезанный в виде грифона, хищно поднявшего когти. Верховный король одаривает меня мимолетной заговорщицкой улыбкой, идущей совершенно вразрез с тем, что им было произнесено с трона.

– Ну, – говорит он, похлопывая ладонью по кушетке рядом с собой. – Ты мои письма получала?

– Что? – Я настолько ошеломлена, что это слово получается у меня похожим на воронье карканье.

– Ты ни разу не ответила ни на одно из них, – продолжает он. – Я уж начал подумывать, не растеряла ли ты свои амбиции, оказавшись в мире смертных.

Это, должно быть, тест. Западня. Ловушка.

– Ваше величество, – сухо отвечаю я. – Я полагала, что вы привели меня сюда, для того чтобы лично убедиться в том, что на мне нет никаких амулетов и оберегов.

Король поднимает одну бровь, его улыбка становится еще шире.

– Проверю, если ты того хочешь. Мне все равно. Приказать тебе снять одежду?

– Что вы делаете? – с отчаянием восклицаю я. – Какую игру затеяли?

Он смотрит на меня так, словно это я веду какую-то странную игру, и говорит:

– Джуд, неужели ты на самом деле могла подумать, что я тебя не узнаю? Я понял, что это ты, с первой секунды, когда ты только-только вошла в тронный зал.

– Это невозможно, – трясу я головой. Если бы он узнал меня, то не здесь я была бы сейчас, а сидела в сырой камере в Башне Забвения и готовилась к своей скорой казни.

Но, может быть, он доволен тем, что я нарушила условия ссылки? Доволен и рад тому, что я сама отдала себя в его руки. Играет теперь со мной, как кошка с мышкой.

Он встает с кушетки и говорит, пристально глядя на меня:

– Подойди ближе.

Я делаю шаг назад.

– Мои советники сказали мне, что ты встречалась с посланницей Двора Зубов и потому, возможно, сотрудничаешь теперь с Мадоком. Мне не хотелось этому верить, но по тому, как ты смотришь на меня, придется, наверное, поверить. Скажи мне, что это неправда.

В первое мгновение я вообще не понимаю, о чем он, затем вспоминаю. Грима Мог. Ну, конечно же, Грима Мог!

– Я не предательница, – говорю я, но тут же вспоминаю про спрятанный у меня в рукаве нож.

– Если ты злишься из-за… – Он не договаривает и внимательнее всматривается в мое лицо. – Нет, ты не злишься. Ты боишься. Но с чего бы тебе бояться меня?

Меня бросает в дрожь от чувства, которое я едва ли могу понять.

– Не боюсь, – лгу я. – Я ненавижу тебя. Ты отправил меня в изгнание. Все, что ты говорил мне, все, что обещал, оказалось обманом. А я была настолько глупа, что однажды поверила тебе.

Нож в кожаных ножнах легко соскальзывает в мою руку.

– Разумеется, это был обман… – начинает Кардан, но не договаривает, увидев оружие.

Все трясется от взрыва – достаточно близкого и сильного, чтобы заставить нас застыть на месте. С полок падают и разлетаются по полу книги. Мы с Карданом с одинаковым удивлением смотрим друг на друга. Затем он осуждающе хмурится и прищуривает глаза.

Предполагается, что в этот момент я должна ударить Кардана ножом и бежать.

В следующую секунду совсем рядом раздается звук, который невозможно спутать ни с чем. Звон металла о металл.

– Оставайся здесь, – говорю я и вытаскиваю нож из ножен, которые бросаю на пол.

– Джуд, не надо… – кричит мне вслед Кардан, но я уже вылетаю за дверь.

Один из охранников мертвым лежит на полу, у него из груди торчит копье. Остальные стражники сражаются с солдатами Мадока – элитными, закаленными в боях, смертельно опасными. Я знаю их, знаю, что они безжалостны в бою, и если эти солдаты уже так близко подобрались к Кардану, то жизнь Верховного короля в опасности. В очень большой опасности.

Вспоминаю о потайном ходе, по которому собиралась бежать из тронного зала. Что ж, я могу провести по нему Кардана в обмен на помилование. Либо он прекращает мое изгнание и остается живым, либо пусть надеется на то, что его увальни-телохранители сумеют справиться с головорезами Мадока. Я уже собираюсь вернуться к Кардану, когда один из солдат в шлеме хватает меня за руку.

– Тарин у меня, – хриплым женским голосом кричит солдат, и я узнаю ее. Это Силья, она наполовину гульдра. Ужасная тварь. Я видела, с каким наслаждением она резала глотки куропаткам.

Я бью ее ножом по руке, но его лезвие не способно пробить толстую боевую рукавицу. Пальцы Сильи стальным обручем сжимают мое запястье.

– Дочка, – слышу я тяжелый низкий голос Мадока. – Дочка, не бойся…

Его рука держит тряпку, от которой воняет приторной, тошнотворной сладостью. Мадок прижимает эту тряпку к моему лицу, закрывая мне нос и рот. Я чувствую, как бессильно расслабляются мои руки и ноги, а в следующий момент не чувствую уже ровным счетом ничего.

Глава 8

Проснувшись, обнаруживаю себя в лесу, которого не могу узнать. Не чувствую распространенного повсюду запаха моря, не слышу шума волн. Вокруг меня папоротники, лесная подстилка из опавших листьев, доносятся потрескивание огня и отдаленный гул голосов. Сажусь. Выясняется, что я лежу на плотных одеялах, и накрыта ими же. Нет, это не одеяла. Это лошадиные попоны – элегантные, правда. Замечаю стоящую неподалеку карету с раскрытой дверцей.

На мне по-прежнему надето платье Тарин, на руках – ее перчатки.

– Не обращай внимания на головокружение, – мягко говорит мне голос. Ориана. Она сидит поблизости, одетая в шерстяное платье, надетое, как мне кажется, поверх нескольких юбок. Ее волосы зачесаны назад и заправлены под зеленую шапочку. Сейчас Ориана выглядит совершенно непохожей на ту воздушную, невесомую придворную даму, какой я знала ее раньше. – Оно пройдет.

Я провожу рукой по своим волосам – они теперь распущены, хотя в них все еще сохранились шпильки.

– Где мы? И что произошло?

– Твой отец с самого начала был против того, чтобы ты оставалась на островах, а теперь, когда ты лишилась защиты Локка, Верховному королю очень скоро придет в голову мысль взять тебя в заложницы. Это лишь вопрос времени.

Сильно потираю лицо ладонью. Возле огня какая-то похожая на длинное насекомое фейри помешивает в большом котле.

– Хочешь супа, смертная? – спрашивает она.

Я отрицательно трясу головой.

– Хочешь супа? – с надеждой повторяет фейри. Ориана отмахивается от нее, берет стоящий на земле рядом с костром чайник и наливает из него в деревянную чашку дымящуюся жидкость, пахнущую корой и грибами.

Я делаю глоток и сразу же, резко, моя голова перестает кружиться.

– Верховного короля взяли в плен? – спрашиваю я, начиная вспоминать, как схватили меня саму. – Он жив?

– Мадоку не удалось добраться до него, – с явным сожалением отвечает Ориана.

Чувствую огромное облегчение и ненавижу себя за это.

– Но… – начинаю я, собираясь спросить о том, чем же закончилась та схватка, однако вспоминаю о том, кто я есть, и прикусываю свой длинный язык. На протяжении многих лет мы с Тарин как бы менялись ролями, притворялись друг другом. Чаще всего это сходило нам с рук, пока мы не заходили в этом слишком далеко или не допускали очевидных промашек. Если я не начну делать глупостей, у меня есть неплохой шанс протянуть эту игру до того момента, пока смогу сбежать.

А что потом?

Кардан вел себя со мной так обезоруживающе легко, словно его смертный приговор был вынесен мне просто в шутку, которая осталась между нами. А эти его слова о письмах, которых я не получала. Что могло быть написано в них? Быть может, он намеревался помиловать меня? Или предлагал какого-то рода сделку?

Не могу представить себе письмо от Кардана. Каким оно было – коротким и официальным? Полным слухов и сплетен? Залитым вином? Или вся эта история с письмами – очередной трюк, еще одна западня?

Разумеется, трюк.

Что бы ни было у Кардана на уме, он наверняка уверен, что я заодно с Мадоком. И это беспокоит меня, хотя в принципе не должно.

– Главной задачей твоего отца было вытащить тебя оттуда, – напоминает мне Ориана.

– Но не только же это, верно? – говорю я. – Он не мог устроить нападение на дворец Эльфхейма только ради меня одной.

Мои мысли не слушаются меня, бестолково носятся друг за другом. Я больше ни в чем не уверена.

– Я не спрашивала Мадока о его планах, – уклончиво отвечает она. – И ты не должна.

А я уже и забыла, каково это, когда тобой командует Ориана. Она всегда ведет себя так, словно мое любопытство должно немедленно вызвать какой-то скандал в нашей семье. Особенно раздражает такое обращение сейчас, когда ее муж украл у Верховного короля половину армии и планирует против него переворот с целью захватить власть.

У меня в голове эхом звучат слова Гримы Мог: «Двор Зубов отдал себя в руки старого Главного генерала – твоего отца – и шайки других изменников. Из достоверных источников мне известно, что твой Верховный король будет свергнут еще до следующего полнолуния».

Теперь они кажутся мне гораздо более убедительными, чем прежде.

Но поскольку предполагается, что я Тарин, предпочитаю ничего не отвечать. Почти сразу лицо Орианы выражает сочувствие, и она говорит:

– Сейчас для тебя самое главное – это отдых. Понимаю, что прятаться в лесу – это последнее, что тебе нужно после потери Локка.

– Да, – говорю я. – Много на меня свалилось всего. Думаю, что если все в порядке, мне действительно следует отдохнуть немного.

Ориана протягивает руку и нежным движением отводит назад упавшую мне на лоб прядь. Я знаю, что она не сделала бы этого, если бы знала, что я Джуд. Тарин обожает Ориану, они с ней близки, а я – нет.

На это есть много причин. Не последняя из них – то, что я помогла спрятать Оука в мире смертных, подальше от короны. С тех пор Ориана стала благодарна мне, но и обиделась при этом тоже. А в Тарин, я думаю, она видит человека, которого легко может понять. Возможно, Тарин действительно родственная душа с Орианой, хотя… Хотя убийство Локка ставит это под сомнение, как, впрочем, и все, что я, казалось, знала о своей сестре-близнеце.

Закрываю глаза. Понимаю, что надо бы поломать голову над тем, как убраться отсюда, но вместо этого засыпаю.

В следующий раз я просыпаюсь в карете, которая куда-то катит. Напротив меня сидят Мадок и Ориана. Занавески на окнах задернуты, но я слышу звуки совершающего переход военного лагеря – цокот конских копыт, тяжелые шаги солдат. Слышу также характерное рычание гоблинов, окликающих друг друга.

Смотрю на красный берет – моего отчима и убийцу моего родного отца. Замечаю щетину на его небритом в течение нескольких дней лице. На его знакомом, нечеловеческом лице. Мадок выглядит очень уставшим.

– Проснулась, наконец? – с улыбкой спрашивает он меня, показывая свои зубы. Увидев их, я без особого удовольствия вспоминаю Гриму Мог.

Пытаюсь выпрямиться и улыбнуться в ответ. Уж не знаю, из-за супа я отключилась или все еще действовала та отвратительная сладкая дрянь, которой заставил меня надышаться Мадок, но я совершенно не помню, как меня сажали в карету.

– Долго я проспала? – спрашиваю я.

– С момента дознания, которое выдумал Верховный король, прошло уже три дня, – небрежно машет рукой Мадок.

У меня кружится голова, и я опасаюсь ляпнуть что-нибудь невпопад, благодаря чему меня сразу разоблачат. То, что я с такой легкостью теряю сознание, работает на меня – так мне легче прикидываться моей сестрой. До того, как попасть в плен в Подводный мир, я приучала свой организм быть невосприимчивым к ядам, но теперь, похоже, стала такой же уязвимой для них, как Тарин.

Если мне удастся держать себя в руках, то я, наверное, смогу сбежать, оставшись неузнанной. Прикидываю, что именно из разговора с Мадоком могло бы в первую очередь заинтересовать Тарин. Наверное, то, что связано с – Локком.

– Я сказала им, что не делала этого, – сделав глубокий вдох, говорю я. – На меня даже чары навели, я сама настояла на этом.

Судя по его взгляду, Мадок смотрит на меня сейчас не как на лгунью, выдающую себя за свою сестру, но просто как на идиотку.

– Сомневаюсь в том, что этот мальчишка-король предполагал выпустить тебя живой из своего дворца, – говорит он. – Он очень старался удержать тебя.

– Кто? Кардан?

Что-то не похоже это на него.

– Половина моих рыцарей полегла там, – мрачно сообщает мне Мадок. – Внутрь мы проникли без особого труда, но затем тронный зал внезапно сам собой замкнулся вокруг нас. Двери трещали и сжимались. Лозы и корни преграждали нам путь, тянулись к нашим шеям, стремясь сломать их или задушить.

Я довольно долгое время молчу, прежде чем спросить:

– И все это вызвал Верховный король?

Не могу поверить, чтобы это сделал Кардан, которого я оставила одного в апартаментах. Его самого тогда впору было защищать.

– Его охрана хорошо обучена и хорошо подобрана, а сам он знает свою силу. Я рад, что сумел прощупать Кардана, прежде чем идти против него всерьез.

– А ты уверен, что это вообще мудро – идти против него? – осторожно спрашиваю я. Возможно, это и не совсем то, что сказала бы на моем месте Тарин, но зато уж точно не то, что сказала бы я.

– Мудрость – удел слабых, – отвечает Мадок. – И крайне редко помогает им так, как они на то надеются. Вот ты, например. Какой бы мудрой ты ни была, а за Локка замуж вышла. Разумеется, с тех пор ты стала мудрее. Настолько мудрее, что, возможно, сделала себя вдовой.

Ориана кладет свою руку ему на колено – предупреждающий жест.

– А что? – громко смеется Мадок. – Я никогда не скрывал, что мне совершенно не нравится этот мальчишка. И не ждите, что я стану его оплакивать.

Интересно, стал бы он так смеяться, если бы узнал, что Тарин действительно убила Локка? Впрочем, кого я хочу обмануть? Конечно, смеялся бы, даже еще громче, наверное. Хохотал бы до тошноты.

* * *

Наконец наша карета останавливается, Мадок выскакивает наружу и сразу окликает своих солдат. Я выскальзываю следом за ним и осматриваюсь вокруг. Мне все незнакомо – и здешний пейзаж, и открывшийся передо мной военный лагерь.

Землю покрывает снег, на нем разведены большие костры и натянуты палатки. Некоторые из них сделаны из звериных шкур, другие из разноцветных тканей – холстины, шерсти и даже шелка. Но больше всего меня поражают огромные размеры лагеря, полного вооруженных солдат, в любой момент готовых выступить против Верховного короля. За лагерем, чуть западнее его, поднимается гора, склон которой покрыт густой порослью елей. Рядом с горой приютилась крошечная застава – единственная палатка и несколько солдат.

Я чувствую себя бесконечно далекой от мира смертных.

– Где мы? – спрашиваю я у Орианы, выбравшейся из кареты и подошедшей ко мне с плащом, чтобы набросить его на мои плечи.

– Неподалеку от Двора Зубов, – отвечает она. – Так далеко на севере живут в основном только тролли и гульдры.

Двор Зубов – это Неблагой двор, который удерживал в тюрьме Таракана и Бомбу и отправил в изгнание Гриму Мог. Самое последнее место, где я хотела бы оказаться. Место, откуда я не вижу способа убежать.

– Пойдем, – говорит Ориана. – Постараемся как можно удобнее тебя устроить.

Она ведет меня через лагерь, мимо группы троллей, разделывающих тушу убитого лося, мимо эльфов и гоблинов, орущих военные песни, мимо портного, который чинит перед костром целую груду амуниции из звериных шкур. Издалека доносятся звон стали, повышенные голоса, крики животных. Воздух густо пропитан дымом, разбитая сотнями сапог земля под ногами превратилась в грязную снежную кашу. Пока что я плохо здесь ориентируюсь, поэтому стараюсь не потерять из вида Ориану. Наконец мы подходим к большой, но удобной на вид палатке, перед которой прямо на земле стоят два крепких раскладных, сделанных из козлиных шкур, стула.

Мой взгляд привлекает стоящий неподалеку замысловатый шатер. Опираясь о землю позолоченными когтистыми лапами, он выглядит так, будто держит в них весь мир и готов в любую минуту сорваться с места и помчаться туда, куда прикажет ему хозяин. Пока я рассматриваю шатер, из него выходит Гримсен. Да-да, тот самый кузнец Гримсен, который выковал Кровавую корону и много-много других артефактов для жаждущего все большей и большей славы Фейриленда. Одет Гримсен так изящно и богато, словно он не кузнец, а самый настоящий принц. Заметив меня, он бросает в мою сторону хитрый взгляд. Я отвожу глаза в сторону.

Внутри палатка Мадока и Орианы напоминает их дом, и в ней я чувствую себя неуютно. Один угол палатки превращен в импровизированную кухню, где сушатся гирлянды трав, а рядом с ними на полках видны запасы сухой колбасы, масла и сыра.

– Ты можешь принять ванну, – говорит мне Ориана, указывая на медную ванну, стоящую в другом углу. Ванна до половины наполнена снегом. – Мы разогреем на огне металлический брусок, затем положим его в ванну, он растопит снег и нагреет воду так, что в ней вполне можно будет помыться.

Я отрицательно трясу головой, потому что мне по-прежнему нельзя снимать перчатки и показывать свою изуродованную руку. В принципе здешний холод мне подходит, им очень легко объяснить то, что я постоянно хожу в перчатках.

– Нет, лучше просто умоюсь, – говорю я. – Скажи, а какая-нибудь теплая одежда для меня здесь найдется?

– Само собой, – отвечает Ориана и начинает суетиться на тесном пространстве, подбирая для меня плотное синее платье, чулки и сапоги. Она выходит из палатки и возвращается назад.

Спустя несколько минут появляется слуга с большим котелком, в котором дымится вода, и ставит его на стол вместе с полотенцем. Вода пахнет можжевельником.

– Я оставлю тебя, освежись, – говорит Ориана, накидывая плащ себе на плечи. – Сегодня мы обедаем с Двором Зубов.

– Мне не хочется причинять вам неудобства, – говорю я. Мне очень неловко оттого, что она так добра ко мне, но я знаю, что не для меня предназначена эта доброта.

– Ты хорошая девочка, – улыбается Ориана и гладит меня по щеке. Я краснею от смущения.

Никогда я от нее такого не слышала.

Когда же Ориана уходит, я рада остаться одна. Быстренько обшариваю палатку, но не нахожу никаких карт или военных планов. Съедаю кусок сыра. Умываю лицо и все остальные части тела, до которых могу добраться, не раздеваясь, затем полощу рот теплой водой с капелькой мятного масла и чищу язык.

Наконец, надеваю на себя новое тяжелое теплое платье, заново заплетаю волосы в две простые тугие косички. Заменяю свои бархатные перчатки на шерстяные – проверив, разумеется, не заметен ли в них отсутствующий кончик пальца, способный меня выдать.

К тому времени, когда я заканчиваю свои процедуры, возвращается Ориана. Она приводит с собой нескольких солдат, несущих кипу меховых шкур и одеял. По приказу Орианы они сгружают все это на предназначенную для меня кровать, отгороженную от всех ширмой.

– Думаю, что на первое время сгодится, – говорит Ориана и смотрит на меня, ожидая моего подтверждения.

Я с трудом удерживаюсь от того, чтобы поблагодарить ее.

– Шикарнее, чем можно было мечтать, – говорю я.

Когда солдаты уходят, следую за ними через полог палатки. Выйдя наружу, пытаюсь сориентироваться по солнцу, которое вот-вот закатится, и снова осматриваю море палаток. Выделяю отдельные группировки. Вот люди Мадока, над их палатками поднят вымпел с его эмблемой – перевернутый в виде чаши полумесяц. А вот эти солдаты из Двора Зубов, их палатки помечены символом, напоминающим мрачный горный хребет.

Вижу представителей еще двух-трех других Дворов, правда, тех, что либо сами меньше, либо послали совсем мало солдат. «Целая шайка других изменников», – вспоминаются мне слова Гримы Мог.

Ничего не могу с собой поделать и продолжаю размышлять как шпионка. Сейчас у меня отличная позиция, чтобы разведать план Мадока. Я в его лагере, в его собственной палатке. Значит, я могу раскрыть все.

«Но это же безумие», – говорю я самой себе. Много ли времени пройдет, пока Ориана или Мадок обнаружит, что я Джуд, а не Тарин? Вспоминаю клятву, которую дал мне Мадок: «Я одержу над тобой победу, но подготовлюсь к ней как можно тщательней, как перед схваткой с соперником, который доказал, что он мне ровня». Двусмысленный это был комплимент. Не комплимент даже, а скорее угроза. Неприкрытая. Я точно знаю,что делает Мадок со своими врагами – убивает их, а затем макает в их кровь свой берет.

По идее, я в изгнании, и все это не должно меня касаться.

Но касается. Если я узнаю о планах Мадока, то смогу обменять их на окончание моей ссылки. Кардан, я думаю, согласится на это, если я дам ему шанс спасти Эльфхейм. Если, конечно, не решит, что я лгу и блефую.

Виви сказала бы сейчас, что мне следует перестать заботиться о королях и войнах и подумать над тем, как самой возвратиться домой. После поединка с Гримой Мог я вправе требовать от Брайерна работы на более выгодных условиях. Виви права в том, что если мы прекратим прикидываться, будто мы обычные люди, то сможем зажить на более широкую ногу и снять более просторную квартиру. Тем более что, судя по результатам королевского расследования, Тарин, скорее всего, не сможет больше возвратиться в Фейриленд.

По крайней мере, до тех пор, пока Мадок не возьмет верх.

Может, мне успокоиться и просто допустить, чтобы это случилось?

Но я не смогу через себя переступить.

Даже если это кажется глупостью, я не в состоянии совладать с гневом, который поднимается во мне, сжигает мое сердце.

Я королева Эльфхейма.

Даже в изгнании я все равно остаюсь королевой.

А это значит, что Мадок не только у Кардана пытается отобрать трон. Но и у меня.

Глава 9

Мы обедаем в палатке Двора Зубов, которая раза в три больше палатки Мадока и украшена роскошно, как настоящий дворец. Пол покрыт коврами и шкурами. С потолка свисают лампы, толстые свечи горят на столе между графинами с какими-то прозрачными напитками и блюдами подернутых инеем белых ягод, которых я никогда раньше не видела. В углу перебирает струны арфистка, переливы ее мелодий плывут в воздухе, аккомпанируя негромкому гулу разговоров.

В центре палатки установлены три трона – два больших и один маленький. Они кажутся вырезанными изо льда скульптурами, внутри которых застыли цветы и листья. Большие троны пустуют, а на маленьком сидит девочка с голубой кожей. На голове у нее корона из сосулек, вокруг рта и шеи блестит золотая уздечка. Девочка закутана во что-то вроде серого кокона, а на вид она, пожалуй, всего лишь на год или два старше Оука и внимательно рассматривает свои беспокойно шевелящиеся пальцы. Ногти на них коротко обкусаны и обведены тонким ободком засохшей крови.

Если она принцесса, то вычислить короля и королеву труда не составит. Вот они в еще более изысканных коронах из сосулек. Кожа у них серая, того холодного оттенка, который встречается на камнях и у трупов. Глаза у них желтые, прозрачные и яркие, как вино. Одежда на них голубая, в тон коже девочки. Гармоничная троица в единой цветовой гамме.

– Это леди Ноури, лорд Джарел и их дочь, королева Сурен, – тихо говорит мне Ориана. Так, значит, правительница – вот эта девчонка?

К несчастью, леди Ноури замечает меня.

– Смертная, – говорит она с хорошо знакомым мне презрением. – А она что здесь делает?

– Позвольте представить вам одну из моих приемных дочерей, Тарин, – объясняет Мадок, бросая извиняющийся взгляд в мою сторону. – Я уверен, что упоминал о ней.

– Может быть, может быть, – говорит лорд Джарел, присоединяясь к нам. Взгляд у него пристальный, немигающий. Так может смотреть сова на мышь, которая сама лезет в ее гнездо.

Делаю самый изысканный – в моем представлении – реверанс и говорю ему:

– Очень рада, что сегодня вечером мне нашлось место у вашего очага.

Он переводит свой ледяной взгляд на Мадока:

– Занятно. Она говорит так, будто считает себя одной из нас.

За проведенное у власти время я совершенно забыла, каково это – чувствовать себя абсолютно беспомощной. А защитить меня может только Мадок, больше некому. И рассчитывать на его защиту я могу только до тех пор, пока он не догадывается, которая из его дочерей стоит сейчас рядом с ним. Я смотрю на лорда Джарела снизу вверх со страхом, который мне совершенно не нужно изображать. И меня бесит, что это ему очень, очень нравится.

Вспоминаю слова Бомбы о том, что сделал Двор Зубов с ней и Тараканом: «Двор поймал нас, выпотрошил, наполнил проклятиями и полностью изменил. Заставил служить себе».

Напоминаю себе, что я больше не та девочка, какой была когда-то. Быть может, я и окружена, но это не означает, что я беспомощна. И я мысленно даю клятву, что настанет день, когда придет очередь лорда Джарела бояться.

Но сейчас я крадусь в угол, сажусь там на накрытый шкурой стул и обозреваю комнату. Вспоминаю предупреждение Живого Совета о том, что Дворы уклонялись от клятвы верности, пряча своих детей как подменышей в мире смертных, а потом возводили их в ранг правителей. Интересно, не произошло ли что-то подобное и здесь. Если так, то это наверняка заставило серьезно понервничать лорда Джарела и леди Ноури, лишившихся своих титулов. Настолько сильно понервничать, что они надели на свою дочь золотую уздечку.

Интересно смотреть на то, как они выставляют напоказ свои короны, троны, роскошную палатку, но еще интереснее, почему они поддерживают Мадока, стремящегося сделаться Верховным королем, что автоматически поставит его намного выше их. Нет, я не верю им. Наверняка они поддерживают Мадока сейчас только потому, что надеются убрать его в дальнейшем.

В этот момент в палатку заходит Гримсен в алом плаще с невероятных размеров заколкой в виде сделанного из металла и стекла сердца. Издалека кажется, что это сердце пульсирует. Леди Ноури и лорд Джарел моментально переключают на Гримсена свое внимание, и на их лицах появляются натянутые улыбки.

Гляжу на Мадока. Он, как мне кажется, совсем не рад видеть кузнеца.

Произнеся несколько любезных фраз, леди Ноури и лорд Джарел приглашают нас к столу. Пока леди Ноури за уздечку ведет ребенка-королеву Сурен к столу, я замечаю, что уздечка как-то странно лежит у нее на коже, словно наполовину вросла в нее. А то, как странно блестят эти кожаные ремешки, наводит меня на мысль о чарах.

«Уж не Гримсена ли это работа?» – думаю я.

Увидев Сурен в путах, не могу не подумать и про Оука. Бросаю взгляд на Ориану, хочу понять, вспоминает ли она о нем, но ее лицо остается невозмутимым, как поверхность замерзшего озера.

Мы идем к столу. Я сажусь рядом с Орианой, напротив Гримсена. Он замечает надетые на мне серьги своей работы в виде солнца и луны и говорит, указывая на них:

– Не был уверен, что ваша сестра сможет отказаться от них.

Я наклоняюсь вперед и говорю, трогая обтянутыми перчаткой пальцами мочки своих ушей:

– Ваша работа изумительна.

Я знаю, как падок Гримсен на лесть.

Он с восхищением смотрит на меня. Подозреваю, впрочем, что Гримсен любуется сейчас не мной, а своей работой.

Но вся эта ситуация с серьгами дает мне прекрасный повод попытаться разговорить его. Ведь ни от кого другого здесь, пожалуй, ничего не добьешься. Пытаюсь представить, что сказала бы на моем месте Тарин, но в голову не приходит ничего, кроме весьма двусмысленной фразы.

– Я всегда с огромной неохотой снимаю их. Даже ночью, – сообщаю я ему, до шепота понизив свой голос.

– Ну, это всего лишь безделушка, – самодовольно улыбается Гримсен.

– Вы, должно быть, считаете меня очень глупой, – говорю я. – Я понимаю, что вы создавали гораздо более выдающиеся вещи, но даже эта ваша, как вы говорите, безделушка делает меня счастливой.

Ориана бросает на меня какой-то странный взгляд. В чем дело? Я что, допустила какую-то ошибку? Неужели она заподозрила меня? Мое сердце начинает учащенно биться.

– Вы должны посетить мою кузницу, – говорит Гримсен. – Позвольте мне показать вам, как выглядит настоящая магия.

– С огромным удовольствием принимаю ваше приглашение, – автоматически отвечаю я, потому что мои мысли уже заняты другим. Я опасаюсь, во‑первых, быть разоблаченной, а во‑вторых, меня расстроило приглашение кузнеца. Лучше бы он развязал свой язык здесь и сейчас, вместо того чтобы назначать мне свидание! Мне совершенно не хочется идти к нему в кузницу. Мне хочется как можно скорее покинуть этот лагерь. Меня поймают, непременно поймают, это лишь вопрос времени. Так что если я собираюсь что-нибудь разузнать, нужно делать это быстро.

Мое разочарование еще больше усиливается, когда дальнейший разговор прерывает появление слуг, несущих обед. Сегодня это огромный кусок медвежьей жареной вырезки с гарниром из морошки. Один из солдат заводит с Гримсеном разговор насчет его заколки в виде сердца. Сидящая рядом со мной Ориана болтает с придворным из Двора Зубов о стихотворении, которое мне неизвестно. Я сосредотачиваю свое внимание на голосах сидящих слева от меня Мадока и леди Ноури. Они говорят о том, какие еще Дворы можно привлечь на свою сторону.

– Вы говорили с Двором Термитов? – спрашивает леди Ноури.

– Да, – кивает Мадок. – Лорд Ройбен разгневан на Подводный мир, и ему не нравится, что Верховный король отказал ему в праве совершить месть.

Мои пальцы сильно сжимают нож. Лорд Ройбен. Я заключила с ним сделку. Убила Балекина ради него. Это стало для Кардана предлогом, чтобы изгнать меня. Горько сознавать, что теперь, после всего этого, лорд Ройбен, возможно, предпочтет присоединиться к Мадоку.

Но независимо от того, чего хочет лорд Ройбен, он давал клятву верности Кровавой короне. И если некоторые Дворы – тот же Двор Зубов, например, – могут считать себя свободными от подобной клятвы, данной их предками, большинство из них ею все же связаны. Включая в том числе Ройбена. Интересно, каким образом Мадок собирается разорвать эти узы? Ведь без этого не имеет значения, с кем предпочитают быть Нижние дворы. Они должны сохранять верность только правителю, на голове которого надета Кровавая корона, – Верховному королю Кардану.

Но поскольку Тарин ничего не могла бы сказать по этому поводу, то и я прикусываю свой язык, а вокруг меня продолжают журчать разговоры. Позднее, вернувшись в нашу палатку, я приношу кувшины медового вина и наполняю им кубки генералов Мадока. Для них я особого интереса не представляю – так, просто одна из смертных приемных дочерей Мадока. На таких, как я, обычно не обращают внимания, когда проходят мимо. Ориана на меня удивленных взглядов больше не бросает. Если ей и показалось необычным мое поведение с Гримсеном, это, кажется, не стало поводом подозревать меня.

Я чувствую, как притягивает меня моя старая роль – простая, удобная, понятная. Она готова накрыть, окутать меня, словно тяжелым одеялом.

Но сегодня кажется невозможным, что я когда-то была не такой, как вот эта послушная пай-девочка, которую я играю.

Отправляясь спать, чувствую горечь в горле. Это та горечь, которой я давно уже не ощущала, та самая, что приходит из-за невозможности повлиять на ход событий, даже если они происходят прямо у меня на глазах.

Я просыпаюсь на койке, укрытая с головой мехами и одеялами. Пью крепкий чай у костра, прохаживаюсь, чтобы размять руки-ноги. К моему облегчению, Мадок уже ушел.

«Сегодня, – говорю я себе. – Сегодня я должна найти способ уйти отсюда».

Когда мы шли по лагерю, я заметила, что здесь есть лошади. Возможно, мне удалось бы украсть одну из них. Но наездница я та еще, а уж без карты и вовсе очень скоро могу заблудиться. Те, кто меня интересует, наверняка собрались сейчас в штабной палатке. Надо бы придумать предлог, чтобы навестить моего отца.

– Как ты думаешь, не хочет ли Мадок чаю? – с надеждой спрашиваю я Ориану.

– Если бы захотел, мог прислать за ним своего ординарца, – ласково отвечает мне она. – Но для тебя и кроме забот о чае есть много важных и полезных дел. Мы, придворные леди, собираемся и шьем флаги. Присоединяйся к нам, если хочешь.

Ничто не выдаст меня с головой быстрее, чем мое неумение держать в руках иголку и нитку. Сказать, что я просто плохо шью, значит ужасно польстить мне.

– Не думаю, что я готова отвечать на расспросы насчет Локка, – предупреждаю я.

Она сочувственно кивает. Такие дамские посиделки – самый главный рассадник всевозможных слухов и сплетен, и смешно даже думать, что убийство моего мужа не станет там вишенкой на торте.

– Тогда ты можешь взять корзинку и пойти поискать что-нибудь пригодное в пищу, – предлагает Ориана. – Только смотри, держись подальше и от леса, и от лагеря. А если все-таки наткнешься на часовых, покажи им значок Мадока.

– Вот это мне вполне по силам, – соглашаюсь я, тщательно скрывая свое нетерпение.

Пока я надеваю на себя позаимствованный плащ, Ориана накрывает мою руку своей ладонью.

– Я слышала вчера твой разговор с Гримсеном, – говорит она. – Будь с ним очень осторожна.

Я помню ее многочисленные наставления насчет того, как надо вести себя на праздниках. Ориана повторяла их на протяжении многих лет. Заставляла нас с сестрой давать ей обещания, что мы не будем танцевать, ничего не станем есть и вообще не сделаем ничего, что могло бы повредить репутации Мадока.

И нельзя сказать, что у нее не было причин вести такие разговоры. Перед тем как стать женой Мадока, она сама была любовницей Верховного короля Элдреда и знала, что одна из других его любовниц – и при этом близкая подруга Орианы – была отравлена. Это, конечно, так, но все равно ужасно раздражает.

– Буду. Я буду осторожна, – говорю я.

– Гримсен очень много чего хочет, – смотрит мне в глаза Ориана. – Если ты будешь с ним мила, он может решить, что хочет и тебя тоже. Захочет именно за твою доброту, как хотят, например, заполучить драгоценный камень. Или может захотеть просто для того, чтобы посмотреть, откажется после этого от тебя Мадок или нет.

– Я понимаю, – отвечаю я с таким видом, будто действительно все приняла к сведению, и за меня ей больше не стоит беспокоиться.

Ориана отпускает мою руку и улыбается. Судя по всему, она верит, что мы поняли друг друга.

Выйдя из палатки, я со своей маленькой корзинкой направляюсь в сторону леса. Добравшись до его края, останавливаюсь. Меня переполняют радость и облегчение от того, что я больше не играю роль моей сестры. На короткое время позволяю себе расслабиться. Делаю несколько успокаивающих нервы глубоких вдохов и прикидываю свои варианты. Вновь и вновь возвращаюсь мыслями к Гримсену. Несмотря на предостережения Орианы, он мой главный шанс и главная надежда выбраться отсюда. Среди его магических безделушек вполне может найтись, например, пара железных колец, которые перебросят меня домой, или, скажем, волшебные сани, запряженные обсидиановыми львами. А даже если нет, то уж, во всяком случае, он не знает Тарин настолько, чтобы усомниться в подлинности ее личности.

Ну а если он захочет того, чего не захочу я, то у него есть дурная привычка оставлять ножы на виду. Острые.

Иду лесом, чтобы подняться выше по склону горы. Отсюда мне отлично виден весь лагерь. Нахожу взглядом самодельную кузницу, она на отшибе, и из трех ее труб поднимается дым. Затем нахожу место, где стоит большой круглый шатер – штаб, насколько я понимаю. Вероятно, там, внутри, находится Мадок и там же хранятся оперативные карты.

Кроме этого, я замечаю еще кое-что.

Когда я в первый раз осматривала лагерь, то обратила внимание на маленькую, отдаленную от него заставу у подножия горы. С того места, где я нахожусь сейчас, видно, что там есть еще и пещера, возле входа в которую стоят двое солдат-часовых.

Странно, однако. Застава находится слишком далеко от основного лагеря. Хотя в этом, возможно, есть смысл – все зависит от того, что охраняет эта застава. Могу лишь точно сказать, что оттуда до лагеря не долетит даже самый громкий крик.

Вздрогнув при этой мысли, начинаю спускаться со склона, держа курс на кузницу.

Проходя через внешний край лагеря, ловлю на себе заинтересованные взгляды гоблинов, григов и каких-то острозубых представителей народа с запыленными крыльями за спиной. Слышу вслед себе тихое шипение, а один из огров даже облизывает губы – и вовсе не потому, что восхищен моей красотой. Впрочем, остановить меня никто из них не пытается.

Дверь в кузницу Гримсена распахнута, и я вижу внутри нее самого кузнеца. Его обнаженная по пояс волосатая жилистая фигура склонилась над лезвием, которое он кует сейчас своим молотом. В кузнице невозможно жарко, душно и сильно воняет креозотом. На верстаках разложены оружие и всевозможные безделушки. Вблизи они оказываются намного больше, чем кажутся издали. Вижу среди них металлические лодочки, броши, серебряные каблучки для сапог и висящий на стене ключ, который выглядит так, словно он вырезан из хрусталя.

Вспоминаю о предложении, которое Гримсен собирался передать через меня Кардану, перед тем как решил, что гораздо больше славы и выгоды ему принесет предательство: «Скажи своему королю, что, если он объявит войну, я изготовлю ему доспехи изо льда, о которые сломается любой клинок и которые сделают его сердце слишком холодным, чтобы испытывать жалость. Скажи ему, что я откую три меча, и, будучи использованы в одной и той же битве, они заменят тридцать солдат».

Мне очень неприятно думать, что все это теперь находится в руках Мадока.

Делаю над собой усилие и стучу по дверному косяку.

Увидев меня, Гримсен откладывает в сторону свой молот.

– А, девушка с сережками, – говорит он.

– Вы сами меня приглашали, – напоминаю я. – Надеюсь, я не слишком поторопилась прийти, но мне так интересно. Могу я спросить, над чем вы сейчас трудитесь, или это секрет?

Мне кажется, что Гримсен польщен. Он с улыбкой указывает на огромный металлический брусок, который обрабатывает, и отвечает:

– Я создаю меч, способный расколоть твердь островов. Что скажешь на это, смертная?

С одной стороны, Гримсен действительно выковал несколько образцов оружия, равных которым не было в мире. Но может ли Мадок планировать прорубиться сквозь армии Эльфхейма? Вспоминаю о том, как Кардан заставил море вскипеть и вызвал бурю, заставил увянуть деревья. Кардан, поклявшийся хранить верность десяткам правителей Нижних Дворов и взявшийся командовать всеми их армиями. Может ли одного меча оказаться достаточно, чтобы противостоять этому, пусть даже им станет самый выдающийся клинок, когда-либо созданный Гримсеном?

– Мадок должен быть благодарен тому, что вы на его стороне, – сдержанно отвечаю я. – И что он сможет обладать подобным оружием.

– Хм, – говорит Гримсен, уставившись на меня своим глазом-бусинкой. – Да, Мадок должен быть благодарен, но благодарен ли он? Ты должна спросить его об этом сама, поскольку благодарности от него я пока что не слышал. И если так случится, что обо мне начнут слагать песни, то захочется ли ему слушать их? Нет. Не время сейчас для песен, скажет он. Интересно, а что он сказал бы, начни народ складывать песни о нем самом?

Пожалуй, не стремление к хвастовству побуждало Гримсена говорить так, а горькая – обида.

– Если Мадок станет следующим Верховным королем, о нем сложат много песен, – говорю я, аккуратно надавливая на болевую точку кузнеца.

Лицо Гримсена мрачнеет, рот презрительно кривится.

– Но ваша история мастера, прославившегося со времен правления самой королевы Мэб и всех следовавших после нее правителей, гораздо интереснее истории Мадока и больше заслуживает того, чтобы о ней слагали баллады. – Боюсь, что моя лесть слишком груба, но Гримсен проглатывает ее не поперхнувшись.

– Ах, Мэб, – мечтательно произносит он. – Поручив выковать Кровавую корону, она оказала мне большую честь. А я наложил на корону заклятие, чтобы защитить ее на все времена.

Я улыбаюсь, подбадривая его. История о заклятии мне известна.

– Убийца того, кто носит эту корону, сам обрекает себя на смерть, – киваю я.

– Я хочу, чтобы мое творение существовало вечно, так же, как королева Мэб желала вечного продолжения своего рода. Но меня волнует судьба даже самых незначительных моих творений. – Он протягивает руку, чтобы прикоснуться к моим серьгам своими испачканными сажей пальцами. Гладит мочку моего уха. Кожа у Гримсена теплая и шершавая. Я ускользаю из его объятий со звуком, который, надеюсь, можно принять за притворно застенчивый смех, а не за гневное рычание.

– Взять хотя бы эти серьги, – говорит он. – Сними их, и твоя красота поблекнет. И не просто поблекнет та дополнительная красота, которую они придают, нет. Поблекнет вся твоя красота, и ты превратишься в такую уродливую девчонку, один вид которой даже народ умирать со смеху заставит.

Я стараюсь справиться с желанием сорвать серьги с ушей.

– Так ты и на них заклятие наложил?

– Не каждой такой мастер, как я, оказывает честь, которой удостоилась ты, Тарин, дочь Мадока. Не все, далеко не все заслуживают моих даров.

Некоторое время я размышляю над тем, как много из покинувших кузницу Гримсена «творений» были заколдованы. Все, наверное. Или почти все.

– Так вас поэтому изгнали? – спрашиваю я, наконец.

– Верховной королеве не понравилось то, что я позволяю себе слишком много вольностей, поэтому я уже вышел из фавора к тому времени, когда отправился в изгнание вслед за Алдеркингом, – говорит он, и я понимаю, что именно он имеет в виду. – Ей всегда хотелось быть самой умной.

Я киваю так, словно меня в его истории ничто не тревожит, а сама лихорадочно припоминаю все вещи, которые были созданы им.

– А разве это не вы подарили серьгу Кардану, когда впервые прибыли в Эльфхейм?

– У тебя хорошая память, – говорит он. Надеюсь, что у меня память лучше, чем у него, потому что Тарин не присутствовала тогда на празднике Кровавой Луны. – Та серьга позволила ему слышать все, что о нем говорят в его отсутствие. Прекрасная вещица для подслушивания.

Я с нетерпением жду продолжения.

– Это совсем не то, о чем тебе хотелось бы узнать, правда? – смеется Гримсен. – Да, на ту серьгу было наложено еще одно заклятие. Достаточно мне было произнести всего лишь слово, и я мог превратить ее в рубинового паука, который бы укусил Кардана, и тот умер.

– И вы оживляли его? – спрашиваю я, вспоминая стоявший в кабинете Кардана стеклянный шар, внутри которого беспокойно скребся сверкающий красный паук. Меня переполняет ужас при мысли о том, какой трагедии удалось избежать, а затем на смену ему приходит ослепляющий гнев.

– Но Кардан до сих пор жив, не так ли? – пожимает плечами Гримсен.

Ответ в классической для фейри манере. Звучит вроде как нет, хотя на самом деле означает, что кузнец пытался, но не смог.

Мне надо бы расспросить Гримсена о том, как сбежать из лагеря, но чувствую, что не смогу провести с ним ни минуты, чтобы не проткнуть кузнеца его же собственным оружием.

– Могу я вновь навестить вас? – выдавливаю я фальшивую улыбку. Боюсь, что со стороны она скорее похожа на жуткую гримасу.

Мне не нравится взгляд, которым меня окидывает Гримсен. Так он мог бы смотреть на драгоценный камень, который ему хочется поместить в металлическую оправу.

– Буду рад вновь видеть тебя, – говорит он и многозначительно добавляет, обводя широким жестом свою кузницу: – Как видишь, я очень люблю красивые вещицы.

Глава 10

После моего визита к Гримсену я возвращаюсь в лес и с похвальным усердием собираю все, что может годиться в пищу – ягоды рябины, дикий щавель, крапиву, немного «сладкой смерти» и огромное количество белых грибов. Сильно пинаю камешек, посылая его глубже в лес. Затем пинаю второй. Да, немало мне потребовалось камешков, чтобы успокоиться и почувствовать себя лучше.

Я не нашла способа сбежать отсюда и ровным счетом ничего не узнала об отцовских планах войны. Единственное, чего мне удалось достичь, так это того, что я стала еще на шаг ближе к разоблачению и провалу.

Бредя наедине с этими мрачными мыслями, я обнаруживаю Мадока. Сидя у огня перед палаткой, он чистит и точит кинжалы, которые всегда носит при себе. Испытываю вполне естественное желание помочь ему, но вовремя напоминаю себе, что Тарин этим никогда не стала бы заниматься.

– Присаживайся, – приглашает Мадок, похлопывая по бревну рядом с собой. – Не привыкла ты к военной кочевой жизни, да вот пришлось тебе с головой в нее погрузиться.

Подозревает он меня или нет? Я сажусь, ставлю свою доверха наполненную корзинку перед костром и убеждаю себя, что он не разговаривал бы так любезно, если бы думал, что перед ним Джуд. Я сознаю, как мало мне отпущено времени, и потому использую шанс задать вопрос, который давно вертится у меня на – языке:

– Ты на самом деле думаешь, что сможешь победить его?

Он смеется так, словно это детский вопрос. Наивный такой и глупый. Вроде: «А если ты свою руку далеко-далеко протянешь, сможешь снять луну с неба?»

– Я не стал бы затевать эту игру, если бы не мог победить в ней.

Его смех неожиданно ободрил меня. Он действительно верит, что я Тарин, а значит, ничего не знаю и не понимаю в войне.

– Да, но как?

– Всей стратегии я тебе рассказывать не буду, ты ее все равно не поймешь, – говорит он. – Но если в двух словах, то я вызову Кардана на дуэль, а когда выиграю ее, то раскрою ему башку, как дыню.

– Дуэль? – растерянно переспрашиваю я. – А с какой стати он станет драться с тобой?

Кардан Верховный король. У него есть армия, которая встанет между ним и Мадоком.

– Из-за любви, – усмехается Мадок. – И из чувства долга.

– Из-за любви? К кому? – Не думаю, что Тарин была бы сейчас сбита с толку сильнее, чем я.

– Голодающему мужчине никакой банкет слишком обильным не покажется, – загадочно отвечает он.

Я не знаю, что на это сказать. Спустя секунду Мадок решает сжалиться надо мной.

– Я знаю, что вопросы тактики боя тебя не интересуют, но вот этот урок, пожалуй, будет полезен даже для тебя. Ради того, чего он сильно хочет, человек пойдет на любой риск. Есть пророчество, которое гласит, что Кардан будет слабым королем. Оно висит над его головой, хотя он верит в то, что сумеет обмануть свою судьбу с помощью чар. Что ж, посмотрим, как это у него получится. Я собираюсь дать ему шанс доказать, что он достойный правитель.

– А затем? – подбадриваю я его, но Мадок только смеется в ответ и говорит:

– А затем народ будет называть тебя принцесса Тарин.

Всю свою жизнь я слышала о великих победах фейри. Как и следует ожидать от бессмертного народа с крайне низкой рождаемостью, большинство сражений протекают чисто формально, как и порядок наследования. Народ предпочитает избегать крупномасштабных войн, подменяя их предварительно согласованными дуэлями. Кардан никогда не уделял достаточно времени урокам фехтования, поэтому дуэлянт из него, прямо скажем, слабый. Так с какой же стати ему соглашаться на дуэль?

Но если я задам этот вопрос, Мадок легко может раскусить, кто я. С другой стороны, хотя бы что-нибудь спросить все же надо. Не могу же я просто сидеть и молчать как дура с раскрытым ртом.

– Джуд каким-то образом получила контроль над Карданом, – пытаюсь я как бы рассуждать вслух. – Может быть, и тебе удалось бы то же самое, и…

– Вспомни, что случилось с твоей сестрой, – перебивает он меня, качая головой. – Уж какую силу она имела, а все равно он ее назад отобрал. Нет, я даже притворяться больше не намерен, что якобы служу ему. Теперь я сам буду править. – Он прекращает точить свой кинжал и смотрит на меня. Замечаю опасный огонек в его глазах. – Я давал Джуд шанс за шансом стать полезной для семьи. Давал возможность поделиться со мной, что за игру она вела. Если бы она сделала это, все пошло бы совсем иначе.

Меня пробирает дрожь. Неужели он догадался, что это я сижу перед ним?

– Джуд очень переживает, – говорю я, надеясь, что мне удается сохранить безучастный тон. – Во всяком случае, если верить Виви.

– И ты не хочешь, чтобы я наказал ее еще сильнее, когда стану Верховным королем, так? – спрашивает Мадок. – Но ты не думай, что я не горжусь Джуд. На самом деле она многого добилась, очень многого. Пожалуй, она похожа на меня больше всех из моих детей. И как все дети в мире, она была бунтаркой, стремилась ухватить больше, чем в руках умещалось. Но ты…

– Я? – Отвожу глаза и смотрю на костер. Неприятно слышать, когда он говорит обо мне в третьем лице, но еще противнее было бы услышать то, что предназначено только для ушей Тарин. Я чувствую себя так, словно сейчас ворую что-то у сестры, но при этом не вижу возможности прекратить этот разговор, не выдав себя при этом.

Он тянется, чтобы взять меня за плечо. Этот жест был бы ободряющим, если бы его рука не давила слишком сильно, если бы когти были не такими острыми. Мне кажется, что он собирается сейчас схватить меня за горло и сказать, что я попалась. Мое сердце начинает частить.

– Ты, должно быть, думала, что я отдавал Джуд предпочтение перед тобой, несмотря на ее неблагодарность, – говорит Мадок. – Но это просто потому, что я понимал ее лучше, чем тебя. Хотя у нас с тобой тоже есть кое-что общее – у нас обоих неудачный брак.

Я искоса бросаю на него взгляд, чувствуя одновременно облегчение и недоверие. Неужели он действительно считает, что его брак с нашей матерью был похож на брак Тарин с Локком?

Мадок отодвигается от меня, чтобы подбросить в костер новое полено.

– И оба брака закончились одинаково трагически, – добавляет он.

– Но ты же не думаешь на самом деле… – прерывисто втягиваю я в себя воздух и замолкаю, не зная, какую ложь мне выбрать. Не знаю даже, стала бы Тарин вообще лгать.

– Нет? – спрашивает Мадок. – Но кто убил Локка, если не ты?

Я долго не могу придумать подходящий – ответ.

Коротко хохотнув, Мадок тычет в мою сторону своим когтистым пальцем и радостно восклицает.

– Это была ты! Черт побери, Тарин, ты всегда казалась мне мямлей, но теперь вижу, как сильно я в тебе ошибался!

– Ты рад, что я убила его? – Такое впечатление, будто тем, что Тарин убила Локка, он гордится куда больше, чем всеми остальными ее достоинствами и талантами, такими, например, как умение утешать других, со вкусом одеваться и выбирать нужную ложь, чтобы заставить людей любить ее.

– Мне он никогда не нравился, ни живым, ни мертвым, – не переставая улыбаться, пожимает плечами Мадок. – Я всегда только за тебя волновался. И мне жаль, если ты грустишь о том, что его больше нет. Впрочем, если тебе хочется оживить Локка только для того, чтобы можно было снова убить его, то это я легко могу понять. Мне хорошо знакомо это чувство. Но, возможно, ты свершила правосудие, и теперь тебя просто беспокоит то, что оно может быть жестоким.

– Почему ты считаешь, что он заслуживал смерти? Что такого, по-твоему, он мне сделал? – спрашиваю я.

Мадок ворошит костер, и в воздух поднимается сноп огненных искр.

– Я считаю, что он разбил твое сердце. Ну а дальше, как говорится, око за око, сердце за сердце.

Я вспоминаю, каким было ощущение, когда я приставила нож к горлу Кардана. От панической мысли о том, какую власть он имел надо мной до понимания того, с какой легкостью можно положить конец всему этому.

– Ты поэтому убил маму?

– Свои инстинкты я отточил в бою, – вздыхает он. – Иногда они берут во мне верх и в мирное время.

Я раздумываю над его словами, пытаюсь представить, каково это – приучить себя сражаться и убивать. Снова и снова убивать. Представляю, что его сердце превратилось от этого в кусок льда, который невозможно растопить. Интересно, торчит ли уже осколок такого же льда и в моем сердце?

Какое-то время мы оба сидим молча, слушая потрескивание и шипение пламени. Затем Мадок вновь начинает говорить:

– Когда я убил твою мать – нет, твою мать и твоего отца, – я изменил тебя. Их смерть была жестокой, но она же стала огнем, который переплавил вас, девочки, всех троих. Окуни раскаленный меч в масло, и любая крохотная трещинка превратится в трещину и расколет меч. Но вас, раскалив, омыли кровью, и никто из вас не сломался, вы все только закалились. Возможно, то, что ты оборвала жизнь Локка, это скорее моя вина, а не твоя. Если тебе тяжело нести груз того, что ты сделала, отдай это бремя мне.

Я вспоминаю слова Тарин:«Ни у кого не должно быть такого детства, какое было у нас».

И все же мне хочется подбодрить Мадока, хотя я, наверное, никогда не смогу простить его. Что сказала бы сейчас Тарин? Не знаю, но было бы нечестно утешать Мадока словами, сказанными от ее лица.

– Пойду отнесу это Ориане, – говорю я, указывая на свою корзинку. Поднимаюсь с бревна, но Мадок хватает меня за руку.

– Не думай, что я забуду о твоей верности, – задумчиво смотрит он на меня снизу вверх. – Ты смогла поставить интересы семьи выше своих собственных. Когда все это закончится, назови любую награду, и я позабочусь о том, чтобы ты ее получила.

Чувствую острую боль от того, что не я больше та дочь, которой он делает подобные предложения. Я нежеланная гостья возле его костра, я не та, о ком он стал бы заботиться.

Думаю о том, что могла бы попросить Тарин для себя и для ребенка, которого она носит под сердцем. Она бы попросила безопасности, решаю я. Безопасности, которую, по мнению Мадока, он нам уже предоставил, но на самом деле никогда не мог обеспечить. И неважно, что станет обещать Мадок, – он слишком жесток, чтобы гарантировать кому бы то ни было безопасность на достаточно долгое время.

Что же касается моей безопасности, то о ней и речи быть не может. Хотя Мадок еще не раскусил и не поймал меня, я больше не выдержу этот маскарад, сил на него не осталось. И хотя я не уверена в том, что справлюсь с походом по льду, твердо решаю, что должна сегодня же ночью бежать из лагеря.

Глава 11

Ориана наблюдает за тем, как готовят обед для всей компании, и я стою рядом с ней. Смотрю, как варят суп из крапивы, предварительно потушив ее с картошкой, чтобы она перестала быть жгучей, и как разделывают только что подстреленных оленей, чьи туши еще дымятся на снегу. Оленьим жиром приправляют нежную свежую зелень. У каждого здесь имеется своя миска и кружка, они позвякивают у них на поясах, напоминая странные украшения. С ними бойцы подходят к полевым кухням, где в миску им накладывают еду, а в кружки наливают разведенное водой вино.

Мадок обедает со своими генералами, за едой они смеются и разговаривают. Верхушка Двора Зубов обедает в своих палатках, и еду им готовят на другом костре. Гримсен сидит в стороне от генералов, за одним столом с офицерами-рыцарями, которые с интересом слушают рассказы о его приключениях во время изгнания с Алдеркингом. Невозможно не заметить, что окружающий Гримсена народ носит на себе больше украшений, чем это обычно принято.

Полевые кухни и столы находятся на ближнем к горам краю лагеря. Вдали я вижу двух часовых у входа в пещеру, они не покидают свой пост, чтобы поесть вместе с нами. Рядом с ними бродят два ездовых оленя, роют носами снег, ища под ним съедобные корешки.

Ем свой крапивный суп, и в моей голове постепенно рождается идея. К тому времени, когда Ориана зовет меня вернуться в нашу палатку, я уже приняла решение. Украду одного оленя у тех солдат, что караулят возле пещеры. Это будет проще, чем увести лошадь из основного лагеря, и легче сбежать в случае чего. У меня до сих пор нет карты, но чтобы двигаться к югу, я и по звездам смогу достаточно хорошо ориентироваться. Хочу надеяться, что по пути мне повезет набрести на поселение смертных.

Мы с Орианой наливаем чаю, отряхиваем с себя снег. Я нетерпеливо согреваю о кружку свои замерзшие пальцы. Я не хочу, чтобы она что-то заподозрила, но мне нужно двигаться дальше. Упаковать еду и другие припасы, которые я смогу собрать.

– Ты, наверное, совсем замерзла, – говорит Ориана, внимательно изучая меня. Со своими белыми волосами и призрачно-бледной кожей она сама кажется сделанной из снега.

– Хилая, как все смертные, – улыбаюсь я. – Еще одна причина скучать по островам Эльфхейма.

– Ничего, скоро мы будем дома, – заверяет она меня. Лгать Ориана не может, поэтому ее словам следует верить. Очевидно, она уверена в том, что Мадок победит и станет Верховным королем.

Наконец Ориана, кажется, собирается ложиться спать. Быстро умываю лицо, затем сую в один карман спички, в другой – нож. Ложусь в постель и выжидаю, пока Ориана, по моим расчетам, уснет, затем для верности отсчитываю секунда за секундой еще полчаса. Потом как можно тише выбираюсь из-под своих покрывал, сую ноги в сапоги. Кидаю в дорожный мешок кусок сыра, горбушку хлеба и три сморщенных вялых яблока. Забираю найденную сегодня в лесу «сладкую смерть» и заворачиваю ее в бумажку. Затем пробираюсь к выходу из палатки, прихватив по дороге свой плащ. Снаружи вижу только одного рыцаря. Он сидит у костра и вырезает флейту из деревяшки. Киваю ему, проходя мимо.

– Миледи? – говорит он, поднимаясь.

Я окидываю его равнодушным взглядом – не пленница же я, в конце концов, а дочь Главного генерала!

– Да?

– Если ваш отец спросит, где ему вас искать, что мне ему ответить?

Вопрос задан в весьма уважительной форме, но если на него ответить неправильно, последуют другие вопросы, гораздо менее почтительные.

– Скажите ему, что я отошла в лесок. По делу, – отвечаю я. Как я и надеялась, после этого он вздрагивает, увядает и вопросов больше не задает. Я поправляю наброшенный на мои плечи плащ и следую дальше, прекрасно понимая, что чем дольше я буду отсутствовать, тем больше подозрений начнет возникать у этого ночного сторожа.

Идти до пещеры в принципе не далеко, но в темноте я то и дело спотыкаюсь, а холодный ветер с каждой секундой становится все более пронизывающим. Снизу из лагеря долетают музыка и гул голосов. Гоблины поют боевые песни о погибших в кровавых битвах товарищах, а еще бесконечные баллады о королевах, рыцарях и дураках.

Приблизившись к пещере, я вижу стоящих возле входа в нее часовых. Их трое – на одного больше, чем я ожидала. Вход в пещеру длинный, широкий, по форме похожий на улыбку. В темной глубине за входом временами что-то поблескивает, словно светится что-то спрятанное там, внутри. Два ездовых северных оленя дремлют неподалеку, свернувшись на снегу, словно светло-серые кошки. Третий олень чешет свои рога о ствол стоящего немного в стороне дерева.

Значит, он мне и подойдет. Можно пробраться глубже за деревья и подманить его к себе яблоком. Едва отправляюсь в лес, как слышу крик. Холодный плотный воздух доносит его до меня из пещеры, заставляя обернуться назад.

Мадок держит кого-то в заточении.

Пытаюсь убедить себя в том, что это не моя проблема, но эти мудрые мысли прогоняет новый отчаянный крик.

Кто-то кричит от боли. Я должна убедиться в том, что это не кто-то из тех, кого я знаю. Мои мышцы уже затвердели от холода, поэтому я медленно огибаю пещеру и забираюсь на каменный склон прямо над ней.

Мой импровизированный план состоит в том, чтобы спрыгнуть в отверстие пещеры, пользуясь тем, что ее охранники чаще всего смотрят в противоположном направлении. Это помогло мне незамеченной забраться на склон, но спрыгнуть отсюда? Нет, шум от моего приземления и моя мелькнувшая фигура немедленно привлекут их внимание и заставят поднять тревогу.

Я скриплю зубами и вспоминаю уроки Призрака – иди медленно, проверяй каждый свой шаг, держись в тени. Разумеется, помимо этих наставлений я сразу же вспоминаю и о предательстве Призрака, но говорю себе, что это не уменьшает ценности его уроков. Медленно спускаюсь ниже и повисаю на краю зазубренного валуна. Чувствую, как даже в перчатках замерзли мои пальцы.

Повиснув в воздухе, обнаруживаю свой ужасный просчет – даже если вытянуться в струнку, я все равно не достану ногами земли. Значит, все-таки придется прыгать, а спрыгнуть совершенно беззвучно не удастся. Делать нечего, и я спрыгиваю вниз, стараясь сделать это как можно тише, а затем моментально скрываюсь в пещере. Совсем немного отбегаю вглубь и останавливаюсь, чтобы больше не хрустеть по снегу ногами. Прячусь в тень и замираю, затаив дыхание.

– Что это? – спрашивает своих товарищей один из охранников и заглядывает в пещеру.

Не могу сказать наверняка, заметил он меня или нет.

Продолжаю стоять не шелохнувшись, надеясь, что он не увидел меня. И не унюхал. Впрочем, сейчас холодно, и я совсем не вспотела.

Мой нож – вот он, под рукой. Напоминаю себе, что я совсем недавно справилась с самой Гримой Мог. Если охранник приблизится ко мне, с ним я тоже справлюсь.

Но подумав немного, охранник качает головой и возвращается назад, стоять у входа и слушать доносящиеся из лагеря песни гоблинов.

Я жду сколько надо, а потом еще немного – просто для большей уверенности. За это время мои глаза привыкают к темноте. В воздухе пахнет горной породой и сгоревшим ламповым маслом. В конце наклонного туннеля продолжают танцевать, дразня меня, какие-то тени.

Пробираюсь между сталактитами и сталагмитами – такое ощущение, словно я шагаю сквозь зубастые челюсти гиганта. Вступаю в новый подземный зал и жмурюсь от яркого – особенно после темноты – света горящих факелов.

– Джуд? – негромко произносит знакомый голос.

Призрак.

Исхудавший, с кровавыми ссадинами на ключицах, он сидит на полу пещеры. На его запястьях наручники, прикованные цепью к ввинченным в землю пластинам. Вокруг Призрака выстроились зажженные факелы, а сам он смотрит на меня снизу вверх своими огромными карими глазами.

Хотя я и без того замерзла, мне внезапно становится еще холодней. Меня бьет озноб. Последнее, что я слышала от Призрака, были его слова: «Я служил принцу Дайну. Не тебе». И сказано это было прямо перед тем, как меня уволокли в Подводное королевство, где я пробыла несколько недель – испуганная, изголодавшаяся и одинокая. Но все же, несмотря на свое предательство, несмотря на уничтожение Двора Теней, он произносит мое имя с таким восхищением, будто думает, что я пришла сюда спасать его.

Рассматриваю вариант прикинуться Тарин, но отказываюсь от него, потому что Призрак не поверит, что моя сестра могла пробраться мимо охранников. Сделать подобное могла только я, учившаяся этому у него самого.

– Я хотела посмотреть, что здесь прячет Мадок, – говорю я, вытаскивая свой нож. – И если ты подумываешь, не позвать ли охрану, знай: от того, чтобы перерезать тебе горло вот этим ножом, меня удерживает только страх, что ты не умрешь достаточно тихо.

– Я умру громко, и ты это знаешь, – криво усмехается Призрак. – Очень громко. Просто чтобы досадить тебе.

– Ну что, достойную ты получил награду за свою службу, – говорю я, обводя рукой пещеру. – Надеюсь, за предательство тебе отдельно заплатили, а?

– Злорадствуй, злорадствуй, – беззлобно отвечает мне Призрак. – Я заслужил это и знаю, что натворил, Джуд.

– Но зачем вообще ты это сделал? – Даже то, что я просто спрашиваю об этом, заставляет меня чувствовать себя уязвимой. Но я всегда верила Призраку и потому хочу понять, как же это я сама так сглупила. Интересно, ненавидел ли он меня все то время, когда я считала нас с ним друзьями? Смеялся ли он вместе с Карданом над моей доверчивостью?

– Ты помнишь, как я рассказал тебе о том, что убил мать Оука?

Я киваю. Лириопу отравили румяным грибом, чтобы скрыть тот факт, что, оставаясь любовницей Верховного короля, она забеременела от принца Дайна. Если бы Ориана не вырезала Оука из чрева мертвой Лириопы, он тоже умер бы. Это жуткая история, одна из тех, что я при всем желании не смогла бы забыть, даже если бы она не имела отношения к моему брату.

– А как ты посмотрела на меня, когда узнала о том, что я сделал, тоже помнишь? – снова спрашивает Призрак.

Это было спустя день или два после коронации. Я взяла принца Кардана в пленники и все еще оставалась в шоке. Пыталась разгадать детали заговора Мадока. Ужаснулась, узнав о том, какую чудовищную вещь совершил Призрак. Да, меня многое тогда ужасало, но тем не менее смерть от румяного гриба особенно кошмарна, и при этом едва не погиб мой брат.

– Я… была удивлена.

– Удивлена! – трясет он головой. – Даже Таракан был потрясен. Он не знал об этом.

– И поэтому ты решил предать нас? Решил, что мы слишком сильно тебя осуждаем? – с недоверием спрашиваю я.

– Нет. Просто послушай меня еще немного, – вздыхает Призрак. – Я убил Лириопу потому, что принц Дайн привел меня к фейри, приютил и дал мне задание. Поскольку я был верен ему, то его задание выполнил, но потом был потрясен тем, что натворил. И тогда в отчаянии я отправился к мальчику, которого считал единственным оставшимся в живых ребенком Лириопы.

– К Локку, – онемевшими губами произношу я. Интересно, понял ли Локк после коронации Кардана, что Оук должен быть его сводным братом? Чувствовал ли он что-нибудь по этому поводу? Упоминал ли что-то об этом в разговорах с Тарин?

– Испытывая жгучее чувство вины, я предложил ему мою защиту, – продолжает Призрак. – И мое имя тоже.

– Твое… – начинаю я.

– Мое настоящее имя, – перебивает меня Призрак.

В народе настоящие имена являются строго охраняемой тайной. С помощью настоящего имени фейри можно управлять с такой же легкостью, как и взяв с них клятву. Мне с трудом верится, что Призрак мог пожертвовать такой важной частью себя.

– И что он заставил тебя делать? – спрашиваю я, сразу переходя к делу.

– Долгие годы вообще ничего, – отвечает Призрак. – Затем так, по мелочам. Шпионить за кем-нибудь. Вынюхивать чьи-то секреты. До того, как он приказал заманить тебя в Башню Забвения и позволить Подводному королевству пленить тебя, мне казалось, что все поручения Локка не больше чем шалости.

Должно быть, Никасия хорошо знала, кого ей попросить об одолжении. Не удивительно и то, что Локк и его дружки чувствовали себя так безнаказанно, когда устроили охоту за мной накануне свадьбы. Локк знал, что на следующий день я исчезну.

И все же я до сих пор не до конца понимаю Призрака. Я тоже всегда считала, что Локк просто дурачится, даже если оказывалась иногда на грани смерти из-за его шуточек.

– Но это не объясняет того, как ты попал сюда, – трясу я головой.

Призрак явно старается говорить спокойно, держит себя в руках:

– После Башни я старался не показываться на глаза Локку, не хотел, чтобы он вновь приказал мне что-то подобное. Рыцари поймали меня, когда я пытался покинуть Инсмир. Вот тогда-то я и оценил масштаб того, что натворил Локк. Он открыл мое имя твоему отцу. Это было его приданое за руку твоей сестры-близнеца и за право сидеть за королевским столом, когда Балекин придет к власти.

– Мадоку известно твое настоящее имя? – говорю я, глубоко втягивая ноздрями воздух.

– Плохо, правда? – грустно усмехается Призрак. – Твое появление – это первая удача за все время, что я торчу здесь. Да, это счастливый случай, хотя нам обоим известно, что должно произойти дальше.

Вспоминаю о том, как внимательно я отдавала приказы Кардану, следя за тем, чтобы он не мог уклониться от их выполнения. Несомненно, точно так же, и даже еще точнее, делает это Мадок, поэтому Призрак видит перед собой только один выход.

– Я собираюсь вытащить тебя отсюда, – говорю я. – А затем…

– Я могу показать тебе, как это можно сделать, причинив мне как можно меньше боли. И как устроить, чтобы все поверили, что я сам это сделал.

– Ты говорил, что будешь умирать громко, просто чтобы досадить мне, – напоминаю я, притворяясь, что не принимаю этого всерьез.

– Ага, – слабо улыбается он. – Но, видишь ли, мне нужно было рассказать тебе… нет, просто кому-нибудь правду перед тем, как я умру. Теперь это сделано. Позволь мне преподать тебе последний урок.

– Погоди, – говорю я, поднимая руку. Мне нужно успокоить его. А самой – подумать.

– Пойми, постоянно находиться под чьим-то контролем, подчиняться чьей-то чужой, не своей воле – это не жизнь, – нетерпеливо продолжает он. – Я знаю о заклятиях, которые ты попросила у принца Дайна. Ты согласна была убить ради них. Теперь чары тебя не берут, но помнишь, каково тебе было раньше? Помнишь, что такое чувствовать себя совершенно беспомощной?

Разумеется, я помню. И не могу не вспомнить о смертной служанке по имени Софи из дома Балекина. О Софи, которая с камнями в карманах затерялась в глубинах Подводного мира. По моему телу пробегает дрожь.

– Перестань драматизировать события. – Я сажусь на грязном полу, вытаскиваю из своего мешка и начинаю резать сыр, хлеб, яблоки. – У нас еще остались варианты. Ты выглядишь оголодавшим, а нужен мне живым. Ты можешь заколдовать стебель крестовника и вывезти нас отсюда. Уж такую-то помощь ты мне просто обязан оказать, согласен?

Он хватает куски сыра и яблока и сует их в рот. Пока Призрак ест, я разглядываю цепи, которыми он прикован. Удастся ли мне разомкнуть звенья? Замечаю в пластине на полу отверстие, как раз подходящее по размеру под ключ.

– Голову ломаешь? – говорит Призрак, заметив мой взгляд. – Но Гримсен сделал мои оковы неподдающимися большинству магических клинков, так что напрасно что-то замышлять.

– Я всегда что-то замышляю, – парирую я. – Насколько хорошо тебе известен план Мадока?

– Мало что о нем знаю. Рыцари приносят мне еду и меняют на мне одежду. Мыться мне разрешено только под строгим присмотром охраны. Однажды Гримсен заходил посмотреть на меня, но не произнес ни слова, даже когда я начал кричать на него.

Кричать? Это совсем не похоже на Призрака. Или, быть может, этот вопль отчаяния был способом докричаться до меня?

– Несколько раз приходил Мадок, расспрашивал меня о Дворе Теней, о дворце, о Кардане, леди Аше и Дайне. И даже о тебе расспрашивал. Я знаю, он ищет слабые места, чтобы манипулировать всеми. – Призрак берет новый ломтик яблока и, замерев, смотрит на него так, словно впервые в жизни видит пищу. – Зачем ты взяла с собой еду? Ты на пикник шла или пещеру исследовать?

– Бежать собиралась, – признаюсь я. – Сегодня ночью. Раньше, чем они обнаружат, что я не моя сестра, за которую я себя выдаю.

Он с ужасом смотрит на меня, потом говорит:

– В таком случае иди, Джуд. Беги. Тебе нельзя оставаться здесь ради меня.

– Нет, нет, ты же собираешься мне помочь выбраться отсюда, правда? – настаиваю я и добавляю, не давая ему возможности возразить: – А побег я могу перенести еще на один день. Только скажи, как я могу разомкнуть твои цепи.

Очевидно, Призрак прочитал по моему лицу, что это мое окончательное решение.

– У Гримсена есть ключ, – говорит он, глядя мне в глаза. – Но тебе было бы лучше пустить в дело нож.

Ужаснее всего то, что он, вероятно, прав.

Глава 12

Когда я возвращаюсь в палатку, охранника на месте уже нет. Обрадовавшись, я ныряю под полог, надеясь благополучно добраться до своей постели раньше, чем домой вернется Мадок, составляющий планы со своими генералами.

А вот уж чего я не ожидала, так это увидеть зажженные свечи и одетую, сидящую за столом Ориану. Я застываю на месте.

– Где ты была? – спрашивает она, поднимаясь и складывая на груди руки.

– Э… – мычу я, лихорадочно вычисляя то, что ей уже известно и чему она сможет еще поверить. – Понимаешь, один рыцарь назначил мне свидание под звездами, и…

– Я прикрыла тебя, – останавливает она меня. – Подменила охранника и отпустила его, чтобы он не разнес ненужные слухи по всему лагерю. И не оскорбляй меня больше своей ложью. Ты не Тарин.

Ну, вот меня и раскрыли. Невидимая холодная рука сжимает мне сердце. Хочется сбежать, куда глаза глядят, но я думаю о Призраке.

Если сбежать прямо сейчас, шансы на то, чтобы раздобыть ключ, становятся практически нулевыми. Призрака тогда не спасти. Да и у самой у меня шансов спастись не будет, пожалуй.

– Не говори Мадоку, – прошу я, надеясь вопреки всему уговорить ее. – Пожалуйста. Я вовсе не собиралась появляться здесь. Это Мадок лишил меня сознания и притащил в этот лагерь. Я продолжала выдавать себя за Тарин только потому, что уже притворилась ею во время дознания в Эльфхейме.

– Как я смогу понять, что ты не лжешь? – требовательно спрашивает Ориана, настороженно глядя на меня своими немигающими розовыми глазами. – И откуда мне знать, что ты здесь не для того, чтобы убить Мадока?

– У меня не было никакой возможности узнать заранее, что он придет за Тарин, – продолжаю я убеждать ее. – И здесь я остаюсь до сих пор только потому, что не придумала еще, как сбежать. Пыталась сделать это сегодня ночью, но не смогла. Помоги мне сбежать. Помоги мне, и впредь никогда больше меня не увидишь.

Она смотрит на меня так, словно я требую от нее чего-то невообразимого.

– Если ты исчезнешь, он подумает, что я приложила к этому руку.

Трясу головой, наскоро придумывая план.

– Напиши Виви. Она может забрать меня. А я оставлю записку, что поехала погостить у нее и навестить Оука. И пусть Мадок никогда не узнает о том, что Тарин здесь не было.

Ориана отворачивается, наливает в крохотные стаканчики темно-зеленый травяной ликер.

– Оук. Мне не нравится то, каким он становится в мире смертных.

Мне хочется визжать от досады на такую резкую смену темы для разговора, но сдерживаюсь и молчу. Представляю, как Оук сидит за столом и размешивает в своей миске разноцветные кукурузные хлопья.

– Мне тоже это не нравится.

– Если Мадок станет Верховным королем, Оук вернется домой, – протягивает она мне крохотный стаканчик. – Он не захочет встать между Мадоком и короной, а значит, будет в безопасности.

– Помнишь свое предупреждение насчет того, как опасно быть рядом с королем? – Я жду, когда она сделает глоточек ликера, и только после этого пробую его сама. Горький, травянистый на вкус, он наполняет мой рот ароматами розмарина, крапивы и чабреца. Я морщусь, хотя не могу сказать, что ликер мне не понравился.

– Но ты-то сама вела себя совершенно иначе и не боялась быть рядом с ним, если помнишь, – бросает на меня раздраженный взгляд Ориана.

– Это верно, – соглашаюсь я. – И я заплатила за это.

– Я не выдам тебя, Джуд. И отправлю послание Виви. Но действовать против Мадока и сама не стану, и тебе не дам. Хочу, чтобы ты дала мне обещание не делать этого.

Как королева Эльфхейма, я являюсь той, против кого выступает Мадок. Не скрою, мне приятно сознавать, что Ориана так мало знает обо мне. Но эту приятную мысль вытесняет другая, тревожная. Я представляю, в какой, гораздо большей, чем сейчас, опасности я окажусь, если обо мне узнает Мадок. Он найдет способ использовать меня в своих целях. Как бы ни была я испугана, находясь здесь рядом с ним, на самом деле, мне следовало бы опасаться его гораздо, гораздо сильнее.

Я смотрю Ориане прямо в глаза и, как никогда искренне, лгу ей.

– Обещаю.

– Хорошо, – говорит она. – Ну а теперь скажи, зачем тебе понадобилось шнырять вокруг Эльфхейма, прикидываясь Тарин?

– Она сама меня просила, – отвечаю я, приподнимая свои брови и дожидаясь, пока она поймет.

– Но зачем ей… – начинает Ориана, но не договаривает, а помолчав, тихо, словно для себя, произносит: – Дознание. Вот как.

Я делаю еще один глоточек травяного ликера.

– Я беспокоилась о твоей сестре, когда она осталась одна при дворе, – говорит Ориана, сводя к переносице свои бледные брови. – Ее семейная репутация разлетелась в клочья, а леди Аша возвратилась назад, явно увидев возможность усилить свое влияние на придворных, поскольку ее сын теперь сидит на троне.

– Леди Аша? – эхом повторяю я, удивленная тем, что Ориана видит в ней угрозу, особенно для Тарин.

Ориана встает и берет письменные принадлежности. Вернувшись с ними, она вновь садится за стол и начинает писать записку Виви. Быстро набросав несколько строк, она говорит, подняв на меня взгляд:

– Никогда не думала, что Аша вернется.

Вот что случается, когда людей бросают в Башню Забвения. О них забывают.

– Она появилась при дворе примерно в одно время с тобой, верно? – говорю я. Ну, не могу же я напрямую напомнить, что Ориана тогда сама была любовницей Верховного короля. И хотя ребенка она ему не родила, слухов наслушалась немало. Ведь что-то заставило ее сделать замечание, которое она сделала.

– Твоя мать, как ты знаешь, одно время дружила с леди Ашей. У Евы была большая тяга к злу. Поверь, я говорю это, вовсе не желая обидеть тебя, Джуд. Склонность к злу – это черта характера, недостойная ни презрения, ни гордости.

«Я знала твою мать, – это было самое первое, что сказала мне леди Аша. – Знала множество ее маленьких тайн».

– А я и не подозревала, что ты была знакома с моей мамой, – говорю я.

– Я не очень хорошо ее знала, – замечает Ориана. – И не мне судить о ней.

– А я и не прошу тебя об этом, – парирую я, хотя на самом деле мне очень хочется расспросить ее о маме.

Прежде чем Ориана успевает положить перо, с его кончика скатывается на бумагу капелька чернил и оставляет маленькую кляксу. Ориана складывает и запечатывает письмо Вивьен.

– Леди Аша была великолепна и жаждала признания со стороны Верховного короля. Их любовная связь была недолгой, и Элдред, я уверена, не думал о том, что она может иметь серьезные последствия. И, пожалуй, слишком поспешно стал сожалеть о том, что Аша родила ему ребенка. Но это, возможно, было каким-то образом связано с пророчеством.

– С пророчеством? – переспрашиваю я. Помнится, Мадок упоминал что-то похожее и тоже связанное с его судьбой, когда пытался уговорить меня объединить наши силы.

– Самый младший принц был рожден под дурной звездой, – пожав плечами, начинает отвечать мне Ориана. – Но при этом он все же был принцем, и, родив его, Аша закрепила за собой свое место при дворе. Она обладала огромной разрушительной силой и напористостью. Страстно желала обожания. Ей хотелось сильных переживаний, ощущений, побед, всего того, что требовало конфликта, интриг и врагов, разумеется. Она ни к кому не бывала добра, ни с кем не дружила в отличие от твоей сестры.

«Интересно, была ли она так же жестока и с самой Орианой?» – думаю я и говорю, вспоминая о стеклянных шарах в комнатах Элдреда и заключенной внутри них памяти:

– Как я понимаю, она не слишком добра была и к принцу Кардану.

– Нельзя сказать, что она не одевала принца в меха и бархат, но, однажды одев, не меняла их до тех пор, пока они не превращались в лохмотья. Нельзя сказать, что она не давала ему отборные кусочки ямса и пирожные, но, накормив его однажды, на долгое время забывала о нем, и принцу приходилось воровать себе еду на кухне. Я не думаю, что она любила его. Впрочем, я сильно сомневаюсь в том, что она вообще кого-нибудь любила. Так что принц был сначала обласкан, одет, накормлен, а затем забыт и заброшен. Что тут сказать? С ней принцу было плохо, но еще хуже – без нее. А в общем, они одного поля ягоды.

Я вздрагиваю, представляя, какой одинокой была жизнь Кардана. Понимаю его гнев и его страстную жажду любви.

«Голодающему никакой банкет слишком обильным не покажется», – вспоминаю я слова Мадока.

– Если ты пытаешься понять, почему он разочаровал тебя, – говорит Ориана, – то, судя по всему, принц Кардан был ходячим разочарованием с самого рождения.

* * *

Той же ночью Ориана выпускает снежную сову с привязанным к ее лапке письмом. Сова взмывает в холодное небо, а я с надеждой гляжу ей вслед.

Позже, лежа в своей постели, обдумываю планы, каких не строила с самого момента своего изгнания. Завтра я украду у Гримсена ключ и, когда буду покидать навсегда этот лагерь, захвачу с собой Призрака. Зная достаточно много о планах Мадока и его союзников, а также о расположении его армии, я предоставлю эту информацию Кардану в обмен на отмену приказа о моем изгнании и прекращение дознания по делу Тарин. Отвлекаться на письма, которые никогда не получала, я не буду. А еще не буду вспоминать ни о том, как смотрел на меня Кардан, когда мы были наедине в его комнатах, ни о теориях моего приемного отца в ожидании слабостей Верховного короля.

К сожалению, с самого утра Ориана не дает мне ни на секунду отойти от нее. Она держит свое слово не выдавать меня, но не доверяет мне настолько, чтобы позволить бродить одной по лагерю, поскольку знает теперь, кто я на самом деле.

Ориана то посылает меня развесить сушиться стираное белье возле костра, то собирать бобы с камней, то складывать одеяла. Я выполняю все эти задания без излишней спешки и пытаюсь показать лишь, что меня раздражает такое обилие работы. Между прочим, пока меня принимали за Тарин, так много работать мне не приходилось. Однако я не хочу, чтобы Ориана почувствовала, как я раздосадована. Тем временем мои пальцы чешутся от желания похитить ключ у Гримсена.

Наконец опускается вечер, и вместе с ним у меня наступает перерыв в работе.

– Отнеси это своему отцу, – говорит Ориана, ставя на поднос чайник с горячим крапивным чаем, сверток с печеньем и баночку джема. – Он в генеральской палатке и специально спрашивал тебя.

Я хватаю свой плащ, стараясь ничем не выдать своего нетерпения, и только тут до меня доходит смысл последней фразы.

Возле палатки меня уже дожидается солдат, и это заставляет меня еще больше нервничать. Ориана обещала не говорить Мадоку обо мне, но это не означает, что она не могла выдать меня каким-то другим способом. Не исключено, кстати, что Мадок просто вычислил меня сам.

Просторная генеральская палатка увешана картами, которых я не могла найти в нашей палатке. Кроме карт здесь полно солдат, они сидят на раскладных стульях из козлиных шкур. Некоторые солдаты вооружены, другие нет. Когда я вхожу, несколько офицеров мельком бросают на меня взгляды, но тут же отводят их так, как если бы я была служанкой.

Ставлю поднос и наливаю чай в чашку, стараясь не слишком пристально смотреть на развернутую перед ними карту. Разумеется, не могу не заметить, как они двигают на карте маленькие деревянные лодочки в сторону Эльфхейма.

– Прости, – говорю я, ставя перед Мадоком крапивный чай.

– А, Тарин, – мягко улыбается он. – Хорошо. Я, знаешь ли, подумал о том, что у тебя должна быть своя, отдельная палатка. Ты же не ребенок, а взрослая женщина. Вдова.

– Э… это очень мило, – удивленно произношу я. Да, это действительно очень мило, но не один ли это из тех безобидных с виду ходов, за которыми следует шах и мат?

Прихлебывая чай, Мадок упивается своей ролью любящего, заботливого отца, хотя у него наверняка есть сейчас более важные дела.

– Я же говорил, что твоя верность будет вознаграждена, – говорит он.

Не могу не подумать о том, что у всего, что говорит Мадок, всегда есть тайный смысл.

– Подойди сюда, – подзывает Мадок одного из рыцарей. К нему тут же подбегает гоблин в сверкающих позолоченных доспехах и почтительно склоняет голову. – Найди для моей дочери палатку и позаботься, чтобы туда доставили все, что ей потребуется. – Затем он поворачивается ко мне. – Это Алвер. Постарайся не слишком мучить его.

У народа не принято благодарить друг друга, но я целую Мадока в щеку и говорю:

– Ты так добр ко мне.

Он довольно хмыкает и улыбается, показывая свои острые клыки. Позволяю себе мельком скользнуть взглядом по карте, где плывут по бумаге игрушечные лодочки, а затем спешу к выходу вслед за Алвером.

Спустя час я располагаюсь в просторной палатке, установленной для меня неподалеку от палатки Мадока. Ориана с подозрением смотрит на меня, когда я начинаю собирать свои вещи, однако не мешает мне это делать. Она даже приносит хлеб и кусок сыра и кладет на крашеный стол, который отыскали для меня.

– Не понимаю, к чему вся эта суета, – говорит Ориана, когда Алвер, наконец, уходит. – Все равно ты завтра уезжаешь.

– Завтра? – повторяю я.

– Я получила весточку от твоей сестры. Она прибудет сюда на рассвете и заберет тебя. Вы с ней встретитесь сразу за лагерем. Там есть каменный склон, Виви будет ждать тебя там, это безопасное место. Перед отъездом не забудь написать отцу письмо. Надеюсь, оно окажется достаточно убедительным.

– Постараюсь, – коротко обещаю я.

Ориана поджимает губы. Наверное, я должна быть благодарна ей, но сейчас я слишком раздражена. Если бы она не заставила меня потратить лучшую часть сегодняшнего дня на белье и бобы, то и вечер выдался бы для меня не таким трудным.

Мне предстоит иметь дело с охранниками Призрака. На этот раз прокрадываться мимо них я не стану.

– Дашь мне немного бумаги? – спрашиваю я. Ориана разрешает, и кроме бумаги я прихватываю с собой еще и бурдюк с вином.

Оставшись одна в моей новой палатке, я раздавливаю несколько ягод сладкой смерти и добавляю их в вино, чтобы они настоялись в нем не меньше часа, после чего отцеживаю растительные волокна. Смесь должна быть достаточно крепкой, чтобы охранники уснули как минимум на сутки, но при этом остались живы.

Времени у меня в обрез. Мои пальцы дрожат, нервы напряжены.

– Тарин? – Откидывается полог, и в палатку входит Мадок. Его появление заставляет меня подскочить на месте. Он осматривается по сторонам, упиваясь своей отцовской щедростью. Затем переводит взгляд на меня и спрашивает, нахмурившись: – Все в порядке?

– Да, просто ты напугал меня, – говорю я.

– Приходи ужинать с нами, – говорит он.

Секунду я ищу предлог, чтобы отказаться и иметь возможность наведаться в кузницу Гримсена. Но я не могу вызвать у него ни малейших подозрений, когда так близок час моего побега. Что ж, придется заниматься всем посреди ночи и постараться уложиться до рассвета.

Итак, я в последний раз ужинаю за одним столом с Мадоком. Идя сюда, я нащипала себя румянец на щеках и заново заплела волосы. И если я, как никогда, мила этим вечером, если я подчеркнуто почтительно отношусь к отцу, если я восхитительно весела и звонко смеюсь, так это потому, что знаю – больше этого не повторится. Никогда. И Мадок никогда больше не будет моим любящим отцом, и я никогда не буду больше его любящей дочерью. Это мой последний вечер с человеком, в тени которого – не знаю, к добру или к худу, – я стала той, кто я есть.

Глава 13

Я просыпаюсь от того, что мой рот зажимает чья-то ладонь. Прикидываю, где должен располагаться напавший, резко бью локтем наугад вправо и с удовольствием слышу судорожный вдох. Значит, попала, куда надо. Слева раздается приглушенный смешок. Так, значит, их двое. И один из них не слишком опасается меня, что весьма неосмотрительно с его стороны. Лезу рукой под подушку за ножом.

– Джуд, – все еще сквозь смех говорит Таракан. – Мы пришли спасти тебя, и твой крик мог нарушить все наши планы.

– Считай, что твоему напарнику повезло, что я в него нож не всадила. – Мой голос звучит грубее, чем обычно. Гнев маскирует испуг.

– Я говорил ему, чтобы он был осторожнее с тобой, – говорит Таракан. Раздается щелчок, и из маленькой коробочки вырывается неяркий луч, освещающий резкие морщины на гоблинском лице Таракана. Сейчас он ухмыляется. – Но разве он станет слушать? Я бы, конечно, приказал ему, не будь он Верховным королем, но…

– Вас послал Кардан? – спрашиваю я.

– Не совсем, – отвечает Таракан, поворачивая свой фонарик так, чтобы я смогла увидеть его напарника. Того, которого ударила в темноте локтем. Это Верховный король Эльфхейма в простом костюме из коричневой шерсти. За спиной у него плащ – такой черный, что, кажется, бесследно впитывает падающий на него свет. На бедре – короткий меч в ножнах. Ни короны на голове, ни колец на пальцах, ни золотой краски на щеках. Короче говоря, Кардан выглядит стопроцентным шпионом из Двора Теней, вплоть до хитрой улыбки, притаившейся в уголках его прекрасного рта.

Я гляжу на него, и у меня от шока и невозможности поверить в происходящее кружится голова.

– Ты не должен быть здесь, – хрипло – шепчу я.

– Я то же самое ему говорил, – продолжает Таракан. – Если честно, я соскучился по тем временам, когда мы с тобой работали в паре. А вот его величеству Верховному королю ну никак не пристало шастать по ночам, как обычному бандиту.

– А как насчет необычных бандитов? – смеется Кардан.

Я перебрасываю ноги через край кровати, чем вызываю новый приступ королевского смеха, а Таракан смущенно отводит глаза и начинает разглядывать потолок палатки. Только теперь вспоминаю, что на мне только одна ночная рубашка, которую дала мне Ориана, и рубашка эта настолько прозрачна, что ничего не скрывает, только, скорее, подчеркивает.

От гнева мои щеки горят так, что я уже совершенно не чувствую холода.

– Как вы меня нашли? – спрашиваю я, судорожно отыскивая свою одежду. Нахожу и натягиваю прямо поверх ночной рубашки платье. Сую в ножны нож.

– Вивьен, – говорит Таракан, обменявшись взглядами с Карданом. – Она пришла к Верховному королю с письмом от твоей мачехи. Опасалась, не ловушка ли это. Я тоже забеспокоился, не западня ли это. Для него. А может, и для меня самого.

Вот почему они решили пробраться сюда тайком и застать меня врасплох. Но с чего они вообще за мной пришли? И почему, помня о том, с каким пренебрежением говорила всегда моя старшая сестра о Кардане, она решила вдруг довериться ему?

– Виви? – переспрашиваю я. – Виви обратилась к вам?

– Мы разговаривали с ней после того, как Мадок увез тебя из дворца, – начинает Кардан. – И кого же я обнаружил в ее крохотной квартирке, как не Тарин? У нас нашлось много чего сказать друг другу.

Пытаюсь представить себе Верховного короля в мире смертных, как он стоит перед нашей квартиры и стучит в дверь. Во что, интересно, Кардан был одет тогда? В какие идиотские тряпки? Неужели он сидел на нашей продавленной кушетке и пил кофе с таким видом, будто не презирает окружающую его обстановку?

Простил ли он Тарин, если не намерен прощать меня?

Вспоминаю слова Мадока о том, что Кардану не хватает любви. Это казалось мне чушью, и еще большей чушью кажется сейчас. Он очаровывает всех подряд, даже моих собственных сестер. Он как массивная звезда, что притягивает к себе мелкие планетки и астероиды.

Но меня теперь не так легко обвести вокруг пальца. Если Кардан здесь, значит, у него есть какая-то своя выгода, своя цель. Возможно, он решил, что, если его королева попадет в руки врагов, это может быть опасно для него самого. Что ж, это означает, что у меня есть власть. Я только что поняла это, а затем придумаю, как мне обратить эту мою власть против него.

– Но я не могу уйти с вами, – говорю я, натягивая на себя толстые рейтузы и втискивая ногу в тяжелый сапог. – У меня здесь еще остались дела. И мне нужно, чтобы ты дал мне одну вещь.

– А может, позволишь лучше просто спасти тебя? – спрашивает Кардан. – Хотя бы в виде исключения.

Даже в своей простой одежде и без короны на голове он продолжает вести себя как король. Когда король делает вам подарок, отказываться не принято.

– А может, просто дашь мне то, о чем я прошу? – вопросом на вопрос отвечаю я.

– Да в чем дело-то? – спрашивает Таракан. – Послушай, Джуд, давай откроем карты. Твои сестры и их подруга ждут нас с лошадьми. Нам нужно поторапливаться.

Мои сестры? Обе? А их подруга – это Хизер, значит?

– Вы позволили им прийти?

– Они настаивали на этом, и, поскольку только им было известно, где тебя искать, у нас не было выбора, – говорит Таракан. Вся эта ситуация явно расстраивает его. Я понимаю Таракана. Действительно, очень рискованно работать с совершенно неподготовленными напарниками. Рискованно брать с собой на дело Верховного короля, выдавая его за своего ординарца. Рискованно, когда человек, которого ты пытаешься вытащить – и который может оказаться предателем, – начинает рушить твои планы.

Однако это его проблема, не моя. Я подхожу, беру у Таракана фонарик и начинаю с его помощью искать свой бурдюк с вином.

– В вино подмешано снотворное, – предупреждаю я, найдя бурдюк. – Я собираюсь угостить им нескольких охранников, украсть ключ и освободить заключенного. Предполагалось, что мы сбежим с ним вместе.

– Заключенного? – озадаченно повторяет Таракан.

– В штабной палатке Мадока я видела карты, – сообщаю я им. – Мне известен его план нападения на Эльфхейм с моря и количество боевых кораблей. Мне известно количество солдат в лагере Мадока, и я знаю, какие Дворы поддерживают его. Если Кардан гарантирует мне безопасный проход до Эльфхейма и обещает отменить приказ о моем изгнании, когда мы доберемся до места, я сообщу вам все подробности. Кроме того, передам заключенного в ваши руки раньше, чем его успеют использовать против вас.

– Если только то, что ты говоришь, – правда, – говорит Таракан. – И ты не заманиваешь нас в раскинутую Мадоком сеть.

– Я сама по себе, – отвечаю я ему. – Уж кому, как не тебе, знать это.

Таракан смотрит на Кардана. Верховный король как-то странно смотрит на меня – такое ощущение, что ему очень хочется что-то сказать, но он сдерживает себя.

Наконец он произносит, прокашлявшись:

– Поскольку ты смертная, Джуд, я не могу верить твоим обещаниям. Но ты можешь поверить моим. Я гарантирую тебе безопасный проход. Возвращайся в Эльфхейм со мной, и я дам тебе возможность положить конец твоему изгнанию.

– Конец обещаешь положить? – переспрашиваю я. Если Кардан надеется, что я поверю такому чисто эльфийскому, двусмысленному обещанию, значит, он совершенно забыл все, что знал обо мне.

– Возвращайся со мной в Эльфхейм, расскажи мне все, о чем собиралась, и с твоим изгнанием будет покончено, – повторяет Кардан. – Я обещаю.

Меня охватывает радость, которую тут же сменяет настороженность. Однажды он меня уже обманул. Стоя перед ним, вспоминаю, как я поверила в то, что он искренне предложил мне свою руку и сердце. Это воспоминание заставляет меня почувствовать себя маленькой, ничтожной и очень-очень смертной. Вновь обмануть себя я не позволю.

– Мадок держит в заключении Призрака, – киваю я. – Ключ есть у Гримсена. Нам нужно…

– Ты хочешь освободить его? – прерывает меня Таракан. – Да лучше прямо на месте выпотрошить его, как селедку. Быстрее и намного приятнее.

– Мадоку известно настоящее имя Призрака, он узнал его от Локка, – говорю я им. – Какое бы наказание ни заслужил Призрак, отложите его до возвращения Призрака ко Двору Теней. Но это не должна быть смерть.

– Локк? – переспрашивает Кардан и вздыхает. – Ну да, все так. И что мы должны сделать?

– Я собиралась проникнуть в кузницу Гримсена и украсть ключ от заколдованных цепей Призрака, – говорю я.

– Я тебе помогу, – говорит Таракан, поворачиваясь затем к Кардану. – Но без вас, сэр. Это совершенно исключено. Подождите нас вместе с Вивьен и остальными.

– Я иду с вами, – начинает Кардан. – А ты не имеешь права мне приказывать…

– Надо мне с Джуд брать пример, – качает головой Таракан. – Прошу вас дать мне слово, что если нас заметят, если на нас нападут, то вы немедленно возвратитесь в Эльфхейм. Обещайте сделать все, что в ваших силах, для того чтобы остаться целым и невредимым, невзирая ни на что.

Кардан смотрит на меня так, словно просит о помощи. Но я молчу, и он хмурится, недовольный нами обоими.

– Хотя на мне плащ, который сделала матушка Мэрроу, плащ, который отражает удар любого клинка, я обещаю бежать, поджав хвост между ног. А поскольку хвост у меня действительно есть, это будет забавное для всех зрелище. Ну все? Ты доволен?

Таракан бурчит, что доволен, и мы выскальзываем из палатки. Пока мы крадемся в тени, полный отравленного вина бурдюк тихо булькает у меня на бедре. Хотя час стоит поздний, среди палаток кое-где виднеются солдаты. Одни собрались у костров, чтобы выпить вина и поиграть в кости или загадки, другие поют под аккомпанемент лютни, струнами которой бренчит гоблин в кожаных штанах и куртке.

Таракан передвигается с изумительной легкостью, беззвучно перетекая из тени в тень. Кардан следует за ним, причем тоже совершенно бесшумно, чего я от него никак не ожидала. По правде говоря, меня не радует то, что он научился подкрадываться искуснее, чем я сама, однако приходится признать это. Пытаюсь убедить себя в том, что народ, очевидно, имеет особые врожденные способности, но подозреваю, что на самом деле Кардан, помимо всего прочего, тренировался больше, чем я в свое время. Конечно, я ведь буквально не знала, за что хвататься, разрываясь от дел. Много ли времени Кардан потратил на изучение всего, что необходимо знать правителю Эльфхейма?Нисколько. Все эти обязанности легли на меня.

Вот с такими досадными мыслями, крутящимися у меня в голове, я вместе со своими спутниками приближаюсь к кузнице. Здесь тихо, зола в горне остыла, не вьется дымок из трех металлических труб.

– А ты видела его, этот ключ? – спрашивает Таракан, подходя к окну кузницы и стирая с его стекла слой налипшей сажи, чтобы заглянуть внутрь.

– Он хрустальный, висит на стене, – отвечаю я и тоже заглядываю в мутное стекло, но внутри кузницы слишком темно для моих глаз, и я ничего не вижу. – А еще он начал ковать новый меч для Мадока.

– Я не прочь испортить его до того, как он воткнется мне в горло, – замечает Кардан.

– Ищи самый большой, это он и будет, – говорю я. – Не ошибешься.

Таракан бросает на меня недовольный взгляд. Точнее я меч описать не могу, потому что видела его в последний раз, когда он был еще просто раскаленным металлическим бруском.

– Он на самом деле очень большой, – повторяю я.

Кардан хмыкает.

– И мы должны быть очень осторожны, – добавляю я, вспомнив про рубинового паука и серьги, которые могут подарить тебе красоту или ее забрать. – Там, внутри, может быть масса ловушек.

– Мы быстро, – говорит Таракан. – Одна нога здесь, другая там. А вообще-то мне будет спокойнее, если я пойду туда один, а вы оба здесь меня подождете.

Поскольку мы с Карданом ничего не отвечаем, гоблин опускается на корточки, чтобы отпереть замок. Капает немного масла в петли, и створки двери беззвучно распахиваются.

Я захожу внутрь следом за Тараканом. Отраженного от снега лунного света хватает для того, чтобы даже своими слабыми глазами смертной я могла рассмотреть груду наваленных на верстаке полированных или украшенных драгоценными камнями вещиц. Несколько мечей лежат на подставке для шляп, один из них с изогнутой, похожей на свернувшуюся в кольцо змею рукоятью. Но меча Мадока здесь нет, его невозможно спутать с другими. Этот клинок лежит на верстаке, все еще не заточенный, не отполированный, с голым хвостовиком. Рядом с лезвием разложены бледные, похожие на обломки кости, кусочки корня – судя по всему, ждут, когда их вырежут и инкрустируют в рукоять.

Я осторожно снимаю со стены хрустальный ключ. Кардан стоит рядом со мной, смотрит на груду безделушек. Таракан подкрадывается к мечу.

Он уже на полпути к нему, когда вдруг раздается звук, похожий на бой часов. На стене, высоко под потолком, открываются две потайные дверцы, за которыми чернеет круглое отверстие.

Я едва успеваю вскрикнуть, как оттуда вылетает целый сноп дротиков.

Кардан стремительно встает лицом ко мне, раскрывает свой плащ, и металлические лезвия со звоном падают на пол, отскочив от черной ткани. Несколько секунд мы смотрим друг на друга широко раскрытыми от испуга глазами. Кардан, кажется, не меньше меня самой удивлен тем, что спас меня.

Затем из черной дыры под потолком появляется металлическая птица. Ее клюв то открывается, то закрывается.

– Воры! – пронзительно кричит она. – Воры! Воры!

Я слышу, как снаружи доносятся крики.

Затем замечаю Таракана. Бледный, как смерть, он пытается что-то сказать, но тут его лицо искажается гримасой боли, и он опускается на одно колено. Разумеется, дротики должны были задеть его. Я подбегаю к Таракану, а Кардан спрашивает:

– Чем это его ударило?

– Сладкая смерть, – отвечаю я. Возможно, что ягоды, соком которых были смазаны дротики, собирали на той же самой лесной лужайке, что и я. – Ему поможет Бомба. Она сумеет приготовить противоядие.

Я надеюсь, что она сможет. Я надеюсь, что у нас есть еще время.

С поразительной легкостью Кардан подхватывает Таракана на руки.

– Скажи, что не ты это все придумала, – умоляюще просит меня Кардан. – Скажи.

– Нет, – отвечаю я. – Конечно, нет. Клянусь.

– Тогда пойдем, – говорит он. – У меня полный карман крестовника. Можем лететь.

Я отрицательно трясу головой.

– Джуд, – грозно произносит Кардан.

У меня нет времени на споры.

– Виви и Тарин все еще ждут меня. Они не знают, что случилось. Если я не пойду к ним, их поймают.

По глазам вижу, что Кардан не уверен в том, стоит ли мне верить, но он молча перекладывает Таракана так, чтобы развязать одной рукой свой волшебный плащ.

– Возьми его, – властно приказывает мне Кардан. – И поспеши.

И с этими словами исчезает в ночи, неся на руках потерявшего сознаниеТаракана.

Я отправляюсь в лес – не бегу, не прячусь, но двигаюсь быстро, завязывая на ходу свой черный плащ. Оглянувшись, вижу, как солдаты окружают кузницу, а кто-то из них уже поспешно входит в штабную палатку Мадока.

Я сказала Кардану, что пойду сразу к Виви, но я солгала. Я направляюсь к пещере, убеждая себя в том, что у меня еще есть время. Инцидент в кузнице – прекрасный отвлекающий маневр. Пока они будут ловить злоумышленников там, никому и в голову не придет искать меня рядом с Призраком.

Мой оптимизм многократно возрастает, когда я не вижу охранников у входа в пещеру. Путь свободен, и я, облегченно выдохнув, вбегаю внутрь.

Но Призрак больше не сидит в цепях. Его вообще нет в пещере, а на его месте стоит Мадок в боевых доспехах.

– Боюсь, ты опоздала, – говорит он. – Очень сильно опоздала.

А затем он вытаскивает из ножен свой меч.

Глава 14

От страха у меня перехватывает дыхание. И дело не только в том, что у меня при себе нет оружия, мало-мальски сопоставимого с оружием Мадока. Просто это немыслимо – победить в поединке человека, который сам научил меня всему, что я знаю об искусстве боя. А сражаться он готов насмерть, это я по его лицу вижу.

Плотнее закутываюсь в свой черный плащ, за который мысленно не перестаю благодарить Кардана. Без этого плаща у меня вообще не было бы ни одного шанса.

– Когда ты понял, что это я, а не Тарин? – спрашиваю я.

– Позже, чем должен был, – уклончиво отвечает Мадок, делая шаг навстречу мне. – Но я не присматривался к тебе специально. Тебя выдала одна деталь, мелочь. То, как ты смотрела на карту островов Эльфхейма. Это и некоторые другие твои оговорки и «неправильные» жесты сказали мне, что это ты.

Что ж, значит, он не раскусил меня с самого начала. Не знаю, что собирается делать Мадок, но ему приходится действовать в спешке.

– А где Призрак? – спрашиваю я.

– Гаррет, – поправляет он, гордясь тем, что знает о Призраке то, чего тот никогда не доверял мне – его настоящее имя. Призрак не сказал мне его даже тогда, когда с помощью настоящего имени я могла бы отменить приказы, полученные им от Мадока. – Даже если тебе чудом удастся выжить, ты все равно не успеешь вовремя остановить его.

– За кем ты послал его? – Мой голос слегка дрожит, когда я представляю, как Кардан, успешно сбежав из лагеря Мадока, погибает в собственном дворце. Может быть, даже в собственной постели.

Мадок доволен собой, он улыбается, показывая свои острые зубы, смотрит на меня как на ученицу, которой преподает урок.

– Ты все еще верна этому шуту гороховому. Почему, Джуд? Не лучше ли, если он получит стрелу в сердце прямо у себя в тронном зале? Не можешь же ты в здравом уме считать, что роль Верховного короля подходит ему больше, чем мне?

Я смотрю Мадоку в глаза, и следующие слова слетают с моих губ раньше, чем я успеваю взять их назад:

– А может быть, я считаю, что пришло самое время, чтобы Эльфхеймом правила королева.

Он удивленно поднимает брови и хохочет:

– Неужели думаешь, что Кардан отдаст свою власть? Да еще тебе? Смертной девчонке? Он изгнал тебя. Он опорочил тебя. Он никогда не сможет относиться к тебе как равной.

Для меня в этих словах нет ничего нового, я сама сто раз повторяла их себе, но сейчас они воспринимаются мной как пощечина.

– Этот мальчик – твоя слабость. Но не волнуйся, его правление будет недолгим, – продолжает Мадок.

Некоторое удовлетворение мне приносит мысль о том, что Кардан только что был здесь, буквально под самым носом у Мадока, но при этом благополучно ушел. Все остальное какой-то кошмар. Призрак исчез. Таракан отравлен. Я сама наделала ошибок. В эту самую минуту Виви, Тарин и, вероятно, Хизер ждут меня, стоя в снегу, и все больше начинают волноваться по мере того, как на горизонте появляются первые проблески зари.

– Сдавайся, дитя мое, – говорит Мадок, даже с некоторым, как мне кажется, сожалением глядя на меня. – Пора понести заслуженное наказание.

Я делаю шаг назад. Моя рука инстинктивно тянется к ножу, но сражаться им против закованного в доспехи и тяжело вооруженного Мадока – чистой воды самоубийство.

– Не бросишь мне вызов напоследок? – скептически спрашивает он. – После того как я тебя скручу, ты будешь сидеть у меня в цепях.

– Я никогда не хотела быть твоим врагом, – говорю я. – Но и быть в твоей власти я тоже не желаю.

Едва договорив, я срываюсь с места и бегу сквозь снег. Делаю то, чего клялась никогда не делать: удираю.

– От меня не убежишь! – кричит Мадок, повторяя свои ужасные последние слова, сказанные им моей родной матери перед тем, как убить ее.

Память о ее смерти подстегивает меня, и я ускоряю бег. Дыхание вырывается у меня из легких облачками туманного пара. Мадок преследует меня, у себя за спиной я слышу его тяжелое дыхание.

Пока я бегу, моя надежда затеряться от него в лесу тает на глазах. Как бы я ни петляла, он меня не упустит. Сердце грохочет у меня в груди, а я думаю сейчас только об одном – о том, что ни при каких обстоятельствах не должна привести Мадока к своим сестрам.

Оказывается, я еще далека от того чтобы перестать совершать ошибки.

Вдох, выдох, еще вдох. Вытаскиваю свой нож. Третий вдох. Оборачиваюсь.

Поскольку Мадок этого не ожидает, то по инерции вылетает на меня, не успев затормозить. Ныряю под его щит и бью ножом в то место, где соединяются друг с другом пластины доспехов. Да, металл принимает на себя и гасит бо́льшую часть удара, но я вижу, как Мадок морщится.

Выбросив руку вперед, он толкает меня, и я валюсь на спину в снег.

– Ты всегда была хороша, – говорит Мадок, глядя на меня сверху вниз. – Только никогда не была достаточно хороша.

Он прав. В искусстве фехтования я многому научилась у него, многое переняла у Призрака, но, в отличие от них, не изучала этого на протяжении почти всей бессмертной жизни. К тому же почти весь последний год мне было не до фехтования, я слишком была занята тем, что училась быть сенешалем.

А победу над Мадоком в последнем нашем с ним поединке мне принесло то, что он был отравлен. Грима Мог? Ну, ее я победила только потому, что она недооценила меня. Никак не ожидала, что я окажусь настолько хорошим бойцом. Но Мадоку отлично известны мои истинные возможности.

Кроме того, мой нож в поединке с Гримой Мог был намного длиннее нынешнего.

– Не хочешь сделать наш поединок более честным? – спрашиваю я, перекатываясь и вскакивая на ноги. – Может, будешь биться, держа одну руку за спиной, чтобы хоть слегка уравнять наши силы?

Он ухмыляется, медленно кружит возле меня.

Затем делает резкий выпад, который я отражаю, в полной мере почувствовав рукой силу его удара. Мне понятна его тактика, но, несмотря на это, она остается очень эффективной. Мадок изматывает меня, заставляя вновь и вновь парировать его удары и не подпуская к себе достаточно близко, чтобы я сумела дотянуться до него. Необходимость постоянно защищаться вскоре вытянет из меня последние силы.

Меня начинает охватывать отчаяние. Можно повернуться и опять броситься бежать, но тогда я вновь окажусь в той же ситуации, что и перед этим. Да и бежать мне по большому счету некуда. Отражая удары Мадока своим смехотворным ножичком, прикидываю другие варианты и начинаю понимать, что шансов у меня нет.

Проходит не так много времени, и я допускаю промах. Меч Мадока опускается на мое плечо, прикрытое плащом матушки Мэрроу. Ткань остается целой, отразив удар.

Мадок удивленно замирает, и я, пользуясь случаем, ныряю ему под руку. Да, это жульнический прием, но я пускаю Мадоку кровь, а сам он рычит, хватает свободной рукой меня за плащ и тянет к себе. Завязки плаща вначале душат меня, потом лопаются, выпуская меня на свободу. Меч Мадока вонзается мне в бок, проникая в живот.

Я смотрю на Мадока широко раскрытыми глазами.

Он, кажется, удивлен не меньше, чем я.

Даже зная, что все будет иначе, я почему-то верю, что он не станет наносить мне последний, смертельный удар.

Ведь это Мадок, который стал мне отцом после того, как убил моего родного отца. Мадок, который учил меня владеть мечом так, чтобы уметь ударить противника, не пропустив ответный удар. Мадок, который сажал меня к себе на колени, читал мне книжки, говорил, что любит меня.

Я падаю на колени. Мои ноги подгибаются подо мной. Клинок Мадока высвобождается, выходит из меня, покрытый моей дымящейся кровью. Моя нога намокла от крови. Я истекаю кровью.

Мне известно, что произойдет дальше. Он готовит последний удар, который снесет с плеч мою голову. Или пронзит мне сердце. Это как уж решит Мадок. Смертельный удар – это проявление милосердия. Ну кому хочется умирать медленно и мучительно, если можно умереть быстро и не почувствовав боли?

Мне.

Я не хочу умереть быстро. Я вообще не хочу умирать.

Мадок поднимает свой меч, выжидает. Во мне пробуждаются животные инстинкты, заставляя меня подняться на ноги. Перед глазами все слегка плывет, но хлынувший в кровь адреналин свое дело делает исправно.

– Джуд, – произносит Мадок, и впервые за все время, что мы с ним знаем друг друга, я слышу в его голосе страх. Страх, природы которого я не понимаю.

Затем три черные стрелы свистят, пролетая мимо меня над заледенелым полем. Две чиркают воздух над головой Мадока, третья попадает в руку, которой он держит меч. Мадок рычит от боли, перебрасывает меч в другую руку, ищет глазами нападавшего.

И на секунду забывает обо мне.

Из темноты вылетает еще одна стрела. На этот раз она ударяет Мадока прямо в грудь и пробивает его доспехи. Стрела проникает недостаточно далеко, чтобы убить Мадока, но теперь он ранен.

Из-за дерева выходит Виви. Рядом с ней Тарин, на бедре у которой висит мой меч Закат. Затем появляется еще одна фигура. И это не кто иная, как Грима Мог, сидящая с обнаженным мечом на спине созданного из крестовника пони.

Глава 15

Заставляю себя двигаться. Шаг за шагом, шаг за шагом, каждый из которых заставляет мой бок кричать от боли.

– Отец, – говорит Виви. – Стой, где стоишь. Если попытаешься остановить ее, помни, что у меня еще много стрел, а я сама полжизни мечтала о том, чтобы уложить тебя в землю.

– Ты? – презрительно усмехается Мадок. – Уложить? Если бы тебе это и удалось, так только по чистой случайности. – Он протягивает руку, чтобы схватиться за торчащее у него из груди древко стрелы. – И берегитесь! Моя армия здесь рядом, прямо за холмом.

– Ну так и катись за ней! – кричит Виви, и в ее голосе слышатся истеричные нотки. – Катись за своей проклятой армией!

Мадок смотрит в мою сторону. Понимаю, какое жалкое зрелище я представляю сейчас с прижатой к окровавленному боку ладонью.

– Она этого не сделает, – бормочет Мадок. – Позвольте мне…

В ответ свистят еще три стрелы. Ни одна из них Мадока не задевает. Полагаю, что Виви специально промазала, но надеюсь, что Мадок думает, будто она промахнулась случайно.

Меня тошнит, и кружится голова. Я опускаюсь на одно колено.

– Джуд, – раздается рядом со мной голос сестры. Но это не Виви. Это Тарин. В одной руке она держит Закат, другую руку протягивает мне. – Джуд, ты должна подняться. Встань рядом со мной.

Наверное, вид у меня такой, что я вот-вот потеряю сознание.

– Давай, – говорю я и протягиваю руку, позволяя Тарин поднять себя с земли. Затем, пошатываясь, перебираю ногами и иду вперед.

– Ах, Мадок, Мадок, – доносится до меня полный горечи голос Гримы Мог. – На прошлой неделе твоя дочь бросила мне вызов, но теперь я знаю, кого на самом деле она хотела убить.

– Грима Мог, – говорит Мадок и в знак уважения слегка наклоняет свою голову. – Не знаю, как ты сюда попала, но все, что здесь происходит, совершенно тебя не касается.

– Ой ли? – отвечает Грима Мог, принюхиваясь. Возможно, уловила запах моей крови. Я должна была предупредить Виви о ней, когда у меня была такая возможность. Не знаю, как здесь очутилась Грима, но я рада этому. – Я сейчас без работы, а Верховному двору, кажется, требуется генерал.

Мадок на мгновение приходит в замешательство, не зная, что она прибыла сюда с самим Карданом. Потом оценивает открывающиеся перед ним возможности.

– Мои дочери вышли из доверия у Верховного двора, но для тебя, Грима Мог, у меня работа найдется, – говорит он. – Я осыплю тебя наградами, а ты поможешь мне завоевать трон. А сейчас просто приведи ко мне моих девочек.

Последние слова он уже не говорит – рычит, глядя не только на меня, на всех нас. На предавших его дочерей.

Грима Мог смотрит поверх Мадока, в ту сторону, где собрана его армия. Смотрит с грустью – вероятно, она думает о своих собственных боевых соединениях.

– А ты согласовал свое предложение с Двором Зубов? – хриплю я, бросая взгляд на Мадока.

Выражение лица Гримы Мог становится жестким.

Мадок бросает в мою сторону раздраженный взгляд, в котором, однако, сквозит что-то еще. Капелька сожаления?

– Возможно, ты предпочтешь в качестве награды месть, – говорит он Гриме Мог. – Можешь получить ее, без вопросов. Только помоги мне.

Я знаю, что он не любит ни Ноури, ни Джарела.

Но Грима Мог отвечает, отрицательно покачав головой:

– Твои дочери заплатили мне золотом за то, чтобы я защищала их и сражалась за них. Именно это я и собираюсь делать, Мадок. Меня давно интересовало, кто из нас сильнее как боец – ты или я? Давай выясним это, наконец?

Мадок медлит, глядя на меч Гримы Мог, на большой черный лук в руках Виви, на Тарин с моим Закатом. Наконец, переводит свой взгляд на меня.

– Позволь мне отвести тебя назад в лагерь, Джуд, – говорит он. – Ты умираешь.

– Я останусь здесь, – отвечаю я.

– В таком случае, прощай, доченька, – говорит Мадок. – Из тебя получилась бы хорошая красная шапка.

С этими словами он начинает отступать по снежному насту, ни на секунду не поворачиваясь при этом спиной к нам. Я наблюдаю за ним, слишком обрадованная его уходом, чтобы сердиться на него за боль, которую он мне причинил. Я слишком устала, чтобы испытывать такое сильное чувство, как гнев. Снег вокруг меня выглядит таким мягким, таким уютным, словно взбитая белоснежная перина. Представляю, как хорошо было бы лечь на эту перину и закрыть глаза.

– Пойдем, – умоляющим тоном говорит мне Виви. – Мы отведем тебя в наш лагерь, где оставлены остальные наши кони. Это недалеко.

Мой бок пылает как в огне, но я должна двигаться.

– Зашейте меня, – говорю я, пытаясь сбросить сковывающий меня сон. – Зашейте меня прямо здесь.

– Она истекает кровью, – говорит Тарин.

Я уверена, что если не сделаю чего-то прямо сейчас, то уже не буду делать ничего и никогда. Мадок прав. Я лягу тогда и умру прямо здесь, на снегу, перед своими сестрами. Да, я умру здесь, и никто не узнает о том, что королевой фейри однажды была смертная.

– Натолкайте в рану земли и листьев, а затем зашейте ее, – говорю я.

Мой голос звучит словно откуда-то издалека, и я не уверена, что в моей просьбе есть какой-то смысл. Но я помню, как Бомба рассказывала мне о связи Верховного короля с его землей, и о том, как лечился землей Кардан. Помню, как та же Бомба заставила Кардана съесть полную пригоршню глины, когда его отравили.

Может быть, земля и меня вылечит.

– Инфекцию получишь, Джуд… – говорит Тарин.

– Я не уверена, что это сработает. Я же не фейри, – коротко говорю я, опуская детали. Понимаю, что звучит все это довольно сбивчиво, но что поделаешь. – Хотя и настоящая королева.

– Настоящая королева? – переспрашивает Тарин.

– Да, потому что она вышла замуж за Кардана, – огорченно кивает Виви. – Вот о чем она сейчас говорит.

– Что? – потрясенно ахает Тарин. – Нет.

Затем доносится громкий и грубый голос Гримы Мог:

– Давайте делайте, как она сказала. Хотя она, быть может, самая глупая на свете девчонка, ввязавшаяся по собственной воле во все эти передряги.

– Я не понимаю, – говорит Тарин.

– А что тут понимать? – отвечает ей Грима Мог. – Если Верховная королева Эльфхейма отдает приказ, его следует выполнять.

Я хватаю Тарин за руку.

– Ты хорошо умеешь шить. Зашей меня, – со стоном прошу я. – Пожалуйста.

Она согласно кивает, хотя взгляд у нее все еще остается немного диким.

Теперь мне остается только надеяться и верить. Грима Мог снимает с себя плащ, расстилает его на снегу, а я ложусь на него и стараюсь не морщиться от боли, когда они разрезают на мне платье, чтобы обнажить мой бок.

Слышу, как кто-то из них прерывисто вздыхает.

Смотрю в рассветное небо и думаю о том, добрался ли уже Призрак до дворца Эльфхейма. Вспоминаю вкус прижатых к моим губам пальцев Кардана, и в это время мой бок пронизывает новый приступ боли. Прикусываю губу, чтобы сдержать крик, когда игла вновь погружается в мою рану. У меня над головой плывут облака.

– Джуд? – доносится до меня голос плачущей Тарин. – Все будет хорошо, Джуд. Я уверена, все получится.

– Не… – хриплю я и заканчиваю, выдавливая на губах улыбку: – Не волнуйся.

– Ах, Джуд, – говорит она. Чувствую ее ладонь на моем лбу. Она такая теплая… Очевидно, я совсем замерзла.

– За всю свою жизнь ничего подобного не видела, – хрипло произносит Грима Мог.

– Эй, – дрожащим и каким-то не своим голосом говорит Виви. – Рана затянулась. Как ты себя чувствуешь? Послушай, какие-то странные вещи происходят.

У меня такое ощущение, что мою кожу жжет, как от крапивы, но свежая, горячая боль исчезла, и я могу двигаться. Перекатываюсь на свой здоровый бок, затем поднимаюсь на колени. Шерстяной плащ подо мной насквозь пропитан кровью. Не могу поверить, что столько крови вылилось из меня одной.

А по краям плаща я замечаю крохотные белые цветочки. Они пробиваются сквозь снег. По большей части это только еще бутоны, однако некоторые цветки раскрываются прямо у меня на глазах. Честно говоря, я не совсем понимаю, что все это значит, но затем…

Но затем я вспоминаю слова астролога Бафена о Верховном короле: «И там, где прольется его кровь, вырастает жизнь».

Грима Мог опускается передо мной на одно колено и говорит:

– Моя королева, я жду ваших приказаний.

Не могу поверить, что она говорит это мне. Не могу поверить, что земля выбрала, признала меня.

К этому времени я успела наполовину убедить себя в том, что я – фальшивая Верховная королева. Королева Ничего. Такая же, как сенешаль, которым я стала обманным путем.

Но затем на меня грохочущей лавиной обрушиваются воспоминания обо всем остальном, что произошло этой ночью. Если не начать действовать немедленно, я ни за что не успею вовремя попасть туда, куда мне надо.

– Я должна немедленно поспешить во дворец. Сможешь присмотреть за моими сестрами?

– Ты едва стоишь на ногах, – возражает Виви.

– Я поеду на нем, – киваю я в сторону пони из крестовника. – А вы поедете следом на лошадях, которые стоят у вас в лагере.

– А где Кардан? И что с тем гоблином, который был вместе с ним? – Виви выглядит так, словно может в любую секунду сорваться на крик. – Они должны были о тебе позаботиться.

– Тот гоблин называл себя Тараканом, – напоминает ей Тарин.

– Гоблина отравили, – говорю я, делая несколько пробных шажков. Мое платье разрезано на боку, ветер задувает в прореху, приносит с собой снежинки, прилипающие к моей обнаженной коже. Заставляю себя подойти к пони, трогаю его кружевную гриву. – Кардан поспешил увезти его во дворец, чтобы дать противоядие. Но он не знает, что Мадок послал ему вдогонку убийцу, Призрака.

– Призрака, – эхом повторяет Тарин.

– До чего глупо, когда люди наперебой пытаются убить короля, будто это сделает каждого из них лучше, чем прежде, – говорит Виви. – Это все равно, как если бы в мире смертных один адвокат убил другого, чтобы получить право вести дела.

Я не понимаю, честно говоря, о чем толкует моя сестра. Грима Мог сочувственно смотрит на меня, лезет к себе в карман и вынимает маленькую фляжку с завинчивающейся крышечкой.

– Глотни немного, – говорит она мне. – Это поможет тебе доехать.

Я даже не тружусь спросить, что там у нее во фляжке. Просто запрокидываю голову и делаю большой глоток. Огненная жидкость обжигает мне горло, заставляя меня закашляться. Но тут огонь перетекает мне в желудок, и, продолжая чувствовать его, я забираюсь на спину пони.

– Джуд, – говорит Тарин, подходя и кладя свою ладонь мне на колено. – Будь осторожна, следи за тем, чтобы твои швы не разошлись. – Я киваю, а сестра отстегивает от своего пояса уложенный в ножны меч и передает его мне: – Возьми свой Закат.

С оружием на боку я сразу начинаю чувствовать себя намного лучше.

– Ладно, там увидимся, – говорит Виви. – Смотри, с лошади не упади.

– Спасибо, – говорю я, раскидывая руки в стороны. Одну мою ладонь берет Виви, другую Тарин. Я пожимаю им руки.

Когда пони взмывает в морозный воздух, я вижу под собой гору и армию Мадока у ее подножия. Вижу моих сестер, спешащих по снегу. Моих сестер, которые, несмотря ни на что, пришли за мной.

Глава 16

По мере приближения к Эльфхейму теплеет. Держась за гриву пони, глубоко вдыхаю соленый морской воздух и наблюдаю за тем, как внизу подо мной катятся волны с белыми шапками пены. Хотя земля спасла меня от смерти, до конца я еще не оправилась. Стоит мне повернуться, как раненый бок сразу же напоминает о себе болью. Ощущаю швы, которыми меня сшили, словно порвавшуюся тряпичную куклу, из которой вылезла набивка.

И чем ближе я подлетаю к дворцу, тем сильнее охватывает меня паника.

«Не лучше ли, если он получит стрелу в сердце прямо у себя в тронном зале?»

Знаю привычку Призрака затаиться, словно паук, в укромном уголке и ждать, когда к этому месту приблизится жертва. Для убийства моей первой жертвы он брал меня с собой на стропила Двора Эльфхейма и показал мне, как это делается. Несмотря на то, что то покушение оказалось удачным, ничего в том похожем на пещеру зале не перестраивали – я это знаю, потому что вскоре после этого сама пришла к власти и ничего не меняла.

Мое первое побуждение – приземлиться перед воротами и потребовать, чтобы меня немедленно провели к Верховному королю. Кардан обещал отменить приказ о моем изгнании, и какими бы ни оказались его истинные намерения, я, по крайней мере, успею предупредить его о Призраке. Но вдруг на воротах стоит какой-нибудь не в меру ретивый рыцарь, который решит, что сначала я должна потерять свою жизнь, а уж потом он передаст Верховному королю мое сообщение. Если вообще передаст.

Второй вариант: пробраться во дворец через старые покои матери Кардана и тайный проход, ведущий в апартаменты Верховного короля. Но если Кардана там не окажется, я застряну в его комнатах и не смогу их покинуть, потому что не проскочу мимо солдат, охраняющих двери. А возвращение тайком назад займет слишком много времени, которого у меня нет.

Поскольку старый Двор Теней взорван и я понятия не имею, куда его теперь перенесли, этот путь тоже отпадает.

Выходит, остается только один путь – прямиком через тронный зал. Смертная девушка в одежде служанки вполне может пройти там, не обратив на себя внимания, но для такого фокуса я слишком хорошо здесь известна. Разве что очень сильную маскировку применить… Но к своей одежде мне не пробраться. Она в шкафу, а шкаф в моей спальне, а моя спальня в глубине дворца. Дом Тарин? То есть бывшее поместье Локка, битком набитое его слугами? Нет, слишком рискованно. А вот поместье Мадока… Оно пустует, и там по-прежнему висит одежда в шкафах – и Тарин, и моя, и Виви.

А вот это может сработать.

Я лечу низко над кронами деревьев, радуясь тому, что оказалась здесь ранним утром, когда народ в большинстве своем все еще досматривает сны. Приземляюсь возле конюшни и слезаю с пони. Он немедленно вновь превращается в стебель крестовника – заряд магии истощился. Тяжело, медленно я направляюсь к дому.

Страхи и надежды кружат у меня в голове, складываясь в слова, которые повторяются вновь и вновь.

«Пожалуйста, пусть с Тараканом будет все в порядке.

Пусть Кардан не будет ранен. Пусть Призраку не повезет и он окажется слишком неуклюжим.

Пусть мне удастся легко проникнуть внутрь. Пусть мне удастся остановить его».

Не переставая спрашиваю себя, почему я так сильно переживаю за того, которого поклялась навсегда выбросить из головы и забыть. И никогда, никогда не вспоминать о нем.

Внутри поместья обнаруживаю, что исчезла значительная часть мебели, а на той, что осталась, клочьями висит вспоротая обивка, словно в ней гнездились белки. Мои шаги эхом отдаются на знакомых лестницах, странно звучат в непривычно пустых комнатах. До своей старой спальни я не дохожу, вместо этого заглядываю в комнату Виви, где нахожу доверху набитые ее вещами шкафы. Я, собственно, так и думала, что большинство своих вещей она оставит здесь, не станет забирать их в мир людей, и мои ожидания оправдались.

Нахожу темно-серые эластичные брюки и облегающий фигуру жакет. Неплохо. Пока переодеваюсь, меня накрывает волна дурноты, и приходится ненадолго привалиться к дверному косяку, дожидаясь, когда она пройдет. Затем задираю рубашку и делаю то, на что не решалась до сих пор – смотрю на свою рану. Красный опухший шрам на том месте, куда ударил меня своим мечом Мадок, перехвачен нитками и окружен крупинками засохшей, почерневшей крови. Швы очень аккуратные и прочные, спасибо тебе, Тарин. Но достаточно одного взгляда на шрам, чтобы у меня возникло странное холодящее чувство. Особенно меня смущают те красные пятна, где уже заметны признаки того, что рана затягивается.

Бросаю в угол свое разрезанное, пропитанное кровью платье, дрожащими пальцами заплетаю волосы в тугой пучок, дважды оборачиваю голову черным шарфом. Не хочу привлекать к себе внимания, когда буду карабкаться на стропила.

В гостиной Орианы нахожу висящую на стене расстроенную лютню и все необходимое для макияжа. Рисую вокруг глаз большие черные тени, поднимаю их уголки вверх до самых бровей. Затем беру маску горгульи, которую надеваю поверх своего, тоже превращенного в маску, лица.

В оружейной комнате нахожу небольшой арбалет – он складной, его легко спрятать на себе. С сожалением оставляю здесь свой массивный Закат, тщательно спрятав его среди других клинков. Беру на столе Мадока листок бумаги и перо и пишу записку.

«Ожидается попытка покушения, скорее всего в тронном зале. Держите Верховного короля в укромном месте».

Если удастся передать эту записку Бафену или одному из личных телохранителей Кардана, то это, пожалуй, увеличит мои шансы найти Призрака до того, как он нанесет удар.

С лютней в руке отправляюсь во дворец пешком. Идти тут недалеко, но к тому времени, когда я подхожу к дворцу, с меня катится холодный пот. Трудно сказать, как я себя чувствую. С одной стороны, земля исцелила меня, что позволяет мне ощущать себя в некотором роде неуязвимой. С другой стороны, я совсем недавно едва не умерла, до сих пор тяжело ранена, а действие того снадобья, что дала мне Грима Мог, уже выветрилось.

Нахожу маленькую группу музыкантов, примыкаю к ним и вместе с ними прохожу через ворота.

– Какой чудесный инструмент, – говорит один из музыкантов, совсем юный парнишка с ярко-зелеными, как весенняя листва, волосами. При этом он очень странно смотрит на меня – так, словно мы с ним знакомы.

– Я дам ее тебе, – не задумываясь, говорю я. – Если только ты кое-что для меня сделаешь.

– Что именно? – хмурится он.

Я беру его за руку и вкладываю ему в ладонь записку.

– Сможешь передать это кому-нибудь из членов Живого Совета, лучше всего Бафену? Обещаю, что никаких неприятностей у тебя из-за этого не возникнет.

Он неуверенно пожимает плечами.

Как раз в этот несчастливый момент меня останавливает один из стражей.

– Ты, смертная девушка в маске. От тебя пахнет кровью, – говорит он.

Я оборачиваюсь и от отчаяния отвечаю первое, что приходит мне в голову:

– Да, я смертная. И я девушка, сэр. И у нас каждый месяц идет кровь. Каждый лунный – месяц.

Охранник машет мне рукой – дескать, проходи, и с отвращением морщится.

Музыкант выглядит слегка испуганным.

– Возьми, – говорю я ему. – И про записку не забудь.

Не дожидаясь ответа, сую ему в руки лютню, а затем быстро углубляюсь в толпу. Проходит совсем немного времени, и я уже чувствую себя настолько затерявшейся в ней, что можно снять маску. Пробираюсь в затененный уголок и начинаю отсюда подниматься по стропилам тронного зала.

Подъем на них ужасен. Я стараюсь держаться в тени, двигаюсь медленно, все время выискивая глазами места, где может сидеть в засаде Призрак, и ежесекундно холодею от ужаса при мысли, что вот сейчас Кардан войдет в зал и станет живой мишенью для своего убийцы. Вновь и вновь останавливаюсь, чтобы уточнить, где именно я нахожусь. Временами у меня начинает кружиться голова, но потом меня снова отпускает. Поднявшись примерно до середины стропил, чувствую, что один из моих швов разошелся. Снимаю с головы шарф, обматываю им свою талию и как можно туже стягиваю узлом концы.

Наконец поднимаюсь под самый выгнутый куполом потолок, где сходятся несколько – корней.

Здесь я собираю и натягиваю арбалет, раскладываю стрелы и осматриваю с высоты пустое пространство внутри тронного зала. Быть может, Призрак уже здесь, прячется где-нибудь поблизости. В свое время он учил меня, что самое трудное – это лежать и ждать в засаде. Быть при этом все время начеку и не позволять себе утомиться настолько, чтобы перестать обращать внимание на малейшее движение в тенях. А в моем случае это также означает, что нельзя позволять себе отвлекаться на боль.

Мне необходимо выследить Призрака, и, как только это удастся сделать, я должна застрелить его. Немедля. Я уже упустила однажды свой шанс убить его там, в пещере. Во второй раз такой шанс лучше не упускать.

Думаю о Мадоке, который вырастил меня в атмосфере убийств. О Мадоке, который настолько сроднился с войной, что убил свою жену и едва не убил меня саму.

«Окуни раскаленный меч в масло, и любая крохотная трещинка превратится в трещину и расколет меч. Но вас, раскалив, омыли кровью, и никто из вас не сломался, вы все только закалились».

Если я буду продолжать в том же духе, как сейчас, то стану ли я такой же, как Мадок? Или сломаюсь?

Внизу подо мной несколько придворных танцуют – делают круги, сходятся и вновь расходятся. Со стороны их движения, наверное, кажутся хаотичными, но отсюда, с высоты, они геометрически безупречны. Смотрю на банкетные столы, уставленные вазами с фруктами, блюдами с украшенными свежей зеленью сырами, графинами клеверного вина. Мой голодный желудок бурчит. Утро давно перетекло в ранний полдень, и все больше народа прибывает ко – Двору.

Королевский астролог Бафен появляется под руку с леди Ашей. Я наблюдаю за тем, как они обходят помост в непосредственной близости от пустующего пока что трона. Танцоры делают еще несколько кругов, и в зал входит Никасия в компании нескольких жителей Подводного королевства.

Затем в окружении своих телохранителей появляется Кардан. На его иссиня-черных волосах сверкает Кровавая корона.

Глядя на него, я испытываю противоречивые чувства.

Он не похож на того, кто тащил на себе по снегу отравленного шпиона, на того, кто отважно проник в самое логово врага. Он не похож на того, кто отдал мне зачарованный плащ. А похож на того, кто топил меня и хохотал, когда вода смыкалась над моей головой. На того, кто обманул меня.

«Этот мальчик твоя слабость».

Я вижу, как произносятся тосты, слов которых не могу расслышать, вижу слуг, которые вносят и ставят на стол блюда с жареными голубями на вертелах, завернутыми в листья засахаренными фруктами и фаршированными сливами. Чувствую легкое головокружение, глядя на это, и перевожу взгляд на свой бок. Черный шарф на моей талии насквозь пропитался – кровью.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.