Людмила Мартова
Туман над темной водой

Если рассудок и жизнь дороги вам,

держитесь подальше от торфяных болот.

А. Конан-Дойл. Записки о Шерлоке Холмсе. Собака Баскервилей.

Глава 1

Сухая земля отчаянно просила влаги. Грядки напоминали запекшиеся от нестерпимой жажды, потрескавшиеся до крови губы. Смотрящей в окно Ирине казалось, что у нее в огороде лежит обессилевший великан, чуть слышно просящий: «Пить, пить».

Поливать в такую жару было нельзя, это Ирина помнила с детства. Подцепить длинный шланг к насосу в колодце и напоить землю можно будет только ближе к вечеру, когда солнце не будет висеть в зените, словно парящий в небе коршун, высматривающий добычу.

На такой жаре капли воды, попадая на листья, срабатывали словно увеличительные стекла, выжигая все живое. Рисковать урожаем Ирина не могла, кто его знает, как дальше сложится. Вполне возможно, что от урожая будет зависеть жизнь. Ее и Ванечки. Поэтому, как бы умоляюще ни стонала сейчас земля, за полив она возьмется после шести часов вечера, не раньше.

Тридцатидвухградусная жара была для начала июня делом в их широтах немыслимым. Плюс пятнадцать с принимающимся то и дело моросить дождем казались привычными. Даже снег, регулярно выпадающий на цветущую клубнику, после чего приходилось гадать, выживет она или нет, удастся хоть немного полакомиться сладкими красными ягодами или только и останется, что обрезать почерневшие от мороза листья, удивлял меньше, чем в прямом смысле слова свалившееся в этом году на голову лето.

Лету Ирина была рада, потому что, во-первых, любила его, а во-вторых, выживать в деревенской глуши под дождем и без солнца было бы еще тяжелее. И грустнее тоже.

В детстве лето означало каникулы, возможность не ходить в школу, не делать уроки, уехать к бабушке в деревню, просыпаться на заре оттого, что на дворе тугая струя молока ударяла в ведро, блаженно закрывать глаза, понимая, что сейчас всего лишь пять часов утра, бабушка уже встала и доит корову, а потом затеется месить тесто на пироги.

Лето пахло сладким сеном, из которого маленькая Ира любила вытаскивать то васильки, то клевер, липким клубничным соком, стекающим по подбородку, смородиновыми листиками, которые вечером, после бани, обязательно заваривались в чай, березовыми вениками, которые ходили заготавливать в жестко оговоренные сроки и которые потом висели в сенях, внося свой личный вклад в аромат лета.

Став старше, в деревню Ира ездить перестала. Сначала потому, что в ее жизни появились сессии, летние практики, стройотряды и море. То самое море, о котором она мечтала чуть ли не с пеленок и которое впервые увидела, когда ей исполнилось восемнадцать. Тоже в стройотряде, в котором они собирали черешню.

Потом институт остался позади, вместе с ним закончилась и беззаботность, а начались трудовые будни, в которые на лето отводилось ровно двадцать восемь дней отпуска. Их она тоже проводила на море, поменяв летний душ во дворе крымского домика, где они с подружками снимали комнату, на систему «все включено» в какой-нибудь Турции или Египте.

В деревню не хотелось и не тянуло, потому что от той деревни с запахом дыма над печными трубами, ароматом свежего хлеба и пирогов, парного молока и стогов наметанного сена уже ничего не осталось. Старики умирали, молодежь уезжала, фермы закрывались. Работы не было, а вместе с ней на глазах пропадал и человеческий облик оставшихся жителей.

На окрестные шесть деревень не было теперь ни одной коровы, хотя Ира еще помнила картинку из своего детства, в которой деревенский пастух Колька вел два раза в день по деревенской улице стадо из пятнадцати-двадцати буренок. Теперь на всю округу можно было найти три козы да пару свиней. И с десяток кур, пожалуй.

А потом умерла бабушка.

Свой дом, основательный деревенский пятистенок, с двумя добротными печами, крепким двором, на котором до сих пор хранились запасы сена, и огород в двенадцать соток при нем бабушка завещала сыну, Ириному отцу. Тот на родину ехать не спешил, даже документы по доверенности за него оформила Ирина.

Она в дом, где провела значительную часть детства, тоже не торопилась. Незачем ей это было, да теперь и не к кому. Осиротевший дом стоял пустой, тщательно заколоченный от недоброго взгляда. Впрочем, все ценное из него было украдено в первую же зиму после смерти бабушки.

От детских летних впечатлений остались только воспоминания, хотя любить лето Ирина так и не перестала. Теперь она ждала его с тоской и нежностью, как уехавшего далеко-далеко любимого. Раз в год она встречала его после долгой разлуки со счастливой, немного глупой улыбкой на лице, как у щенка, со всех лап кидающегося на возвратившегося домой хозяина.

С первым летним теплом Ирина, как тот щенок, повизгивала, отчаянно виляя хвостом, привставала на задние лапы, приносила то одну игрушку, то другую, пытаясь подать тапочки, а потом утыкалась в колени мокрым носом и затихала, чувствуя, как быстро-быстро колотится сердце.

Она всматривалась в лето, лежащее рядом, только руку протяни, и можно потрогать, пропустить сквозь пальцы щекочущую мягкость травы, вдохнуть ни с чем не сравнимый запах. Солнца, листвы, счастья.

Она, городской житель, в повседневной круговерти начинала скучать по лету уже в середине июля, понимая, что оно вот-вот закроет за собой дверь, только подмигнет на прощанье. И уедет в далекие края. Туда, где оно живет, вырываясь к ней совсем ненадолго. Это не был краткосрочный курортный роман, нет. Не торопливые свидания украдкой, которые по-прежнему бывали у нее с морем: жаркие, страстные, безумные, когда оба знают, что это не навсегда.

С летом у нее был стабильный надежный брак, в котором супруги живут не на два города и даже не на две страны. На два огромных мира, в которых каждый год случаются короткие встречи и долгие проводы.

Впрочем, в последнее время слово «брак» уже не ассоциировалось у нее ни со стабильностью, ни с надежностью. И именно из-за своего брака, который не был ни стабильным, ни надежным, она и встречала это лето в доставшемся ей по наследству доме ее бабушки, забытом богом в глухой, практически умершей деревушке, спрятавшейся между перелесками и отделенной от автомобильной трассы двумя речушками и двенадцатью километрами разбитой, практически непроезжей грунтовой дороги.

Последнее обстоятельство – полная отрезанность от «большой земли» – и стало определяющим фактором того, что Ирина Поливанова, тридцати двух лет от рождения, разведенка с двухлетним ребенком на руках, уже второй месяц жила в деревеньке под названием Заднее, где сохранился всего один жилой дом. С учетом ее вынужденного жилища – два.

В первом доме жил переселенец с Севера Полиект Кириллович со своей женой Светланой Георгиевной. Воспоминания о них у Ирины были смутными. В ее детстве в крайнем к лесу доме жила бабушка Маиса. Ее младшая дочь вышла замуж на Украину и приезжала к матери редко. Зато гостинцы привозила всегда знатные: кровяную колбасу, сало, пускающее острую слезу, когда его доставали из погреба, огромные, сахарно-сладкие розовые помидоры, пахнущее семечками домашнее подсолнечное масло и огромный «Киевский торт». Баба Маиса жадной не была и всегда приглашала соседей отведать гостинцев.

Старший же сын Маисы работал где-то на Севере, то ли в Сургуте, то ли вообще за полярным кругом, и на родину не наведывался, так что Ира его вообще не запомнила. Это уж только сейчас, когда она сбежала в деревню, как крыса в нору, прихватив самое дорогое, что у нее было, – детеныша, она с изумлением обнаружила на месте старой Маисиной избушки добротный двухэтажный дом под красной крышей, резного петушка, украшавшего флюгер, три основательные теплицы, просторную баню с пристроенной к ней беседкой и огромный вольер для собак. А вместе со всем этим великолепием Полиекта Кирилловича и Светлану Георгиевну. Тогда же и выяснилось, что он – сын Маисы.

Признаться, без соседей она бы пропала в первый же день. В последние дни апреля дом казался стылым, и Ирина почти три часа топила его дровами, к счастью уцелевшими в поленнице во дворе. Все это время Ванечка был у Светланы Георгиевны, которая сварила ему манную кашу, затем накормила куриным супом из русской печки, а потом уложила спать на большой, очень мягкой кровати с белыми накрахмаленными простынями.

Ванечка вообще провел у соседей почти целый день, пока Ирина отмыла до скрипа старые половицы дощатого пола, оттерла от пыли столы, разобрала взятые с собой огромные сумки на колесиках: с вещами, с картошкой, с консервами, с крупами для Вани. В те годы, когда Ира наведывалась в деревню, здесь был маленький магазин, в котором продавали самый необходимый набор продуктов. Она надеялась на то, что уж хлеб, масло, макароны сможет купить всегда, а молоком и курятиной рассчитывала закупаться у соседей. Вот только не учла, что соседей не было. Не только в Заднем, но и на всю округу.

– Ну, вот мы тут, в Заднем, почитай, одни зимуем, – степенно рассказывал ей Полиект Кириллович, помогая спустить насос в колодец, отодрать деревянные ставни, закрывающие окна, и подключить электричество. – В Среднем на зиму вообще никто не остается. К началу июня Кольцовы приедут из Мурманска, да и все. В Заполье летом только три семьи обитают, да и то не три месяца, а меньше. В Семакино в двух домах зимуют, в Георгиевском с этого года ни в одном. Какой тебе магазин?! Летом раз в неделю автолавка приезжает, когда дачники подтягиваются. А зимой нет, нерентабельно.

– Как же вы тут живете? – с ужасом спросила Ирина, чувствуя, что вот-вот расплачется. Собираясь в деревенскую глушь, она как-то не учла местных реалий и теперь совершенно не понимала, как ей выживать здесь, а главное – кормить Ванечку. – Получается, что ближайший магазин где? В Соловьево?

Соловьево – небольшой поселок с ФАПом, почтой, магазином, школой и поселковой администрацией – располагалось в двенадцати километрах от деревни Заднее, и ходить туда хотя бы два раза в неделю казалось пугающей перспективой, еще и потому, что оставить на это время сына Ирине было совершенно не с кем. Господи, и как же она так вляпалась-то.

– В Соловьево, – кивнул Полиект Кириллович, видимо читая по ее лицу как по открытой книге. – Но ты не тушуйся, девонька. Я через день туда езжу. Зимой на снегоходе, летом – на мотоцикле с коляской. Так что пиши мне на бумажке, что тебе купить требуется, я и привезу.

Сделанное искреннее предложение решало неожиданную проблему, пусть и не полностью. И Ирина согласилась, горячо поблагодарив соседа.

Тот благодушно рассмеялся:

– Да брось ты, мне ж нетрудно. – И тут же спросил, полоснув неожиданно острым, пронзительным взглядом: – А ты к нам надолго?

Что ж поделать, если ответа на этот вопрос Ира и сама не знала.

– На лето точно, – сказала она, стараясь не выдать обуревавшего ее уныния. И еще страха. – А там видно будет.

– Трудно в деревне без мужика, – любопытный сосед не собирался отступать, не замечая, что терзает Ирину, – и дров принести, и печь протопить, и воды накачать, и огород разбить. Не выживешь ведь без огорода. Ты хоть это умеешь?

– Умею, – кивнула Ирина. – Хотя много лет и не делала. Моя бабушка была женщиной суровой. Я у нее тут летом без дела не прохлаждалась. Как вы думаете, найду я кого, кто мне землю вспашет? А уж посадить, прополоть, полить я умею. Тут не сомневайтесь.

Огород ей вспахал сосед. И навозом поделился он же. И рассаду в починенный парник дала Светлана Георгиевна. И яйца из-под домашних кур (да, Полиект и Светлана Куликовы держали кур, а еще поросят и двух уток). И блинчики на завтрак. И домашний хлеб. И пироги по средам и субботам, так же как это делала бабушка. В течение полутора месяцев Ирина каждый день по несколько раз благодарила провидение, что Куликовы вернулись со своего Севера в родную деревню, да еще так основательно здесь обустроились. Пропала бы она без них. Как есть пропала.

А так жизнь постепенно налаживалась, входя в привычную колею. Утром, пока Ванечка еще спал, Ира топила печь, ставила в нее чугунок с деревенским супом и второй – с картошкой. На газу варила кашу для Ванечки, себе отрезала бутерброд с сыром или колбасой, которые Полиект Кириллович регулярно поставлял из магазина в Соловьеве. Затем она поднимала и кормила сына, усаживала его в теньке огорода на травку, а сама полола грядки и подвязывала помидорные кусты в теплице.

После обеда, уложив Ванечку спать, она бежала на речку – постирать и прополоскать белье, дома мыла посуду и готовила нехитрый ужин – гречку с тушенкой, макароны с сыром, сырники из покупного творога. Когда Ванечка просыпался, они шли гулять, иногда предупреждая соседей, что хотят зайти в гости.

Без предупреждения появляться у Куликовых было небезопасно. Соседи держали двух огромных сторожевых псов, готовых порвать любого чужака, заходящего на их территорию. Когда Ира звонила, Полиект Кириллович загонял их в специально построенный загон. В остальное время псы просто бегали по участку, оглушительно лая, когда кто-то чужой проходил мимо. Бывало это крайне редко, потому что чужих в их деревеньке не водилось, но появиться у соседей без предупреждения Ира ни за что бы не рискнула.

Вечерами она поливала огород, а потом читала Ванечке книжку, сидя на крылечке, предварительно установив рядом пружинку от комаров. Вечером же, уложив сына спать, она иногда снова возвращалась на крыльцо, чтобы бездумно посидеть, глядя в летнее, почти не темнеющее небо. Красным угольком тлела антикомариная пружинка, пуская тонкую струйку пахучего дыма.

Где-то на краю деревни, за почерневшими, где-то сгоревшими, а где-то просто обвалившимися остовами соседских домов, закатывалось в незасеянное поле солнце. Густая тишина закладывала уши, словно вата. Ее можно было резать ножом, как желейный торт. Только комариный звон рассеивал ее, да иногда лениво брехали соседские собаки. Не зло. Не опасно.

Дома Ирины и Куликовых стояли на другом конце деревни, противоположном тому, где укладывалось спать солнце. За пролеском, в который в детстве они бегали по землянику, начиналось болото, вначале щедрое на чернику летом и бруснику с клюквой осенью, а затем непролазное, топкое. На болото детям ходить одним запрещалось. Бабушка на болото не ходила никогда, предпочитая покупать ягоды у соседей. Если же год выдавался урожайным, то те, бывало, и бесплатно делились болотными дарами. К примеру, дядя Дима Головин, отец Ирининого дружбана Паши, вечно оставлял на крыльце полные корзины. В Ирины обязанности входило потом с благодарностями вернуть их пустыми обратно.

На болото она попала всего один раз, увязавшись за тетей Леной, дяди-Диминой женой и Пашкиной матерью. До сих пор Ирина помнила чвакающую воду под ногами и то ощущение, с которым резиновые сапожки затягивались в мокрый, жадный, словно вечно голодный мох. Тетя Лена, как и все местные, знала тропки, передвигаться по которым было безопасно, но один неверный шажок в сторону – и вот ты уже провалился по пояс в мутную, отчаянно пахнущую торфом воду.

Бабушка отругала Иру тогда отчаянно, напомнив про то, как на болоте сгинул соседский мальчишка Васька Прохоров. Пугалки «про Ваську» были самыми страшными в ее детстве, и на болото она одна не пошла бы ни за что, и не потому, что была такой уж послушной, а потому, что боялась утонуть в зловонной трясине. О том, как именно трясина поглощает своих жертв, а также какие звуки издают болотные газы, поднимаясь из глубин, она, естественно, знала из книг. Да хотя бы из «Собаки Баскервилей», которую в деревне летом обязательно перечитывала, трясясь от ужаса. И по чернику больше ходить не просилась, потому что нет-нет да и чудились ей призраки гигантской собаки.

Бабушка, похоже, ее страхи разделяла, потому что болота в их доме были под запретом даже в разговорах. А вот тетя Лена рассказывала, что в годы войны в здешних болотах шли отчаянные бои с немцами. Те как раз дошли до этих мест, которые и стали последним их рубежом, на котором полегли солдаты. Как те, так и другие.

Наиболее отчаянные Ирины детские друзья, например Павлик Головин или Юрка Мохов, невзирая на острастку взрослых, то и дело убегали на болота и, возвращаясь, приносили то потемневшую от времени и сырости солдатскую каску, то проржавевший нож, а однажды даже гранату, слава богу, без чеки и запала. За гранату Павлика и Юрку отцы нещадно выпороли, но страсти к военным трофеям это обстоятельство вовсе не остудило.

Ирин дом стоял на четной стороне улицы, и между ним и пролеском было всего лишь два дома. Тоже разрушенные и пустующие. Дом Полиекта Кирилловича и Светланы Георгиевны стоял на другой стороне улицы и чуть наискосок. Между ним и лесочком уже не было ничего, лишь высокий, добротный забор из профнастила, такой основательный, каких никогда не видела их деревня.

Все заборы здесь испокон веков делали из простого штакетника, и у Иры был такой же. Сосед только на прошлой неделе поправил покосившиеся участки, заменил сгнившие столбы и приладил к ним новые перекладины. И все равно забор, как и сам дом, не шел ни в какое сравнение с обиталищем, которое отгрохали себе Куликовы. И спутниковая тарелка у них была, так что иногда Ванечке удавалось посмотреть мультики. И спутниковый телефон тоже был, хотя в их местах обычная сотовая связь работала без перебоев, и даже с Интернетом проблем не возникало никаких.

– Мы без Интернету никуда, – рассказывала Ирине Светлана Георгиевна. – А как же. Я и рецепты разные ищу. И советы, как за рассадой ухаживать. И семена заказываю, и корма разные. Их в Соловьево доставляют, а Пол ездит, забирает.

Мужа она звала на американский манер, и это отчего-то смешило Иру ужасно. Она как-то попробовала придумать другое, более привычное уху сокращение от имени Полиект и не смогла. Полик? Полуша? Поля? Нет, Пол, пожалуй, звучит лучше.

– Светлана Георгиевна, а как же вы вообще решились в такой глуши поселиться? – спросила Ира недели через две после первого знакомства с Куликовыми.

Женщина засмеялась.

– Так ведь география к счастью отношения не имеет. Мы как на пенсию вышли, так и уехали. Поближе к теплу и солнцу. Дети у нас выросли, разлетелись да разъехались. Старость нам вдвоем встречать. Так какая разница где. Пола все на родину тянуло, а мне лишь бы с ним, а где – неважно. Вот только в городе мы оба жить не хотели. Надоели нам дома панельные, стены промерзлые, кухня четыре метра. Зарабатывали-то мы на Севере хорошо. Вот и накопили, чтобы такой дом построить.

– В такой глуши…

– А что глушь? – Светлана Георгиевна, казалось, удивилась. – Дом надежный и теплый. Свет есть. Вода из скважины, насос, знай, качает. Котел поставили, душевую кабину тоже, мойся – не хочу. Телевизор показывает, Интернет есть, связь есть. С детьми вон по «Скайпу» каждый вечер разговариваем, внуков видим. В Соловьево съездить не проблема – транспорт есть. Собакам тут раздолье, нам покой. Нет, хорошо нам тут. Сама-то как здесь очутилась? Ладно мы, старики, нам, пока все дела по дому переделаешь, уж спать пора. А ты женщина молодая. Тебе здесь скучно должно быть. Да еще одной с ребенком.

Ира почувствовала, как привычно сжимается сердце. Рассказать или не рассказывать? С одной стороны, в ее же интересах, чтобы как можно меньше людей знали, какая именно опасность погнала ее в деревенскую глушь. С другой – Куликовы точно не имели никакого отношения к ее неприятностям, а поделиться хотелось. Вроде и стыдно, а с другой стороны, может, хоть они объяснят ей, в чем она виновата? Что именно сделала не так?

И Ирина скрепя сердце рассказала.

* * *

Всю свою сознательную жизнь Ира Поливанова была, что называется, пацанкой – с практически всегда разбитыми коленками, замазанными зеленкой царапинами, оставленными кустами, сквозь которые она бесстрашно продиралась вместе с соседскими мальчишками, синяками, отливавшими положенными цветами спектра – от фиолетовых до иссиня-желтых. Юбкам она предпочитала брюки и шорты, в платьях маялась, зимой под них задувало, летом их вздымало ветром. На каблуках она подворачивала ноги, поэтому носила кроссовки и балетки, косметикой не пользовалась.

Где-то к концу института она вдруг осознала, что все ее друзья, стрелявшие у нее деньги до стипендии, зовущие с собой в походы и не стесняющиеся рассказывать похабные анекдоты, попутно встречаются с другими девушками, приглашают тех на свидание, дарят цветы. Подружки (а они у Иры, конечно же, тоже были) одна за другой стремительно выскакивали замуж.

Осознание этого факта Иру не оскорбило и не расстроило, пожалуй, только удивило безмерно. О том, что рано или поздно надо создавать семью, она даже не думала, потому что по натуре была скорее одиночкой, хотя и слыла человеком добрым, открытым, компанейским. «Свой парень» – вот как это называлось.

Замужние подруги рожали детей и замыкались на своей семье. Женатые друзья резко прекращали общение, потому что их женам не нравилась их душевная близость с какой-то там Ирой. Ладно бы она еще была непривлекательная, так нет же, и фигурка у нее была ладная, и личико симпатичное, с огромными серыми глазами под коротко стриженным ежиком волос. Стрижка «под мальчика» совсем Ирину не портила, наоборот, подчеркивала тонкость черт.

Замуж Ира не хотела, наверное, еще и потому, что в ее семье было не принято делать на этом акцент. Как-то так уж сложилось, что родители всегда были больше замкнуты друг на друге. Да еще на своей научной карьере. Они были ученые-микробиологи, много ездили по миру, работая в экзотических странах, от Анголы до Китая и Афганистана. Ира росла с бабушками. Летом – с одной, зимой – с другой, и нимало от этого не страдала.

Когда она выросла, а бабушек не стало, ничего не изменилось. Родители получили контракт в одной из немецких лабораторий, имели теперь маленький домик с садом в одном из городков неподалеку от Мюнхена, к внукам не стремились и в жизнь повзрослевшей дочери не лезли.

В свой первый «взрослый» роман Ирина кинулась как в омут с головой, когда ей исполнилось двадцать три года. Ее возлюбленный благодаря немалому опыту сумел разглядеть в ней чудесную женщину, прятавшуюся под внешностью взъерошенного мальчишки, а Ира влюбилась, так горячо и истово, как бывает только в первый раз.

Ее любимый был женат, и это обстоятельство немного царапалось откуда-то изнутри. У него была чудесная жена и двое детей. По выходным, которые он проводил с семьей, Ира иногда встречала их то в парке, то на набережной. Нет, она никогда не опускалась до слежки, просто их город был маленьким, не хочешь, да встретишься. При таких встречах самый главный человек ее жизни всегда делал безразличное лицо, как будто она была случайным человеком, и это его безразличие и ее собственная случайность ранили гораздо сильнее, чем Ира была готова признаться даже самой себе.

Любовь горела в ней мощным ровным огнем, а продуктами горения были не ревность, не зависть, не желание разбить чужую семью, а стремление не создавать конфликтов, не быть в тягость, сохранить то свое главное качество, который возлюбленный называл «комфортная женщина». Она всегда оказывалась свободна, когда была ему нужна, и никогда не роптала, когда он вдруг оказывался занят. За пять лет их романа она ни разу не предъявила претензий и даже не задумывалась о том, как, оказывается, устала.

С Дмитрием, или, как все его называли, Димочкой, Ирина познакомилась на работе. Ира тогда как раз перешла в новую фирму, в которую ее переманили как отличного специалиста по государственным закупкам. Фирма специализировалась на поставке медицинского оборудования и расходных материалов, и ответственность, въедливость, юридическая грамотность и дотошность быстро сделали Ирину Поливанову одним из самых ценных сотрудников, да и зарабатывала она хорошо, по меркам их города даже очень.

Жила она в трехкомнатной родительской квартире в самом центре, купила себе машину, которой страшно гордилась, отпуск делила на две части, одну проводя у родителей, в их причесанном, умытом немецком городке, где у соседей было принято раскланиваться при встречах, а вторую – на столь любимом ею море.

Димочку она заметила не сразу, а только тогда, когда оказываемые им знаки внимания стали совсем уж недвусмысленными. А когда заметила, то сначала удивилась, потом немножко подумала, а потом взяла и вышла за него замуж, тем самым в одночасье закончив свой давний, привычный, теперь уже почти отгоревший роман.

С многолетней своей любовью расстались она с легкой тоской и сильным облегчением, и Ирина стала обживать непривычный для нее статус замужней дамы. На тот момент ей исполнилось 29 лет. Забеременела она довольно быстро, чему неожиданно для себя сильно обрадовалась. До того момента, как она вышла из женской консультации, Ирина даже не подозревала, как сильно, оказывается, хочет ребенка. Она почему-то сразу поняла, что у нее будет мальчик, и сразу решила, что назовет его Иваном. Ванечкой.

Иллюзии относительно Димочки у нее рассеялись тоже довольно быстро. Сразу после женитьбы с работы муж уволился. Целыми днями лежал на диване, ничего не делая, лишь бездумно щелкая телевизионным пультом. Вставал он лишь для того, чтобы достать из холодильника приготовленную Ириной еду, не утруждая себя даже тем, чтобы переложить ее из пластикового контейнера в тарелку. Пустые контейнеры он складывал в раковину, и Ира мыла их по вечерам, возвращаясь с работы с полными сумками еды.

В магазины муж не ходил, по дому не помогал, денег не давал совсем. Зато пару раз в неделю по вечерам исчезал из дому и возвращался глубокой ночью, иногда находясь в лихорадочном возбуждении, а иногда в глубоком унынии. Беременной Ире все время хотелось спать, но в первое время она иногда вставала, чтобы встретить мужа, а потому видела либо его горящие глаза, приплясывающую от переполняющих его эмоций походку, либо мертвую темноту зрачков и уныло опущенные уголки губ.

Алкоголем от него не пахло, и Ира подозревала, что он балуется наркотиками, и даже однажды сгоряча потащила его на экспертизу, которую Димочка прошел покорно, хоть и не без удивления. Нет, никаких следов наркотиков в его крови обнаружено не было. Тогда Ира решила, что муж ей изменяет, но это открытие не вызвало в ее душе никакого отклика. В тот момент она точно поняла, что никогда не любила Димочку, а брак с ним случился от где-то спрятавшейся в глубине души безысходности. Теперь у нее был статус замужней женщины, подтверждающий, что она «не хуже других», а еще ребенок, растущий в глубине ее живота. Ванечка.

Она понимала, что обеспечивать сыну нормальную жизнь ей придется самой. Рассчитывать на Димочку было глупо и недальновидно, поэтому Ира не отказывалась ни от одной сделки, ни одного контракта, взрывала пески в поисках новых клиентов, и к моменту родов (в никакой декрет она, разумеется, не уходила, оформив бумаги формально и продолжив работать) у Ванечки было готово все необходимое, а в банковской ячейке, арендованной по какому-то странному наитию, лежала сумма денег «на черный день». По скромным подсчетам, суммы должно было хватить примерно на год безбедной жизни.

Димочка к ребенку остался совершенно равнодушен, лишь болезненно морщился, когда тот начинал плакать. Впрочем, Ванечка рос мальчиком спокойным, по ночам спал, голос подавал редко и только по делу.

Ухаживая за малышом, Ирина успевала и за чистотой в доме следить, и у плиты стоять, и по магазинам ходить, и стирать, и читать, и высыпаться. Единственной поблажкой себе стали отросшие волосы, которые она собирала в хвост, чтобы не тратить время на парикмахерские. Сидя с ребенком, она продолжала немного работать. Заработки, конечно, существенно упали, но они все равно втроем могли жить на ее зарплату, не трогая накопленный заранее капитал, про который, впрочем, Димочка не знал.

Он все чаще и чаще просил у Иры денег. Сначала она давала, потому что речь шла о тысяче, о трех. Потом он попросил десять, а потом признался, что накопил долг в пятьсот долларов. Эта сумма Ирину разозлила.

– Дим, а ты вообще хотя бы примерно понимаешь, сколько стоит та еда, которую ты ешь, та одежда, которую носишь? Ты знаешь, сколько у нас составляют коммунальные платежи, во сколько обходится пачка памперсов и детское питание? Мы с тобой женаты уже полтора года, и за все это время ты не дал мне ни рубля. Тебе кажется нормальным, что я зарабатываю на нашу семью одна? Заметь, я ни разу не поднимала этот вопрос, но обеспечивать еще и твои странные прихоти не намерена. Ты же из дома практически не выходишь. Откуда у тебя могли появиться долги?

Взгляд у Димочки стал затравленным.

– Я разбил машину своего друга, – сказал он наконец. – И, как человек чести, должен оплатить ремонт.

Ира в тот месяц как раз закрыла удачную сделку, поэтому тридцать тысяч у нее были. Деньги она мужу дала, честно предупредив, что делает это в первый и в последний раз. А назавтра, уложив сына спать, отправилась за Димочкой, чтобы выяснить наконец, куда он уходит по вечерам. Ревности в ней по-прежнему не было ни на грамм, но странное поведение мужа могло нести угрозу для Ванечки, а потому пускать ситуацию на самотек Ирина не собиралась. В версию разбитой машины она не верила, потому что за все то время, что они жили вместе, он ни разу даже не пытался сесть за руль ее автомобиля. Путь мужа неожиданно привел к казино.

Неприглядная правда выяснилась так быстро, что Ирина даже удивилась. Если бы не ее зацикленность на ребенке, не вечное лавирование между домашними делами и необходимостью зарабатывания денег, не полное, чего уж скрывать, равнодушие к мужу, которого она ни минуты не любила, то тот факт, что Димочка – игрок, вскрылся бы гораздо раньше. Но, как любила говорить Ирина мама, «работаем с тем, что имеем».

Разговор с мужем был тяжелым. К примеру, выяснилось, что съезжать ему некуда. Свою однокомнатную квартиру он за время их семейной жизни успел продать и проиграть.

– Может, твою квартиру продадим и две однокомнатные купим? – с надеждой в голосе спросил Димочка. – По-честному. Одна вам, одна мне.

– Нет, – покачала головой Ирина. – И дело даже не в моральном аспекте того, что ты считаешь честным продать МОЮ квартиру, ухудшив положение ТВОЕГО ребенка, чтобы обеспечить СВОЕ удобство. И не в том, что вторую квартиру ты потеряешь так же быстро, как и первую. К счастью, дело в том, что я ничего продать не могу. Эта квартира мне не принадлежит. Она оформлена на моих родителей, которые, похоже, предвидели, что я могу вляпаться во что-то подобное. Я здесь просто прописана. Поэтому, будь добр, освободи жилплощадь, ладно?

На развод она подала на следующий же день, правда, развели их только через полгода. Операция по выселению Димочки заняла гораздо меньше времени. Ира просто сняла ему однокомнатную квартиру, собрала и перевезла туда все мужнины вещи, после чего врезала в свою входную дверь новый замок. Какое-то время Димочка приходил клянчить деньги на жизнь, подкарауливая Иру с ребенком у подъезда, но после развода и официального отказа Ирины претендовать на алименты исчез.

Примерно с полгода Ира ничего о нем не слышала. Ванечке она наняла няню, а сама с головой погрузилась в работу. Оформленные сделки были одна удачнее другой. Заветная банковская ячейка, о которой не знала ни одна живая душа, пополнялась конвертиками с наличными. Часть денег Ира переводила в валюту, планируя чуть попозже, когда немного подрастет Ваня, съездить с ним в Германию, показать внука бабушке и дедушке. Часть она оставляла в рублях. На черный день. И этот день настал.

Ванечкино двухлетие они отметили дома. Мальчик был еще слишком мал, чтобы затевать бурное празднование в каком-нибудь детском центре. Посидели по-семейному, втроем: Ира, Ванечка и няня. За время неудачного брака, беременности, рабочих будней и развода Ирина как-то совсем подрастеряла своих друзей и подруг. В каждой избушке свои погремушки. Подруги тоже ссорились и мирились, разводились и по второму разу выходили замуж. Им было не до Ириных радостей и горестей.

Многих к тому же бесила ее самостоятельность и решительность. Ну надо же, р-раз – и вышла замуж, два – и развелась. И ребенка не побоялась без отца оставить, и на алименты не подавала, сама справляется. И выглядит хорошо, и на работе ценят, и няню может себе позволить, не стоит в бесконечной очереди в муниципальный детский сад, не считает копейки от одной мужниной зарплаты до другой. Буржуйка.

Объяснять, что она просто очень хороший работник, системный человек, умеющий держать слово и вытягивающий самые провальные заказы, Ирина считала неуместным. Пусть каждый думает как хочет. Она просто жила, как живется, ходила на работу, оформляла сделки, спешила вечерами домой, играла с сыном. Счастье наблюдать, как он растет, наполняло ее до края, по самую макушечку.

Это был только ее мальчик. Крепенький карапуз, уверенно топающий на толстеньких ножках в перетяжках по своим детским делам, сосредоточенно накладывающий песочек в ведерко или наблюдающий за плывущими по луже листочками, увлеченно гладящий соседскую кошку, завороженно слушающий сказку. Книги, оставшиеся в доме еще с ее детства, Ирина читала ему каждый вечер, практически с самого рождения и вне зависимости от того, как сильно она устала за день.

В один такой вечер, когда выкупанный Ванечка уже лежал в кровати и слушал какую-то из сказок Шарля Перро, раздался неожиданный звонок в дверь, как оказалось, разделивший устоявшуюся жизнь на до и после. За дверью оказались полицейские.

Проводив их в кухню, Ира попросила подождать, пока она уложит сына, и предложила чаю. Полиции она не боялась, потому что точно знала, что не делала ничего предосудительного.

– Да вроде некогда нам рассиживаться, – сказал один из полицейских.

– Если Ванечка расплачется, поговорить все равно не получится, – пожала плечами Ира. – Это быстро. Минут пять-семь.

– Укладывайте сына, – кивнул второй полицейский. – Мы хоть правда посидим немного. Полдня на ногах.

Уложив Ванечку, Ира вернулась на кухню. Почему-то визит незваных гостей ее по-прежнему совершенно не напрягал. Ира любила детективы, а потому в глубине души решила, что где-то неподалеку совершено какое-то преступление, к примеру ограбление, и ее сейчас будут опрашивать в качестве потенциального свидетеля. Но речь зашла о ее бывшем муже. О Димочке. Сегодня утром он был найден в своей квартире повешенным.

– Его убили? – дрогнувшим голосом спросила Ирина.

Слабый, никчемный Димочка все-таки был ее бывшим мужем, и совершенно равнодушной к факту его смерти Ира не осталась.

– А почему вы считаете, что его должны были убить? – Первый визитер, которого про себя Ира назвала «злой полицейский», буравил ее взглядом.

– Не должны, конечно, но могли. – Она устало пожала плечами. – Понимаете, у него могли быть долги. Он игрок. Он из-за этого был вынужден продать свою квартиру.

– А вашу?

– А у меня своей квартиры нет. Это жилье моих родителей, но вы правы, именно из-за этого я с ним и развелась. Не могла подкладывать под благополучие своего ребенка мину замедленного действия.

– А насколько большие долги у него были?

Ирина снова пожала плечами.

– Я не знаю. Я сняла ему квартиру и заставила переехать отсюда ровно год назад. Потом, спустя еще два месяца, нас развели официально. После этого он перестал сюда приходить. Я пообещала не подавать на алименты, но пригрозила, что обязательно это сделаю, если он будет нам надоедать.

– Вы бы выполнили угрозу?

– Думаю, что да, потому что я не склонна к дешевым театральным эффектам. Но он предпочел не проверять.

– Вы сказали, что сняли ему квартиру. На какой срок?

– Сначала до официального развода, а после него еще ровно на год.

– То есть срок оплаченной аренды…

– …истекает в следующем месяце.

– Вы не знаете, как и на что жил ваш муж все это время?

– Бывший муж, – поправила Ирина. – Нет, не знаю. У него была крыша над головой, и так как по теории вероятности он не мог все время проигрывать, значит, какие-то деньги на еду у него водились. Если честно, он неприхотлив. Был неприхотлив, – поправилась Ирина. Слово «был» царапнуло язык.

– А где именно он играл, вы знаете?

– Когда я вообще узнала, что он играет, то это было подпольное казино «Ванкувер». Я, признаться, не очень в курсе этой стороны жизни нашего города. Просто про «Ванкувер» незадолго до того случая читала в местной газете, в «Курьере» кажется. Поэтому сразу и поняла, куда именно Дима уходил по вечерам. Возможно, они поменяли дислокацию. Больше года прошло.

– Что ж, это мы выясним. – Второй полицейский встал со стула, захлопнул блокнот, показывая, что разговор закончен.

– Но вы не ответили на мой вопрос. Диму убили?

– Нет, он покончил с собой. Вы были абсолютно правы, предполагая, что из-за долгов.

– Покончил с собой? Дима? Но это невозможно. Для этого он слишком себя любит. То есть любил.

– Нет никаких сомнений, – полицейские уже дошли до двери в подъезд и теперь стояли на пороге, – он оставил предсмертную записку. В ней написано, что он задолжал очень крупную сумму, которую будет не в состоянии отдать, что люди, которым он должен, не будут церемониться, что ему некуда бежать, потому что они все равно его найдут, а потому он предпочитает разрубить этот узел сразу и никого не винит. Да, еще в записке он просит прощения у сына.

– У сына? – У Иры против воли дрогнул голос. – Надо же, перед смертью он вспомнил о сыне. Страшно. Скажите, а его тело… Когда его можно будет забрать? У Димы в этом городе никого нет. Родители его живут на Украине. Я думаю, они не смогут организовать похороны, и это, наверное, придется сделать мне.

«Добрый полицейский» с интересом смотрел на нее, словно она была неведомой ему до этого зверушкой.

– А вы согласитесь стать организатором его похорон?

– Наверное, я не была хорошей женой, потому что вышла замуж без любви и развелась, даже не пытаясь бороться. Но Дима не сделал мне ничего плохого. Он добрый по сути своей человек, только слабый и безвольный. И он – отец моего сына, а я не совсем уж сволочь. Поэтому да, я похороню его по-человечески.

– Так как ничего криминального в его смерти нет, то дело будет быстро закрыто. Думаю, что к концу недели сможете провести похороны, – сообщил полицейский, после чего они ушли, оставив Иру наедине с ее думами.

Со всеми свалившимися на нее нежданными делами она справилась на «отлично», как со всем, за что бралась. Похороны организовала, приехавшего от семьи проститься старшего брата поселила, покормила и отправила назад, выдержала скандал с владелицей квартиры, которая кричала, что после покойника не сможет ее сдать, оплатила проведение там генеральной уборки, те вещи, которые не забрал брат, отнесла на свалку, аккуратно сложила в сторонке, вдруг кому пригодится. Свидетельство о смерти положила к документам. Ничего ценного в квартире не было. Видно было, что незадолго до смерти Дима продал все, что представляло хотя бы малейшую ценность, видимо, пытался отыграться.

Сумма его долгов была Ирине неизвестна, но она про них и не думала. Уж что-то, а Димочкины долги точно не имели к ней никакого отношения. Так она на тот момент наивно считала. Похороны ее бывшего мужа состоялись пятого апреля, а двенадцатого, в День космонавтики, к Ире снова пришли.

Почему-то именно то, что случилось это в День космонавтики, лезло в голову чаще всего. «Праздничность» даты снова царапала что-то внутри.

На этот раз визитеров снова было двое, вот только теперь это были не добрый и злой полицейские, а два безликих человека со словно стертыми лицами. Войдя в квартиру, один ушел в комнату, где смотрел мультики Ванечка, а второй взял Иру железными пальцами за шею и привел в кухню, где уютно булькал на плите борщ.

– Значит, так, – сказал он, усадив Иру на табуретку, – будешь орать – сделаем из твоего мальчишки инвалида. Это понятно? Если да, то кивни.

Ирина кивнула, словно завороженная. Шея горела огнем, будто на ней содрали кожу. Ира косила глазами в сторону двери, но из комнаты доносились только звуки работающего телевизора. Ванечка не плакал, значит, его не обижали. Пока.

– Твой муж остался должен. Много должен. И людям, которые относятся к жизни серьезно. Понимаешь?

Ира снова кивнула, соглашаясь. Что ж тут было непонятного.

– Мы навели справки, у него ничего нет. Совсем. Значит, отвечать за его долги будешь ты. Он, собственно, и брал под тебя.

А вот это уже было непонятно. Что значит «брал под нее»? Дима не мог не знать, что квартира Иры ей не принадлежит, не мог не понимать, сколько стоит ее машина, и уж точно понятия не имел о банковской ячейке, в которой на данный момент лежал без малого один миллион рублей. Интересно, если их отдать, хватит этого, чтобы покрыть долг, или нет?

– Что значит «он брал под меня»? – хрипло спросила она. – И сколько он, собственно говоря, должен? Видите ли, эта квартира не моя, и я не смогу ее продать…

Каркающий смех прервал ее слова. Да, лицо ее собеседника оставалось невозмутимым, словно на нем была надета маска, но звук, идущий откуда-то из нутра, был именно смехом.

– Да кому, на хрен, нужна твоя квартира? – Он спросил грубее, но Ира не терпела мата, а смысл по большому счету не менялся. – Сколько она стоит? Трехкомнатная, в центре города, с высокими потолками и хорошим ремонтом. Ну, пять миллионов, максимум, если повезет, шесть.

– А этого мало? – Внезапно Ира поняла, что проблема гораздо серьезнее, чем ей казалось кошмарные пять минут до этого. – Пять миллионов мало, чтобы закрыть его долги? Но у меня столько все равно нет.

– Он должен двести…

– Двести чего?

– Ну, не долларов же. – Мужчина снова засмеялся. – Двести миллионов рублей.

От чудовищной невозможности названной суммы у Иры даже в ушах зашумело. Нет, это не может быть правдой. Никто и никогда не одолжил бы такую сумму никчемушному Димочке, у которого не было даже копеечного заработка. Ну, не под потенциальный же выигрыш ему их давали. Эту мысль она и озвучила вслух.

– Конечно, не под выигрыш, – согласился ее гость. – Я ж говорю, под тебя давали. Знали, что он их обязательно спустит, а ты будешь вынуждена отработать.

Отработать? В голове шумело все сильнее. Господи, да даже в самые лучшие ее годы Ирину Поливанову никогда не взяли бы в элитные проститутки. Не хочет же этот страшный человек сказать, что она сможет своим телом отработать долг в двести миллионов. Вопрос, хоть и не произнесенный, видимо, тоже легко читался у нее на лице, и собеседник снова загоготал, как нажравшийся зерна гусь.

– Да кому ты нужна, кошелка драная. Ты работаешь где? Занимаешься чем? С каждой твоей сделки, если по уму, можно минимум по стольнику снимать. Вы же так документы оформляете, что комар носу не подточит, и так цены сбиваете, что никому не обламывается. Владельцы твои типа честные. Ты сейчас какой сделкой занимаешься, курица?

Ира занималась подготовкой документов для участия в двух областных тендерах на поставку дорогостоящего оборудования для лучевой терапии раковых больных. Два прибора закупались двумя отдельными сделками для двух крупнейших больниц области, и фирма, в которой работала Ирина Поливанова, на полном серьезе собиралась в них участвовать. Затраты на поставку одного комплекса тянули на сто пятьдесят миллионов. Начальная цена контракта составляла двести пятьдесят миллионов, и начальник Ирины собирался падать до цифры в сто шестьдесят. Работал он всегда по-честному, не зарываясь и считая, что всех денег не заработаешь. На раковых больных особенно.

– Сделаешь так, чтобы в документах твоей фирмы была ошибка. Чтобы ваши заявки отклонили. При этом поможешь правильным людям оформить свои заявки, наоборот, так, чтобы комар носа не подточил. Сумма там будет стоять в двести пятьдесят мультов. Усекла? Два пакета документов – и весь твой долг отработан. Усекла? В этом году закупки медтехники массово пойдут. На эти цели бюджет в аккурат полмиллиарда выделил. Если твоя контора не будет путаться под ногами, а документы того человека, которого я представляю, будут оформлены со всем твоим старанием, то от этой суммы еще миллионов сто пятьдесят откусить можно будет. Это уже сверх долга.

– Почему же сверх?

Вопрос выскочил раньше, чем Ирина осознала его нелепость и ужасность. Что же это, она уже торгуется? Получается, что она согласна?

Парень снова заржал, видимо наслаждаясь гаммой чувств, которые последовательно отражались на лице его жертвы.

– Так двести – это то, что Димка был должен. С учетом процентов, разумеется. А то, что сверху, это за беспокойство. Ну, и понятно, что любой труд должен быть оплачен, так что, если все пройдет хорошо, десятка – твоя.

– Я должна подумать, – промямлила Ирина, понимая, что ей нужно остаться одной, чтобы понять, как ей жить дальше. – Это не так просто, как вы говорите. И я рискую. Не только репутацией, но и свободой.

– От сумы да от тюрьмы, – покладисто согласился ее собеседник. – Но выбора-то у тебя особо и нету. Или делаешь как я сказал, или через две недели будешь решение принимать заново, но только уже чтобы выкуп за своего мелкого засранца заплатить. Исчезнет он у тебя прямо в разгар белого дня. И концов не найдешь. Двести миллионов за Димку, сто пятьдесят на профит, еще сто – за мелкого своего. Не до конца года отрабатывать придется, а дольше. Ну и риск, соответственно, выше. А так думай, конечно. Уехать ты никуда не сможешь, потому что мы тебя везде найдем. Да и некуда тебе уезжать. Димка говорил, а мы проверили. Так что думай. За оформленными документами приеду двадцать шестого. Ровно две недели у тебя.

За всю ночь Ира проспала от силы минут пятнадцать. Глухо бухало сердце, саднило глаза. Ира закрывала их и тут же распахивала снова, напряженно вслушиваясь в тишину за стенкой, за которой тихо сопел Ванечка. Она не винила бывшего мужа в том, что произошло. Во-первых, какой спрос с покойника, а во-вторых, она понимала, что это она – причина его бед, а вовсе не наоборот.

Акция по ее устрашению готовилась давно и явно стоила свеч. Владелец фирмы, в которой работала Ирина, предупреждал, что в этом году им придется столкнуться с беспрецедентным давлением, сумма, выделенная на медицинское оборудование, была лакомым куском, и для ее «освоения» недобросовестные поставщики были готовы на что угодно.

Господи, тогда, слушая начальника, Ира даже подумать не могла, на что именно они окажутся способны.

Было ясно как божий день, что на слабохарактерного Диму они вышли специально, чтобы загнать того в долговую яму, из которой не было выхода, а потом предложить выкупить свою жизнь с помощью бывшей жены. Но то ли в Диме еще осталось что-то человеческое, то ли просто слаб он был настолько, что предпочел оставить мать своего сына разбираться с проблемами в одиночестве, но вопрос он решил кардинально, через петлю. То ли к сожалению, то ли к счастью, ничего подобного Ирина себе позволить не могла.

Пойти на поводу у мерзавцев? Сделать то, о чем они просят?

Нет, такого выхода она для себя не видела. Это было непорядочно по отношению к начальнику, подло по отношению к пациентам и невозможно для нее самой. Способствовать воровству денег из и так нищего областного бюджета она не будет. Во-первых, поступиться принципами достаточно только один раз, а потом пойдет-поедет. Во-вторых, в случае неудачи можно пойти под суд, и тогда Ванечка останется один. А в-третьих, если все получится, то эти бандиты ни за что не отстанут. Значит, соглашаться ни в коем случае нельзя. Это понятно.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.