Татьяна Александровна Бочарова
Женщина в лунном свете

© Бочарова Т., 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

1

Нина умерла в апреле. Стоял погожий денек. С утра ярко светило солнце, заливались птицы в ветвях старой березы под окнами. Она лежала в постели, маленькая, сухая, точно былинка, глаза ее были открыты и смотрели на Ивана доверчиво и спокойно. Он сидел рядом и подавленно молчал. Он не знал, что сказать.

Нина все понимала. Она понимала, что сейчас ее не станет. Лицо ее было отрешенным и безмятежным. А вчера еще она мучилась от боли, кусала губы, в глазах был страх, страдание.

За ночь все переменилось. Боль ушла, страх тоже. Она позвала Ивана.

– Давай я Борьке позвоню, – предложил он, испугавшись этой внезапной безмятежности и тихости жены.

– Не надо, – попросила она, едва шевеля запекшимися губами, – зачем? Он на работе сейчас. Вечером освободится, приедет. А то в выходные.

Иван понял, а вернее, почувствовал, что Нина специально так говорит – она знает, что до вечера не доживет, не то что до выходных. Не хочет, чтобы сын видел ее конец. Тем более Борька не один придет, а с Зойкой, супругой, будь она неладна. Зойка свекровь ненавидит. Зачем Нине в последние свои минуты терпеть рядом эту змеюку?

Иван согласно кивнул и сел возле кровати жены нести свой крест, свою вахту. Оба молчали, одна лежа под одеялом, другой сидя на новом, недавно купленном дерматиновом стуле с металлической спинкой. Каждый вспоминал одно и то же – общую их молодость.

Иван думал о том, как быстро все промелькнуло – каких-то тридцать лет, и нет юности, нет озорной зеленоглазой девчонки с каштановыми кудрями и сочными розовыми губами. Нет весенних пьяных вечеров, поцелуев в сквере на скамейке, сердца, стучащего в груди от оглушительного счастья: «Влюблен! Женюсь!» Куда все подевалось? И почему так внезапно и скоро?

А Нина думала о том, что, несмотря на горькие слезы последних десяти лет, на бедность и безденежье, на тяжкую болезнь, растерзавшую ее плоть, она все же была счастлива. Если б не Ванино пьянство, то и совсем счастлива. Потому что знала твердо – любовь у них была, взаимная, яркая, как в фильмах показывают. А ради любви все можно стерпеть: и нужду, и ссоры, и бегство из дому повзрослевших детей. И даже мужнино пристрастие к алкоголю.

Вот так они молчали и вспоминали, а за окном надрывалась маленькая серая птаха, выводя трели и рулады на старой, видавшей жизнь, березе, среди ветвей, покрытых набухшими почками, готовыми пустить первую листву…

2

На похороны приехала сестра Нины, Татьяна. Она жила в Минске и была старше Нины на пять лет, но выглядела гораздо моложе нее. Татьяна поселилась у них в квартире, хлопотала, звонила беспрерывно по телефону, по-хозяйски гоняла Ивана, Борьку и даже Зойку. На кладбище она тоже всем заправляла, а уж на поминках и вовсе чувствовала себя генералом.

Сам Иван казался себе маленьким и ничтожным, и ему хотелось стать еще более незаметным, залезть под стол и спрятаться там от сочувственных и одновременно осуждающих взглядов родни и друзей. Он смотрел на большой портрет Нины, стоявший в торце стола, перевязанный траурной лентой. На нем жена, молодая, белозубая, смеялась, словно давая понять Ивану: все в этой жизни преходяще, не стоит так уж убиваться.

Иван наливал стопку за стопкой, ему не хотелось смотреть на Нинину улыбку. Нина давно не была такой – ослепительно красивой, полной сил и юного задора. Она была худой и угасшей, с пожелтевшим лицом, воспаленными глазами, тихим голосом. Но именно это была его Нина, та, которую он держал за руку во время ее последнего вздоха…

Поминки Иван запомнил плохо. Все утонуло в хмельном угаре. Дней пять или больше он не просыхал, а когда очнулся – за окном было темно, а кругом тишина. Иван, с трудом заставив тело шевелиться, сел на диване. Где все? Где Борька, Зойка, где Татьяна? Бросили его одного в горе и беспомощности, гады.

– Борька-а, – позвал Иван и не узнал своего голоса, надтреснутого и едва слышного. – Борь, ты где? Плохо мне, сынок…

Ивану действительно было хреново: голова точно свинцом налита, в глазах тошнотворная зелень, под ложечкой тянущая тупая боль.

– Борька-а…

– Ну чего ноешь-то? Иду я, иду, – послышался спокойный голос.

В комнату зашла Татьяна.

– Проснулся? – Она укоризненно покачала головой. – Свинья ты, Ваня, какая же свинья! Тебе лишь бы водку жрать. Ниночки нет, царствие ей небесное. – Татьяна всхлипнула и перекрестилась. – А у тебя все одно на уме. Эх… – Она безнадежно махнула рукой.

Иван между тем заметил цепким натренированным взглядом в другой ее руке поллитровку. Славная Танька баба, понимающая, не даст пропасть родственнику.

– Танюш, вот те крест, завяжу я. – Иван нетвердой дрожащей рукой положил знамение. – Это ж я от горя. Как я без Ниночки? Что я теперь… – Он не договорил, голос его сорвался, глаза наполнились слезами.

Татьяна вздохнула и, приблизившись к дивану, села рядом.

– Эх, Ваня, Ваня. – Ее теплая мягкая ладонь коснулась его шевелюры. – Ведь неплохой мужик. Как ты так жизнь свою профукал? Все питье твое, будь оно неладно. И Ниночку на тот свет раньше времени спровадил, она-то любила тебя, дурня, переживала, убивалась. Вот и допереживалась…

Они сидели на диване, обнявшись, застыв в неизбывном горе, и молча тихо плакали. Первой пришла в себя Татьяна.

– Вот что, Ваня, ты выпей, опохмелись. Я там яишенку пожарила с колбаской, пойдем, тебе поесть надо. Ты с поминок голодаешь, ничего, кроме водки, в рот не брал.

Иван послушно двинулся за ней в кухню, присел к столу, как всегда, бывало, садился, ожидая, пока Нина поставит перед ним тарелку с едой. И вдруг с новой болью и остротой ощутил – не будет больше он так сидеть, с нетерпением глядя в спину хлопочущей у плиты жены. Никогда больше не посмотрит она на него усталыми и добрыми глазами, не скажет с дружеской усмешкой: «Ну что, папочка, проголодался? А у нас сегодня вареники на ужин…»

Иван уронил голову и уставился в столешницу. Татьяна подала ему скворчащую сковородку и вилку. Иван налил стопку, за ней другую, третью. Постепенно его отпустило, пелена перед глазами рассеялась, тошнота прошла.

– С работы звонили, – сказала Татьяна.

– Чего им? – рассердился Иван. – Могу я жену похоронить, в конце концов?

– Так больше недели уже прошло. – Татьяна грустно улыбнулась.

– Как больше недели? – не поверил Иван. – Я думал, пара дней.

– Завтра девять дней. – Татьяна все так же грустно покачала головой. – Отметим, и поеду я.

– Куда поедешь? – не понял Иван.

– Домой поеду, горе ты луковое. У меня там внуки, огород, хозяйство брошено. Не могу ж я с тобой здесь вечно сидеть да водкой тебя поить.

Иван молча смотрел на Татьяну, не зная, что сказать. Он боялся остаться один в пустой квартире, боялся, что ночью явится к нему Нина и начнет упрекать, что не берег ее при жизни. И будет права. Но он же мужик, не пацаненок, чтобы вцепиться в Татьянину юбку и просить не уезжать, не бросать его.

– А на работу сходи, – проговорила Татьяна, забирая пустую сковородку. – Там сердятся уже, говорят, подводишь ты их, заказы срываешь.

– Схожу. – Иван обреченно кивнул.

3

Назавтра он принял душ, долго брился, придирчиво разглядывая свое опухшее и красное лицо в круглом зеркале над раковиной. Надел чистую рубашку, аккуратно причесал влажные волосы. Снова оглядел себя в зеркале, уже в стенном шкафу.

Нина всегда говорила, что Иван не выглядит на свой возраст. Она была права. Может, дело было в его поджарости или в густых, без единой проплешины, волосах, доставшихся ему по наследству от деда и отца.

Так или иначе, никто Ивану не давал его пятидесяти двух. Вроде нестарый совсем мужик, вот только по лицу видно, что злоупотребляет алкоголем. Нина рядом с ним последние годы выглядела значительно старше, хотя была моложе на четыре года. Иван на всякий случай втянул еще больше и так плоский живот, приосанился, расправил плечи. Зачем-то откашлялся и поехал к начальству на разборки.

Фирма, в которой он работал электриком, находилась недалеко, шесть остановок на автобусе. Иван ехал и смотрел в окно. Вот уже почки сменились первыми зелеными листочками, и травка молодая вовсю зеленеет. И солнышко так ласково светит. А Нины нет. Как так? Как может быть, что он – вот, едет себе, глядит на солнце, на птичек, прыгающих по асфальту, а она не видит всего этого, не слышит веселого звона трамвая, капель первого весеннего дождя, ничего, ничего не слышит и не видит…

Он едва не проехал свою остановку, задумавшись. Выскочил из дверей, споткнулся, больно подвернув ногу. Тихо, сквозь зубы, выругался и почувствовал, как его неудержимо тянет выпить. «Потом, вечером, – успокоил он сам себя. – Схожу по заказам, денежку заработаю. А вечером можно. Как раз девять дней».

Начальник смотрел на Ивана равнодушно и одновременно нетерпеливо.

– Как уволен? – Тот ничего не понимал. – Объясните, за что?

– Что тебе объяснять, Андреев? Мы в твоих услугах больше не нуждаемся. Ждать, пока ты выйдешь из запоя, у нас нет ни времени, ни денег.

– Но у меня жена… да как вы… как не стыдно вам! Я жену похоронил, девять дней сегодня… – Иван почувствовал, как к лицу прилила кровь.

– Сочувствую твоему горю, Иван Палыч, но у нас частная фирма, тут каждый день год кормит. Клиентов терять никак нельзя, а ты подвел. И хоть бы предупредил, позвонил.

– Я звонил! – Иван задохнулся от гнева и несправедливости.

– Какое там. – Начальник махнул рукой. – Мы тебе звонили, ты трубку не брал. Да если б это первый раз было, Андреев! Так ведь не первый. И не второй. Иди. Ступай с богом, а горю твоему мы соболезнуем.

Иван хотел возразить, внутри у него все клокотало от боли и ярости. Но неожиданно он почувствовал, что не может ничего сказать. Да, действительно периодически он не выходил на работу. Срывался на неделю, потом еще несколько дней приходил в себя. Его терпели на фирме, потому что специалистом в своей области он был хорошим. Терпели, терпели, да и надоело. Когда-нибудь всему приходит конец.

– Ладно, – хрипло проговорил Иван и взялся за дверную ручку. – Ладно, вы еще пожалеете. Еще просить будете, чтобы я вернулся. А вот вам! – Он показал начальнику кукиш.

Тот пожал плечами, все так же равнодушно глядя куда-то мимо Ивана. Он вышел в коридор и с силой захлопнул дверь, вкладывая в этот хлопок всю свою злость и боль. Рванул туго затянутый галстук – вот дурак, еще и удавку с утра повязал. Он шел, прихрамывая, по длинному узкому коридору и говорил сам с собой. Нет, не только с собой, еще и с Ниной. «Так-то они со мной, – жалобно шептал Иван, – разве я заслужил? Столько лет верой и правдой! И руки у меня золотые, сам начальник сколько раз говорил!» А голос Нины в его голове отвечал мягко и печально: «Но ты ведь понимаешь, что прав он, твой начальник. Кто будет пьянство терпеть? Никто. Сам виноват».

Так, споря сам с собой, он дождался автобуса, доехал до своей остановки и тут же зашел в «Пятерочку». Татьяна увидела его, нагруженного пакетами с бутылками, и всплеснула руками.

– Ты что это, Ваня! Куда столько водки?

– Так ведь девять дней!

Иван торопливо протиснулся мимо нее в прихожую. Руки его тряслись от нетерпения. Скорей, скорей, чтобы ничего не помнить, чтобы все забыть, и начальника, и зеленую травку, и, главное, это проклятое сияющее солнце…

4

На следующий день Татьяна уехала. Перед тем как отправиться на вокзал, она долго плакала, глядя на бесчувственного угрюмого Ивана. Позвонила Борису.

– Ты ж смотри, отца не бросай. Болен он. И с работы его выгнали. Помогайте ему, навещайте.

Борька промычал что-то невразумительное в ответ. Трубку тут же выхватила Зойка:

– Вон как, он пьет, а мы должны ходить за ним да приглядывать! Еще, может, и содержать его на свои кровные? Вот если б он квартиру на нас отписал, тогда да, конечно. Зачем ему одному целая трешка? Что он в ней делать будет?

Татьяна послушала, плюнула и в сердцах бросила трубку. Окинула последним взглядом Ивана, пробормотала: «Эх, бедолага» – и, подхватив чемодан, уехала.

Вечером Ивану позвонила дочь Маша из Сан-Франциско. Маша была замужем за американцем, звонила редко и никогда не приезжала, объясняя это тем, что билеты дорогие, все они в своем Франциско сильно занятые, да и не принято среди американцев много общаться с родственниками. Вот и на похороны матери Маша тоже не приехала, а Иван ждал ее, надеялся. Думал, внучку привезет, Юльку, ей шесть будет осенью. Они с Ниной только по скайпу ее и видели, а вживую ни разу.

– Привет, пап, – бодро проговорила Маша. – Ну, как ты там?

Он только что принял очередные сто грамм, поэтому в жилах его приятно бурлила кровь, а язык слегка заплетался.

– Доча! Здравствуй, доча! – пропел в телефон Иван. – Я ничего. Держусь. – Он икнул и прикрыл трубку рукой.

– Снова выпил? – укоризненно произнесла Маша. – Даже сейчас не можешь удержаться? В такое-то время.

– Молчи, доча! – Иван погрозил трубке пальцем. – Ты… что ты понимаешь! Сидишь там у себя в Америке, едрить ее… а мамка умерла, нет ее больше. Понимаешь, нет мамочки нашей…

Тут Иван снова заплакал, хлюпая носом и отирая слезы, катящиеся из красных глаз.

– Ты держись, пап. – Голос Маши смягчился. – Не пей. Заботься о здоровье. Я… я, может, приеду скоро к вам. Если получится.

– Приезжай, Марусенька, приезжай! И Юленьку привози! Вы теперь все, что у меня осталось. Борька со своей стервой Зойкой только и ждут, чтобы я вслед за Ниночкой отправился.

– Что ты такое несешь, пап! – Маша едва слышно вздохнула. – Связь дорогая, не могу больше говорить. Давай, не глупи. Целую.

– Целую, доча!

Она выключилась. Иван налил еще рюмку, закусил вчерашней оладушкой, испеченной Татьяной. Сел на диван, уронив руки.

Вот она, жизнь. Никому не нужная, пустая и одинокая жизнь. Детям он без надобности, Нинки нет. Работы нет. Деньги еще пока есть, что-то откладывали они с Ниной, но скоро и они закончатся. И хоть волком вой в четырех стенах – на помощь никто не придет.

Иван поколебался и набрал давнего армейского приятеля Семена. Раньше, в молодые годы, они близко дружили семьями. Потом Иван стал пить, а Семен, напротив, преуспел, организовал свой бизнес, фирму, предоставляющую ремонтно-бытовые услуги. Пути их разошлись, но несмотря на это периодически они перезванивались и иногда, правда редко, встречались пропустить по пиву.

– Здорово, Палыч! – приветствовал Ивана Семен. – Как жив-здоров? Про Нину твою в курсе. Соболезную. – Семен деликатно покашлял в трубку.

– Если честно, Сэм, хреново жив. – Иван тяжело вздохнул.

– Ты давай, держись, старик! Раскисать нельзя.

Иван поморщился. Как же все они достали его с этим «держись». Неужели нет какого-нибудь другого слова для таких случаев?

– Вот что, Сэм, поперли меня с работы. Так что я, как говорится, в свободном полете.

– Как поперли? – удивился Семен. – За что? Небось за пьянки твои вечные?

Иван подавленно молчал.

– Я так понимаю, тебе помощь нужна? – спросил напрямую Семен.

– Если можно, – неловко пробормотал Иван. – Может, у вас там нужны мастера?

– Не, братан, у нас полный комплект. Но ты погоди, не переживай. Я что-нибудь придумаю. Перезвоню тебе через денек-другой. Деньги-то есть у тебя?

– Пока есть.

– Ну вот и славно. Ты смотри там, меру знай. Горе горем, а так и белочку словить недолго.

– Ну что ты, я ни-ни, – пообещал Иван.

– Знаю я твое ни-ни, – вздохнул Семен. – Ладно, на связи.

Иван отложил телефон, подумал и налил себе еще стопку. Он сидел и вспоминал, как они с Ниной радовались, когда Маша поступила в иняз. До этого она два года занималась с репетиторами, окончила английскую школу с единственной четверкой, все остальные были пятерки. Для их скромной семьи это была победа. Иван и Нина ужасно гордились тем, что дочка выбилась в люди, будет учиться в престижном вузе, общаться с молодежью из высшего общества. И потом, когда Маша окончила институт с красным дипломом и ее пригласили переводчиком в крупную международную компанию, тоже были на седьмом небе от счастья. А напрасно. Именно там совсем юная двадцатидвухлетняя Маша встретила Генриха, солидного тридцатипятилетнего бизнесмена из Штатов. Он увлекся, потерял голову. Вот тут Нина и Иван забили тревогу – разница в возрасте большая, да и неизвестно, что за человек, а уже речь вовсю идет о том, чтобы увезти дочь далеко от родительского дома, в Америку. Маша только смеялась, глядя на их волнения и страхи: «Мам, пап, я ж не на луну лечу, а в самую лучшую страну в мире. Там все для людей, там возможности другие. Вот встану на ноги, вас туда перетащу. Хоть поживете по-человечески на старости лет!» Нина плакала, Иван угрюмо хмурился и наливал очередной стакан. Борька, тогда еще студент колледжа, как мог, успокаивал родителей:

– Да что вам, пусть едет. Родня в Америке – это же круто!

Вот и вышло, круче не бывает. Маша уехала и пропала. Сначала года полтора скучала по дому, по близким, – звонила, писала, обещала приехать. Потом родилась Юлька – и как отрезало. Редкие звонки раз в месяц, короткие эсэмэски – у нас все в порядке. Не нужны они стали Маше, не нужны. А тут и Борька женился, привел в семью Зойку. И пошло-поехало: скандал за скандалом, ненависть, отчуждение…

Может, с этого все и началось – Иваново пьянство, Нинина болезнь? Каждый нашел свою лазейку, убегая от тоски по их привычному, уютному мирку, который рухнул, разрушился, распался на обломки… Что поделать теперь, прошлого не вернуть. Надо выживать, хотя зачем это – Ивану не совсем понятно. Были бы рядом дети, внуки, тогда ясно. А когда днем и ночью один…

Иван вздохнул, вытер скупую мужскую слезу, набежавшую на глаза, и потянулся к бутылке.

5

Семен обещание сдержал, устроил Ивана в сервисный центр внештатным мастером-электриком. Без трудовой, по договору, на одиночные заказы. Заказы подворачивались нечасто, свободного времени у Ивана оставалось пруд пруди. И это было ужасно. Будь он занят с утра до вечера, может, и не думал бы постоянно о Нине, об обиде, нанесенной бывшим работодателем, о предавших его детях, об одиночестве. А главное – не смог бы беспрепятственно пить. Но Иван был свободен, за исключением тех редких моментов, когда ему звонили и вызывали на объект.

Его захватили тоска и отчаяние. Просыпаясь по утрам в пустой квартире, он лелеял лишь одну мысль – побыстрее приложиться к спасительной бутылке. С ней, палочкой-выручалочкой, жизнь казалась более или менее сносной, но лишь до того момента, когда хмель сходил на нет. Тогда нужно было снова бежать в магазин, покупать волшебное лекарство от лютой тоски. И так несколько раз на дню.

Иван старался не опускаться, следить за собой. Ежедневно принимал душ, стирал и гладил одежду, даже отжимался с гантелями по утрам. Но из зеркала на него смотрел все более затравленный и убитый мужик. Говорить ему было не с кем, и одинокими пьяными вечерами он вспоминал, как они с Ниной душевно беседовали. Сидели на диване перед телевизором и болтали обо всем на свете. Как же здорово все это было, а он, дурак, не понимал и не ценил своего счастья. Даже ссоры, которые были у них нередки в последние годы, – даже они сейчас вспоминались с особой теплотой и грустью. Потому что с кем сейчас спорить? Только с зеркальным шкафом в спальне…

В постоянном подпитии дни слились в одну серую, унылую череду. Иван не заметил, как наступило лето, как буйно зазеленели деревья во дворе. Грозы сменялись удушливым зноем, а он все ходил по привычной пыльной дорожке в «Пятерочку» и носил оттуда звенящие стеклом пакеты.

Затем и лето прошло. Пришел сентябрь с освежающей и ласковой прохладой, с чистым голубым небом и тихими дождями. Как-то утром Иван проснулся от сильной боли в животе. Что-то точно ножом буравило под ложечкой, выворачивая нутро наизнанку. Он привычно опрокинул стопку, думая, что это лучшее лекарство от любой боли, но не тут-то было – его скрутило еще сильней. Задыхаясь от невыносимой боли, Иван с трудом поднялся и, скрючившись в три погибели, побрел в кухню. Залез в шкафчик, где Нина хранила всякие лекарства, разыскал ношпу и кинул в рот сразу две таблетки. Минут через десять ему немного полегчало. Он выпил чаю, принял холодный душ. Проглядел сообщения на телефоне и нашел эсэмэску с заказом. Боль притаилась где-то внутри, оглушенная ношпой. Иван чуял ее, ноги у него дрожали, на лбу выступила испарина. Хотелось прилечь. Однако он заставил себя одеться, взять инструменты и поехал на вызов.

Заказчицей оказалась женщина средних лет, которой требовалось всего-навсего повесить люстру. Люстра была китайской, Иван такие терпеть не мог, с кучей дурацких висюлек, листочков, цветочков. Все это надо было собрать, свинтить, а хлипкие китайские детали норовили рассыпаться или согнуться прямо в руках. Он долго и кропотливо собирал проклятую люстру, затем встал на стремянку и стал крепить ее под потолок.

– Как красиво! – залюбовалась хозяйка. – Не зря столько денег за нее отвалила.

Иван хотел сказать, что зря, но сдержался и промолчал. Боль внутри снова начала оживать. Он заторопился, желая опередить ее, обогнать тот момент, когда она станет невыносимой. Стремянка качнулась, рука Ивана дернулась, обломок китайского листочка остался у него в пальцах. Женщина охнула и схватилась за сердце.

– Осторожней! Как же вы так! Это ж денег стоит, такая красота. Что теперь делать?

Иван с неприязнью смотрел на люстру. На его взгляд, отсутствие лепестка нисколько не портило и без того уродливый дизайн. Боль все разрасталась, словно в желудке расправляла крылья гигантская летучая мышь. Он хотел что-то сказать, но вместо слов с его губ сорвался стон. Хозяйка испуганно покосилась на него.

– Вам плохо?

– Нет, все нормально. – Иван из последних сил заставил себя завернуть оставшиеся шурупы и слез на пол.

– На вас лица нет, – недовольно сказала женщина. – И зачем они присылают больных? Только люстру испортили.

– Можно попить? – хрипло спросил Иван.

– Пейте. Вода в графине на кухне.

Он, согнувшись, вышел из комнаты. Добрался до кухонного стола, налил в чашку воды, жадно выпил. Надел куртку, ботинки и нетвердыми шагами побрел вниз по ступенькам. На улице ему стало хуже. Пришлось вызвать такси. Он ехал и кусал губы от боли. Внутри жгло огнем.

– У вас что-то болит? Может, в больницу? – участливо спросил молодой парнишка-водитель.

Иван молча покачал головой и стиснул зубы, чтобы снова не застонать. Едва войдя в квартиру, он набрал Борьку.

– Да, пап, – ответил тот кисло.

– Сынок, что-то плохо мне. Живот прихватило.

– Пить надо меньше, – усмехнулся Борька.

– Я не шучу, Борь. – Иван уже не мог сдерживаться и протяжно застонал.

– Да что там с тобой? – удивленно и испуганно проговорил Борька.

– Что, что, умираю! Вот что! Садись в машину и дуй сюда… – Иван хотел еще что-то добавить, но тут в глазах у него потемнело от всепоглощающей, запредельной боли. Внутри словно вулкан вскрылся и захлестал раскаленной лавой.

Иван уронил телефон и опустился на пол в прихожей. Последнее, что он увидел, была фотография Нины на комоде. Глаза ее смотрели грустно и тревожно. «Вот мы и свидимся», – мелькнуло у Ивана в мозгу, а дальше были непроглядная темень и глухая тишина.

6

Когда он открыл глаза, вокруг был сплошной белый цвет, зловеще яркий, точно вытравленный хлоркой. «Неужели Там так светло?» – это было первой Ивановой мыслью. Вторая была: «Где же Нина?» Он приготовился позвать ее и тут услышал надсадный и хриплый кашель. Кашель был вполне человеческий, мужской, а никак не с небесных пастбищ. Иван с трудом повернул голову вбок, но по-прежнему не увидел ничего, кроме ослепительной белизны.

– О, привет, друган! – отчетливо произнес тот, кто кашлял.

– Привет, – слабо ответил Иван. – А ты где?

– Да здесь я.

Послышался скрип кровати, шаги, и перед глазами Ивана возникло тощее лицо в небритой черной щетине. «Может, это черт?» – с опаской подумал Иван, лихорадочно вспоминая все свои совершенные за жизнь грехи. Вполне возможно, они потянули на ад, особенно пьянство. Вот поэтому и Нину не видать – она-то наверняка в раю…

Черт, однако, осклабился, демонстрируя металлические зубы, и откашлявшись проговорил:

– Серега.

– Серега? – не понял Иван. Черта зовут Серегой?

– Да ты еще совсем того… слабенький. – Щетинистый с сожалением покачал головой.

– Где я? – жалобно спросил Иван.

– Где? В больнице, где еще. Вчера тебя привезли и сразу в реанимацию. Прободение язвы. – Заросший причмокнул со знанием дела.

Иван молчал, пытаясь определить, где находятся части его тела. Кажется, ноги внизу. Он пошевелил пальцами. Вроде действуют. Теперь руки. Однако правая рука шевелиться не желала. Ее словно что-то пригвоздило, она была мертва и обездвижена. Иван заворочался, пытаясь разбудить руку.

– Эй, тихо ты, малохольный! Это ж капельница. Собьешь, сестра знаешь как ругаться будет.

Иван снова повернул голову и увидел висящий сверху прозрачный пакет. Постепенно он начинал чувствовать тело. Боли не было, на смену ей пришла страшная слабость. Такая, что голову поднять невозможно. Иван тихонько застонал. Серега аккуратно присел рядом на край кровати.

– Операция у тебя была. Антон Александрович сказал – с того света вытянули.

– Кто это, Антон Александрович? – Иван облизнул треснувшие губы.

– Доктор. Заведующий отделением. Человечище! Специалист, каких мало.

Иван кивнул.

– Значит, я тут со вчерашнего?

– Так точно, – Серега улыбнулся своими железными зубами, – всю ночь оперировали. Только полчаса назад привезли сюда, в палату.

Послышался скрип отворяемой двери, на Ивана дохнуло сквозняком.

– Ну как там наш больной? – раздался веселый молодой голос.

– Он! – шепнул Серега и быстренько слинял на свою койку.

Над Иваном склонился симпатичный мужчина лет тридцати пяти, светловолосый, с хитро прищуренными серыми глазами.

– Ну напугали! – произнес он шутливо-сердитым тоном. – Я уж думал, мы вас потеряем. Такое кровотечение внутреннее открылось… – Он покачал головой в белой шапочке. – Но вы не переживайте, Иван Павлович. Все образуется. Гемоглобинчик мы вам поднимем, посадим вас на диетку, проколем укольчики, и будете как новенький. А вот спиртное придется на время позабыть.

Иван доверчиво смотрел в ясное, открытое лицо врача. Он ему нравился, целиком и безоговорочно. Даже дурацкая и смешная манера говорить в уменьшительно-ласкательной манере о медицинских терминах: укольчик, гемоглобинчик, диетка. Врач подмигнул Ивану, проверил капельницу и широкими стремительными шагами вышел из палаты.

– Видал, какой? – проговорил Серега со своей кровати.

– Отличный мужик, – согласился Иван.

– А то. Его фамилия Трефилов. Он здесь главный на целых два этажа.

– А ты с чем лежишь? – поинтересовался Иван. – Тоже с язвой?

– С ней, родимой, – подтвердил Серега, – здесь таких много, пол-отделения. – Он вдруг скорчил уморительную мину. – Выпить хочется, смерть.

– А нельзя?

– Нет, конечно. Если Антон узнает, вообще убьет. Он нас, алкашей, лечит, с того света, понимаешь, вытаскивает, и все для чего? Чтобы свой желудок водкой разрушать? Для этого?

– Нет, конечно, – охотно согласился Иван.

После пережитого пить ему совершенно не хотелось. Хотелось спать. Закрыть глаза и погрузиться в дрему.

– Эй, спать нельзя, – потормошил его Серега. – У тебя же капельница.

Но тут пришла сестра и капельницу отключила. Иван благополучно уснул, а когда проснулся, у кровати на стуле сидел Борька.

– Ну пап, ты даешь. Я приехал, а ты без сознания на полу. Черный весь. Напугал до смерти.

«Напугаешь вас, – мрачно подумал Иван, – небось обрадовались до чертиков. Решили, что все, кранты».

– Тут тебе Зоя собрала то, что врач разрешил.

Борька деловито стал выкладывать из пакета на тумбочку бутылку воды, банку с каким то слизистым отваром, фруктовую пастилу. Иван вспомнил, что ничего не ел с тех пор, как очнулся после реанимации, но аппетита ни малейшего не почувствовал. Борька налил ему воды, он сделал пару маленьких глотков, прислушиваясь к тому, что происходит внутри. Там было тихо, боль, убаюканная лекарствами, крепко спала.

– Я пойду, – засобирался Борька, – Зоя дома ждет. Завтра на дачу. Ты отдыхай, набирайся сил. Я послезавтра заеду. – Он слегка сжал Ивану руку и ушел.

– Сын? – спросил Серега.

– Ага.

– Красивый. Но на тебя не похож.

– В мать, – тихо сказал Иван.

– А кстати, где супруга твоя? Что не пришла проведать?

– Умерла, – коротко бросил Иван и повернул голову к стенке.

– Прости, брат, – неловко проговорил Серега. – Я ж не знал.

– Ничего.

Иван почувствовал, как наваливается на него привычная тоска. Какая разница, дома он или в больнице – все равно Нину не вернуть, а Борька чужой, Зойкин. А Серега – что Серега, просто посторонний мужик. Ему не понять…

– Так ты из-за нее… – сочувственно произнес Серега. – Будет тут и язва, и инфаркт.

– Хватит с меня одной язвы, – вяло пошутил Иван.

– Вот и молодец, и правильно, – обрадовался Серега. – Горевать долго – это лишнее. Неправильно это. А ты поправляйся, мы с тобой гулять пойдем. Тут парк такой на территории, одно удовольствие. Погода отличная. Ты, главное, на ноги вставай.

– Постараюсь, – пообещал Иван, тронутый его вниманием и теплотой.

7

Потянулись долгие дни реабилитации. Трефилов разрешил Ивану вставать, потом потихоньку выходить из палаты и гулять по светлому, чисто вымытому больничному коридору.

– Только без фанатизма, – наказал он ему, – чуть-чуть походили и в постельку, отдыхать.

Иван послушно делал все, как велел завотделением. Минут пятнадцать медленно прогуливался мимо лавочек и кадок с цветами, заглядывал к сестричкам в процедурную, не спеша доходил до буфета, беседовал с буфетчицей бабой Зиной, сухонькой и бойкой старушкой, относившейся к нему с жалостливой симпатией. Муж бабы Зины спился и помер, и она сочувствовала всем больным в отделении, которые страдали от такого же пагубного пристрастия. Выслушав от нее, что пьянство страшный грех и доведет его до могилы, а также получив стакан теплого какао с восхитительно вкусной пенкой, Иван тем же путем шел обратно. Добравшись до палаты, он забирался под одеяло и дремал, а проснувшись, слушал новости или, без особой охоты, играл с Серегой в любимого им «дурака».

Недели через две Иван окреп настолько, что рискнул спуститься вниз и в сопровождении Сереги вышел во двор. По-прежнему ярко светило солнце, стояло чудесное сентябрьское утро. Они немного отошли от крыльца туда, где за асфальтовой дорожкой начинался парк. Листва только-только начала желтеть, а трава еще вовсю зеленела. На большой, обнесенной кирпичами клумбе пышным цветом разрослись охряно-рыжие бархатцы, окутывая воздух характерным терпким ароматом.

Иван и Серега сидели на скамейке под высоким, раскидистым кленом и молчали, блаженно подставив лица под ласковые солнечные лучи.

– Вот видишь, как все складывается, – сказал наконец Серега. – Уже гуляешь. Тебя еще раньше меня выпишут. Вот увидишь.

Иван кивнул в ответ, продолжая молчать. Он думал о том, что совсем не хочет выписываться отсюда. Тут хоть люди вокруг. Кормят сносно. Медсестрички приветливые, если и колят уколы, то не больно. Опять же, Серега рядом, пусть и невеликого ума человек, а тоже живая душа. А дома что? Снова пустота, мысли о Нине да жажда выпивки…

Они еще посидели немного и поднялись в палату. Через полчаса зашел Трефилов.

– Сюрприз! – Он по обыкновению был весел и полон энергии.

Распахнул дверь пошире, и Иван увидел Машу. Та стояла на пороге и смотрела на него, на глазах блестели слезы.

– Папа!

– Доченька! – Иван вскочил, позабыв, что двигаться ему нужно очень осторожно, и тут же охнул от боли.

– Тихо-тихо, – бросился к нему Трефилов. Бережно усадил на постель. – Сюрприз сюрпризом, а беречь себя необходимо. Подойдите, – велел он Маше.

Та приблизилась к кровати, стояла молча, теребя в руках белый носовой платочек.

– Машенька. – Иван протянул руки к дочери.

Она осторожно наклонилась и поцеловала его в щеку.

– Выглядишь молодцом.

– Когда ты приехала? – Он не верил своему счастью.

– Вчера.

– Юленьку привезла?

– Нет. Джулия с отцом. У него отпуск, и он повез ее к своей родне.

– А разве я не родня? – робко уронил Иван.

– Пап, не надо, не начинай, – попросила Маша. – Там у них свои законы. Приходится подчиняться.

– Ну хорошо, хорошо. – Иван испугался, что она сейчас уйдет. – Сядь, посиди со мной.

– Конечно.

Она придвинула стул и села.

– Ты зачем прилетела?

– К тебе. Боря написал, что ты в больнице. Я сразу взяла билет.

Он смотрел на нее и не мог наглядеться. Красавица. Лицом в него, а обликом все равно в мать. Только бледненькая да худая. Но все равно хороша, глаз не оторвать.

– Как… как мама умерла? – тихо спросила Маша. – Мучилась она?

– Нет, – твердо ответил Иван. Незачем дочери знать правду о бессонных ночах, уколах, искусанных губах. – Нет, – повторил он, – просто уснула. Тебя перед смертью вспоминала. Не дождалась вот…

Маша вздохнула, из глаз ее полились слезы.

– Ну что ты, ну не надо, не плачь. – Иван обнял ее и прижал к себе, точно ребенка. – Я тебя… я так тебя люблю. Хочешь, бросай свою Америку, приезжайте сюда с Юлей, будем вместе жить. Семьей.

Маша улыбнулась сквозь слезы и покачала головой. В дверях показался Трефилов.

– На первый раз хватит, я думаю. Тем более сейчас не время для посещений. Завтра придете.

Маша послушно встала. Поцеловала отца еще раз и вышла из палаты. Серега, заинтригованный, глядел на Ивана.

– Дочка?

– Дочка. Из Америки прилетела.

– Ух ты! Круто. Красивая у тебя дочка. Жена, наверное, тоже была красивая.

– Да, – коротко ответил Иван.

Его грызли обида и тоска. Почему Маша не могла привезти Юльку? Почему не приехала похоронить мать? Где, когда они с Ниной сделали промашку, воспитали детей, которым теперь не нужны? Вроде ни в чем им не отказывали, водили в музыкалку, нанимали англичанку, зимой бегали всей семьей на лыжах, летом отдыхали на море. Отчего же эта отчужденность и равнодушие?

– Андреев, на укол! – крикнула из коридора сестричка Соня.

Иван медленно и тяжело встал.

– Ни пуха ни пера, – напутствовал его Серега.

В коридоре Иван наткнулся на Трефилова.

– Ну как, рады? – весело спросил его тот.

– Рад, – угрюмо ответил Иван. Доктор посмотрел на него с удивлением.

– Что-то непохоже. А я вам уколы прописал, витамины, поддерживающие иммунитет. Давайте-ка, Иван Павлович, поправляйтесь, нечего у нас залеживаться. Другим тоже нужно.

Иван что-то буркнул в ответ и пошел в процедурную.

– Работайте кулачком, – велела ему энергичная кудрявая Соня и туго затянула жгут на Ивановой руке. – Сейчас будете как новенький, – сказала она и ловко вколола иголку ему в вену. Было не больно, но чуть-чуть неприятно. – Ну вот, – она выдернула шприц, смазала место укола ваткой, пропитанной спиртом, и заклеила пластырем, – порядок. Завтра утром еще один.

– И сколько всего?

– Пока десять дней. А там, как доктор скажет.

– Понятно.

Иван покинул процедурную. Ему показалось, что чувствует он себя значительно бодрее. Идти во всяком случае было легче, и Иван вдруг ощутил, что проголодался. Он добрался до палаты и, достав из холодильника свои нехитрые припасы, соорудил бутерброд с сыром. Сходил в столовую, налил себе кипятка, заварил чаю и, вернувшись, с удовольствием принялся за еду. Серега, глядя на него, тоже захотел подкрепиться.

Они сидели, чаевничали и говорили за жизнь. Иван чувствовал, как обида на Машу постепенно проходит, уступая место радости, что она тут, в Москве, все-таки приехала, не бросила его в трудную минуту. Серега рядом уютно жевал бутерброды, и Иван невольно разоткровенничался, стал рассказывать ему про Нину, про то, как они познакомились, как жили, как внезапно и грозно вмешалась в их жизнь неумолимая болезнь. Серега внимательно слушал, время от времени поскребывая щетинистую щеку и сочувственно кивая.

8

С этого дня Иван стал медленно, но верно идти на поправку. Серегу вскоре выписали, и Иван каждое утро гулял один в больничном парке. Маша приходила ежедневно, приносила полные сумки продуктов, благо Трефилов расширил строгую Иванову диету и разрешил ему питаться разными вкусностями.

На место Сереги положили новенького, пожилого лысого мужика с панкреатитом. Лысого звали Николаем, дружелюбием Сереги он не отличался, целыми днями лежал в кровати и смотрел спортивные передачи на планшете или разгадывал кроссворды. Его навещала жена, полная, румяная женщина, пахнущая крепкими до приторности духами. Она подолгу сидела в палате, что-то шептала мужу на ушко и тонко визгливо хихикала. После ее ухода в воздухе долго витал резкий, тошнотворно-сладковатый запах. Ивана они оба раздражали непомерно. Он еще острей чувствовал свое одиночество и старался уйти из палаты и не возвращаться как можно дольше.

Сентябрь меж тем подошел к концу, зарядили дожди, листья кленов покраснели и начали опадать. Однако Иван все равно шел на улицу. Маша подарила ему зонт, красивый, дорогой, черный с перламутровой тростью, и он часами прогуливался по аллее, топча ботинками золотисто-багряную листву и разглядывая покрытое тучами небо. Для тех же моментов, когда дождь переставал, Иван облюбовал скамейку недалеко от своего корпуса, крепкую, недавно выкрашенную в зеленый цвет. Это была та самая скамейка, на которой они когда-то сидели с Серегой. Теперь Иван сидел тут один и с интересом наблюдал за жизнью больницы. Мимо проходили больные, особенно много их было почему-то из травматологии – все в гипсах и повязках, с костылями и палками. Днем в обед пробегала стайка симпатичных медсестер, и Иван даже запомнил некоторых по именам. Ближе к вечеру по аллее шли врачи, закончившие дежурство. Они направлялись к стоянке, где были припаркованы их автомобили. Постепенно Иван привык к своему занятию, оно было для него сродни кино и здорово отвлекало от тягостных мыслей…

А потом неожиданно наступило бабье лето. Дожди прекратились, на небе не было ни единого облачка, клены приосанились и передумали терять листву. В один из таких дней к Ивану пришла Маша, и они долго сидели на скамейке, говорили обо всем – о Нине, о Юльке, о Машином детстве.

– Ты только не спеши уезжать, – попросил ее Иван. – Побудь еще немного. Потом ведь неизвестно, когда сподобишься.

– Я не уезжаю, – успокоила его Маша. – Дождусь, пока тебя выпишут.

При мысли о выписке и возвращении в пустую квартиру Ивану снова стало тоскливо. Маша ушла, а он продолжал сидеть на скамейке, и в голове у него были невеселые мысли…

– У вас не занято? – Приятный женский голос вывел его из раздумья.

Иван поднял глаза – прямо перед ним стояла женщина, примерно его ровесница или чуть младше. Она была одета в длинный цветастый халат, поверх него – небрежно наброшенная куртка, на ногах уличные туфли без каблука. Лицо у женщины было миловидным, но бледным, под глазами тени, а сами глаза редкого зеленого цвета. Все это Иван успел рассмотреть в одно мгновение, так как незнакомка стояла совсем близко.

– Садитесь, конечно. – Он на всякий случай подвинулся, хотя сидел и так с краю.

Женщина села, закинув ногу на ногу и уронив на колени изящные худые руки с длинными, красивыми и хрупкими пальцами.

– Гуляете? – спросила она Ивана чуть погодя.

– Да, сижу вот.

Он ощущал неловкость и одновременно какое-то странное возбуждение. Незнакомка была явно интересной внешне, в ней чувствовались порода и шарм. Этого никогда не было в Нине, хорошенькой от природы, но простоватой, курносой и широкоскулой. Иван боялся таких женщин, они были ему непонятны и вызывали смущение.

– Правильно делаете, что гуляете, – проговорила незнакомка, – скоро погода испортится и придется целый день сидеть в палате, а там страшная духота.

Голос у нее был совсем молодой, низкий и необычайно волнующий. Иван, видя такое расположение со стороны дамы, немного осмелел.

– А вы тоже пациентка? – спросил он, стараясь не смотреть так уж в упор на ее правильное, точеное лицо.

– Да. Лежу вон там, – она махнула рукой в сторону соседнего корпуса, – надоело до смерти. Домой хочу.

– А с кем вы дома живете? – неожиданно для себя вдруг спросил Иван.

– Одна живу. С мужем разошлись уже десять лет как.

– Жаль, – проговорил Иван, чувствуя, что ему вовсе не жаль, что у незнакомки нет мужа, а наоборот, этот факт его радует.

– Мне кажется, нам нужно представиться, – сказала женщина и улыбнулась, обнажая чудесные ровные и белые зубы. – Лидия.

Она протянула Ивану тонкую кисть. Он бережно пожал хрупкие пальчики и произнес:

– Иван, – подумал и затем прибавил: – Иван Павлович Андреев.

– О, как официально. – Лидия тихо засмеялась. – А я Лебедева. Лидия Лебедева.

– Очень приятно. – Иван вдруг понял, что улыбается. Кажется, он улыбался впервые после смерти Нины. Впервые за почти полгода.

– Правда, красиво здесь? – спросила Лидия и кивнула на золотые листья клена под ногами.

– Правда, – серьезно согласился Иван. Его разбирало любопытство, и он спросил, поколебавшись: – Сколько вам лет, Лидия?

Она взглянула на него, и в глазах ее было кокетство.

– А вас разве не учили, что женщину неприлично спрашивать о возрасте?

– Такой женщине, как вы, ничего не повредит. Вы… очень красивая, Лидия… Лида, можно так?

– Конечно, можно. – Она подумала и добавила: – Мне сорок пять.

– Я бы не дал вам и сорока, – сказал Иван.

– Спасибо. Приятно слышать.

– Когда вас выписывают? – Он вдруг забеспокоился, что Лидия выглядит вполне здоровой, не считая бледности, и завтра ее может уже не быть в больнице. Она вздохнула:

– Не скоро. Проклятые анализы. Гемоглобин никак не хочет подниматься.

– У меня тоже, – сказал Иван и засмеялся.

Она тоже засмеялась.

– Слушайте, что мы сидим здесь, как два старика? Давайте пройдемся, – предложил Иван.

– С удовольствием.

Они встали и медленно побрели вдоль аллеи. Иван то и дело глядел на хрупкую фигурку в длинном, до пят, халате.

– Вам не холодно? – заботливо поинтересовался он.

– Нет. Наоборот, жарко. Но я вынуждена кутаться, иммунитет на нуле, чуть что, подцепляю простуду.

Они еще поговорили о всякой ерунде – о том, кто сколько здесь лежит, у кого какой врач, как кормят в больничной столовой, за разговорами не заметив, как сделали круг по аллее и вернулись к скамейке. Бледное лицо Лидии слегка порозовело, зеленые глаза блестели. Легкий теплый ветерок растрепал ее аккуратно подстриженные каштановые волосы.

– Как же хорошо вот так поболтать с кем-то понимающим, – призналась она. – В палате все старушки, у них то тут, то там колет, режет, ноет. Ни о чем другом и слушать не могут, как о своих болячках. Скука ужасная.

– Так приходите сюда вечером, поболтаем, – совершенно осмелев, предложил Иван.

Она засмеялась, смех ее был чистым и звонким, точно колокольчик. Потом с готовностью кивнула:

– Обязательно приду.

Он проводил ее до корпуса, посмотрел, как она заходит в стеклянные двери. Постоял немного и пошел к себе.

9

Он сам себе боялся признаться, что с нетерпением ждет вечера. Ему было стыдно перед Ниной, будто та могла видеть, как он увлекся посторонней женщиной. Да еще какой! Видно же, что Лидия птичка высокого полета, наверняка с образованием, начитанная, умная. Вон и речь у нее правильная, слова выговаривает четко, фразы строит красиво, шутит тонко и изысканно. Ивану нравились ее шутки и весь ее облик, утонченный, меланхолический, такой далекий от его обычной жизни и привычного окружения. Она казалась ему легкой, невесомой, чистой и утоляющей печаль, как глоток родниковой воды в изнурительный зной. И такая женщина одна, без мужа столько лет?

Иван едва дождался окончания тихого часа. Пополдничал и вышел во двор. Скамейка была пуста, и он почувствовал укол тревоги. Вдруг Лидия не придет? Может, он не понравился ей, а разговаривала она с ним из вежливости, ясно же, что воспитанная, так просто человека не обидит. Иван подумал, что, если она сейчас не появится, он пойдет в соседний корпус на ее поиски. Только он так решил, как увидел Лидию в конце аллеи.

Она, как и утром, была в халате, но вместо куртки надела теплое пальто, черное, с крупными красными пуговицами. Голову ее украшала задорная беретка. Она неудержимо напомнила Ивану Эдит Пиаф, в детстве у него была пластинка, на обложке которой красовался портрет маленькой француженки, похожей на воробушка. Ивану нравились ее песни, низкий грассирующий голос.

– Добрый вечер! А вот и я, – весело поздоровалась Лидия. – Ну, что будем делать? Сядем или прогуляемся?

Иван придирчиво оглядел ее наряд на предмет непроницаемости для ветра и вечернего холода.

– Я утеплилась, – доложила Лидия, поймав его взгляд.

– Тогда пойдем. Сходим в кафе, это тут рядом, сразу за оградой.

– А можно? – испугалась она. – Это же за территорией.

– Можно, ничего не будет, – успокоил он ее.

Они, не торопясь, добрели до ворот, вышли на улицу и заглянули в маленькую кофейню, примостившуюся прямо напротив больничной ограды.

– Что вы будете? Чай, кофе?

Иван был необычайно рад, что Маша как раз сегодня оставила ему немного денег, наказав купить себе что-нибудь вкусненькое.

– Кофе. И вон ту корзиночку. – Лидия показала пальчиком в стекло, за которым на полке красовалась свежее пирожное с ягодами и взбитыми сливками.

– Понял!

Иван заказал корзиночку, кофе и зеленый чай для себя. Они уселись возле окна за маленьким столиком.

– Господи, прямо праздник какой-то, – радостно проговорила Лидия, – гуляют со мной, кофе поят. Когда это все было?

– Неужели за вами никто не ухаживал? – не поверил Иван.

Ему казалось, за Лидией толпы должны были бегать. Она покачала головой и улыбнулась:

– Нет. Кому я нужна, вечно болеющая доходяга. Вот и муж сбежал, не понравилось ему вечно нянькаться со мной.

– А дети у вас есть?

Лидия на секунду замялась.

– Есть. Дочка.

– Она приходит к вам сюда?

– Редко. У нас… мы не очень ладим.

– Вот и у нас с сыном так же, – признался Иван.

Сердце его тихо трепетало, Лидия вызывала у него щемящую жалость и восторг. Ему хотелось обнять ее, укрыть от ветра и болезней. Оберегать и баловать. И смотреть, смотреть в эти изумрудно-зеленые глаза.

Он собрался с духом и коснулся ее руки. Она перестала есть и вопросительно глянула на него.

– Вы что-то хотели?

– Нет, ничего. Просто мне захотелось до вас дотронуться.

– Я нравлюсь вам? – просто спросила она.

– Очень. Я… никогда не изменял Нине. Никогда.

– Нина – это жена?

– Да. Она умерла этой весной.

– Бедная. Как жаль. – Лидия закусила губу.

– Вы ешьте, я вас отвлек, – неловко произнес Иван.

– А почему вы вспомнили про жену?

– Потому что… потому что мне не нравилась ни одна женщина, кроме нее. Раньше. Пока я не встретил вас.

– Что же теперь? – Она лукаво опустила глаза и принялась ковырять ложечкой пирожное.

– Теперь мне нравитесь вы.

Иван выпалил это одним духом и замолчал. Она тоже молчала, продолжая терзать корзиночку.

– Я вас обидел? – спросил он с грустью. – Что-то не то сказал? Вы же просто… просто сели на скамейку. Поболтать. Да? А я говорю глупости всякие…

– Ваня. – Голос ее звучал мягко и вкрадчиво. – Простите, что я вас так называю. Мне… очень нравится то, что вы говорите. Ваши всякие глупости. Говорите еще – я с удовольствием послушаю.

– Но вам действительно хорошо со мной? Интересно? Я же неотесанный чурбан в сравнении с вами. И старый уже.

– Нет, вовсе вы не старый. – Лидия наконец расправилась с корзиночной и теперь пила кофе, смешно, малюсенькими глотками, словно птичка.

«Эдит Пиаф», – подумал Иван, и у него закружилась голова.

Она допила кофе и взглянула на маленькие часики на запястье.

– Наверное, пора возвращаться. Уже поздно, врачи будут ругаться.

Иван с неохотой кивнул и встал. Он снова, как и утром, проводил Лидию до корпуса, помахал ей рукой через стеклянную дверь.

Он шел к себе и думал, что многого в жизни не знает, несмотря на солидный возраст. Например, что можно вот так, в одночасье, почувствовать себя живым и молодым, избавиться от одиночества, найти родственную душу и понять это с оглушительной ясностью, даже несмотря на то, что толком ничего не знаешь об этой душе…

С этой мыслью он зашел в палату. Сосед громко храпел. Иван разделся и забрался под одеяло. Сон не шел, слишком велико было возбуждение. Перед глазами стояло лицо Лидии, ее доверчивые глаза, розовые губы, каштановые пряди у виска. Иван ворочался почти до утра, и на рассвете наконец задремал, блаженно улыбаясь во сне, словно влюбленный юноша.

10

Они стали встречаться на заветной скамейке каждое утро и каждый вечер. Если было тепло, сидели под кленами, если прохладно, гуляли по парку, иногда выходили на улицу и пили кофе в полюбившейся им маленькой кофейне. Они так и не перешли на «ты», и Ивану это очень нравилось. Он не желал никуда спешить. Ему хотелось наслаждаться каждым мгновением, проведенным вместе с Лидией, просто смотреть на нее, слушать звук ее голоса, ее тихий, милый смех. Иногда она брала его под руку, и тогда он был на верху блаженства.

Его поражало в Лидии то, что она напрочь была лишена цинизма, присущего людям их возраста. Обо всем она судила с той наивностью и чистотой, которые бывают лишь в юности. Когда Иван, бывало, жаловался ей на Борьку с Зойкой, а также на Машу, позабывшую родителей в своей Америке, она неизменно с улыбкой успокаивала его, уверяя, что все они желают ему лишь добра. Защищала она от его нападок и неприветливого соседа по палате, и его визгливую супругу, и бывшего начальника, который уволил Ивана за пьянки. Он как-то не выдержал и упрекнул ее в излишней доверчивости, и Лидия просто ответила:

– У меня с детства порок сердца. Врачи сначала говорили, что я не доживу до десяти лет. Потом – что умру раньше, чем мне исполнится двадцать. Затем – что я никогда не стану матерью. Я привыкла радоваться каждому прожитому дню, любое, самое незначительное хорошее событие воспринимать как подарок судьбы. Я просто не замечаю плохого – зачем тратить на него силы и время, которых и без того мало.

Ивана ужасно огорчило то, что она сказала. Он не хотел и думать о том, что Лидия серьезно больна. Быть этого не может – вот же она, сидит рядом на скамейке, глаза ее смеются, на щеках легкий румянец от их долгих прогулок. Иван решил, что Лидия по-женски сгущает краски, преувеличивая опасность и тяжесть своей болезни.

Так пролетела неделя. Трефилов и Маша не могли нарадоваться на Ивана. Трефилов заговорил о выписке. Впервые эта тема не расстроила Ивана. Он больше не боялся одиночества, он знал, чем займется, когда его выпишут – будет ходить в больницу к Лидии, носить ей передачи, фрукты, конфеты, ее любимые пирожные. Будет гулять с ней в больничном парке и ждать, пока она окончательно поправится.

То ли от длительного пребывания на свежем воздухе, то ли от лечения гемоглобин Ивана, долгое время державшийся на низкой отметке, пришел наконец в норму, и Трефилов отменил ему уколы. Иван, радуясь свободе, решил провести с Лидией весь день, накормить ее обедом в их любимом кафе, а после до самого вечера прогуливаться по парку. По такому случаю он с утра примарафетился, сменил старенький спортивный костюм на джинсы и пуловер, которые принесла ему из дома Маша. Тщательно причесался, оглядел себя в крошечном палатном зеркале и спустился вниз. Там он нос к носу столкнулся с Серегой – тот стоял на крыльце и держал в руках пакет с яблоками.

– А я к тебе! – радостно заявил Серега. – Соскучился, брат. Вот, яблочки принес. – Он сунул пакет в руки растерянного Ивана. – Как ты тут? Не выписывают еще?

– Выписывают. На следующей неделе. – Иван постарался скрыть досаду. Лидия наверняка уже ждала его на скамейке, и он не хотел опаздывать ни на минуту.

– Слушай, выглядишь просто отлично, – похвалил его ничего не заметивший Серега. – Прямо помолодел на десять лет. Вот что значит трезвая жизнь! Идем, прогуляемся?

Иван понял, что отвязаться от Сереги не удастся. Да и негоже это, не по-мужски – приятель пришел его навестить, а он слиняет себе к чертям собачьим.

– Послушай, я тебя сейчас с одним человеком познакомлю. Хочешь? – спросил он у Сереги.

– Еще спрашиваешь! Конечно, хочу. Я тут одурел совсем с тоски и скуки. А что за человек? Тоже желудком мается? Небось наш коллега? – Серега весело подмигнул и щелкнул себя по горлу.

– Не коллега, – серьезно проговорил Иван. – И не язвенник. Это женщина.

– Иди ты! – Серега свистнул. – Баба? Так ты тут с бабой познакомился? Вот оно в чем дело! То-то, я гляжу, хвост распушил, как павлин.

– Ты это, Серег, поосторожней только. Она… как тебе сказать, она мне очень дорога.

– В смысле дорога? – не понял Серега. – Ты бабки на нее тратишь, что ли?

– Эх, Серега. – Иван хлопнул приятеля по плечу и усмехнулся: – Какие бабки? Дорога это значит дорога, душой, так сказать.

– Душой? – Серега почесал затылок. – А телом?

– Иди ты. – Иван сердито плюнул.

– Понял, понял, не сердись, друг. Пойдем, познакомишь меня со своей дамой сердца.

Они спустились со ступенек и подошли к скамейке. Там было пусто.

– Сейчас придет. – Иван взглянул на часы. Лидия должна была быть на месте уже минут пять, а то и больше. – Сейчас.

– Да ты не нервничай так, – успокоил Серега, заметив, как напряглось лицо Ивана. – Придет твоя мамзель. Куда ей тут деваться?

Они сели на лавочку, но разговор не клеился. Иван был как на иголках. Вдруг Лидия пришла пораньше и не дождавшись его ушла? Замерзла? Или обиделась?

Они прождали еще минут пятнадцать. Серега вопросительно взглянул на Ивана. Тот пожал плечами.

– Я пойду, пожалуй, – неуверенно проговорил Серега, – а ты не расстраивайся. Может, она себя неважно почувствовала. Или прилегла и заснула, такое бывает, особенно в больнице. После обеда наверняка объявится.

Иван молча кивал. На сердце у него было неспокойно. Хотелось, чтобы Серега наконец ушел. Тогда можно будет сходить в корпус, разыскать там Лидию и выяснить, что случилось.

Он проводил Серегу до ограды и снова вернулся на скамейку. Лидии по-прежнему не было. Он ходил взад-вперед, ругая себя на чем свет стоит. Что за дурак старый, целую неделю общался с человеком и не догадался взять ее номер! Сейчас бы позвонил и не нужно было бы волноваться.

Все же Иван решил в корпус к Лидии не ходить, подождать до вечера. Мало ли почему она не пришла? Может надоело ей, устала. Или действительно прилегла после завтрака да и задремала.

Небо нахмурилось, начал накрапывать дождик, сначала мелкий, потом все сильнее. Иван, ежась на ветру, поспешил в свой корпус. Все время до полдника он провел, глядя в окно, из которого была видна мокрая одинокая скамейка. К пяти часам дождь кончился, и Иван, как часовой, снова нес вахту под кленами. Лидии не было. Он ждал ее до темноты. Несколько раз подходил к ее корпусу, нерешительно топтался у дверей. Его охватил страх. Он был почти уверен, что Лидии наскучило его общество, и, возможно, уже давно. Просто из-за хорошего воспитания она не стала ему этого говорить. Но, видно, терпение ее сегодня кончилось. А может, ее выписали и она ничего не сказала ему и по-тихому исчезла…

Ивана охватило отчаяние. Вконец замерзнув, он наконец ушел в корпус и поднялся к себе на этаж. Дежурная сестра отругала его за слишком долгое отсутствие.

– Распустил вас Антон Александрович, ведете себя точно на курорте, хочу ушел, хочу пришел. Это больница, а не отель пять звезд.

Иван молча выслушал замечания и пошел в палату. В окно робко заглядывал молодой месяц, сосед мирно спал. «Как же так, Лидия, – думал Иван, опершись локтями на широкий подоконник и обхватив руками голову. – Где же ты? Где ты, милая Лида?»

Утром он почувствовал себя совсем неважно. Закололо сердце, разболелся затылок. Дежурная сестра измерила давление и покачала головой:

– Высокое. Хотите, уколю? Но потом нужно полежать.

– Не хочу. – Иван поспешно выдернул руку из манжеты. – Я сам. Я так.

Он почти бегом вышел из процедурного кабинета. На улице было ветрено. За ночь клен лишился половины своей листвы, и оголенные ветви одиноко чернели на фоне серого, обложенного тучами неба. Он терпеливо ждал, но Лидии и след простыл. Иван наконец решился. Зашел в корпус, подошел к справочному окошку.

– Не подскажете, в какой палате лежит Лидия Лебедева?

Пожилая регистраторша в очках долго смотрела в экран компьютера. Потом недовольно покачала головой.

– Нет такой.

– Как нет? Она у вас лежала, еще позавчера!

– Нету. Может в другом корпусе?

– В этом! – не унимался Иван. – Я сам ее провожал сюда целую неделю. А вчера она не пришла на скамейку. Я волнуюсь, может случилось чего?

– Мужчина, тут больница, а не дом свиданий, – сердито проговорила женщина. – Говорю вам, никакая Лидия Лебедева у нас не лежит. Вы что-то напутали. И время уже позднее!

– Но что же мне делать? – в отчаянии произнес Иван.

– Спросите завтра в приемном отделении. Там сведения обо всех больных. Наверное, вы все-таки перепутали корпуса. А сейчас идите к себе, увидит вас тут начальство, меня уволят.

Иван нехотя отошел от окошка. Он был в полном недоумении. Не мог же он сойти с ума – он семь дней подряд видел, как Лидия заходила в стеклянные двери. Видел, как улыбалась ему и махала рукой. И ему говорят, что она здесь не лежит?

Он едва вытерпел ночь, а наутро в десять, сразу после обхода, был уже в приемном. В новом окошке теперь уже молодая симпатичная девушка, быстро проглядев экран, бодро объявила:

– Нету Лидии Лебедевой. Есть Татьяна Лебедева, в травматологии, есть Лидия Каркадзе, в гинекологии. Лидии Лебедевой нет.

– Да как же так? – не выдержав, взорвался Иван. – За кого вы меня все тут держите? Мне нужен человек, женщина! Она была здесь, в этой вашей чертовой больнице! Смотрите внимательней!

– Я смотрю внимательно, – спокойно проговорила девушка. – А вы, если не прекратите хулиганить, будете иметь дело с охраной.

Она кивнула на здоровенного двухметрового парня, стоявшего у входа. Иван кое-как взял себя в руки.

– Пожалуйста, я прошу вас! Не сердитесь, я не хотел вас обидеть. Посмотрите еще. Лидия Лебедева, 45 лет. Она должна лежать в кардиологии.

Девушка покачала головой. Иван отошел от окошка, чувствуя, как сжимается сердце и стучит кровь в висках.

– Мужчина! – окликнул его негромко чей-то голос.

Он вздохнул и обернулся. У колонны стояла седая старушка санитарка в белом халате, в руках у нее была стопка историй болезни.

– Вы меня? – растерянно спросил Иван.

– Вас. Вы ведь ищите Лидию Лебедеву?

Взгляд у старушки был спокойный и доброжелательный. Иван подошел к ней и встал рядом.

– Да, ищу. Вы ее знаете? Знаете, где она?

Санитарка сделала рукой жест, предлагая следовать за ней. Они отошли чуть дальше в коридор, где было меньше народу.

– Где она? – Иван с надеждой посмотрел на старушку.

– Лидия Лебедева умерла, три года назад. Она лечилась во второй кардиологии, у нее был порок сердца.

– Что?! – Иван невольно покачнулся и ухватился за крашеную стену. – Я… я не понимаю.

– А что тут понимать? – все так же спокойно проговорила санитарка. – Лидия Лебедева мертва. Давно. Ты кто ей будешь? Знакомый?

– Знакомый, – заикаясь, пробормотал Иван.

– Что ж ты раньше не пришел, знакомый? – Старуха посмотрела на него с укоризной. – Она долго болела, с полгода. И никто ее не навещал, ни одна душа. А теперь что… – Она махнула рукой и хотела идти, но Иван схватил ее за халат.

– Этого не может быть!

– Чего?

– Я видел Лиду живой и здоровой. Только позавчера вечером видел! Она ушла в свой корпус. И исчезла! Она не могла умереть три года назад! Это бред!

Старушка покачала головой:

– Э, милый, а я смотрю, ты не в себе. Откуда ты такой явился?

– Тут у вас лежу.

– Не в неврологии, часом?

– В гастроэнтерологии.

– Небось пьешь? – Санитарка кивнула понимающе.

– При чем тут пьешь? Мне нужна Лида! Я не могу без нее.

– Померла твоя Лида. Раньше думать надо было.

С этими словами старуха вырвала халат из рук Ивана и ушла. Он постоял немного, оглушенный, и нетвердой походкой двинулся в свой корпус.

У крыльца стоял Серега, Иван машинально заметил, что тот оделся понарядней, и ботинки у него сверкают гуталиновым блеском. «Это он на Лидию впечатление хочет произвести», – мелькнуло у него в голове. На Лидию… А Лидии нет. Он сходит с ума, неделю общался с женщиной, которой три года как нет на свете. Успел влюбиться в нее…

– Привет! – Серега радостно замахал ему и бросился навстречу. – Ну что, нашел свою зазнобу? Познакомишь?

Иван отрицательно мотнул головой.

– Нет? – разочарованно протянул Серега. – Почему? Боишься, что я ее уведу? Так ведь ты ж мой дружбан, я ни-ни. Только гляну одним глазком.

– Я сказал, нет. – Ивану показалось, что асфальт под ногами качается.

Лицо Сереги стало двоиться у него перед глазами.

– Эй, ты чего? – Цепкая Серегина пятерня легла ему на плечо. – Ты серый весь. Нехорошо тебе? Что стряслось? Где ты был?

– Лидию… искал… – задыхаясь выдавил Иван.

– И что?

– Умерла она.

– Как умерла? – Глаза Сереги едва не выскочили из орбит. – Когда?

– Три года назад.

Воцарилась многозначительная пауза.

– Ты вот что, Ваня… – голос Сереги стал вкрадчивым и тихим, – пойдем… пошли, я тебя в палату… ты выпил, что ли? Вроде не пахнет. – Он принюхался и, взяв Ивана под руку, решительно потащил к дверям. – Идем, идем. Тебе надо прилечь. Нехороший ты.

Иван послушно шел рядом, едва перебирая ватными ногами. Вокруг него все кружилось, звуки становились тише и тоньше. Он словно во сне зашел в лифт, вышел оттуда, добрался до палаты. Серега заботливо уложил его в кровать.

– Лежи. Я за доктором.

Иван прикрыл глаза и провалился в свинцовую мглу…

11

– Нет, вы только подумайте! Все лечение коту под хвост. – Маша в отчаянии смотрела то на Ивана, лежащего в кровати, укрытого одеялом до подбородка, то на Борьку, стоящего рядом. Тот кивал, всем своим видом показывая осуждение и согласие с сестрой.

– Его тут лечат-лечат, а он за старое! Как только тебе не совестно, пап! – Маша сердито всхлипнула и отерла глаза.

– Тебе нельзя пить! У тебя операция была! Как ты не понимаешь?

– Да говорю же, не пил я, – слабым голосом пробормотал Иван. – Вот вам крест, не пил.

– А что тогда бред несешь? Про женщину, которая умерла три года назад, а ты с ней якобы сейчас познакомился? Нечего тут глазами хлопать, твой приятель все рассказал. Сказал, что нашел тебя в полуобморочном состоянии, и ты твердил про какую-то Лидию из гинекологии…

– Из кардиологии, – мрачно поправил Иван.

Он готов был задушить Серегу – болтун хренов! Дернул же черт рассказать ему про Лидию…

Иван сурово посмотрел на детей.

– Это не бред. Это правда.

Маша устало уронила руки.

– Ну вот, опять. Ты хоть понимаешь, что убиваешь себя? Давление зашкаливает, кардиограмма плохая. Того гляди, язва опять откроется. Откуда эти галлюцинации? Впору тебя в психиатрию переводить.

– А лучше сразу в наркологию, – подала голос Зойка, которую Иван не сразу заметил. Она пряталась за спиной у Борьки и теперь выскочила вперед. – Надо решать вопрос ребром. Не хочет жить по-человечески, будем кодировать.

Маша поморщилась.

– Подожди ты, кодировать. Я еще сегодня с врачом поговорю. И ведь надо же, уже хотели выписывать его, так на тебе.

Иван слушал споры по поводу себя и понимал, что ему до лампочки. Все они ему до лампочки, со своими нотациями, с глупыми подозрениями. Ему нужна Лидия. Не может быть, чтобы она умерла или чтобы ее вовсе не было, а он ее придумал в своем больном воображении. Она была. И есть. Надо найти ее. Но говорить никому ничего не стоит, иначе его просто-напросто закроют в психушке.

– Пап, ну что ты молчишь? – Маша снова смахнула слезы. – Обещай, что будешь умницей. Доктор тебе назначил новые уколы, успокоительные. Ненадолго, дней на пять. Ты лежи в палате, не выходи на улицу, холодно уже, дожди. Через пять дней мы тебя заберем домой. Надеюсь, за это время тебе станет лучше.

Иван упрямо молчал.

– Да что с ним разговаривать, – досадливо проговорила Зойка и сощурила густо подведенные глаза. – В наркологию и под капельницу…

Маша нагнулась, поцеловала Ивана. Затем вышла из палаты, увлекая за собой брата и его жену.

Днем пришел Трефилов.

– Ну что вы, Иван Павлович? Расстраиваете детей. Дочка ваша плачет все время. С чего вдруг у вас галлюцинации?

– Нет никаких галлюцинаций, – доверительно проговорил Иван. – Вы… может, вы ее помните? Лидия Лебедева, лежала тут у вас в соседнем корпусе три года назад.

Трефилов помолчал, морща лоб.

– Нет, не помню такой. В любом случае чудес в этой жизни не бывает. Женщина, умершая три года назад, не могла с вами сейчас гулять во дворе. Вы это понимаете?

Иван видел, что врач относится к нему без пренебрежения, по-доброму и даже с пониманием.

– Но я же… я видел ее. Держал за руку. Поил кофе. Не мог же я все это сам себе выдумать?

Трефилов похлопал его по одеялу.

– Человек – создание хрупкое. А его психика – вещь вообще до конца неизученная. У вас был сильный стресс от смерти жены. Да еще тяжелая болезнь. В таком состоянии возможно все.

– То есть вы считаете… Лидия мне привиделась?

– Только так, дорогой мой, только так. Еще раз повторяю – чудес на свете не бывает.

С этими словами Трефилов поправил на Иване одеяло и вышел из палаты. Вскоре пришла сестра и сделала ему укол.

На Ивана навалилось отчаяние. Оно было еще чернее и беспросветнее, чем после смерти Нины. Лидии нет. Он сам себе ее придумал. Но как тогда быть со словами старой санитарки? Совпадение? В конце концов, на свете огромное количество женщин, носящих имя Лидия Лебедева. Одна из них действительно могла три года назад лежать в кардиологии. А Иван, видимо, слышал где-то подобное сочетание имени и фамилии, и теперь неожиданно они всплыли в его памяти вот таким причудливым образом.

Время тянулось медленно, по каплям, ненужное теперь, пустое время. Не надо никуда идти, нечего ждать, не на что надеяться. Иван все время спал. Возможно, сонливость была побочным действием уколов. А может быть, так его мозг спасался от глубокой душевной травмы. Он не понимал, сколько дней прошло. На улицу его не выпускали, он сидел в палате. Когда не спал, вставал и смотрел в окно, плачущее дождливыми каплями. Клен совсем облетел, на асфальте пузырились лужи. Скамейка казалась черной, на ее спинке сидели голуби, мокрые и сердитые.

Соседа выписали, и Иван остался в палате один. Он бродил взад-вперед по тесному четырехметровому пространству, как узник по тюремной камере. Перед глазами его стояла Лидия, ее бледное лицо, каштановые волосы, грустные зеленые глаза, тонкие кисти. Он не мог ни есть, ни спать, только все думал, понимая, что именно так и сходят с ума.

В какой-то момент Иван почувствовал, что смертельно устал. Ему захотелось лечь и ничего больше не видеть и не слышать. Он залез под одеяло, закрыл глаза. На него тут же навалился полубред-полусон. Лидия. Она шла по темному двору к нему навстречу. На губах была улыбка. В спину ей что-то ярко светило, не то фонарь, не то луна. Силуэт ее на фоне этого света казался четким, точно нарисованным тушью.

– Лида! – прошептал Иван, не веря своему счастью. – Ты не призрак! Ты есть. Ты пришла…

Она продолжала двигаться ему навстречу, он протянул к ней руки. Оставалось всего десять шагов, не больше. Внезапно свет погас, наступила тьма. Он больше не видел ее.

– Лида! Ты где? Пожалуйста, не исчезай! Пожалуйста!

Иван напрягал глаза, стараясь разглядеть что-нибудь в кромешной мгле, но вокруг была пустота.

– Лида-а! – крикнул он и очнулся…

В палате было светло. Яркий свет полной луны бледно-золотым потоком вползал в окно и спускался на стены и пол. Иван, мокрый от пота, сел на кровати. Его охватило какое-то невероятное лихорадочное возбуждение, руки дрожали, во рту было сухо. Он с трудом встал и сделал шаг к окну. Голова кружилась, ноги были ватными. Но он все же добрался до подоконника и выглянул во двор. В ярком лунном свете хорошо была видна скамейка. Дождь закончился, сильный ветер низко нагибал обнаженные ветки клена.

Иван, не отрываясь, смотрел и смотрел сквозь стекло. Внезапно ему стало казаться, что на скамейке кто-то есть! Он отчетливо различил хрупкую темную фигурку, скрючившуюся на конце лавочки. Сердце его скакнуло вниз и заколотилось бешеными ударами. Лидия?! Это она? Фигурка шевельнулась, он мог поклясться, что различает очертания женского тела – голова в беретке, пальто, нога закинута за ногу.

В следующее мгновение Иван выбежал из палаты. Коридор был пуст, на посту дремала пожилая медсестра, Оксана Степановна. Иван на цыпочках прокрался мимо нее. Вышел на лестницу. Он молил Бога только об одном – чтобы дверь корпуса оказалась открытой. На его счастье, она была заперта на щеколду. Иван тихонько отодвинул засов и шагнул на залитое лунным светом крыльцо. Тут же на него налетел порыв ветра, едва не сбив с ног. Иван ощутил, как его пронизывает насквозь холод, но, не обращая на это внимание, двинулся по асфальтовой дорожке к скамейке. Шаг, еще шаг. Он уже хорошо различал знакомое, родное лицо, видел красные пуговицы на черном пальто, каштановые кудри, выбивающиеся из-под берета.

– Лида! – Он бросился к ней, едва не упал, остановился у края скамейки, пораженный, счастливый до глубины души.

– Тихо! – Она приложила палец к губам.

– Это ты? Где ты была? Я искал тебя! Мне сказали, тебя здесь нет. Мне сказали… сказали ты умерла… давно… Лида, милая! Я ничего не понимаю… – Иван сел на корточки перед ней. Он целовал ее туфли, прижимался щекой к колючей шерсти пальто.

– Тихо, – повторила она еще раз и провела ладонью по его волосам. – Сядь. Садись.

Иван послушно сел рядом, пожирая ее глазами.

– Объясни мне! Что происходит? Куда ты делась?

– Это трудно понять, – тихо сказала Лидия.

– Объясни, я пойму, – проговорил он.

– Тебе сказали правду, – все таким же едва слышным, шелестящим голосом произнесла она.

– Какую правду? Кто сказал?

– Санитарка. Тетя Даша.

– Санитарка? С картами которая?

Лидия кивнула.

– Она сказала, что ты умерла три года назад, а до этого лежала в кардиологии!

Лидия смотрела на него и молчала. Он тоже молчал.

– Ты что… ты хочешь сказать, что…

Он протянул руку и дотронулся до ее плеча. Ощутил под пальцами живую плоть и улыбнулся.

– Но ты же не призрак? Это бред. Я могу дотронуться до тебя. Я тебя вижу.

– Теперь это можно сделать только ночью. И только при полной луне.

Он смотрел на нее, округлив глаза.

– Почему?

– Послушай, я умерла три года назад. Я призрак, привидение. Меня нет. Ты утром проснешься – и меня не будет. Мы можем видеться только раз в месяц по ночам.

– Раз в месяц? – Иван с трудом дышал. – Разве бывают привидения?

– Как видишь. – Лидия слабо улыбнулась.

– Плевать, – произнес он и тоже улыбнулся. – Хоть ты призрак, хоть кто. Мне все равно. Я… я люблю тебя. Лида, я тебя люблю, ты все, что есть у меня в жизни.

– Какой же ты глупый, Ваня, – она пристально заглянула ему в глаза, – как можно любить того, кого нет?

– Но ты же есть! Ты говоришь со мной!

Иван чувствовал, что замерзает. Его бил озноб. Пальцы оледенели. Но он продолжал сидеть и словно зачарованный смотрел на Лидию. Она что-то шептала, он почти не разбирал слов. Его охватила эйфория. Пусть они там все хоть лопнут, он ее нашел! Вот она, рядом. Он никуда ее не отпустит, досидит с ней до рассвета, дождется, пока луна исчезнет. И они будут вместе. Всегда, всегда…

– Всегда, – пробормотал Иван и облизал пересохшие губы. У него зуб на зуб не попадал.

– Ты бредишь, – испуганно проговорила Лидия. – Ты… – Она приложила руку ему ко лбу. – О господи, ты как кипяток. Зачем… – она не договорила и с тоской оглянулась по сторонам.

– Лидия… – продолжал бессвязно бормотать Иван.

Ему показалось, что ночь кончается, он схватился за ее руку, тоже ледяную.

– Я не пущу тебя… не отдам… не…

Порыв ледяного ветра заткнул ему рот. В груди возник ком и начал разрастаться, не давая сделать даже малейший вздох. Иван больше не видел Лидию, он ничего не видел. Все утонуло в белом тумане. Он почувствовал, что его тело стало невесомым, отделилось от земли и точно плывет по воздуху. А дальше все растворилось и угасло.

12

Снова над ним был белый потолок. Но было тихо, ни звука. Только что-то тикало мерно и навязчиво. Иван хотел окликнуть Лидию, но изо рта вырвалось лишь хриплое мычание. Дышать было тяжело и больно.

– Молчите. Вам нельзя говорить, – над ним склонилось женское лицо в маске.

Иван все же вздохнул с трудом и услышал явственный свист. Тиканье продолжалось, и он понял, что тикает у него в голове. Женщина обтерла его лоб марлей и поднесла к пересохшим губам ложечку с водой.

– Пейте. – Он послушно глотнул и тут же зашелся хриплым неудержимым кашлем. – Пневмония у вас, двухсторонняя, крупозная, – с жалостью сказала женщина, – трое суток были без сознания. В рубашке, видно, родились. Санитар вас во дворе нашел, ночью на скамейке, раздетого, полумертвого. Еще пятнадцать минут – и не вытащили бы.

Иван молча слушал, как свистят его легкие. Ему отчаянно хотелось спросить про Лидию, но страшная слабость парализовала все его существо. Он прикрыл глаза.

– Спите, – сказала врач. – Постепенно оклемаетесь. Организм у вас крепкий, несмотря на возраст. Выкарабкаетесь.

Она что-то еще говорила, но Иван уже не слышал этого, погрузившись в спасительный сон.

Он пробыл в реанимации неделю. Постепенно уколы и капельницы сделали свое дело – температура, долго державшаяся на максимальной отметке, поползла вниз, свист в груди прекратился, кашель сделался влажным, и стало возможно без боли делать вдох и выдох.

Каждый день к нему приходила Маша, молча сидела рядом, смотрела грустными глазами. Пару раз приехал Борька, неловко топтался рядом с высокой реанимационной кроватью, вздыхал, теребил только-только отпущенную светлую бородку. Заходил и Трефилов. Он выглядел подавленным и виноватым.

– Ну как же так, Иван Павлович? Недооценили мы ваше состояние, надо было смотреть за вами лучше. Не засни Оксана, вы бы не выскочили на улицу в холод в одной рубашке.

Его тон был настолько искренним и ласковым, что Иван растрогался почти до слез. Вот ведь какой человек, добрая душа. Слова худого не скажет, несмотря на то что Иван его под монастырь подвел своей ночной прогулкой: случись что нехорошее, врачу пришлось бы отвечать. Да и жалко трудов, потраченных на его лечение от язвы.

Иван невольно пожалел, что его сын не Антон Александрович, а Борька, равнодушный и слушающий лишь свою Зойку.

Трефилов еще немного посидел, рассказал пару смешных анекдотов, оставил у Ивана на тумбочке два румяных яблока и ушел.

Иван всех слушал, всем кивал, послушно подставлял руки под капельницы, а зад под уколы. Но в голове его зрели неведомые никому планы. Он думал, как ему отыскать Лидию. Видимо, она действительно призрак, но что это меняет? Они нужны друг другу; если она может приходить к нему в этот мир – значит, они могут встречаться.

Если бы мысли Ивана кто-то озвучил, всем без исключения было бы ясно, что это мысли сумасшедшего. Допившегося до чертей, до белочки, человека. Однако самому ему так не казалось. Он отлично помнил на ощупь пальцы Лидии, в ушах у него звучал ее голос, перед глазами стояло красивое бледное лицо. Она была для него реальностью, чудесной реальностью, которую нельзя потерять ни за какие коврижки.

Иван терпеливо ждал. Его перевели в палату. По ночам он вставал и смотрел в окно на совсем юный растущий лунный серп. Смотрел, как он крепнет, наливается округлостью.

Наконец наступило полнолуние, но Лидии на скамейке не было. Он смотрел в окно три ночи напролет. Пусто.

Луна начала спадать. Ивана стали готовить к выписке. В начале ноября приехал Борька на машине, погрузил два огромных пакета и спортивную сумку – все, что накопилось за время болезни Ивана, – в багажник, посадил отца и увез его из больницы.

13

В первые дни квартира казалась Ивану чужой и слишком просторной по сравнению с крошечной тесной палатой. Маша жила в бывшей детской, по утрам готовила ему кашу, в обед заставляла есть протертый суп и ревностно следила за тем, чтобы он принимал таблетки, прописанные Трефиловым от язвы. Она была печальной и молчаливой, на вопрос Ивана, надолго ли еще она останется, отвечала, что нет, ненадолго.

– Мне домой надо. Меня там семья ждет. Вот только как я тебя здесь оставлю такого? – Она вздыхала и уходила в комнату звонить домой.

Иван машинально пытался прислушаться к ее разговорам, но Маша говорила по-английски, ни черта не разобрать.

– А что твой Генрих, совсем по-русски не умеет? – спросил он как-то у дочери.

Она в ответ пожала плечами:

– Умеет. Но зачем ему это? Мы общаемся на его родном языке, – вздохнула в очередной раз и добавила: – Если тебе мешает, я могу дверь прикрыть.

Ивану, однако, Машины разговоры были по барабану, он весь был сконцентрирован на своем.

В первый же день пребывания дома он достал старенький Нинин ноутбук, зашел в поисковик и набрал слово «призрак». Тут же ему выскочило огромное количество ссылок. Иван придирчиво проглядел с десяток и остановился на эзотерическом форуме, который назывался довольно зловеще: «Мертвые среди нас». К его радости, на форуме общались и делились впечатлениями такие же страдальцы, как он. К многим приходили умершие близкие, кто-то познакомился со своей второй половинкой, а она оказалась из потустороннего мира – ну прямо совсем как у Ивана.

Он с головой ушел сначала в чтение, а затем и в переписку. Чтобы участвовать в диалогах, необходимо было зарегистрироваться. Иван с компьютером был на «вы», ноутом увлекалась исключительно Нина, а самому ему было лень вникать в премудрости типа авторизации и прочих деталей. Помыкавшись без результата в течение нескольких дней, он все же скрепя сердце решил обратиться за помощью к Маше. Та подошла, склонилась над ноутбуком, глянула на экран, потом на Ивана.

– Это еще что? Что за дикость?

Иван молчал, опустив глаза.

– Я не буду тебя здесь регистрировать, – твердо сказала Маша. – Ты чуть не умер из-за своих видений, тебя с того света вытащили. Неужели ты думаешь, что я своими руками устрою так, чтобы ты окончательно спятил?

– Ну не хочешь, как хочешь, – упрямо проговорил Иван. – Я все равно зарегистрируюсь, Серегу попрошу, он в компах шарит.

Маша в задумчивости стояла рядом и молчала. Иван пошевелил мышкой и принялся в сотый раз вводить логин.

– Дай сюда. – Маша взяла мышь из его руки. – Отойди, я сяду.

Иван, не веря своему счастью, поспешно вскочил. Он наблюдал за тем, как Маша ловко и быстро печатает буквы и цифры.

– Вот, можешь теперь переписываться. – Она указала на экран, на котором светилась вожделенная надпись «Добро пожаловать». – Тут нужно было придумать ник, ну, прозвище. Я записала тебя как Жана.

– Господи, да хоть Мухомором! – Иван уселся за стол. Руки его дрожали от нетерпения.

– Смотри, – строго предупредила Маша, – не вздумай ничего предпринимать из того, что тебе там будут советовать. Читать читай, если тебе от этого легче, а из дома я тебя никуда не выпущу. Понял?

– Понял, – с готовностью кивнул Иван.

Его глаза уже скользили по строчкам, пальцы бегали по клавишам. Маша вздохнула и ушла. Иван набрал сообщение.

«Кто здесь влюблен в призрак? Есть такие?»

Минуту никто не отвечал. Потом посыпались эсэмэски: «Я влюблена», «Я встречаюсь с призраком», «Ко мне по ночам является дух моей девушки, она погибла в автокатастрофе». Иван лихорадочно перечитывал послания, не зная, с кем начать переписку. Наконец он выбрал какого-то Лео, который сообщал, что встречается с любимой в ночь полнолуния.

Поглощенный общением, Иван не заметил времени. Когда он пришел в себя, оказалось, что уже вечер. Маша позвала его ужинать.

– Тебе вредно столько времени проводить за экраном. – Она внимательно глядела на Ивана. – Ты бледный, и глаза покраснели. Я жалею, что помогла тебе с этой чепухой.

Иван и сам чувствовал, что устал. К тому же переписка с Лео не принесла ему желаемого облегчения. Ничего конкретного тот ему не сообщил, писал общие фразы, слог у него был выспренний, сложный для Иванова восприятия. Он, однако, питал надежду на то, что завтра поближе познакомится с другими своими корреспондентами и среди них найдется кто-то более интересный и продвинутый в области привидений. Но назавтра все было точно так же, с той лишь разницей, что Иван почти целый день переписывался с девушкой под ником Ариэль. У той случился роман с призраком, пока она отдыхала в Турции. С тех пор бедняжка страдала и никак не могла забыть своего призрачного мужчину, который являлся к ней каждую ночь в номер пятизвездочного отеля.

Пообщавшись еще с двумя такими же абонентами, Иван пришел к выводу, что все они просто-напросто больные на голову, несчастные люди, полностью ушедшие из реального мира в вымышленный и живущие бесплодными грезами. Но ведь у самого него все не так! Лидия действительно существует, возможно, ей нужна его помощь, ее надо разыскать во что бы то ни стало. Но как?

Иван вяло съел приготовленный Машей обед, лег на диван и задумался. Включенный ноут тихо пощелкивал – это продолжали приходить новые сообщения с форума. Иван прикрыл глаза, стараясь воссоздать в воображении образ Лидии. Ее лицо тут же возникло перед ним, как живое. Сердце сжалось от пронзительной боли. Иван немного полежал, не выдержал и подошел к столу. Глянул на экран, словно в нем было спасение от острой душевной боли. Поколебался и открыл последнее сообщение.

«Добрый вечер, Жан. Мое имя Ночной дух. Я могу вам помочь соединиться с возлюбленной».

Рука Ивана дрогнула, мышка щелкнула на сообщение, и оно исчезло.

«Пропало!» – с ужасом подумал Иван и стал лихорадочно шарить во вкладках.

Сообщение нашлось в корзине. Иван трясущимися руками извлек его оттуда, перечитал несколько раз и написал ответ: «Я буду очень признателен. Что нужно делать?»

Абонент ответил довольно быстро. «Сходите на кладбище, накопайте немного земли, киньте горсть в ближайший проточный водоем, остальное оставьте на пешем перекрестке. Подождите два дня. Потом выходите во двор при любой луне – ваша подруга будет вас ждать там».

Иван, шевеля губами, снова и снова перечитывал послание. Звучит убедительно. Во всяком случае, чувствуется почерк знатока, а не сопливых мальчиков и девочек, страдающих от одиночества и неразделенной любви.

Он открыл страничку Ночного духа. На аватарке была изображена черная летучая мышь, на заднем плане сияло небо, усыпанное крупными звездами. Иван несколько минут разглядывал страничку, потом подумал и написал: «Спасибо. Так и сделаю». Тут же пришел ответ: «Удачи!»

Иван вышел с форума, закрыл ноутбук и вернулся на диван. Он был готов последовать совету Ночного духа, но нужно было обдумать детали. Например, как ночью идти на кладбище? Маша его и днем-то из дому не выпускает, а ночью? Да и страшновато как-то. Иван тут же одернул себя. Чего ему бояться? Он и так дважды был на волосок от смерти, так неужели Лидия не стоит того, чтобы рискнуть ради нее!

Иван открыл на телефоне карту, нашел ближайшее кладбище. Идти до него от дома было минут двадцать быстрым ходом. Можно, конечно, вызвать такси. Иван решил, что так и поступит. Оставалось придумать, как быть с Машей. Если дождаться, пока она уснет, можно, наверное, потихоньку выйти из квартиры. На все про все часа полтора, и потом он должен вернуться. Даже если Маша за это время проснется – ну что она может сделать? Начнет звонить ему, ругаться. Все это терпимо, можно пережить. Зато он добудет земли для обряда.

Иван совсем успокоился, ему стало хорошо, легко. Он с аппетитом поужинал и лег спать, поставив будильник на три часа ночи.

14

Он проснулся тотчас же по сигналу. Быстро вырубил звонок, чтобы не разбудить Машу. Крадучись пробрался в прихожую, оделся, не зажигая света, и потихоньку вышел на площадку. Спустился во двор, вызвал такси. Чтобы не пугать водителя, Иван назвал ближайший адрес, от которого до кладбища было рукой подать. Таксист высадил его посреди ночной улицы, на прощанье окинув подозрительным взглядом, и умчался во тьму.

Иван медленно подошел к ограде. Это было старое церковное кладбище, на котором давно никого не хоронили. Вокруг не горел ни один фонарь. Иван зашел в калитку и в растерянности остановился. Он прихватил с собой контейнер для земли и небольшой садовый совок, которым Нина рыхлила горшки с цветами на балконе. Не зная, куда идти, Иван почти на ощупь двинулся куда-то вбок. Дошел до ближайшей могилы, опустился на корточки и почувствовал, как кружится голова. Превозмогая слабость и подкатывающую к горлу тошноту, он достал совок и ковырнул им промерзшую землю. Отбросил в сторону первую горсть и продолжал копать.

В кармане куртки завибрировал телефон. Иван вздрогнул и остановился. Маша! Проснулась и обнаружила, что его нет. Он засуетился, бросил совок, вытащил телефон. На экране светилась надпись: «Серега». Какого черта ему нужно ночью? Иван с досадой сбил вызов и вонзил в землю совок. Экран вновь осветился и угрожающе зарычал.

Иван вдруг опомнился. Встал с земли. Ноги у него дрожали, лоб покрылся холодным потом. Что это с ним? Что он делает? Роет ночью чужую могилу на кладбище! Да это настоящее безумие.

Телефон зазвонил в третий раз.

– Да, – хрипло проговорил Иван.

– Привет, Вань, – гаркнул ему в самое ухо Серега. – Не спишь?

– Н-нет.

– Вот и я не сплю, – обрадовался Серега. – Трубы горят. Ты как, братан? Как себя чувствуешь?

– Нормально чувствую, – пробормотал Иван. – Ты днем не мог позвонить?

– Дак спал я днем. Отключился, да и продрых до половины второго. А теперь бессонница замучила. И выпить охота, просто страсть. Может, ты того… приедешь? Посидим по-человечески. А?

Иван не удержался и нервно хохотнул. Видел бы его сейчас Серега, во мраке, посреди могил, с совком в руках.

– Что ты смеешься? Надо мной? – обиделся Серега. – Так это напрасно. Я ж к тебе, как к другу…

– Да нет, не над тобой. Это я так, о своем. Не приеду я, брат, не могу. Дочка не отпустит. – Иван облизал пересохшие губы.

– А, дочка… да, она у тебя строгая, – согласился Серега. – Ну, прошу пардону. Пойду приму снотворное в гордом одиночестве.

– Не переборщи только, – предупредил его Иван.

– Постараюсь.

Серега отключился.

Иван выдохнул с облегчением. Глаза его привыкли к темноте, и он поглядел на заполненный землей контейнер. Ему стало стыдно и жутко. Он ударом ноги отшвырнул контейнер в кусты, туда же кинул совок и медленно поплелся обратно к воротам. Через пятнадцать минут другое такси доставило его к дому.

Едва он сунул ключ в замочную скважину, дверь распахнулась. Маша в халате поверх ночнушки стояла перед Иваном, вид ее не предвещал ничего хорошего.

– Ты где был?

– В магазине. – Иван попробовал улыбнуться, но губы его не слушались. У него получилась лишь кривая ухмылка.

– В каком еще магазине? Ночь на дворе!

– Тут недалеко круглосуточный, – пробормотал Иван, чувствуя себя идиотом.

Маша молчала, глядя на него в упор. Лицо ее в тусклом свете прихожей казалось мертвенно-бледным.

– Понимаешь, – все тем же виноватым тоном, продолжил Иван, – селедки захотелось, прямо мочи нет.

– Селедки? В три часа ночи? Пап, ты спятил? – Маша резко повернулась и пошла от него в комнату, на ходу бросив: – Немедленно раздевайся и в постель.

Хлопнула дверь. Иван покорно снял куртку и ботинки и пошел к себе. В голове стучал молот, ладони были мокрыми и холодными. Он залез под одеяло, его знобило, как при температуре. Он сам не понимал, как мог проделать весь этот фортель с кладбищенской землей.

Постепенно он согрелся, успокоился немного и наконец уснул.

Проснулся Иван лишь к полудню. Сначала ему показалось, что все произошедшее ночью – сон. Потом он увидел землю под ногтями и все вспомнил. Ему стало до чертиков совестно перед Машей, даже на глаза ей показываться было страшно. Все же Иван выполз из комнаты, постоял под душем, стараясь прийти в себя, и робко заглянул на кухню.

– А, выспался. – Маша стояла у плиты, что-то помешивая в большой кастрюле. – Я надеюсь, больше такого не повторится?

Иван кивнул и сел пить чай. Его неудержимо тянуло поглядеть компьютер – нет ли новых сообщений от Ночного духа. Маша больше к разговору о его ночном исчезновении не возвращалась, и Иван почувствовал себя слегка уверенней. Он допил чай, доел приготовленные Машей бутерброды, выпил лекарство и отправился к себе.

Сообщения были. Целых два.

«Как дела, Жан?» «Удалось ли добыть земли?»

«Нет, – ответил Иван. – Мне помешали».

Иван не стал сообщать Духу о том, что он сам ушел с кладбища и не воспользовался уже накопанной землей.

«Плохо», – лаконично отозвался Дух.

«Плохо, – согласился Иван. – Может есть более простой способ?»

«Ждите, – велел Дух, – ваша дама скоро должна появиться. Я чувствую».

«Но как я узнаю?» – забеспокоился Иван.

«Смотрите в окно».

– Пап, – раздался голос Маши, – вылезай из-за ноута, к тебе пришли.

В прихожей стоял Семен. В одной руке у него была авоська с бананами, в другой огромный торт от «Палыча».

– Ты прости, брат, не мог к тебе в больницу выбраться, на работе цейтнот плюс жена слегла с гипертонией. Два месяца как белка в колесе. Только очухался и сразу к тебе.

Они сидели в кухне, пили чай с тортом, Маша деликатно ушла, оставив их одних.

– Так-то, Палыч. – Семен дул на чай и смотрел на Ивана сквозь толстые стекла очков. – Ты молоток, выкарабкался. Не переживай, все наладится. И работку тебе подкинем, даже не сомневайся. Ты только окрепни сначала, сил наберись.

– Спасибо, Сэм. – Иван был тронут.

Ему хотелось поделиться с давним другом самым сокровенным. Однако он боялся. Он уже привык к тому, что все его откровения вызывают лишь жалостливую улыбку. Семен начал сам.

– Слушай, Вань, Машка твоя мне вкратце все рассказала. Ну, отчего ты второй раз в реанимацию загремел. Призрак какой-то к тебе явился. Это правда?

Иван помолчал, ковыряя ложечкой кусок торта. Потом сказал:

– Правда. Ее зовут Лидия. У нее было больное сердце, она лечилась в больнице три года назад и тогда же умерла.

– Кто это тебе сказал? – Семен недоверчиво приподнял бровь.

– Одна санитарка. Она ее помнит.

– Ну ты даешь! – Семен хмыкнул и глотнул из чашки. – Верить какой-то санитарке! Мало ли что она скажет!

– Зачем ей врать? – удивился Иван.

– Мало ли зачем. Чужая душа потемки. Вот что, я завтра пойду в больницу, схожу в архив и все узнаю о твоем призраке. А то так свихнуться раз плюнуть.

Иван печально кивнул. Семен еще немного посидел и откланялся.

Маша в комнате тихо говорила по телефону, прикрыв дверь. Ивану показалось, что он различает русскую речь. Он прислушался, но слов было не разобрать.

Он подошел к окну. В черном небе сияла луна. Иван невольно бросил взгляд на скамейку у подъезда, но там сидел лишь пьяный мужик с бутылкой пива. Что делать? Снова идти на кладбище? Исключено, Маша его не отпустит, да и негоже это. Последовать совету Ночного духа и каждую ночь смотреть в окно? Или дождаться, пока Семен сходит в архив? Иван остановился на последнем. Он еще немного посидел у окна и лег спать.

15

Семен позвонил на следующий вечер.

– Слушай, я все узнал. В общем, санитарка твоя правду сказала. Была такая Лебедева Лидия Дмитриевна, 42 года. Действительно, лежала во второй кардиологии и действительно умерла три года назад.

– Как тебе удалось узнать? – выдохнул Иван.

– Да проще простого. Шоколадку подарил девчонке из архива. Большую шоколадку. Ну и еще кое-что. – Семен хитро усмехнулся.

– И что теперь делать? – растерянно проговорил Иван.

– Не знаю. Я бы… я бы сходил к ней домой. Посмотрел, что да как. С родными бы поговорил. С точки зрения здоровой психики то, что ты рассказываешь, невероятно. Но факт остается фактом – Лидия Лебедева действительно существовала, ты ее не выдумал.

– А это идея! – обрадовался Иван. – Вот только адрес… где его взять?

– Уже взял, – довольный, ответил Семен. – Хочешь жить, Ваня, умей вертеться.

Иван даже вымолвить ничего не мог. Стоял с трубкой у уха и глупо улыбался. Семен продиктовал ему адрес.

– Сходить с тобой или сам?

– Сам, – твердо произнес Иван.

– Ну как знаешь.

Семен повесил трубку. Из комнаты выглянула Маша.

– С кем ты разговаривал?

– С Семеном.

– Он же вчера только был.

– Ну и что. Он мой друг.

– Друг, – неожиданно с неприязнью проговорила Маша. – Где он был, этот друг, когда ты спивался здесь один?

– Перестань, – осадил ее Иван. – Он помогал. Работу мне нашел.

– Тоже мне работа. – Маша пренебрежительно поджала губы.

– Хоть какая. Жить же на что-то нужно. Борька с Зойкой меня кормить не собираются, а до пенсии далеко.

– Да, наверное, ты прав. Прости, – тут же сдалась Маша. – Вот что, я завтра должна уйти по делам. Побудешь один?

– Конечно. Даже не волнуйся!

Иван был в восторге от неожиданно свалившейся на него свободы. Теперь, чтобы сходить по адресу, добытому Семеном, не надо будет объяснять Маше, куда это он собрался.

– Хорошо, – согласилась она, – из дома далеко не выходи, погуляй во дворе. Про лекарства не забудь! И не вздумай покупать никаких селедок!

– Договорились.

Ночью Ивану не спалось. Он нервничал, представляя в красках, как придет к Лидии домой и что это ему даст. Вдруг в квартире давно живут чужие люди? Под утро он уснул тревожным прерывистым сном.

Когда Иван проснулся, Маша уже ушла. Он позавтракал, немного полежал после еды, как его учил Трефилов, затем принял душ, оделся и вышел на улицу.

Дом Лидии находился на другом краю города, Ивану пришлось спуститься в метро. Он с лета не ездил на транспорте, у него слегка кружилась голова, в ногах чувствовалась слабость. Его пугала толпа, бесконечное оживление, суета. Все же он кое-как добрался до места. Отыскал дом, блочную старенькую пятиэтажку, нашел подъезд. Кода домофона он не знал, дождался, пока кто-то из жильцов выйдет, и зашел.

Квартира была на пятом, последнем этаже. Иван остановился перед обшарпанной дверью. Руки его стали ледяными. Он сделал глубокий вдох и решительно надавил на звонок. Послышались легкие и быстрые шаги, глазок на мгновение потемнел. Несколько секунд за дверью было тихо. Затем женский голос произнес глухо и нерешительно:

– Вы к кому?

– Откройте, пожалуйста, – попросил Иван.

Снова тишина. И наконец лязг цепочки. Дверь распахнулась. На пороге перед Иваном стояла девушка лет 22–23, худенькая, босая, одетая в холщовые бриджи цвета хаки и свободную клетчатую рубашку, застегнутую лишь на несколько пуговиц. Длинные, роскошные и волнистые русые волосы спадали ей на плечи и грудь. Серые глаза смотрели настороженно.

– Вам чего? – Голос ее сорвался, она закашлялась и схватилась за горло. – Болею, охрипла, – пояснила она шепотом.

Иван сочувственно кивнул.

– Позвольте мне войти. Не бойтесь, я не вор и не мошенник. Мне… мне очень надо поговорить с вами.

Девушка колебалась. Видно было, что она боится. Да и вообще вид у нее был какой-то затравленный и несчастный. Бледное, почти бескровное лицо, под глазами темные тени. Однако само лицо удивительно правильное, редкой красоты, с точеными чертами. Она наконец кивнула.

– Заходите.

Иван сделал шаг и очутился в коридоре. Вокруг царили ужасающая нищета и запустение: из мебели только старая, покосившаяся вешалка с тумбой. Порванные обои свисают небрежными лохмотьями, паркетная доска почернела от времени.

Девушка кивнула в сторону комнаты:

– Туда.

Она говорила полушепотом, продолжая держаться за горло, видно, опасаясь нового приступа кашля.

Иван хотел снять ботинки, но она махнула рукой:

– Лишнее.

Они зашли в единственную небольшую комнату, такую же пустую и обшарпанную, как прихожая. Хозяйка квартиры указала на старый продавленный диван, небрежно покрытый линялым, в катышках, пледом.

– Садитесь.

Иван послушно сел.

– Что вы хотели? – В глазах у нее отчетливо читалась усталость.

– Как вас зовут? – спросил Иван.

– Вам зачем? Катя.

– Я Иван Павлович. – Иван помялся, не зная, как начать разговор. – Катя, скажите, в этой квартире когда-то жила Лидия Лебедева?

– Это моя мать. Она умерла. Давно.

У Ивана перехватило дыхание. Значит, это и есть дочь Лидии, с которой она, по ее словам, была в напряженных отношениях? Совсем непохожа, только руки – те же длинные, хрупкие пальцы, те же изящные запястья.

– Вот что, Катя, – тихо проговорил Иван. – Сейчас я вам кое-что расскажу. Одну интересную историю. Вы только не сочтите меня за психа.

Катя молчала, с безучастным видом играя своими кудрями.

– Я знаю вашу маму, – сказал Иван. – Знаю Лидию. Мы с ней познакомились в больнице.

– Вы лежали вместе с ней?

– Нет, мы познакомились сейчас, совсем недавно, меньше месяца назад.

Она оставила волосы и смотрела на него, округлив глаза.

– Видите ли, Лидия не исчезла с лица земли, – осторожно начал Иван. – Ее тело, вернее, ее призрак, здесь, среди нас. Она села ко мне на скамейку. В больничном парке. Мы разговаривали. Она даже рассказала мне о вас, что переживает за ваши отношения.

– Вы сумасшедший? – хрипло проговорила Катя.

– Я абсолютно нормальный. Вы же видите, я нашел вас, нашел адрес. Я знаю все про вашу маму. Но я не был с ней знаком при ее жизни.

Она покачала головой:

– Так не бывает.

– Бывает, Катя. Я много читал об этом, я знаю. Она появляется в полнолуние.

– Кто?

– Лидия. Ваша мама.

– Глупости. Идите отсюда. Вы безумец. – Катя распахнула дверь комнаты. – Уходите!

Она вдруг пошатнулась и схватилась за косяк.

– Что с вами? – Иван вскочил и бросился к ней.

Он подхватил легкое, почти невесомое тело девушки. Она не противилась, безвольно свесив голову ему на плечо.

– Вот так, тихонько. – Иван донес Катю до дивана и бережно уложил, подсунув под голову старенькую засаленную подушку. – Вам плохо? Что болит? Скажите!

– Голова кружится, – с трудом шевеля губами, проговорила Катя. В лице ее не было ни кровинки.

– Я сейчас. Я вам чая горячего, с сахаром. Сейчас, мигом… – Он побежал в кухню.

Обстановка и там была убогой донельзя. Иван поискал глазами электрочайник и не нашел. Взял первый попавшийся ковшик, поставил воду на плиту. Распахнул старенький холодильник – он был пуст, не считая увядшей морковки и банки кильки в томате.

– Господи, да что же это? – пробормотал Иван.

Сахара он тоже не нашел, зато на столике лежала упаковка меда из Макдоналдса. Иван сунул в стакан с кипятком какой-то копеечный пакетик чая, налил туда меда и вернулся в комнату.

– Пейте. – Он протянул стакан Кате.

Та стала пить мелкими глотками. Это напомнило Ивану Лидию. Значит, все-таки что-то есть общее. Ее лицо слегка порозовело.

– Катя, вы сегодня ели что-нибудь?

Она отрицательно помотала головой.

– Как же так? У вас будет голодный обморок. Послушайте, вы лежите, а я сбегаю в магазин и в аптеку. Надо же вас хоть как-то накормить и подлечить.

Она лежала и молчала, глядя на Ивана большими серыми глазами в обрамлении черных длинных ресниц.

– Я пошел, – бодро сказал Иван, – скоро вернусь.

Он вышел из квартиры, спустился вниз и огляделся в поисках продуктового магазина. Невдалеке виднелся «Магнит». Иван рванул туда, параллельно шаря в карманах в поисках денег. Он накупил фруктов, сыра, взял свиной антрекот, нормального чая и две плитки шоколада. Затем забежал в аптеку и купил недорогое средство от кашля. На этом его финансы спели романсы. Но Иван был доволен. Он мигом добежал до дома и позвонил в квартиру. Катя долго не открывала, и Иван испугался, что ей стало худо и она потеряла сознание. Наконец дверь распахнулась. Катя с любопытством смотрела на пакеты в руках Ивана.

– Ну вот, сейчас накормим тебя. – Он осторожно отодвинул ее и зашел в квартиру. – Мясо будешь?

Он не заметил, как перешел на «ты». Она кивнула. В глазах ее зажегся жадный блеск.

«Да она давно голодает», – подумал Иван с жалостью.

Через десять минут на единственной облезлой сковороде скворчал и брызгался маслом антрекот. Катя сидела за столом, пила крепкий сладкий чай и ела бутерброды с сыром и шоколад. Лицо ее разрумянилось, ноздри слегка раздувались, принюхиваясь к запаху жареной свинины. Иван заставил ее выпить сироп от кашля, она нехотя подчинилась, морщась от отвращения:

– Брр… Гадость. Слишком сладкий.

– Ты одна живешь? – спросил ее Иван, переворачивая антрекот.

Она кивнула.

– Одна.

– Работаешь?

– Сейчас нет.

– На что же ты живешь? – удивился Иван.

– Картины продаю. Иногда.

– Картины? Ты художница?

– Ну можно и так сказать. Я не доучилась, бросила.

– И покупают твои картины?

Она вздохнула и откусила острыми ровными зубами край шоколадки.

– Иногда.

– Ясно. – Иван выключил газ, положил отбивную на тарелку и поставил ее перед девушкой. – Ешь давай.

Она поспешно вонзила вилку в поджаристый мясной бок.

– Почему у тебя такая пустота в квартире? Где мебель, вещи?

– М-м, – пробормотала Катя с набитым ртом.

Он посмотрел на нее с недоумением. Она махнула рукой.

– Долгая история.

– Я не тороплюсь. – Иван усмехнулся. – Давай, выкладывай.

– Квартира чужая. Я здесь не хозяйка и даже не прописана. Плачу аренду, денег не хватает, пришлось все, что можно было, продать за долги.

– Как это квартира чужая? Что ты такое говоришь? Это же… это ведь мамина квартира? Лидии? – Иван запнулся, чувствуя неловкость.

– Была мамина. После ее смерти я вляпалась в одну историю. Долго рассказывать. – Катя доела остатки антрекота и с сожалением оглядела пустую тарелку. – Короче, обманули меня. Предложили выгодный вроде вариант, а на деле осталась я без квартиры, с пропиской в тьмутаракани. Вот теперь живу тут Христа ради, есть деньги – плачу, нет – вещички распродаю.

Иван молчал, потрясенный ее рассказом. Вот ведь, бывают в жизни ситуации похуже той, в которой очутился он сам.

– Спасибо, – сказала Катя. – Я выйду, покурю.

– Иди, – согласился Иван.

Она ушла на балкон. Он сидел у стола в оцепенении и думал о том, что было бы, если бы он не пришел. Девчонка на грани, больная, без денег, без еды, в четырех стенах, еще немного – и ей бы потребовалась серьезная медицинская помощь. Ему вдруг пришла в голову совершенно невероятная мысль – что, если призрак Лидии явился к нему не просто так. Что, если… если она заботилась о Кате, хотела, чтобы кто-то помог ей, протянул руку…

Послышались босоногие шаги. Катя стояла в проеме между кухней и коридором. Вид у нее был куда лучше, чем час назад. «Какая красавица, – невольно отметил про себя Иван. – Странно, что нет с ней рядом никого, кто бы поддержал ее, защитил. Нет мужчины».

– Послушай, так существовать нельзя, – сказал он твердо.

– А как можно? – Она пожала плечами. Лицо ее было равнодушным и отрешенным.

– Тебе надо питаться. Ты молодая, еще рожать должна. И с квартирой что-то нужно решать.

– Легко сказать. – Катя откинула за спину волосы. – Ничего тут не поделаешь. Сама виновата. Дурой быть не надо.

– Я… я мог бы помочь, – несмело предложил Иван.

– Помочь чем?

– Я мог бы приходить сюда, иногда. Немного подкармливать тебя. И нам было бы веселей.

– Нам? – Она смотрела на него с изумлением.

– Нам, – твердо повторил он. – Нам ведь обоим одиноко. И Лидии не хватает и мне, и тебе. Мы оба… любим ее.

– Вы хотите сказать, что влюбились в призрака?

Он грустно кивнул.

– Ну вы даете, как вас… Иван. Это просто бред какой-то.

Она довольно фамильярно опустила его отчество, но он не обиделся. Он чувствовал, что нужен здесь, что в силах хоть как-то изменить жизнь этой странной девушки, принести пользу, а не просто коптить небо, заливая тоску алкоголем. И Лидия на том свете будет спокойна, что кто-то заботится о ее дочери…

– Вот что, Катя, – проговорил Иван с решимостью, – не будем спорить. Безумец я или нет, для тебя это не имеет никакого значения. Считай, что мать меня послала к тебе в трудную минуту.

– С небес. – Она насмешливо улыбнулась, но больше ничего не сказала.

– Нужно привести квартиру в порядок. Купить посуду, необходимые вещи. Это же просто бомжатник какой-то. – Иван выразительно оглядел кухню.

– У меня нет сил на это, – просипела Катя. – Да и не умею я этого всего…

– Я умею, – перебил ее Иван. – Ты отдыхай. Можешь поспать. Я скоро вернусь.

– О'кей.

Она ушла в комнату. Иван оделся и снова вышел на улицу. Спросил во дворе, где находится ближайший Сбербанк и направился туда.

16

– Вы действительно хотите снять деньги с вклада? – Девушка-операционистка смотрела на него с недоверием.

– Да, хочу.

– Хорошо. Пишите заявление.

Иван взял бланк и отошел к окну. Это было все, что у него оставалось после смерти Нины. Она пилила его, заставляя много лет хоть копеечку, но откладывать в банк, на счет. Вот и скопилась мало-мальская сумма, не бог весь сколько, но все же деньги. Иван старался не думать о том, что он не работает и вклад – его единственный сейчас источник дохода. Лидия и Катя сейчас важнее. А там что-нибудь придумается, в конце концов, Семен подкинет работенку, ведь обещал же.

Он решительно подошел к окошку и протянул заявление девушке. Та шлепнула печать и велела:

– Получать в кассе.

Через пятнадцать минут довольный Иван уже шагал по улице, ощущая себя деловым и платежеспособным. Он зашел все в тот же «Магнит», купил губок и порошков, а также пару кастрюлек, чашки, еще продуктов. Едва волоча тяжеленные пакеты, добрался до Катиного дома. Тяжело дыша, поднялся по лестнице, думая о том, что сказала бы Маша, видя его сейчас. На этот раз Катя открыла сразу же.

– Ого! – Она весело присвистнула. – Может, вы того, Санта-Клаус? С рождественскими подарками.

Иван заметил, что голос ее звучит менее хрипло, и обрадовался: значит, лекарство помогает.

– Ну, до Рождества еще далеко, – невозмутимо проговорил он, ставя пакеты на грязный выщербленный паркет. – Скорей, я тетя Ася.

– Какая еще тетя Ася? – удивилась Катя.

– Реклама такая раньше была по телику – тетя Ася с порошками приезжала в дом к сестре с племянниками, и там все начинало сиять чистотой.

– Вот оно что. – Катя понимающе кивнула.

Иван с энтузиазмом принялся за уборку. Начал с кухни, оттер, что было возможно, затем надраил ванную. Вымыл пол в комнате. Катя сначала наблюдала за ним, ничего не делая, затем потихоньку начала помогать. Иван чувствовал подъем, от утренней слабости и вялости и следа не осталось. Наконец он оглядел квартиру и остался доволен.

– Сойдет для начала. Теперь обедать!

Они с Катей сварили в новой кастрюльке макароны, пожарили купаты, нарезали помидоры для салата.

– Господи, да я так последний раз ела года полтора назад.

Катя с восторгом уплетала купаты. Иван смотрел на нее, и сердце его наполнялось тихой радостью. Ему казалось, что Лидия где-то рядом, невидимая, смотрит на них и улыбается своей милой, застенчивой улыбкой.

– Покажи свои картины, – попросил он Катю, когда она наелась.

– Вам правда интересно? – Она прищурилась.

– Очень. Я никогда не был знаком с настоящими художниками.

– Говорю же, я не художница. Из академии меня выперли за хвосты и прогулы. Я только полтора курса и отучилась.

– А мне всегда казалось, что художник – это не профессия, а призвание.

– Ну, профессионализм никто не отменял. – Катя пожала плечами. – Ладно, идем смотреть.

Она привела его в комнату и распахнула дверь в кладовку. Там на полках были аккуратно расставлены картины. Много.

– Можно? – Иван дотронулся до одной.

– Можно, – разрешила Катя.

Он вытащил картину на свет, глянул и замер, восхищенный. Деревенька, занесенная снегом, колечки дыма над трубами крыш, саночки, летящие с горки, вдали темные зубчики елей. И холодное оранжевое солнце.

– Как красиво!

Он взял другую картину, третью. Это все были пейзажи, зимние, весенние, летние.

– Ты очень талантлива. – Иван был тронут и взволнован до глубины души. Вот какая дочка у Лидии, настоящее юное дарование. Он хотел смотреть еще, но Катя остановила его:

– Хватит на первый раз.

– Хватит так хватит. – Он послушно отошел от кладовки.

Катя бережно сложила картины и расставила их по местам. Затем крепко прикрыла дверку.

– Ты с твоим талантом должна быть миллионершей!

Она посмотрела на него и грустно усмехнулась:

– Никто их не покупает.

– Почему?

– Не знаю. Видимо, из меня скверный коммерсант. Написать могу, а продать не выходит. Салоны заламывают адскую комиссию. Мне достаются копейки.

– Мы еще с ними разберемся, – пообещал воодушевленный Иван.

Катя глядела на него все с той же незлой насмешливостью.

– Ну-ну.

Потом посмотрела на часы, одиноко висящие на голой ободранной стене.

– А вам не пора домой? Разве вас никто не ждет?

Домой! Иван вдруг спохватился и понял, что провел у Кати почти весь день. Маша наверняка давно пришла, волнуется. Сейчас начнет звонить, еще, чего доброго, плакать. Но уходить отсюда ему совсем не хотелось.

– Давай еще немного посидим, – сказал он Кате, – чаю попьем. Я пирожные купил. А там уж пойду.

– Я лопну, – улыбнулась Катя, – разве можно столько есть?

Однако Иван видел, что она не против его общества. Да и чаю с пирожными ей явно хотелось. Так они и сделали – вскипятили воды в ковшике и сели за стол чаевничать.

– У тебя есть отец? – осторожно спросил Иван у Кати.

– Есть. Но мы с ним не общаемся.

– Почему?

– Не знаю. Он никогда особенно не интересовался мной, даже когда я была маленькая. А уж когда выросла – и подавно.

– Но вы созваниваетесь хоть иногда? Видитесь?

– Нет.

– А друзья? Друзья есть у тебя?

Он пытался понять, как могла она оказаться в такой тяжелой ситуации и никто ей не помог. Даже не попытался.

– Друзья? – Катя задумалась на секунду и отрицательно помотала головой. – Нет, друзей нет.

– Да как же так? – не выдержал Иван. – В твоем возрасте должна быть студенческая или молодежная компания, гулянки, танцульки.

– Ха, – засмеялась Катя, – сейчас не то время, не так, как было в вашу молодость. Вы ж небось совсем старый.

Иван сконфуженно молчал. Конечно, а чего он хотел? Катя намного моложе его Борьки, для нее Иван – древняя мумия. Катя поняла, что сказала бестактность. Вид у нее сделался виноватым.

– Я вас обидела? Ну простите, я не хотела. Я просто имела в виду, что сейчас молодежь другая, каждый сам по себе. А я тем более. Я жутко неконтактная.

– Что ж ты, так и сидишь целыми днями одна в квартире?

Она кивнула.

– И не скучно тебе?

– Нет. Я пишу. Иногда леплю. Лепить, правда, недавно начала, но выходит неплохо.

– А если тебя выгонят из квартиры? Что тогда?

– Не знаю, – беспечно проговорила Катя. – Съеду куда-нибудь. Комнату сниму. Мне много не надо – была бы кровать да мольберт и краски.

Иван понимающе наклонил голову. В это время у него зазвонил телефон.

– Ты где? – взволнованно произнесла в трубку Маша. – Мы тебя потеряли. Все в порядке?

– Все хорошо, – успокоил Иван дочь, – я гуляю. Скоро приду.

– Не вредно тебе так долго гулять?

– Я потихоньку. Не один, с Серегой, – соврал он.

– Вы там, часом, того… не выпили? – совсем расстроилась Маша.

– Что ты, даже не думай. Об этом речи нет.

– Ну хорошо, – наконец успокоилась она, – ты таблетку принял?

– Да, все в порядке.

– Ладно. Давай домой, я обед сварила.

Иван убрал телефон и улыбнулся Кате, которая вопросительно глядела на него.

– Дочь. Нервничает, переживает за меня.

– Почему переживает?

– Я болел долго, в больнице лежал.

– А, ясно, – произнесла она довольно равнодушно.

Иван вновь, как когда она назвала его старым, ощутил укол обиды. Но тут же сам себя одернул: Катя еще ребенок, чего от нее ждать? Сочувствия, понимания? Ей не до того сейчас.

– Ладно, пойду я, – проговорил он и встал, – еды хватит дня на два. У тебя одежда-то теплая есть?

Она кивнула.

– Есть. Пуховик. И сапожки демисезонные.

– Какие демисезонные?! На улице минус двенадцать!

– А я не выхожу туда, на улицу, – беззаботно объяснила Катя и снова закашлялась.

– Ладно. Завтра приду, пойдем покупать тебе сапоги, – тоном, не терпящим возражения, произнес Иван.

Она только плечами пожала. Он последний раз глянул на ее милое, чуть заостренное личико и скрылся за дверью.

17

– Ох уж мне этот Серега! – Маша с подозрением смотрела на стоящего в прихожей Ивана, ноздри ее едва заметно шевелились.

«Принюхивается», – понял Иван. Он улыбнулся и шутливо произнес:

– Я же сказал, мы ни-ни. Сухой закон.

– Вид у тебя какой-то… – Маша не договорила, с кухни раздалось громкое шипение. Она поспешно убежала.

Иван не спеша разделся, снял ботинки и покосился в зеркало. Да, видок – глаза блестят лихорадочным блеском, на скулах пятна румянца, волосы взъерошены. Понятно, почему Маша так насторожилась. Но не объяснишь же ей, в чем дело, не скажешь, что призрак Лидии привел его к своей дочери. Тогда его точно закроют, и дело с концом.

Иван решил молчать в тряпочку о Кате. Он сходил в ванную, вымыл руки и ополоснул холодной водой горящее лицо.

– Пап, кушать иди, – крикнула Маша из кухни.

– Иду, – отозвался Иван.

Есть ему совершенно не хотелось, отчасти от общего возбуждения, отчасти оттого, что он в течение дня плотно ел у Кати. Но, делать нечего, он послушно отправился на Машин зов и сел за стол. Маша налила ему борща, положила в него сметаны, отрезала ломоть круглого столового хлеба.

– Ешь.

Иван принялся через силу хлебать борщ. Маша сидела рядом и внимательно смотрела на него.

– Не вкусно?

– Что ты, очень вкусно! Можно язык проглотить.

– Оно и видно, – с сарказмом заметила она. Помолчала немного, потом сказала: – Боря звонил.

– Ну как у них дела?

– С Зоей опять поругался. – Маша вздохнула.

– А, это у них регулярно, – Иван скривил пренебрежительную мину, – помирятся. Дня не пройдет, Борька побежит прощенья просить. Подкаблучник он, наш Борька, а жена его стерва та еще.

– Не ругайся, папа. – Маша снова вздохнула.

Вид у нее был печальный и усталый. Наверное, соскучилась по мужу, по дочке.

– Как там твои в Америке? – спросил Иван, чтобы ее немного развеселить.

– Все хорошо, – коротко ответила она.

– Звонят?

– Пишут.

Он увидел, что разговора не выходит, и решил сменить тему.

– Может, сходим куда-нибудь вместе? Я себя чувствую хорошо, а тебе нужно развеяться. Устала ты тут за мной ухаживать.

Маша посмотрела на него удивленно.

– Куда сходим?

– Ну хоть в кино. Или в этот… в зоопарк!

Иван понял, что сморозил глупость. Ну какой Маше зоопарк? Это скорей для Кати подойдет, может, ей там интересно будет зверей всяких рисовать. Машины губы дрогнули в слабой улыбке.

– Ох, папа, ну ты даешь. А я смотрю, ты идешь на поправку. И выглядишь неплохо.

– Ну так пойдем в кино? – повторил Иван свой вопрос.

На лицо Маши набежала тень, оно снова стало серьезным и грустным.

– Не сегодня, пап. Голова болит. Ты не обижайся, ладно?

– Конечно, я не обижусь. Можем завтра пойти. Или послезавтра. Как скажешь.

– Хорошо. – Она кивнула и принялась собирать посуду в раковину.

– Ты иди приляг, отдохни, – сказал ей Иван, – я сам вымою.

– Да не надо, мне нетрудно.

Маша включила кран и принялась намыливать губку. Иван постоял немного, глядя на ее хрупкие, чуть ссутуленные плечи. Она, казалось, не замечала его больше, целиком ушедшая в какие-то свои мысли.

Иван вздохнул и пошел в комнату. Сел на диван, включил телевизор. Мысли его вертелись вокруг Кати. Странная девушка. Странная и непохожая ни на кого. В ней хрупкость и беспомощность удивительным образом сочетались с какой-то дикой, необузданной силой, о которой Иван лишь догадывался интуитивно, седьмым чувством. Именно такая дочка, по его мнению, и должна была быть у Лидии. Обе они словно не от мира сего, чудныˊе и притягательные, и души их, обнаженные и беззащитные, уязвимы для обывателей. Иван представлял себе, как Катя сидела в пустой квартире, без еды, без денег, не в состоянии выйти на улицу из-за мороза, и писала свои картины. И они получались у нее светлыми, полными мягкой прелести и красоты. Говорят же: настоящий художник – голодный художник…

Ивану вдруг сделалось беспокойно. Как она там одна? Снова он сглупил и не взял ее номер. Теперь придется до утра волноваться. Он слышал, как за стеной Маша опять говорит по телефону. Голос ее звучал сердито и напряженно. Слов Иван не разобрал, кроме одной фразы: «Ну сколько ж можно!» Он понял, что она беседует с Борькой по поводу его вечных конфликтов с супругой. «Правильно, – решил Иван. – Пусть вправит ему мозги».

Он уставился в экран, ощущая, как глаза начинают слипаться и его клонит в сон.

Когда Маша зашла в комнату, она застала отца сладко храпящим на диване, без подушки и одеяла, полностью одетым. По телевизору шел футбольный матч, а на губах Ивана играла легкая и радостная улыбка. Маша покачала головой, щелкнула пультом, погасила экран. Достала из шкафа теплый плед и укрыла им Ивана.

18

Утром Иван засобирался к Кате. На вопрос Маши, куда это он намылился, у него был заранее готов ответ: к Семену иду, насчет работы.

– Рановато тебе работать, – Маша с сомнением покачала головой, – нужно еще окрепнуть.

– Так не сразу же, – успокоил ее Иван, – это все предварительно. Посидим, обсудим, наметим планы, как говорится.

– Главное, чтобы вы ваши планы намечали без возлияний, – строго заметила Маша.

– Ну разумеется.

Иван, обрадованный тем, что она столь легко отпускает его, обнял ее и расцеловал в обе щеки. Маша деликатно отстранилась.

– Ладно уж, иди. Телефон слушай, а то я тебе вчера дозвониться не могла.

Иван глянул на экран и действительно обнаружил там пропущенные вызовы.

– Буду слушать, – пообещал он и скрылся за дверью.

Весь неблизкий путь до Катиного дома он провел в раздумьях. Он думал о Лидии, о том, увидит ли он ее когда-нибудь еще, в полнолуние или в обычную ночь. Может, она приходит иногда к Кате? Интересно, видит ли Лидия его, знает ли, что он разыскал ее дочь?

За этими мыслями Иван не заметил, как приехал. Он без труда нашел дом, поднялся на пятый этаж и позвонил. Ответом ему была тишина. Он снова надавил на кнопку, опять без результата. «Ну уж нет, – в сердцах подумал Иван. – Черта с два! Пусть мать – призрак, но дочка-то вполне живая. Куда она могла деться?»

Едва он так подумал, снизу послышались шаги. Иван обернулся – по лестнице поднималась Катя. Лицо у нее раскраснелось от холода, нос был лиловым, как и руки без перчаток.

– Доброе утро, – сказал ей Иван. – Откуда это ты ни свет ни заря? Я ведь велел тебе не выходить без сапог.

– Велел, – насмешливо передразнила она и по привычке откашлялась. – Кто вы мне такой, чтобы велеть?

Хотя она и говорила довольно невежливые вещи, вид ее был вполне добродушным.

– Нужно было по делам, – пояснила она мгновение спустя.

Они вошли в квартиру. У Кати зуб на зуб не попадал. Она сняла тонкую курточку и осталась в стареньких джинсах и вязаном свитере, который был ей сильно велик и висел мешком на ее худенькой фигурке.

– Срочно на кухню пить чай, – скомандовал Иван, – иначе так никогда и не поправишься. Вон, голос какой осиплый, того гляди, вообще пропадет.

– А, голос, – Катя небрежно махнула рукой, – он у меня всегда такой. Сорвала в детстве, теперь чуть какая простуда – так сразу хрипеть начинаю по несколько месяцев. Врач сказал – хронический ларингит.

– Так тебе курить категорически нельзя, – заволновался Иван. – И лечиться нужно.

Она больше не пререкалась, пригладила щеткой запутавшиеся волосы и послушно уселась за стол. Они попили чай и перекусили вчерашними вкусностями, купленными Иваном. Убедившись, что Катя согрелась, он предложил:

– Ну что, идем за сапогами?

– Погодите. Я должна картину закончить.

– Это обязательно делать прямо сейчас? – удивился Иван.

– Да. Потом у меня вдохновения не будет.

Она смотрела на него серьезно, без улыбки, чуть сведя на переносице красиво вылепленные бровки. Он понял, что она не рисуется, и пожал плечами.

– Хорошо, пиши. Я подожду.

– Можете посмотреть, – разрешила Катя и ушла в комнату.

Иван убрал со стола, заодно прикрутив пару болтающихся винтов в допотопном кухонном гарнитуре. Сполоснул чашки и блюдца и зашел в комнату.

Катя сидела перед мольбертом на низеньком стульчике, задумчиво глядя на холст. Иван тихонько подошел и встал за ее спиной. На холсте был изображен густой, дремучий лес. Среди еловых ветвей мерцали зловеще глаза сов. За толстым стволом прятался голодный волк – то, что он голоден, было видно по его морде, осунувшейся и свирепой. Где-то сбоку в темноте висела бледная полная луна.

– Красиво, – почему-то шепотом проговорил Иван. – Как называется?

– Полнолуние.

Он невольно вздрогнул.

– Ты… ты это для продажи? У тебя заказ?

Она взглянула на него спокойно и ответила:

– Нет. Просто так.

– Если просто так, к чему спешка? Можно вечером закончить.

– Я же сказала, сейчас у меня вдохновение. А вечером его может и не быть.

Иван видел, что Кате уже не до него. Она целиком ушла в работу, взгляд ее блуждал по холсту, она слегка покусывала губы. Ее тонкие длинные пальчики взяли кисть, окунули ее в краску. Она принялась расставлять на холсте одинокие мазки, то тут, то там. Ивану был совершенно непонятен ее замысел, он не видел в этих мазках ничего связного. Но терпеливо стоял и смотрел как завороженный.

– Сядьте, – не оборачиваясь, велела Катя.

– Не надо, я так.

– Сядьте, – повторила она. – Устанете. Это надолго. И мне мешает, что вы стоите над душой.

Он послушно сел на диван, продолжая наблюдать за увлекательным процессом. Катя продолжала ставить свои мазки, еле слышно бормоча что-то себе под нос. Так прошло минут сорок. Иван, к удивлению своему, заметил, что картина неуловимо изменилась. Сгустилась темнота под елями, свет луны стал еще более зловещим, глаза сов горели, как электрические лампочки. От холста веяло мистическим ужасом, и этот ужас нарастал с каждым мазком Катиной кисти.

– Ты настоящий мастер, – пробормотал потрясенный Иван.

– Скажете тоже, – невозмутимо и даже равнодушно произнесла Катя, ни на секунду не отрываясь от работы. – Просто, я же сказала, вдохновение нашло. – Она слегка отстранилась и придирчиво оглядела плоды своего труда. – Ладно, сойдет. На сегодня, пожалуй, хватит.

Она аккуратно поставила мольберт в угол, сложила кисти и краски и убрала стул.

– Вот теперь можно и за сапогами.

19

Поход за Катиной обувью оказался интереснейшим времяпрепровождением. Сначала они с Иваном посетили ближайший торговый центр, где довольно быстро выбрали симпатичные зимние сапожки. Иван оплатил покупку, они вышли из магазина, и тут началось. Вокруг были сплошные бутики с одеждой, обувью, аксессуарами, парфюмерией – настоящее царство моды. Иван, давно отвыкший от хождения по подобным местам, чувствовал себя древним динозавром. Катя же, напротив, впала в невероятное возбуждение. Лицо ее горело, в глазах появился хищный блеск. Она забегала то в один магазин, то в другой, Иван едва поспевал за ней. В одном из отделов она примерила хорошенькую норковую шубку, в другом – длинный кардиган, отороченный песцовым мехом. В третьем кожаную сумочку на длинном ремешке. Всякий раз к ним подскакивала продавщица и начинала с улыбкой уговаривать Ивана купить своей «супруге» подарок – «ведь он ей так идет». Иван от стыда и волнения вспотел. Катя в любой из обновок выглядела как кукла, она вертелась перед зеркалом, оглядывая стройную фигурку в отражении, ловя завистливые взгляды других покупательниц.

Иван понял, как ей не хватало всего этого. Всей этой роскоши, красоты, блеска, хоть она и говорила, что ей ничего не нужно, кроме мольберта и красок.

– Давай купим тебе что-нибудь из вещей, – предложил он Кате, стараясь прогнать мысли о грядущей финансовой катастрофе.

– А можно? – Она посмотрела на него со страхом и одновременно с надеждой.

– Можно, – решительно ответил он. – Выбирай.

Она выбрала кардиган. Иван в душе поблагодарил небеса, что Катин выбор не остановился на шубке.

– Спасибо, – прошептала Катя и чмокнула Ивана куда-то между щекой и ухом.

Нагруженные пакетами, они вышли из магазина и спустились по эскалатору вниз.

– Попкорн хочешь?

– Хочу!

Он купил ей большое ведерко. Она бережно несла пакет с кардиганом, жевала и тихо насвистывала себе под нос какую-то песенку. Иван шел рядом и понимал, что влип. Заботиться о Кате, кормить ее, покупать ей красивые вещи было настолько приятно, что отказаться от этого будет невероятно сложно, просто невозможно. Такими темпами деньги очень быстро закончатся, и что тогда делать? Иван решил для себя завтра же идти к Семену и просить его, чтобы тот нашел ему работу, не разовую, а настоящую, с хорошим заработком.

– Вы о чем задумались? – спросила Катя, когда они оказались на улице.

– Так, ни о чем. Ерунда.

– Почему вы так делаете? – Она смотрела прямо ему в глаза, отчего у Ивана вдруг пересохло в горле.

– Как?

– Нянчитесь со мной, тратите на меня деньги.

– Потому что… потому что ты дочь Лидии.

Иван сказал это и понял, что говорит неправду. Образ Лидии за прошедшие два дня померк и стал совсем не таким ярким, как был раньше. Рядом с Катей, живой, изменчивой, дерзкой и одновременно беспомощной, этот образ сделался далеким и полузабытым. Ивану казалось странным, что он хотел встречи с призраком, готов был совершать обряды, идти на кладбище, читать заговоры.

– Ну и что, что я дочь Лидии? – как бы в подтверждение его мыслей, капризно произнесла Катя. – Вы так говорите, как будто у вас были отношения.

– У нас и были отношения, – упрямо проговорил Иван.

– Ха! Глупости! Какие отношения могут быть с привидением! Сколько вы знали друг друга?

– Неделю. Этого достаточно. Я… я любил твою мать.

– Чушь. – В тоне у Кати неожиданно зазвучала злость. Иван посмотрел на нее с удивлением. – Чушь, – повторила она и закусила губу.

– Почему чушь?

– Потому что нельзя любить того, кого нет. Любить надо того, кто на самом деле существует!

Иван подумал, что она абсолютно права. Он и сам это понимал. Но что он мог ей ответить? Что сам не знает, почему ему хочется остаться тут как можно дольше, помогать ей, покупать продукты и вещи, следить за тем, чтобы она не голодала и не мерзла… самое большое счастье для человека – быть кому-то необходимым. Это дает силы жить…

– Ладно, что-то я увлеклась, – проговорила Катя мягче, тон ее сделался виноватым. – Должна спасибо сказать вам, а не нотации читать. Тем более вы вон на сколько меня старше, наверняка много повидали, не мне вас учить.

Ивану вдруг пришло в голову, что хоть Катя и младше его лет на 30, но жизнь она знает не хуже, а в чем-то и лучше. Возможно, это благодаря ее особому взгляду на мир, взгляду живописца и творца.

– Давай не будем спорить и ссориться, – ласково проговорил он, – каждый из нас по-своему прав. Мне не жаль для тебя ни денег, ни времени, и я очень рад, что теперь у тебя есть теплые сапожки и ты не будешь мерзнуть в мороз и стужу.

Катя улыбнулась и хотела сказать что-то в ответ, но в эту минуту у нее зазвонил телефон. Она достала его из кармана куртки, взглянула на экран, и лицо ее помрачнело.

– Я… я должна ответить. Можно – отойду?

Иван пожал плечами. Она быстро отступила в сторону и пошла от него по тротуару. Иван ощутил болезненный укол в самое сердце. Кто это звонит? Почему она не может при нем говорить? Вдруг это мужчина? Что, если Катя обманула его, сказав, что у нее никого нет? Наверняка обманула. Чтоб у такой девушки не было кавалера? Вот он и нарисовался. Иван почувствовал острое желание догнать Катю и выяснить, с кем она разговаривает.

Он с трудом сдержался, чтобы не броситься за ней вслед. Он стоял и смотрел, как удаляется ее хрупкая фигурка. Проходящий мимо парень в дубленке едва не налетел на Ивана и с досадой произнес:

– Осторожно, папаша, стоите тут посреди улицы!

– Какой я тебе папаша! – буркнул Иван и сник окончательно.

Нужно снять розовые очки и взглянуть правде в глаза. Для Кати и ее ровесников он старик, неуклюжий и устаревший папаша, путающийся под ногами. Помог – и довольно, пора и честь знать…

Весь ушедший в горестные мысли, он не заметил, как Катя вернулась обратно.

– Прости, – проговорила она.

Лицо ее было злым и напряженным, но Иван понял, что злость эта адресована не ему, а недавнему абоненту.

– Кто звонил? – с деланым равнодушием поинтересовался он.

– Да так, по делу. По поводу картин.

Иван видел, что она врет. Он промолчал, не зная, что сказать.

– Голова разболелась, – пожаловалась Катя. – Пошли домой?

От этого «пошли домой» повеяло таким уютом и доверчивостью, что все переживания Ивана мгновенно улетучились. Она не сказала: я пойду домой, она сказала – пошли! Она собиралась идти вместе с ним, будто это было в порядке вещей. Будто они много раз выходили вместе из дома и много раз туда возвращались.

– Пойдем, конечно, – не в силах скрыть радость, произнес Иван. И добавил сочувственно: – Ты, наверное, устала от магазинов. Тебе нужно отдохнуть.

Они вернулись в квартиру, и Иван снова просидел там до вечера. Звонила Маша, он наврал ей, что Семен устроил ему заказ. Маша заволновалась, но он успокоил ее, обещав вернуться не позже семи. Они обедали, Катя писала свою картину, потом вместе смотрели фильм по телевизору. Время летело незаметно, Иван оглянуться не успел, как натикало шесть часов. Пора было уходить.

– Завтра я, возможно, не приду, – сказал Иван Кате. – По делам нужно. – Он твердо решил идти к Семену по поводу трудоустройства.

Она кивнула. Иван кинул цепкий взгляд на ее лицо, пытаясь уловить – жалеет ли она, что его не будет целый день, или ей это все равно. Однако Катя выглядела непроницаемой и спокойной. Они простились, и он ушел восвояси.

20

– Фантастика! – Семен слушал рассказ Ивана и качал головой.

Иван сомневался, до конца ли друг поверил в то, что он говорит. Они сидели на просторной Семеновой кухне и пили чай из красивых керамических бокалов, купленных им в очередной заграничной поездке.

– Значит, говоришь, дочка, – произнес Семен задумчиво, когда Иван замолчал.

– Да, Катя. Художница. Картины пишет.

– Эх, Палыч, вот если б мне кто-то такое рассказал, я бы решил, что у бедняги крыша съехала. – Семен серьезно поглядел на притихшего Ивана. Немного помолчал и прибавил так же серьезно: – Верю я тебе, не переживай, верю. Кто знает этих мертвых, может, какие из них и приходят в наш грешный мир, особенно если чувствуют, что у близких нерешенные проблемы. Вот, например, моей Ритке целый год снилась умершая тетка. Все твердила ей: «Залезь в погреб». Ритка уж и не знала, что сделать: в церковь ходила, свечку за упокой ставила, батюшке исповедовалась. Все одно – снится и снится. Ну я плюнул, посадил ее в машину, повез к тетке в деревню, а это 500 километров от Москвы. Приехали, в дом зашли, Ритка погреб открыла, и что ты думаешь? В банке трехлитровой деньги, сто тыщ! Тетка перед смертью все, что у нее скопилось, в банку закатала и в подпол спрятала. А сказать никому не успела. Супруга-то моя у нее единственная племянница, других родственников нет. Вот так. А ты говоришь, призрак!

– Вот я так и подумал, – несмело вставил Иван. – Может, Лидия и правда о дочке заботилась.

– Что ж теперь, будешь помогать девчонке? – поинтересовался Семен.

– Кто, как не я? – Иван сказал и сразу вспомнил давешний телефонный звонок и неизвестного абонента, с которым Катя ушла говорить подальше от него. Однако он тут же прогнал неприятные мысли и повторил решительно: – Кроме меня, некому.

– Понимаю, – кивнул Семен.

– Деньги нужны, Сэм, – взмолился Иван. – Работа нужна. Позарез.

– Да меня Машка убьет, если я тебя на работу устрою. – Семен сделал отчаянное лицо.

– Не убьет! Она уедет скоро. Я сам себе хозяин. Выручай, друг!

Семен надолго задумался, что-то прикидывая в уме. Иван терпеливо ждал.

– Ну хорошо. Так и быть. Возьму тебя к нам в фирму. Но только учти, заказов много, будешь крутиться как белка в колесе. Здоровье не подкачает?

– Да что ты! Я как новенький после такого лечения, – похвастался Иван.

– Ну-ну. – Семен глянул на него снисходительно, и тут же лицо его сделалось суровым. – И вот еще что: выпьешь в рабочее время – считай, что попрощались. У нас с этим строго.

– Понял, – с готовностью произнес Иван. – Спасибо, брат. Я в долгу не останусь. Отблагодарю.

– Мне твоя благодарность без надобности, – проговорил Семен. – Ты лучше скажи, что с квартирой делать будешь?

– С какой квартирой? – не понял Иван.

– С квартирой твоей Кати. Надо ж помочь девчонке, негоже, чтобы так, среди бела дня, жилплощадь отбирали. Чай, сейчас не девяностые.

Ивану стало так стыдно, что он покраснел до корней волос. И что он за мужик, прости господи! Вот Сэм, тот точно мужик. Сразу вник в суть дела. Ясно же ежу, что нужно заступиться за Катю, разобраться, что к чему, попробовать вернуть похищенную квартиру.

– Вот что, – прервал его терзания Семен, – будет время, пойдем разыщем ту гниду, которая сироту обманула. Поговорим с ним по-серьезному, найдем управу.

– Обязательно найдем! – с готовностью согласился Иван. Он чувствовал себя полным сил и энергии, готовым плодотворно трудиться и бороться со всеми, кто посмеет причинить Кате хоть малейший вред.

Дверь кухни распахнулась, и вошла жена Семена, Рита.

– Мальчики, вы чего пустой чай гоняете? – Она покачала головой. – Погодите, вот я вам сейчас блины разогрею, со сметаной.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.