Светлана Черемухина
ПОДАРИ МНЕ НЕБО

ГЛАВА 1

В неплотно зашторенное окно бился дождь, струйками отчаяния скатываясь вниз. Ветер завывал в ветвях еще голых деревьев, и если бы не этот стон, в комнате была бы идеальная тишина. Едва слышимые щелчки секундной стрелки на настенных часах не в счет, эти ненавязчивые звуки, как и тихий рокот холодильника, никогда не раздражают. Когда мысли накрывают меня, все звуки перестают существовать, я их просто не слышу, вот как сейчас. Поджав ноги, укрытые клетчатым пледом, я прижалась к спинке дивана.

Сейчас все мои мысли были о мужчине. О, он достоин называться мечтой, и за него можно отдать жизнь. Вот только моя жизнь ему не нужна.

Подсластить горькое разочарование было возможно только мороженым, поэтому оно в избытке находилось в моем доме. Я могла забыть купить продукты, полениться сварить суп или от какого-нибудь расстройства потерять аппетит, но в морозильнике всегда имелась одна-две банки любимого пломбира. Чем печальней мои мысли, тем больше я нуждаюсь в этом лакомстве, а с приходом в фирму нового заместителя директора мороженое стало необходимо каждый вечер.

С первого дня Эл покорил буквально всех. Нет, не так, вернее, не совсем верно. Справедливости ради следует отметить, что он никого не покорял и даже не собирался. Его ленивый взгляд и вальяжная походка давали понять, что он привык, что покорять должны его. Биться за его сердце и даже за внимание, за мимолетный взгляд, а взгляд его стоил борьбы. Кареглазый прищур из-под темных густых ресниц мог свести с ума. И если его внешность я бы назвала чересчур смазливой, решившись покритиковать за слишком надменный вид и беспредельную самоуверенность, то во взгляде сквозили такой ум и понимание ситуации, что мне становилось не по себе каждый раз, когда я случайно или по необходимости попадала в поле зрения этого человека.

Не сказать, что тело била дрожь и по коже бегали мурашки, конечно нет, но что-то с моим бедным организмом все же происходило, и мне это отнюдь не нравилось. Я долго сопротивлялась, отказываясь признать правду, тогда как разум рвался назвать вещи своими именами, но однажды, холодным тоскливым вечером, поедая пломбир, была вынуждена признать, что некое непонятное томление, вызванное пристальным взглядом безупречного красавца, называется желанием.

Это неимоверно разозлило меня. Помню, я отбросила ложку в другой конец комнаты и расшвыряла все диванные подушки, но изменить ничего не могла – я понимала, что хочу его, как и все в нашей фирме.

Не было ни одной женщины, которая могла бы сохранить рассудок в присутствии молодого заместителя директора, и даже дамы предпенсионного возраста густо краснели от его излишне смелых комплиментов и поправляли прически и очки дрожащими руками, тихо млея от наслаждения.

Я ненавидела себя за то же самое. Представляла, как выглядела бы в его глазах, если бы позволила себе так «поплыть» от его дежурных комплиментов или намеренных фраз, призванных лишь подтвердить очевидный факт – все от него без ума. Поэтому тратила неимоверное количество моральных сил на сохранение хорошей мины при плохой игре, натягивая на лицо маску отчужденности, чтобы, проходя мимо и слыша нежное «Добрый день, Валерия» не присесть на подогнувшихся ногах. Что-то бурчала в ответ и торопилась уйти прочь.

На совещаниях было сложнее всего. Сохранять внешнюю непринужденность удавалось до тех пор, пока острое желание поднять глаза на красавца не брало верх, а это происходило всегда. Борьба начиналась с того момента, как я входила в зал заседаний. Так, с некоторых пор стала выбирать дальний край большого стола переговоров и пряталась за чьей-нибудь спиной или хотя бы плечом.

Но стоило роковому заместителю обратиться ко мне, наклонившись над столом, выискивая меня взглядом, приходилось выпрямляться и отвечать на прямо заданный вопрос. Он смотрел с улыбкой, которую можно было бы назвать отеческой, если бы я не знала – он прекрасно понимает, как на него реагируют. Мое видимое безразличие и деловая собранность не могли его обмануть – я хочу его так же, как и все. Вот за это я его и ненавидела, почти также сильно, как хотела. Разве что, чуть слабее, ведь таких красивых мужчин в реальной жизни я не встречала ни разу.

Сейчас, спустя три месяца со дня его приема на работу, я могла гордиться своей злостью на него, как маленькой победой, но если бы только это давало хоть какое-то преимущество! Впрочем, была надежда, что этот самоуверенный павлин не может наверняка знать о моем истинном отношении к нему, и если, что маловероятно, он обо мне иногда думает, то определенно не имеет полной уверенности в том, что я нахожусь под впечатлением от его внешности, как остальные. Это позволяло хоть немного гордиться собой, но не решало главной проблемы – я понятия не имела, сколько еще продлится эта мука и как разрешится непонятная ситуация. Жить как на вулкане и дрожать при мысли, что однажды, проходя мимо него по коридору, я могу подбежать и рухнуть к его ногам, хватаясь за безупречно отглаженную брючину с идеальной стрелкой, было невыносимо, но такая перспектива могла быть реальной, и это пугало.

Желание доказать ему свою холодность вопреки всему стало навязчивой идеей, ни за что не проколоться и не выдать своих истинных чувств – высшим пилотажем. И все же, борьба за моральную свободу и право думать о чем угодно в зависимости от настроения, стоила дорого, и напускное равнодушие, граничащее с неучтивостью и грубостью, думаю, выдавало меня больше, чем откровенный взгляд, переполненный обожанием.

Каждый новый день на рабочем месте начинался с гадания, не выдала ли я себя хоть чем-то, бросив сухое «Доброе», или «Спасибо, хорошо». Я стала реже улыбаться, ведь невозможно шутить и веселиться, когда зубы стиснуты от боли. Я чувствовала себя канатоходцем, который шагал по веревке, конец которой был зажат собственными зубами. Абсурд? Но попробуй, разожми челюсть, и увидишь, куда полетишь.

Я не могла рисковать. Было легче прятаться в своем кабинетике, отказываясь даже выходить на обед. Определенного расписания посещения местной столовой не существовало, и каждый мог прийти в просторный зал в любую минуту с часу дня до трех. Вот уже три месяца зал был переполнен, когда обедал этот чертов заместитель. Дамы пристраивались где только могли, жалуясь на дьявольский аппетит, но ни один мужчина в фирме не сомневался, как называется этот аппетит. И только виновник этого переполоха чувствовал себя великолепно в любое время дня. Было очевидно, что внимание отнюдь ему не мешает, напротив, оно было как флер его одеколона, тягуче-томный, с легким тонким послевкусием, постоянный, естественный и неотъемлемый от его образа.

Приходилось выбирать время, когда толпа схлынет, и только после этого переступать порог столовой, ощущая в воздухе смешение ароматов парфюма и пищи, но его одеколон я всегда узнавала безошибочно. И только в один день, усевшись за стол в почти пустом помещении, я не уловила привычных нот чувственного соблазна. Это могло означать… Он появился на пороге, когда я поднесла ко рту ложку борща, и лишь взглянув на дверь, подавилась так, что слезы брызнули из глаз. Пока он, изобразив на лице встревоженность, направлялся ко мне, юрист Максим оказал мне первую помощь, ощутимо шлепнув пару раз по спине. Это помогло, и к моменту, когда заместитель присел рядом, задав глупый и совершенно формальный вопрос: «Не помешаю?», уже немного пришла в себя.

Есть расхотелось, вернее, стало невозможно что-то проглотить, да и, поднеся ложку ко рту, расплескала бы все, но выдать себя было бы непростительно, поэтому, делая неимоверные усилия, я кое-как домучила суп. Сославшись на плохой аппетит, позволила себе нетронутое второе отнести на кухню, после чего тут же ретировалась из помещения, уже в коридоре вспомнив, что забыла пожелать ему приятного аппетита. Это был явный прокол: теперь он точно знал, какое впечатление на меня производит, и к коту под хвост полетели каждодневные упражнения в безразличии.

С того дня я стала ненавидеть его еще больше и перестала ходить в столовую.

И вот я уплетала последнее мороженое, сожалея, что не купила больше. Просто не ожидала, что прикончу сегодня все свои стратегические запасы.

Надо признать, замдиректора меня сегодня удивил – никакого мороженого не хватит, чтобы привести себя в чувства. И кто бы мог заподозрить его в такой наблюдательности! Я бы поняла, если бы свой вопрос он адресовал нашему секретарю: красивая и уверенная в себе Вероника была бы достойна его внимания. Она обожала таких мужчин: сильных и роковых, опасных и прекрасных, и любила бросать им вызов. Так, однажды она решилась очаровать нашего шефа, но, к всеобщему удивлению, потерпела полное фиаско. Игорь Дмитриевич предпочел яркой брюнетке со смелыми манерами на грани фола спокойную даму почти своего возраста, главного бухгалтера. Жанна Андреевна сорока четырех лет была довольно спокойным человеком нордического типа, без единой эмоции на чистом лице с гладкой кожей, вызывающей зависть женщин любого возраста. Ее нельзя было назвать красавицей, но обаяние у нее было, и, очевидно, его оказалось достаточно, чтобы шеф стал ее любовником, будучи женатым на молодой роскошной красотке Натали.

Кстати, Натали до замужества работала у нас. Десять лет назад она занимала мой кабинет и выполняла обязанности кадровика, которые вот уже два года выполняю я. Головокружительным взлетом она оказалась обязана длинным ногам, пышному бюсту и точеным чертам красивого личика, чего у меня не было и в помине.

Я никогда не считала себя уродиной, но судила о себе довольно скромно. Несколько мужчин на моем жизненном пути дали почувствовать, что я прекрасна, а потом безжалостно разбили мне сердце, но с парочкой из них точно так же поступила и я. Нет, нет, речь идет всего лишь о четырех мужчинах, которых я узнала в период с двадцати двух до тридцати двух лет. И последний из них оставил в моей душе зияющую рану, обидев предательством так, как никто другой. Придя с работы чуть раньше, я застала его с какой-то лахудрой в собственной постели, а он даже не потрудился что-то объяснить. Отругал за то, что я посмела вытащить эту драную кошку за волосы в коридор и вышвырнуть в общий коридор в костюме Евы. Он выставил палец у меня перед носом, намереваясь высказать свои соображения по этому поводу, но я предупредила, что откушу ему руку, если он сейчас же не уберется из моей квартиры. Быстро одевшись и собрав в охапку женские шмотки, он поспешил ретироваться, тем более что деваха колотила в дверь и орала матом, требуя свои тряпки.

Конечно, я оказалась сильнее ее. Я от природы не была худышкой. Нет, меня и пончиком не назовешь, но во мне все на грани. Так сказал один мой бывший. Все на грани: и рост, и фигура, и внешность, и манеры. Еще немного, и я была бы дылдой, пояснил он. Еще чуть-чуть, и оказалась бы толстушкой, немного длиннее, и мой нос был бы причиной моего горя и уродства. И совсем немного отделяло меня от того, чтобы не скатиться в грубость и развязность. И это после того, что я заявила его матушке, что не скрываю своих намерений завладеть ее квартирой. Ведь ее муж такой замечательный хозяин и держит их квартиру в образцовом порядке, тогда как ее сынок не умеет совершенно ничего. Он не сумеет починить подтекающий бачок в туалете, розетку или выключатель, поменять прокладку в кране и даже просто ввернуть лампочку. Однажды, когда возникла такая необходимость, этот лентяй заявил, что нет ничего лучше романтического ужина при свечах и, выпроводив его через пару часов, мне самой пришлось лезть на табуретку и с замиранием сердца вкручивать лампочку, закрыв глаза на дикую боязнь удара током.

Так вот, сегодня днем произошло нечто, что было бесполезно заедать мороженым. Это следовало запить текилой или чем-то еще, но я не разбираюсь в алкоголе – будучи дочкой алкоголика, я с детства возненавидела запах спиртного и поклялась, что ни сама не возьму ни капли в рот, ни мой избранник не будет употреблять это даже по праздникам. Может, отсюда и такое до смешного маленькое количество мужчин в моей жизни – не так-то просто встретить абсолютно непьющего.

– Лера, я могу вас так называть? – обратился ко мне заместитель директора, и запах мяты прошелся легким ветерком по моему лицу.

Как я замечталась и подпустила его так близко? О нем, кстати, и мечтала. Я не видела его три дня, ровно столько, сколько длилась выставка в Столице, на которой он присутствовал от имени шефа. Он подошел неслышно и навис скалой. И если все во мне было на грани, то в нем – чересчур. Чересчур много роста, чересчур много харизмы, чересчур много животного магнетизма, красоты и тестостерона. До одури много секса, и я боялась захлебнуться в этом дьявольском вареве.

Каков же был мой ужас, когда этот котел с сатанинской похлебкой приблизился на опасно близкое расстояние. И опять не так, я все говорю не так. Ко мне приблизился самый красивый мужчина на свете. Высокий, широкоплечий, он всегда двигался неспешно и расковано, будто оттачивал походку на лучших подиумах мира. Гордо посаженная голова, идеальная улыбка, обнажающая искусственные зубы, и главное – неприкрытый блеск торжества в остром проникновенном взгляде. Только глаза и говорили о том, что он прекрасно понимает, что играет чувствами и обстоятельствами.

– Вы можете называть меня как угодно, – буркнула я, кусая губы. Дышать стало тяжело, и я тратила все силы на то, чтобы следить за температурой тела и ничем не выдать своего волнения.

Я не думала, что могу показаться ему глупой или неловкой, не беспокоилась и о том, что некрасива и не могу привлечь его мужского интереса. Меня волновало другое – как бы не выдать свой собственный интерес. Я боялась своей реакции на него. Он-то переживет мой отказ, а вот я его – нет. И увидеть в его глазах приговор не могла, не желала, не хотела. Лучше убегать и прятаться, стать посмешищем в его глазах, но только не позволять откровенно равнодушно отвернуться и пройти мимо, прочтя безумное признание во всем моем теле.

– Отлично, я буду звать вас Лерой. Я только что вернулся с выставки, где провел три дня, – я уже говорила, что его улыбка безупречна? Одни только фарфоровые зубы выдавали обеспеченного человека, пекущегося о своем внешнем виде и умеющего правильно вкладывать деньги в свою внешность.

– А как мне прикажете звать вас? – лучше я буду дерзкой и невоспитанной, чем признаюсь ему в своих чувствах.

– Обращайтесь ко мне, как и все – Эл, – он даже пожал плечами.

До сих пор я никак его не называла, избегая прямого обращения. По документам, предъявленным мне при приеме на работу, он значился Леонидом Ильичом Журавлевым тридцати восьми лет. Кстати, не женат, и ни одного штампа в паспорте. По этому вопросу ко мне не обратилась разве что наша уборщица, потому что в свои шестьдесят она была подслеповата и явно не разглядела, какой самец шастал у нее под носом. Остальные подходили ко мне по очереди и группами, звонили по внутреннему телефону и отправляли вопрос по асе: женат ли наш новый замдиректора?

Вообще-то, я не имела права ничего им сообщать, но ситуация была исключительная, прямо сказать – неординарная, и я прекрасно понимала интерес и волнение каждой женщины в нашей фирме. Только о его свободном положении они от меня и узнали. Ни возраста, ни адреса регистрации и ничего другого им выжать из меня не удалось – я знала свое дело и как никто другой понимала важность сохранения персональных данных.

Эл – первая литера его имени. Вероятно, такому красавчику не нравилось быть Леонидом. И правда, ему гораздо лучше пошло бы имя Эдуард или Роберт, и даже Рудольф звучало бы органичнее, чем простое Леонид. Эл так Эл. Раз шеф так к нему обращался, то и нам не пристало кочевряжиться.

– Отлично, я в курсе, просто подумала, что может, что-то изменилось за время вашего отсутствия, – проговорила я, старательно изучая стену за его плечом.

– В том-то и дело, что ничего, – сообщил небожитель, по неведомой мне причине, сошедший с Олимпа. В его голосе звучали нотки огорчения, и мне пришлось перевести взгляд на его лицо, чтобы понять, что он имеет в виду и о чем говорит.

Смотреть на него было больно. Темные брови вразлет, кошачий разрез глаз с угольными короткими ресницами, создающими эффект черной подводки, прямой немного крупный нос, точеные скулы, и губы, от которых было сложно отвести взгляд. У этого парня была такая артикуляция, что можно было слушать его часами, просто наблюдая за его губами, чем я и занималась на совещаниях, когда ему предоставлялось слово. Он мог нести всякую лабуду, и все равно ему бы внимали не перебивая. Но в добавок ко всему он был еще и умен, знал свое дело и с его приходом в фирму дела пошли веселее, так как благодаря его обаянию шеф получил целых три контракта, которые обеспечивали безбедное существование организации в течение по крайней мере двух лет.

– Уверена, если бы вы дали четкие указания, что подлежит перемене, то…

Он перебил меня, неспешно, не грубо, как делал все, с легким едва уловимым вздохом, а дышал он так, как не умел никто из тех, кого я знала, учитывая, что дышим мы все.

– Лера, что вас так снедает? – он свел брови то ли насмешливо, то ли сочувственно, позволив себе полуулыбку.

– Меня? – захотелось присесть, так как ноги отказывались держать ставшее неподъемным тело. – А при чем тут я? Ну хорошо, я признаюсь. Меня убивает, что у светофора на нашей остановке нет цифрового индикатора, и, выйдя из автобуса, я не могу знать, сколько времени уже горит зеленый свет и стоит ли мне переходить дорогу, или скоро загорится красный? Это очень изводит, знаете ли. Еще…

– Достаточно, спасибо за откровенность, – Эл переступил с ноги на ногу, сунув руки в карманы и тряхнув головой. Его длинные локоны взлетели, чтобы снова лечь на свое место. Всегда подозревала, что это всего лишь подлый финт, призванный сбить собеседника с толку, чем он постоянно и пользовался. – Я не имел в виду внешние проблемы.

– А какие же? Хотите поговорить о более глубоких?

– Хотелось бы.

– Насколько глубоких? На уровне гланд или…

Он снова вздохнул, и снова это выглядело так, будто он снисходителен к моему детскому лепету. Но что ему на самом деле от меня надо? Мне пора было бежать, чтобы сунуть голову под струю холодной воды и остудить свой пыл. Да ладно, я была уже настолько взвинчена, что одной струей не обойдешься – мне требовался холодный душ, ну или…

– Лера, вы постоянно в печали, вы грустите, не улыбаясь даже из вежливости.

Я опешила.

– Вы серьезно?

Он это заметил? Хотя, что с того? Сейчас он признается мне, что его огорчает, что я единственная не выбросила белый флаг и не призналась ему в страстной любви?

– Ну так еще коалы, – пробормотала я, отводя взгляд. Все, я больше не вынесу этой пытки.

– Какие коалы? – он наклонился ко мне.

– Да они же на грани вымирания. Бедные гринписовцы сбились с ног в попытке помочь исчезновению их вида, а люди даже не представляют…

Если смотреть на него было больно, то слушать его смех – подобно смерти. Сердце готово было разорваться от сладости и отчаяния, переполнивших его. Эл слегка запрокинул голову, чуть сморщил нос и обнажил зубы, а звук, который последовал, мог свести с ума своей напевностью. У него невероятно сексуальный тембр голоса, и смех можно было смело относить к оружию обольщения.

– Вы неподражаемы, – проговорил он, весело поглядывая на меня.

Конечно, я этакий забавный зверек, находящийся здесь лишь для того, чтобы развлекать его время от времени. Кто же я еще!

– Стараюсь изо всех сил, – снова буркнула я. В конце концов, это мое личное дело, хмурюсь я, или источаю мед и сахар, как остальные мои коллеги. Главное, что я исправно выполняю свои трудовые обязанности и шеф мной доволен. Недаром он повысил мне оклад в прошлом месяце. Мне есть чем гордиться.

– Лера, я полагал, что повышение зарплаты сделает вас, как бы это сказать, – он даже повел рукой, потирая большим и указательным пальцем в попытке подобрать верное слово, но теперь я его перебила.

– Глубокоуважаемый Игорь Дмитриевич всегда видит мою благодарность. Ему я обязана этой милостью, о чем не забываю никогда, – произнесла я с апломбом, но сдулась уже после следующей фразы этого красавца.

– Полагаю, глубокоуважаемый Игорь Дмитриевич забыл вам сообщить, что обязаны вы должны быть мне, – и улыбнулся, ожидая моей реакции. Если он не знал, что я хочу его, то прекрасно видел, что раздражает меня. Это нисколько не огорчало его, зато забавляло, и сейчас он был не прочь посмотреть на мою реакцию.

Мне следовало сосчитать до десяти, прежде чем открыть рот, но у меня не было ни сил, ни времени, да и все цифры, по крайней мере, их исторический порядок, вылетели из головы, когда я услышала такое.

Я лишь открывала и закрывала рот, во все глаза уставившись на его самодовольное лицо. И что с того? Тоже мне, герой.

– Ну что ж, – проговорила я на пределе слышимости, понимая, что мне грозит смерть от удушья. В продуваемом сквозняком коридоре я могла умереть прямо сейчас из-за нехватки кислорода по причине присутствия этого невероятного человека, который был недоступен для меня как вершина Эльбруса или пустыни Марса. – В таком случае, помимо благодарности в ваш адрес, могу гордиться собой – за такой короткий срок пребывания в должности заместителя директора вы сумели разобраться в делах и даже оценить по достоинству мою работу, что и оценили в пятнадцать процентов прибавки к основному жалованью. Я имею все основания быть довольной собой, – и больше не говоря ни слова, развернулась, и зашагала по коридору, отчаянно соображая, куда иду и главное, зачем.

Вслед мне понесся сексуальный смех, и я шагала, обливаясь потом и еще черт знает чем, ругая себя и проклиная этого человека.

Я всегда ненавидела красивых людей. И дело даже не в зависти к их красоте. Я понимала, что это бессмысленно, впрочем, как и все другие оттенки моего чувства к подобным людям. Но они или наживались на своей внешности, становясь моделями и артистами, или издевались над простыми смертными, дразня их своим совершенством и недоступностью.

Они были как городской фонтан или центральная клумба на площади Ильи Пророка – красивые, помпезные, потрясающе прекрасные. Но ты же не будешь рвать цветы, целуя их и прижимая в груди, как не полезешь в фонтан, подсвеченный разноцветными огнями. Это то, чем следует любоваться на расстоянии. Такая красота пробуждает в душе тягу к прекрасному, побуждая забраться на самый верх книжного шкафа в попытке отыскать томик Блока или перечитать Бальмонта. Может быть, всплакнуть над романтической мелодией, вдруг коснувшейся самого сердца и пробудившей в душе какой-то трогательный сюжет, от которого жизнь кажется интересной и желанной.

Но когда красота заставляет мучиться и страдать, пробуждая в вас всего лишь низменные инстинкты, и вместо стихов и напевных лейтмотивов рисует в голове бесстыдные картинки животного соития, ее невозможно уважать. Мне всегда хотелось бежать от подобного, вот почему я никогда не покупала модные журналы и не смотрела фильмы с голливудскими красавчиками – ничего хорошего мне это не сулило.

А когда один такой красавчик завелся прямо в фирме, которую я вынуждена была посещать каждый день, чтобы иметь средства к существованию, моя жизнь стала походить на пытку. И если это кому-то доставляет извращенное удовольствие и забавляет, таких людей я не уважаю тоже. В конце концов, мир не должен крутиться вокруг ширинки, что я, животное? И именно мысли, подтверждающие это, меня и раздражали больше всего, укрепляя негативное отношение к заместителю директора Леониду Журавлеву.

В общем, так я теперь жила и мучилась. Страдала, идя на работу, в страхе, что могу сегодня не справиться со своими чувствами и выдать себя, а потом вечерами умирала всякий раз, возвращаясь в пустую квартиру, где никто не ждал. Да еще жизнь отравляла ревность, когда ломала голову, с кем мог проводить вечера загадочный Эл. Уверена, одинок он не был, хотя на работе оказаться его спутницей на вечер не светило никому, и хотя бы это немного примиряло меня с тем фактом, что он не скрывал, а наоборот, гордился славой сердцееда и похитителя женского покоя и безмятежности.

И надо было этому похитителю обратить внимание на то, что я ему не улыбаюсь! Какое ему до этого дело! Почему он так открыто выразил свою заинтересованность во мне? К чему он завел этот разговор и какую цель при этом преследовал? Ведь не просто же так? Или просто? Но зачем? Вот и зарплату мне поднял – он думал обо мне, или на самом деле оценил мои профессиональные качества? Вот черт, вечер потерян, впрочем, как и все предыдущие.

Мороженое кончилось, а настроение ничуть не улучшилось. Выйти на улицу поздним вечером было выше моих сил – страх темноты и боязнь нарваться на хулиганов вынудили меня вылизать ведерко из-под мороженого и на этом успокоиться.

После чего я решила, что именно моя видимая холодность заставила его обратить на меня внимание. Если все вокруг пели ему дифирамбы и млели от одного его взгляда, то я не могла не попасть в поле его зрения, выбиваясь из общего ряда. Что ж, хоть чем-то выделилась, раз внешних данных для этого было недостаточно. Только бы разговор не повторился – второй раз я могу этого не выдержать.

Часто мне казалось, что откройся я ему и расскажи о своих чувствах, мне стало бы легче. Даже если он вежливо мне откажет, а других вариантов и быть не могло, я даже не мечтала о другом исходе. Рисуя изгибы его тела и рельефные мышцы, представляя его затуманенные желанием глаза, я все же имела достаточно здравого смысла, чтобы под ним в эту минуту представлять кого угодно, только не себя. Даже в бредовых фантазиях я не мола заставить его образ произнести: «Лера, я от тебя без ума. Я хочу тебя, стань моей прямо сейчас!» Если этого никогда не произойдет, то к чему бесплодные фантазии? Будет только хуже, ведь не вечно ему быть холостым и свободным. Впрочем, современные тенденции таковы, что мужчины могут полжизни прожить с женщиной, так и не сделав ей предложения. И это тоже меня не устраивало. Желание иметь семью было сильнее всякой похоти, которая обуревала меня вот уже три месяца. Да пошел он!

ГЛАВА 2

Все стало хуже после открытия элитного коттеджного поселка «Березовая роща». Нет, само открытие, как я слышала, прошло отлично, без заминок и технических накладок, с перерезанием красной ленточки, пожатием руки главе администрации и прочая и прочая. А вот вечером состоялся банкет и, как накануне объявил наш уважаемый шеф, приглашены были все и отказы не принимались.

Почему при этом объявлении замдиректора устремил свой испытующий взгляд на меня? Ожидал возражений с моей стороны? Я уже однажды загнула вечеринку по случаю дня рождения фирмы, на которой он присутствовал. Сейчас было самое время отказаться снова, но именно из-за его взгляда я промолчала и позже не подошла к Игорю Дмитриевичу, а дома так вообще выгребла содержимое одежного шкафа и принялась искать приличную вещь для торжественного вечера. День на сборы? Да не вопрос!

Я уже говорила, что совершенно не пью? И что терпеть не могу нетрезвых людей? И что атмосфера ресторана вгоняет меня в черную депрессию, вынуждая скрывать истинные чувства? Находиться среди подвыпивших людей, в любой момент способных на неадекват, все равно, что играть золотой зажигалкой, восседая на пороховой бочке. Почему я так близко к сердцу всегда принимала такую ситуацию – не знаю, но нервировало меня это изрядно, и обычно мое руководство, где бы я ни работала, было в курсе, что корпоративы я не посещаю и даже не требую денежной компенсации. Почему же в этом случае мой шеф оказался столь категоричен? Может, он мог бы отпустить меня, освободив от обязанности посетить лучший ресторан в городе, но вот Эл мне такой возможности не представил. Я пошла назло ему, уверяя себя, что он к этому делу отношения не имеет.

Конечно, он имел. Мне было любопытно, как он поведет себя, напившись, кого будет приглашать на танцы, с кем вести задушевные беседы, лениво пережевывая закуски, и о чем вообще говорить.

Признаться, он меня сильно удивил. Во-первых, за весь этот дикий безумный вечер он не принял ни капли. В завязке, что ли, или, так же, как я, не терпит спиртного по какой-то иной причине? Может, из-за любви к здоровому образу жизни, который, как видно невооруженным взглядом, у него возведен в культ? Не знаю, а только он старательно прятал скучающий взгляд, изо всех сил улыбаясь очередной претендентке на его руку и плечо, когда, приняв для смелости и расхорохорившись, то одна, то другая дамочки приглашали его на медленные танцы.

Во-вторых, его речь по поводу отлично проделанной работы была хороша. Ничего лишнего, никакой витиеватости, минимум канцеляризма и куча, куча обаяния и шарма. На новые свершения вдохновились все, включая снующих по залу официантов.

Естественно, он отказался участвовать в конкурсах, и я понимала почему. Настолько двусмысленных предложений от толстого и бородатого ведущего, облаченного в камзол конкистадора времен завоевания Америки и похожего на Лучано Паваротти, я не ожидала. Однако, мои коллеги поразили еще больше – они не только рвались к участию в скабрезных, пошлых и откровенно глупых соревнованиях, но еще и ругались, желая выцарапать себе право перейти в следующий тур и обвиняя друг друга во вредности, а судей в предвзятости суждений.

Не знаю, как важному и царственному ведущему удалось уломать меня на один «весьма веселый конкурс, уверяю вас, милая». Возможно, отказываясь, я привлекала к себе излишнее внимание, чего мне жутко не хотелось, и пришлось сдаться под натиском неумолимого темперамента. Оказавшись в коридоре и узнав, что вместе с секретарем Вероникой, экономистом и двумя бухгалтерами я должна буду станцевать, ни много ни мало, канкан, я выругалась себе под нос. Как только помощница «Паваротти» вынесла костюмы, мне захотелось упасть в обморок. Стеклянными глазами я смотрела, как девчонки весело разбирали панталоны и цветастые юбки, и медленно пятилась к дверям.

– Девушка, прекрасная моя, ну что же вы, – толстый обманщик протянул ко мне руку, мечту голодных псов, готовых принять ее за россыпь сочных сарделек. – Вы будете украшением праздника, уверяю вас…

– Вы сказали, что все будет мило, – прошипела я, бросая остервенелые взгляды на красочные наряды, в которые уже облачались мои коллеги.

– Да вы же будете в панталонах, – уговаривала молодая помощница. – Ничего неприличного, если вас это так смущает, – и с примирительной улыбкой протянула мне шелковый чехол для прикрытия бесстыдства.

Я только представила, с какой миной на лице буду дергать ногами под ленивым взглядом заместителя директора, удобно развалившегося на стуле, и мне стало нехорошо. Девчонкам-то все равно – они уже почти лыка не вяжут, вон как рьяно дерутся за шляпки, а мне каково? Какого черта я позволила этому толстяку стащить меня с места и приволочь сюда?

– Нет уж, это без меня, – отрезала я, готовая драться за свою независимость, и меня, наконец, отпустили от греха подальше.

Я влетела в зал и остановилась, понимая, что надо привести в порядок чувства. Ничего страшного не случилось, просто я не могу натянуть на себя нелепые вещи, оказаться в неловком положении и первой при этом повеселиться. Ну нет у меня такой свободы или степени опьянения.

Я как раз проходила за широкой спиной Эла, пробираясь к своему месту, когда он обернулся и бросил на меня насмешливый взгляд. У него это всегда замечательно получалось: он почти соединял брови, чуть закатывал глаза и сжимал губы, словно говорил: «Ну-ну».

– Я полагал, вы порадуете нас чем-то интересным, – проговорил он.

– Мне не хватило костюма, – буркнула я и проследовала дальше.

Хорошо, что я выбрала место подальше от него, и он не мог меня видеть, особенно если отклониться за плечо коммерческого директора.

Смотреть на канкан было невыносимо, а мысль, что заместитель директора мог представить и меня, вообще вывела из строя, лишив мужества. С чего я это взяла? Просто он знал, что я должна была участвовать, и мог вполне себе представить меня и в этих панталонах, и в кокетливой шляпке с яркими перьями. Девчонки оттанцевали так, что зажгли весь зал, ну а мне захотелось покинуть это место. Только вот пробираться к выходу опять придется мимо очаровательного заместителя, и я решила дождаться, когда очередная дама пригласит его на танец.

Весь вечер он пил клубничный чай. Я и не догадывалась, что если подозвать официантку, игриво поманив пальцем, и что-то шепнуть ей на ушко, она принесет пузатый заварочный чайник с волшебным ароматом и поднимающимся из носика паром.

Дело в том, что я обожаю клубнику во всех ее проявлениях. Клубничный джем, конфеты с клубничной начинкой и печенье с ароматом клубники, какой бы химией это на самом деле не было, доставляют мне ни с чем несравнимое удовольствие. Пломбир с клубничным наполнителем – это вообще мимими.

И вот заместитель директора сидел и попивал мой любимый чай чашечку за чашечкой, с насмешливым любопытством посматривая на подчиненных, отбрасывающих коленца и выделывающих на сцене такие пошлые несуразности, которые можно было простить им лишь по причине жуткой нетрезвости.

Вот прямо впору встать, подойти к Элу и попросить угостить чаем. Но именно этого я сделать не могла. Чем меньше я буду с ним говорить, чем дальше от него находиться, тем спокойнее мне будет на душе и… тем больше усилятся мои мучения. Ну и пусть, лишь бы не выдать себя, а вдали от него это делать намного проще.

Кстати, я заметила в этот вечер одну даму, напрочь лишенную зависимости от нашего Аполлона, и это очень меня удивило. Я никогда не верила в большую любовь между моим шефом и его женой. Натали нужна была страсть, надрыв и безудержность, ведь для чего-то она родилась такой яркой. А зачем жить, если имидж роковой красавицы ничем не подтверждать? Но Игорь Дмитриевич, вероятно, весь свой пыл оставлял главному бухгалтеру, и все знали, что в его семье царит мир и благоденствие – читай скука и тоска.

Натали была хороша в голубом платье, подчеркивающем фигуру. Высокая блондинка, она умела преподнести себя в выгодном свете, и сегодня ей также уделялось немало внимания со стороны наших мужчин, вот только господин Журавлев предпочитал смотреть совсем в другую сторону.

Вскоре мне представилась возможность уйти по-английски. Думаю, никто этого не заметит, а значит, у шефа не будет причин обвинить меня в неуважении.

Пока начальница юридического отдела Оксана извивалась в крепких руках Эла Журавлева, едва доставая ему до подбородка, но почти перекрывая его в объемах, я поспешила покинуть свое место.

Уже у дверей поняла, что дала маху и так поспешила сбежать, что кое-что забыла. Как Золушка туфельку, я оставила на столе клатч, и бог бы с этой помадой и пудреницей в старенькой косметичке, исполняющей этим вечером роль модной сумочки, но в ней лежал проездной на автобус и ключи от квартиры. От них отказаться я не могла даже под страхом встречи с роскошным роковым красавцем.

Только сейчас, на этом празднике вакханалии и вседозволенности я поняла, как он опасен, когда трезв. Всё видя, замечая и понимая, он делал свои выводы, брал на заметку и наблюдал за происходящим, как ученый в микроскоп. От этого мне становилось не по себе. Кто знает, какие мысли роятся в его голове, если он вот так улыбается, одними губами, прищурив глаза и надев маску вежливого интереса.

С тяжелым вздохом я отпустила дверную ручку – свобода была так близко – и под невыносимый ритм электронной музыки развернулась. Увиденное заставило меня вздрогнуть, так как прямо передо мной возвышался самый поразительный человек, к которому благоволил сам Творец, поскольку так одарить талантами и наделить столь совершенной красотой можно только того, кого сильно любишь и балуешь.

Я не могла судить о ценности его костюма, но, думаю, он был до бесстыдства дорогим, обувь блестела, бледно-салатовая рубашка оттеняла глаза и камень в зажиме для галстука ослеплял. Естественно, я испугалась. Опять мне пришлось столкнуться с Элом нос к носу, и близость была опасной. Опасной для меня. Ему-то что, а мне потом с этим жить. С его ароматом, усиливающим желание, хотя куда уж больше, со жгучей насмешкой в прищуренных глазах, с легкой лукавой улыбкой на чувственных и таких манящих губах. Вернее, с воспоминанием обо всем этом.

Я невольно отступила, ткнувшись в дверь. Эл наклонил голову и улыбнулся шире, заметив мой неудавшийся маневр. Он знает, он все видит и понимает, я зря тешила себя надеждой, что являюсь для него загадкой. Он раскусил меня, спокойно отнеся к разряду тех, кто теряет от него голову и пускает восторженные слюни.

– Лера, куда вы собрались? – спросил он довольно громко, пытаясь перекричать шум в зале.

– Покурить, – что мне еще оставалось сказать? В туалет? Домой? На другой край света?

– Никогда не замечал вас за этим занятием, – он сделал шаг ко мне, изобразив на лице любопытство. Мол, ну-ка, ну-ка, кто это тут у нас такой забавный?

Сам он позволял себе сигарету-другую раз в несколько дней, и когда выходил в коридор, там было не протолкнуться – дымили даже те, кто до этого сигаретный дым на дух не переносил.

– Вы много чего не знаете обо мне, – я отвела глаза, понимая, что готова ударить его, лишь бы он не возвышался так надо мной, безжалостно красивый и жестоко недоступный. Все же, думаю, он ничего не знает, иначе бы не проявлял такой интерес к моей более чем скромной персоне. Прощупывает почву, вот что он делает.

– Могу я, в таком случае, угостить вас сигаретой? – спросил он, будто предложил выплатить за меня весь кредит Трастбанку.

– Не можете, я курю только свои.

Он оглядел меня с головы до ног, и у него было на это право – он искал карманы или хоть что-то, куда можно было положить пачку сигарет, но моя блузка и юбка таковых мест не имели, а клатч лежал далеко – на другом краю стола, и сигарет там не было в помине. Я не только не переношу запах спиртного, я еще не могу терпеть табачный дым.

– Может быть, прежде чем вы пойдете курить, вы позволите пригласить вас на танец?

Такого поворота я не ожидала, это совершенно не входило в мои планы. К мазохистам, готовым на такие муки, я себя не относила и всеми силами оберегала свой душевный покой, но подлый заместитель уже протягивал мне руку, и какая это была рука! О ней можно было слагать поэмы. От нее трудно было отвести глаза, и я как последняя дурочка засмотрелась, забыв про все. Широкая ладонь при довольно узком запястье, длинные, просто неестественно длинные пальцы с красивыми аккуратно подрезанными ногтями, с небольшими косточками на фалангах. Я замерла на месте, не сводя взгляда с протянутой ладони, как загипнотизированная, и это дало Элу право самому взять меня за руку и повести в центр зала, в самую гущу беснующейся толпы, еще полтора часа назад бывшей моими коллегами и товарищами.

Ноги готовы были подогнуться, как только я представила, что этот человек сейчас меня обнимет. Этого нельзя было допустить, но и вырваться я не могла. Ругаясь последними словами и проклиная все на свете, я покорно следовала за своим мучителем, понимая, что влюблена в него как кошка. Что может быть мучительнее, чем желать быть с ним рядом и понимать, что необходимо бежать от него как можно дальше!

Танцующие пары чуть подвинулись, приглашенные коллегами женщины окинули меня ревнивыми взглядами. Думаю, кое-кто из них отметил, что я оказалась единственной, кого Эл пригласил самолично. Впрочем, знали бы они, как я была против этого, посочувствовали бы, но вряд ли они могли меня понять.

Наглый заместитель директора обхватил меня обеими руками, прижав к себе, и не оставалось ничего другого, как положить ему на плечи влажные потные ладони. Мои глаза оказались на уровне его губ – да, он довольно высок – и я отвернулась к его плечу, подальше от болезненного соблазна, а чтобы не рассматривать зал, опустила глаза. Такая пытка! Его руки… Его руки обнимали меня! Я проиграла, проиграла, он подловил меня! Наверняка сделал это специально, мне назло. Я не обращаю на него внимания? Вероятно, это из-за слабого зрения, но его обаяние не должно пропадать зря. Так что пожалуйста, вот вам наглядная демонстрация безупречного совершенства вблизи – прошу любить и жаловать.

Элу хватило ума не разговаривать со мной, за что я была ему благодарна, но больше благодарить его было не за что. К моим вымышленным страданиям, вызванным осознанием его недоступности, с сегодняшнего вечера прибавлялись телесные ощущения, которых теперь было достаточно, чтобы стать для моего тела власяницей, лишающей покоя как душевного, так и физического. Ну спасибо, ну удружил.

После окончания танца он не отпустил меня, а придержал за руку, давая понять, что намерен проводить до места. У меня закружилась голова, как будто я девочка пионерского возраста, на танцах в лагерном клубе, и мальчик из соседнего отряда подошел ко мне, чтобы пригласить потанцевать, после чего решил провести со мной весь вечер. Боже, точно то же волнение, те же внутренние судороги восторга и абсолютно идентичная каша в голове вместо здравых мыслей. Только мне уже не двенадцать, а тридцать два. Зато голова закружилась точно так же, как в те далекие годы, когда мысли о собственных комплексах еще не владели мной в полной мере, и вера в то, что я могу понравиться и в меня можно влюбиться, была искренней и не замутненной болью многочисленных разочарований.

Не думаю, что в этот момент я что-то соображала, а вот томное блаженство испытывала по полной программе. Я полагала, что по воле Эла мне придется вернуться на свое место за столом, и, направляемая его рукой, собралась в долгий путь к дальнему краю, когда он остановил меня, взяв за предплечье. Горячая ладонь передала какой-то импульс моему многострадальному телу, взвинченному до предела, находящемуся в неестественном тонусе на грани нервного срыва, с оголенными нервами, и я тихо ахнула, как всегда получается, когда окунаешься в ледяную воду пруда на даче у подруги.

– Лера, могу я пригласить вас… на чашку чая? – спросил он с полуулыбкой, будто уже предвидел мое удивление и смущение и даже отказ. Но взглянув в его лукавые глаза, я поняла, что отказа он не примет. И кстати, он заметил, что я не пью?

Что ж, таким кошмарным вечером я была обязана открытию «Березовой рощи», когда сама, сметая все барьеры, так старательно и долго возводимые, ухнула в бездну безумия.

Это же просто клубничный чай, скажешь ты. А я возрожу, что не просто. Что сидеть так близко к мужчине, которого ты хочешь, которым восхищаешься и чей отказ не переживешь, слушать его голос, исподтишка наблюдая за движением рук, которые так же прекрасны как и его тело, скрытое сейчас под стильной одеждой, это очень тяжело. А встать и уйти вообще невозможно. Я бабочкой летела на свет свечи, ползла блестящим жуком прямо под сандальку трехлетнего карапуза, я собственными руками разрывала себе могилу. А ты говоришь, просто клубничный чай…

Я снова ненавидела его. За то, что покорно следовала в заданном им направлении, что села на отставленный специально для меня стул, что уже протянула руки к подвигаемой чашке, заметив, что приглашена на его место за столом. Он присел рядом, пока его соседи отрывались на танцполе.

– Лера, мы можем перейти на «ты»? – обратился вдруг Эл, и я проглотила раскаленный чай, ничем не выдав своего удивления – я могу глотать огонь!

Это неожиданное предложение вывело, наконец, меня из себя, предварительно высвободив из странного оцепенения, в котором я пребывала с того момента, как крепкие руки прекрасного заместителя директора легли мне одна на лопатку, а другая на поясницу чуть выше моей… ну да, ну ясно.

Я уже знала, как отыграться. Глупо, но мне нужно было хоть за что-то ухватиться, чтобы снова нахамить ему и почувствовать себя в относительной, пусть и мнимой, безопасности. Пока он думает, что я не подвластна его чарам – я рулез!

– На «ты» мы перейдем, лишь выпив на брудершафт, – заявила я, глядя ему в глаза так, будто у него на носу, по меньшей мере, бородавка, а по большей – его вообще нет.

Ну что, мистер трезвенник, вы боитесь спиртного как огня, потому что достаточно капли алкоголя, чтобы вы вышли из себя и потеряли лицо? Или… что?

Эл наклонился ко мне, слегка изогнув губы в полуулыбке. В его глазах отразился свет люстр, нависших над нами. Приятный запах одеколона окутал облаком, а ведь когда мы танцевали, я его не чувствовала. Вот что значит, начинаю приходить в себя – уже все вижу, слышу и чувствую. Дурман понемногу отпускает, чары рассеиваются.

– Легко, – произнес он так, будто подписал чек на миллион рублей. И взгляд такой – мол, следующий ход твой.

Я тоже приблизилась к нему, буквально нос к носу, не буду же я показывать, как боюсь этого!

– Дело в том, что я не пью. Ни капли, – и медленно отодвинулась, практически улегшись на спинку стула. Мол, все, вот вам крученая подача, выкусите.

Конечно, я понимала, что это грубо. Человек пригласил меня потанцевать, и это при дефиците времени из-за излишка внимания к его персоне, усадил, чаем угостил, предложил стать ближе и роднее, а я такое выдаю. Не красиво, понимаю, ну а потому что нефиг! Не люблю, когда мужик петухом вышагивает и свои перья распускает. Зачем кичиться тем, что дано тебе от природы? Зачем играть на чувствах окружающих, если ты их ни в грош не ставишь? Почему то, что передалось тебе даром по генам, ты делаешь своим оружием, способом манипулирования и вообще предметом гордости? А мы что, в капусте нашлись что ли? Мы тоже что-то из себя представляем, даже если наш нос не столь безупречен как ваш, и форма губ не сводит с ума всех подряд.

Красавец-мужчина показал, что умеет держать удар, тем более, если его неумело нанесла какая-то девчонка, не имеющая понятия о подковерных играх и искусстве интриги. Он также выпрямился, не сводя с меня пристального взгляда, и его улыбка даже не дрогнула. Вот его взгляд переместился с меня на чашку… у меня волосы на голове зашевелились. «Да! Да! Даааааа!» – кричало во мне все, что могло бы кричать, имей оно голосовые связки и ротовой аппарат. «Неээээт!» – завопил разум.

А коварный заместитель уже брал своими изящными пальцами хрупкую ручку фарфоровой чашки и поднимал над столом.

– Брудершафт, говорите? – произнес он с деланной задумчивостью, а глаза уже сияли торжеством победителя.

Я не успела ничего возразить, а он уже подталкивал меня за локоть, побуждая взять мою чашку и также поднять. «Целоваться? С ним? Целоваться! С ним!» – мой мозг дурел и глупел на глазах, рука дрожала и вряд ли я была способна возразить хоть что-то.

Как и подобает настоящему мужчине, Эл все сделал сам. Сам обвил своей рукой мою, приподнял ладонью дно моей чашки, заставляя поднести к губам, наклонился и сделал глоток из своей.

– Это ничего не значит, – проблеяла я после глотка чего-то твердого и безвкусного, еще секунду назад бывшего волшебным напитком. – Это всего лишь араматизированная вода, а не алкоголь, так что это не настоящий брудершафт, а раз так, значит…

Мне не дали закончить невнятную речь словами «целоваться мы не будем», и губы заместителя директора приблизились настолько, что я отшатнулась, потому что больше всего на свете желала прильнуть к ним. Целоваться? С ним? Нельзя! Этого делать нельзя! Я рванулась, но он крепко схватил меня за руку.

– Валерия Ивановна, имейте смелость пойти до конца, – произнес он строго, но глаза его издевались и происходящее забавляло.

До конца? До чьего конца, до его? В смысле, то есть, до какого? Черт! Вот гад, это он намеренно сделал, специально. Да он издевается!

Мгновенное возмущение помешало осознать момент, когда влажные губы коснулись моих. Почувствовав аромат клубники, мне захотелось рыдать от счастья. Главное, не раскрыть губ, а то он сразу подумает, что я напрашиваюсь. Я тоже была на высоте – просидела истуканом те две с половиной секунды, пока он издевался над моей стойкостью и мужеством, но с честью прошла испытание.

– Все. Вот теперь все, – произнес он, медленно выпрямляясь.

Бросил быстрый взгляд на танцпол, словно желал убедиться, что это рядовое событие прошло незамеченным, но я-то знала, что все! все наблюдали за нами в этот момент, ломая голову, как это скромной кадровичке удалось добиться того, о чем они мечтали и говорили на протяжении вот уже трех месяцев.

Я промолчала. Потянулась к чашке, попыталась сделать глоток, но чай не пошел, и я мысленно застонала. Надо было бежать без ключей и проездного. Лучше умереть от усталости, дотащившись до дома на рассвете, чтобы без сил рухнуть под намертво закрытой дверью, хотя… Нет, лучше так, чем теперь всю жизнь жалеть об этом равнодушном и самом лицемерном поцелуе мужчины, который прекрасно знает, какое впечатление производит на женщин. Подлец!

– Привет, – улыбнулся Эл веселой кривоватой улыбочкой.

– Да, все, отлично, теперь мы на «ты», – я резко поднялась, но он тут же усадил меня обратно.

– Расскажи мне, почему тебе скучно здесь, – произнес он, подливая мне горячего чая.

А я при нем не могла пить свой любимый напиток! Вот ведь какой – мягко стелет, да жестко спать. При нем вообще нельзя спать, и ухо держать только востро.

– Мне не нравится музыка, – проговорила я, как завзятая лицемерка. Будто и не целовалась только что с живой мечтой нашей фирмы. Да что там, бери половину города, и не промахнешься.

– Да? И какую же музыку ты предпочитаешь?

– Да что-то поспокойнее.

– А это… что? И кто? – он не унимался. Будто ему и вправду интересно, что же слушает на досуге работник отдела кадров. – Давай я по-другому задам вопрос, – он оживился. – Вот если бы ты хотела пойти на живой концерт, кого бы из исполнителей ты выбрала?

А чего мне было думать? Чего колебаться? Я уже давным-давно сплю и вижу, как сижу в первом ряду на концерте хора Турецкого и плАчу, плАчу от переполняющих душу эмоций, потому что это красиво. Нет, не так. Это божественно красиво и прекрасно. От этих голосов во мне трепетала каждая жилочка и что-то взрывалось и растекалось весенними ручьями, наполняя какой-то живительной энергией, выбивая слезу. Я была бы счастлива, только не по карману мне это удовольствие, и отдать последние деньги на эту мечту я не могла. Иначе мечты не останется – врала я себе.

Я поняла, что удивила его. На миг его улыбка потускнела – он искренне удивился. Не ожидал, да? Думал, начну лепетать про Михайлова и Лепса, Пьеху и Болана? Ага, да, конечно. Тогда тебе, дружок, надо заглянуть в нашу бухгалтерию, или в юридический отдел, вот там бы попели дифирамбы корифеям российской попсы.

– Неожиданно, – честно признался он, а мне польстило, что он хотя бы слышал про такое явление, как этот уникальный хор. А то, может, парень пропадает все время в тренажерном зале, а оставшееся время торчит перед зеркалом, медитируя на свою красоту и мужские прелести. Впрочем, зачем ему зеркала, когда он постоянно, изо дня в день видит свое отражение в каждом женском взгляде, направленном на него. И только в моих глазах встречает отторжение и упрек, потому что нельзя быть красивым таким.

Что ему не дает покоя? Требуется стопроцентная покорность, иначе победа не может быть засчитана? Но для чего? Разве мало всего лишь одной, но самой-самой? Нужен весь свет? Но это же любовь вхолостую, ненастоящая и бессмысленная, как мечты наших женщин о нем. Впрочем, мне ли пытаться понять ход его мыслей и направление желаний…

– Я пойду, – я вскочила так неожиданно, что он не успел меня задержать, и бросилась за ключами.

Все, больше ему меня не остановить. А впрочем, ему это и не нужно, он меня и так уже растоптал. Сначала обнимал на танцполе, затем целовал и даже разговорил. Возможно, в зеркале моих глаз проступило его отражение, и теперь он может быть доволен – сделал все, что нужно. Ну и пусть. Завтра все будет по-старому, и сегодняшний вечер не в счет. Завтра все снова станут нормальными, день, может быть два, предаваясь воспоминаниям о сегодняшнем безумстве. Ох, очень надеюсь, что вместе с пьяным угаром, который обязательно выветрится к утру, все забудут и о нелепом поцелуе, блажи заместителя директора, обожающего играть с непокорными мышками.

Он не стал меня останавливать, как я и думала. Проводил задумчивым взглядом и изобразил фальшивую улыбку, когда у дверей я обернулась, чтобы запечатлеть его прекрасный наглый образ. Гад!

ГЛАВА 3

Весь следующий день я носа не показывала из своего кабинета. Мало ли, кому бы захотелось обсудить со мной странное поведение заместителя директора, узнать подробности разговора и причину более чем неожиданного поцелуя. Сказать мне было нечего, кроме того, что это чудовищное недоразумение.

Весь день я ломала голову, зачем Журавлев это сделал, и не находила ответа. Еще вечером, не снимая наряда, долгое время провела перед зеркалом, желая заметить то, что, может быть, бросилось ему в глаза и выделило меня из толпы, но, увы, свое лицо я знала досконально, и ничего нового и неожиданного, а тем более прекрасного, конечно же, не заметила. Все как всегда: лицо как лицо, и множество мужчин в нашей фирме совершенно спокойно проходили мимо меня каждый день. Никакие причины не толкали их на необходимость выпить со мной на брудершафт и поцеловать.

За каким чертом это сделал Эл – было выше моего понимания. Единственный вывод, к которому я пришла к обеду, изведясь по полной программе, – эта такая маленькая месть (ничего себе, маленькая!), за мое видимое равнодушие к этому человеку. За спокойствие в его присутствии, за опущенный взгляд и односложные ответы. Но не мелко ли это с его стороны?

Он птица высокого полета, в буквальном смысле журавль в небе, и ему ли обращать внимание на пичужку, копошащуюся в песке в поисках шелухи от семечек…

Так что ответить женщинам мне было нечего, стоило ли в таком случае вдохновлять их своим присутствием на вопросы?

В обед ко мне заглянула Вероника.

– Привет, чего не заходишь ко мне? Совсем дорогу забыла, – она хрустко откусила яблоко, прикрыв дверь и пройдя к моему столу.

Думаю, Веронике завидовали больше всех. До вчерашнего вечера, разумеется. Положение в фирме она занимала завидное, в прямом смысле слова: географическое. Ее стол располагался как раз между двумя монументальными дверями, открывающими вход в фантастические миры шефа и его заместителя.

Раньше, до того, как уволился предыдущий помощник Игоря Дмитриевича, я часто забегала в приемную поболтать с Вероникой. Имея стройную фигуру и рост манекенщицы, она обожала сладости и поглощала их в большом количестве, при этом оставаясь в форме на зависть всем. Она любила угощать меня, так как я едва ли не единственная, кто не отказывался от угощения. Хоть худосочной меня никак не назовешь, но и склонностью к полноте я не страдала, а потому время от времени позволяла себе пирожное или кусочек тортика. Так же, как и мороженое в тиши пустой квартиры под стрекот секундной стрелки.

С тех пор, как кабинет по правую руку от секретаря сменил хозяина, я бывала в приемной лишь по большой необходимости, да и то ловила каждую возможность передать на подпись необходимые бумаги с кем-нибудь другим. «Ты к директору? Не захватишь эти приказики, все равно тебе к нему, а? А я пока тебе неотгуляный отпуск посчитаю, как ты и просил».

В приемной в последнее время творилось столпотворение. Я понимаю: накопилось множество неотложных дел, возникли вопросы, требующие скорейшего разрешения, а телефон часто занят, да и не все можно решить по внутренней связи, с глазу на глаз оно как-то лучше. Собеседника нужно видеть в лицо, да даже просто заглянуть пожелать доброго здоровья и удачного дня – это же замечательно, разве человек должен скупиться на позитив?

Дверь в кабинет заместителя вот уже два месяца как была закрыта – слишком много желающих, с утра занимающих очередь к шефу, рвалось заглянуть к господину Журавлеву. Ну, справиться о самочувствии, поздравить с назначением, удостовериться, что он уютно устроился на новом месте и убедиться, что благополучно на нем обживается. Если бы Эл отвечал на все вопросы и отвлекался на пустые беседы – работа бы встала, так что пришлось пожертвовать такой функцией, как дарить людям радость одним своим видом – теперь дверь в счастье всегда была плотно прикрыта.

Но даже такой барьер лично для меня казался слишком слабым и ненадежным, и я предпочитала бывать в приемной директора как можно реже, отказавшись от сладких презентов секретаря ради душевного спокойствия.

Что я могла ответить сейчас Веронике? Что я влюблена и боюсь себя выдать? Первое бы она прекрасно поняла, ну а второе ее удивило бы. Столько попыток выразить свои чувства и показать свое отношение, какие предпринимали наши девушки и женщины, можно было бы заносить в книгу рекордов Гинеса.

Домой я вернулась в расстроенных чувствах. Весь день боялась, что Эл заявится ко мне в кабинет, ждала, страшилась и надеялась, но, видимо, он был занят неотложными делами, а относительно меня любое дело он мог считать неотложным. Конечно, пьян ты был или нет, то, что происходило на корпоративе, оставалось на нем и прекращало существовать уже на следующий день. Это как курортный роман – какие бы страсти не кипели, уже в поезде ты оставляла все это за окном вагона, возвращаясь в привычную колею жизни.

Надо ли говорить, что к вечеру мое мрачное настроение нуждалось в корректировке, возможной лишь после хорошей порции мороженого, но, зайдя в квартиру и метнувшись к холодильнику, я выругалась, обнаружив немного шоколадного пломбира на самом донышке ведерка.

Ну вот, так всегда – из-за расстройства совершенно забыла, что закончилось «лекарство», и теперь придется тащиться в супермаркет.

Вышагивать в узкой юбке и на шпильках я не собиралась, а потому натянула джинсы, берцы, легкую ветровку, и помчалась за «спасением».

Народу в зале оказалось немного, но лишь набрав необходимое количество ведерок, я поняла, почему – все они сосредоточились у двух работающих касс. Ну что же, десять минут стояния не повредят моему замороженному заменителю счастья, и я пристроилась в хвосте у самой стены со специями и кошачьим кормом.

Меня снедала тревога – почему все же Эл не заглянул ко мне? Зачем тогда случился вчерашний поцелуй? Демонстрацией чего это было? Приручить и тут же бросить ради собственного удовольствия? Нет, ну почему я думаю об импозантном и важном заместителе директора так мелко и мелочно? Тогда что, что это было?

Если бы он был пьян – другой коленкор, тогда абсолютно все было бы ясно и понятно – с кем не бывает, но от клубничного чая так не захмелеешь, сколько его не выпей. Зачем же он клеился ко мне, а он клеился, я готова настаивать на этой формулировке, вот только перед кем, и кому и чего я собиралась доказывать? Да никому и ничего. Мне бы для себя самой найти ответы и успокоиться, но этот непонятный человек вносил в мои мысли только сумятицу, и не было видно никакого просвета и надежды на передышку.

Но как же он был вчера красив! И этот насмешливый прищур, и притворная вежливость, и едва сдерживаемое раздражение, когда он вел в центр зала очередную захмелевшую подчиненную, сияющую как утренняя роса на траве. Нет, что ни говори, он был хорош!

Очередь, пусть медленно, но целенаправленно продвигалась к кассе, надо отдать должное бойкой кассирше – она работала на износ. Мои мысли витали где-то в облаках, когда до меня донеслись странные голоса. Нет, в голосах как раз ничего странного не было, но вот содержание…

– Дыши, братэлло, дыши, ну ты че!

– Да, чувак, ты что творишь-то!

И сдавленные смешки.

– Эй, друг, ты слишком молод, чтобы вот так умереть.

Не понятно: если кому-то стало плохо в душном зале, как можно над этим смеяться, и почему беднягу не выведут из зала? Может, вообще пора вызывать скорую, кто знает, может, момент критический.

Неожиданно мне на плечо легла рука. Все еще пребывая в рассеянности и только-только напрягая свои уши как локаторы, я не ожидала тактильного контакта, и даже вздрогнула от неожиданности.

– Девушка, девушкааа! Будьте так добры, проявите милосердие к несчастному человеку.

В недоумении я обернулась. Перед глазами маячили высокие фигуры в темном.

– Просто улыбнитесь нашему другу, – произнес все тот же голос, обладатель которого имел дерзновение коснуться моего плеча.

В общем, я сразу поняла, что никому не плохо и скорую вызывать без надобности. Никто от удушья умирать не собирался, и даже никому не грозило падение в обморок. Просто один молодой человек уставился на меня немигающим взглядом, не замечая ничего вокруг и даже не обращая внимания на своих приятелей, а те ухахатывались на него, хитро поглядывая в мою сторону. Ну не дураки ли?

– Эй, Натан, дружище, все же хорошо, слышишь? Она уже смотрит на тебя, может, сейчас ты вздохнешь нормально? Ребят, сколько он уже без воздуха?

Парень по-прежнему не сводил с меня глаз и продолжал игнорировать своего приятеля, довольно симпатичного, надо сказать, блондина. Его самого можно было считать красавчиком, если бы мне импонировал такой тип.

А впрочем, почему это не мой тип? Когда мне стали нравится роковые мачо с броской внешностью и важной походкой? Могу сказать точное время – уже третий месяц как.

– Может, сделать ему искусственное дыхание рот в рот? – предложил крупный брюнет с волосами, взятыми в хвостик. – Девушка, вы как, готовы спасти жизнь человеку?

Еще один парень, рыжий волосатик, хлопнул называемого Натаном парня по плечу и тот вздрогнул. Перевел взгляд на рыжего и заметил, как тот делает ему большие глаза, кивая головой в мою сторону. Тут он очнулся, встрепенулся и снова посмотрел на меня.

– Привет, – произнес довольно приятным голосом.

– Господи! Я вас умоляю! – и я отвернулась, возмущенно дернув головой. Нет, ну не смех ли? Эти странные пингвины предлагают мне знакомство в супермаркете? Скоротать время в очереди? Нет, до такого я еще не докатилась.

За спиной раздался тихий свист и возмущенное цоканье языков.

– Девушка, ну что же вы делаете! Наш друг только-только пришел в себя, а вы снова собираетесь вогнать его в кому? Пощадите, будьте добры и снисходительны к больному человеку!

Честное слово, в любое другое время я посмеялась бы вместе с ними, и даже пококетничала с этим Натаном, таким симпатичным ладным парнем, но вчерашний поцелуй все изменил. Наверное, было бы глупо делить жизнь на «до» и «после» этого события, и, тем не менее, он что-то сделал со мной. Вот уже который час с момента этого коварного поцелуя я полагала, что что-то обязательно должно перемениться в моей жизни. Я не могла поверить, что Эл сделал это совершенно без всякой цели, просто так, от скуки и веселья ради.

Так что, как бы интересен не был человек, возвышающийся за моей спиной, и сколь бы пронзительным не казался взгляд его серых глаз, а только для меня это не имело никакого значения.

Зачем мне синица, когда в небе над головой кружат такие журавли!

Послышался шорох, и, скосив взгляд, я заметила, что Натан приблизился ко мне вплотную.

– Не делай глупостей, парень, – произнесла я тихо и угрожающе, но, думаю, он этого не уловил.

– Можно узнать твое имя? – проговорил он, и опять меня поразил нежный тембр его голоса.

В этом незнакомце вообще было много нежности, это бросалось в глаза. Он был какой-то… как тебе сказать-то, слишком добрый, слишком открытый, даже беззащитный, что ли, или мне это только показалось? Не уверена, что могла бы разобраться в человеке всего за пару минут разглядывания и, тем не менее, это ощущение не покидало меня.

– Мое имя – это секрет, ты же понимаешь, я не хочу, чтобы ты владел моими тайнами и имел надо мной власть, – я обернулась, сделав загадочное лицо, и тут же пожалела об этом. Если он и не воспринял всерьез мои слова, то впечатление от меня только усилилось. Если верить тому, что я читала на его лице, так он просто обалдел от того, что увидел, а увидел он меня.

Нет, мне, конечно, было приятно – а кто бы испытал противоположные эмоции – но только это было ни к чему, и ответной реакции я в себе не отыскала.

Самым лучшим было бы уйти, но оставить мороженое я не могла – чего же ради тогда я перлась сюда после тяжелого рабочего дня? Вот и стояла, нервно переминаясь с ноги на ногу, желая, чтобы пятерых покупателей, стоящих передо мной, обслужили как можно быстрее, желательно со скоростью света.

Почему-то этот Натан меня раздражал. Может быть, мне до жути хотелось, чтобы именно так на меня смотрел господин Эл Журавлев?

Как ни странно, но меня выручили друзья этого Ромео. Они подошли к нам и стали отпускать различные шуточки как в адрес друга, так и роковой незнакомки, каковой окрестили меня. Так время пролетело гораздо быстрее, и вскоре я пробила мороженное, сгребла сдачу и бросилась вон из магазина.

Далеко мне уйти не удалось – забыв про пиво и орешки, Натан бросился вслед за мной, о чем я догадалась по крикам его товарищей.

Делая вид, что ничего не замечаю, не оборачиваясь, я выбежала на улицу.

– Постой, погоди, не убегай так, – позвал меня парень, и, отойдя еще на несколько шагов от входа, я резко остановилась и решительно обернулась.

– Значит так, – проговорила я раздраженно, – зовут меня Лера, мне тридцать два года, пять из них я в счастливом браке, и мороженое это купила для своего сына, – и ткнула ему под нос пакет с пломбиром.

Ты видела когда-нибудь ошарашенного парня, над которым зависла летающая тарелка? А я увидела. Я даже заметила, как потемнели его глаза. Он стоял и хлопал длинными пушистыми ресницами, но губы его были плотно сомкнуты. Понятное дело, информация ему не понравилась. Ну а кому бы понравилась!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.