Для подготовки обложки издания использована художественная работа автора.

От автора

Это не совсем обычное произведение. С одной стороны – почти документ, свидетельство жизни обычных людей. Даже имена прототипов не все изменены. С другой стороны, есть в нём иная составляющая, реальность, что именуется мистикой или фантастикой – кому как нравится, кто во что верит. Авторская интерпретация реальных событий дополнена и снабжена гипотезой, выстраивающей и делающей объяснимой логику жизни и судьбы.

Евгению А.

Со мною вот что происходит:

совсем не та ко мне приходит,

мне руки на плечи кладёт

и у другой меня крадёт.

А той -

скажите, бога ради,

кому на плечи руки класть?

Та,

у которой я украден,

в отместку тоже станет красть.

Не сразу этим же ответит,

а будет жить с собой в борьбе

и неосознанно наметит

кого-то дальнего себе.

…

О, кто-нибудь,

приди,

нарушь

чужих людей соединённость

и разобщённость

близких душ!¹

Евгений Евтушенко

Глава 1

    Тысяча девятьсот восьмидесятый. Год московской олимпиады. Ласковый и улыбчивый олимпийский Мишка давно улетел, и светлые слёзы прощания с ним превратились в бесконечный плач осеннего дождя. На подступах сибирская зима с колкими морозами и поющими метелями, лохматыми снежинками, падающими прямо из чёрного неба под свет фонарей. Зима, которая запомнится надолго.

   Лина и не подозревала, что обычный октябрьский день перевернёт всю её жизнь.

   Макс тоже ничего не знал, просто пришёл на работу в свою лабораторию. Он в тот день дежурил на лабах у заочников. Это не очень хлопотно, обычное дело. Он присел на высокую стойку и наблюдал, как студенты заходили и разбредались по местам…

   Их встречу готовили. Два Рода давно заключили союз, договорились о том, что их земные дети будут вместе. Эти двое – половинки. Они отлично подходят друг другу, как ключик и замочек. И земная ситуация тоже благоприятна: разница в возрасте несущественная, живут в одном городе. Череду событий выстроили так, чтобы дети пришли в один институт – для Рода нет ничего невозможного. Уже пару месяцев Макс и Лина ходят по коридорам институтского корпуса, но ни разу не встретились. Сегодня решающий день. Заметят ли друг друга, если их столкнуть нос к носу? Могут, должны заметить и почувствовать притяжение. Хотя, всякое бывает. Управлять поступками людей не дано даже всемогущему Роду.

   Лина живёт с папой с "двушке" неподалёку от центра города. Обычная пятиэтажка шестидесятых годов из серого побитого временем кирпича. Из окон открывается потрясающий вид на Обь, на Октябрьский мост. Выхлопные газы грузовиков, круглосуточно курсирующих по улице Фабричной, сметаются порывами ветра – холодными вздохами большой реки, несущей серо-зелёные воды дальше на север, к ледовитому океану. Хорошо погожим вечером выйти на балкон и постоять, наслаждаясь запахом близкой воды, огоньками подъёмных кранов речного порта, величественно и бесшумно поворачивающих свои длинноносые головы…

   Папа Лины – профессиональный музыкант, играет на саксофоне-баритоне, довольно редком инструменте, в джаз-оркестре кинотеатра "Победа". Оркестр пользуется в городе заслуженной популярностью, многие зрители приходят в кино специально, чтобы послушать двадцатиминутный концерт перед началом вечернего сеанса. По вечерам папа на работе, и дочь предоставлена сама себе, своим делам и мыслям.

   Утром Лина особенно тщательно выбирала одежду, долго не могла ни на чём остановиться. Потом достала из шкафа польский костюмчик из шелковистой синтетической ткани. Не совсем по сезону, ну и пусть. Зато он ей идёт. Весёлая клеточка, в которой переплелись белый, жёлтый, оранжевый, коричневый – солнечно-осенние цвета, напоминающие о недавнем листопаде. Костюм по фигурке, подчёркивает тонкую талию, отлично сочетается с зелёными глазами и тёмными крупными завитками густых непослушных волос. А ведь ещё несколько лет назад она была неповоротливой толстушкой, и потому ужасно стеснительной. Но теперь всё изменилось. Иногда, глядя в зеркало, она не верит тому, что видит: ей озорно улыбается хорошенькая, стройная девчонка.

   Надо сказать, что существует некая часть её личности, которую она называет "Умная Лина". Эта трусиха и паникёрша не верит во всякую мистическую чепуху, всех подозревает в гнусном коварстве, мерзко ехидничает и режет правду-матку прямо в лоб. Нет, лучше уж вляпываться в приключения, чем вязнуть в нелепых страхах и по уши погружаться в тоску, выслушивая едкие замечания и скучные, до оскомины правильные советы. Всё обычно заканчивается вовсе не так трагично, как предсказывала Умная Лина. И слава Богу.

      ***

   Макс скользил взглядом по группе студентов, расположившихся за лабораторными стойками, и откровенно скучал. Он в этом году не поступил в институт, пошёл работать лаборантом на кафедру. Возится с приборами, с лабораторными установками, иногда делает мелкий ремонт. Дежурство на лабах – занятие не самое увлекательное. Макс следит, чтобы студенты ничего не сломали. Это редко случается: почти все боятся прикасаться к незнакомым приборам и проводам. Иногда приходится помогать, особенно девчонкам. Что они вообще забыли в техническом вузе, да ещё на такой сложной специальности, как автоматическая электросвязь? Не женское дело.

   Макс взглянул на дверь и замер: вошла симпатичная студентка, одетая в яркий костюм, остановилась и посмотрела на него. Уголки рта готовы взлететь, но застыли в незавершённой улыбке. У парня внутри словно щелкнул тумблер, и сердце забилось чаще, как будто только что пробежал стометровку. Девушка прошла, заняла свободное место, и взгляд сам собой приклеился к ней, не оторвешь. Она тоже поминутно оглядывается, но смотрит как-то странно, немного растерянно. Следом вошла и села рядом высокая холёная черноволосая девица с надменным выражением лица. Макс отметил: эти две – самые красивые в группе.

        ***

   "Лабы, лабы, снова лабы, и когда уже это закончится", – раздражённо думала Лина, шагая в лабораторию. Это последний её год на техническом факультете. Не получилось сразу поступить на экономику, но после третьего курса можно перевестись. И сдать дополнительно придётся всего один экзамен – политэкономию. Ну, уж с этим она как-нибудь справится. Останутся в прошлом заумные технические предметы, выматывающие своей непонятностью. И тогда – прощайте, бесконечные лабы с этими ужасно сложными приборами, схемами, формулами.

   Лина вошла и сразу натолкнулась на обжигающий взгляд: присев на лабораторную стойку и сложив руки на груди, на неё смотрит парень. Да, именно так должен выглядеть принц из сказки! Кажется, что черты лица смутно знакомы, будто она их видела очень давно, в детстве, во сне. Он невероятно, фантастически красив! Неужели этот раритетный экземпляр существует в реальности, а не нарисован на картинке? Высокий, стройный блондин, похожий сразу на славянского витязя и скандинавского короля, смотрит на неё глазами цвета июльского утреннего неба. И Лина поплыла, мгновенно забыв, где она и зачем сюда пришла.

   С трудом стряхнула с себя наваждение: так долго смотреть в глаза незнакомцу просто неприлично. Она смущена, это заметила подружка Марина и спросила: "Что с тобой?" Лина наклонилась к ней и прошептала: "Видишь, вон там у стойки парень. Кажется, лаборант. Посмотри, какой он красивый". Марина взглянула, пожала плечами и ответила: "Ну да, симпатичный мальчик, только очень молоденький". Да, есть повод смутиться ещё больше: Лине девятнадцать, а подруга на три года старше. Конечно, видно, что он совсем юный. Но дело не только в этом.

   Умная Лина нашёптывает: "Он до неприличия хорош. Таких для журналов снимают, чтобы девки зачитывали до дыр и кипятком пúсали. Остынь, такой красавчик пройдёт мимо и даже не заметит, что ты где-то под ногами путалась". Марина увидела, что подружка сникла, и подбодрила: "Он тебе понравился? Тогда не теряйся – подойди к нему, попроси нам помочь провода подсоединить". И Лина решилась. Ей никогда ещё не было так страшно, голова кружится странными рывками, в такт биению сердца. Подошла близко, поздоровалась, промямлила что-то, стараясь на него не смотреть… Ощущения странные, словно попала в другое измерение. Время то течёт медленно, то ускоряется, и пара пролетает, как один миг. Очертания людей и предметов будто расплавились, стали нечёткими. Важно одно: теперь она знает, как его зовут. У него лучшее в мире имя: Макс.

     Род – это души предков, ушедших после смерти в другой мир, мир духов. Род Макса и Род Лины наблюдают за происходящим. Для них очевидно: всё у земных детей получилось даже лучше, чем ожидалось – они почувствовали друг друга сразу, с первого взгляда. Плохо, что они не знают о половинках. Точнее, знают, но думают, что это вымысел. Многие реальные явления теперь считаются сказками. И это сбивает с толку, мешает выбирать верную дорогу и правильного спутника. Люди совсем разучились искать, находить и узнавать своих половинок. Род всегда устраивает своему ребёнку такую встречу. И наблюдает, сумеет ли дитя почувствовать своего единственного. От этого многое зависит. Половинки, объединяясь в союз, дают своему Роду много силы. Такая пара станет счастливой семьёй, родит здоровых и сильных детей, способных совершенствовать мир. Значит, Род будет жить и процветать. Чем больше таких семей, тем лучшее будущее ожидает нас всех. И нашу Землю. Но пришли времена, когда половинки встречаются и всё чаще проходят мимо, не узнав друг друга… Слава Богу, на этот раз у детей получилось. Когда их взгляды встретились, вокруг появились сполохи, похожие на северное сияние, свечение их оболочек объединилось в клубок и заиграло радугой. Как же это красиво!

   На следующее утро Лина почувствовала: реальность необратимо изменилась. Она проснулась в мире, где есть Макс, и этот мир прекрасен! Потягиваясь, девушка улыбнулась наступившему дню. Постояла под душем, с удовольствием позавтракала, открыла шкаф, привычно перебирая одежду на плечиках. Взгляд остановился на вчерашнем пёстром костюмчике. Он стал частью нового мира, свидетелем и участником свершившегося чуда. Лина улыбнулась…

   Пятнадцать минут драгоценного утреннего времени исчезли, провалились в никуда. Не хватало ещё опоздать на работу! Быстро собралась, выбежала из дома, через железнодорожные пути вышла на Красный проспект, дождалась троллейбуса. От "Автовокзала" до "Библиотеки" – привычные пять остановок, почти бегом до улицы Гурьевской, где новый корпус Института связи. Взяла на вахте ключи от лаборантской, расписалась в журнале. Интересно там время фиксируется: восемь сорок, восемь сорок пять, восемь пятьдесят пять, а потом целый столбик записей "девять ноль ноль". Фух, всего-то на восемь минут опоздала, и ещё ни один дятел не успел накарябать "девять ноль восемь". Лина с почти спокойной совестью написала "ноль ноль". Вахтёр не шибко интересуется, что там рисуют сотрудники. Но журнал регулярно просматривают кадровики, и можно из-за опоздания нарваться на реальные неприятности вроде выговора. А это зачем? А это совсем незачем.

   Пока расписывалась, пробежала глазами: ага, ключи от лаборатории Макса уже взяли. Там много народу работает, по подписи разве что-то можно понять… Прежде чем подняться на четвёртый этаж – быстрый взгляд налево, в длинный коридор, где в конце – та самая лаборатория. Интересно, он уже пришёл?

   Сколько раз утро в жизни Лины будет начинаться именно так: с поиска его почерка в журнале и взгляда в коридор?

   Поднялась к себе, и рабочий день начался, как обычно. Сегодня нужно обязательно закончить печатать и вычитать методичку Софье Михайловне, а то съест и не подавится. Лина, вздохнув, уселась к своей "Оптиме", привычно заложила копирку между пятью листами бумаги, аккуратно заправила в машинку, и пальцы застучали барабанной дробью по клавишам. Лина с детства занимается музыкой и в каждом деле невольно ищет ритмический рисунок. Если прислушаться, можно уловить ритм в печати на машинке, и это развлекает, делает монотонную работу не такой скучной.

   Пришла начальница Вера Ильинична – женщина чуть старше тридцати, высокая, статная, немного полноватая, очень симпатичная и добрая, девчонки зовут её "мама Вера". С порога спросила:

– Что это с тобой? Ты прям светишься вся.

– Да ничего такого. Просто настроение хорошее.

   Лина улыбнулась и подумала: неужели так заметно? И в это мгновение перед её мысленным взглядом встал Макс. Сердце упало в гулкую бездну, образовавшуюся внутри… "Нет, так не пойдёт! Первым делом – самолёты, ну а мальчики – потом. Быстро взяла себя в руки! К работе приступить, ать-два!" – Умная Лина старалась изо всех сил и достигла определённых успехов. Пока не наступило время идти в кафе. Они ходят туда обедать не каждый день, иногда ограничиваются посещением буфета на своём этаже. И тогда шансов встретить Макса очень мало. А вот если спуститься вниз, да ещё выбрать лестницу подальше, чтобы сделать путь по коридору первого этажа длиннее… Взгляд украдкой просканировал пространство и выдал неутешительный результат: "объект не обнаружен". Эх…

   Пришла вторая лаборантка Валька, она сегодня во вторую смену, с одиннадцати до семи. Это удобно, потом сразу на вечерние занятия, два часа ждать не надо, и с утра поспать можно подольше. Они с Линой дружат с первого курса, учатся в одной группе и распределяют рабочий график по справедливости. Валька невысокая русоволосая голубоглазая и круглолицая, как луна. Живёт в частном доме недалеко от института. У Вальки в личной жизни всё просто и понятно: они с Вовкой со школы вместе, их свадьба – лишь вопрос времени. Это у Лины всё как-то не получается. Самый длинный роман длился около года, так это ещё в школе было…

   Есть у Лины ещё одна подруга, самая близкая и любимая – Наташа. Она на год старше и учится на экономике, на дневном отделении. Наташа из военной семьи, живёт рядом с семнадцатым военным городком на улице Гаранина, в нескольких остановках от Института. Папа – полковник в отставке, мама – завуч в школе. У них просторная четырёхкомнатная квартира. Лина очень любит бывать в этом тёплом гостеприимном доме, где так замечательно пахнет пирогами. Наташина мама – непревзойдённая мастерица по части вкусностей. А её фирменное тесто – предмет зависти и вожделения всех женщин, хотя бы однажды попробовавших знаменитые воздушные пирожки, тающие во рту.

   Наташка росла, как пацан – вечно носилась и играла в войнушку с компанией мальчишек. Детство наложило отпечаток на её облик и манеру держаться: неизменные джинсы, угловатая фигура, короткая стрижка, грубоватые повадки. Если не присматриваться, её можно принять за парня. Но за мальчишеской наружностью скрывается нежная душа тургеневской барышни, щепетильность, необыкновенная порядочность и потрясающая способность дружить самоотверженно, как в последний раз в жизни. Правда, такая дружба требовательна, не каждый сумеет выдержать и соблюдать свод её неписаных правил. У Лины это получается легко. Наташкин вечно хмурый вид и пацанские замашки отпугивают парней. Точнее, друзей среди сокурсников у неё полно, а вот романтические отношения не складываются.

   Лина обычно открытая, разговорчивая, и обо всех её приключениях с молодыми людьми подружки узнавали едва ли не раньше, чем вообще что-то начинало происходить. На этот раз она молчит, как партизан на допросе. Внутренний монолог, произносимый голосом Умной Лины, стал на удивление постоянным и однообразным: "Ничего у тебя с ним не будет, потому что у него ничего не будет тобой. Прекрасные принцы живут в сказках, и даже в них на каждого приходится минимум по одной принцессе. Ты принцесса? Ни разу! Ты, дорогуша, даже на Золушку не тянешь, потому что трудоголизм – не твой диагноз. Топай обратно в зрительный зал, ряд двадцатый, место тридцатое. Да, показали тебе отличное кино. Мультик! Теперь знаешь, как выглядят принцы? Полюбовалась? Извини, подвинься. Видишь, за тобой очередь из таких же дур выстроилась? Тебе девятнадцать лет, старушка, прекращай витать в облаках! Разуй глаза: кино кончилось, титры пошли, свет зажгли, пора на выход. Добро пожаловать в реальность, детка!"

   Род знает: это всего лишь страх. Таким словами иногда вещает Страх Перед Неизбежным, когда чувствуешь, что твой дальнейший путь предопределён, и от тебя уже ничего не зависит.

   Сегодня репетиция, и Лина пришла в комнату, где базируется факультетский вокально-инструментальный ансамбль – ВИА "Квинта". Весь его состав – студенты дневного отделения экономического факультета, все с одного потока, поступившие на год позже Лины. Надя, высокая стройная блондинка, играет на скрипке и поёт. На ударных – Саня, он старше всех, после армии, симпатичный, небольшого роста. Высокий темноглазый брюнет, красавчик Олег – вокал и бас-гитара. На ритм-соло гитаре играет Сева, обаятельный парень с отличными артистическими задатками. Лина – организатор и руководитель ансамбля, вокал и клавишные, делает аранжировки, проводит репетиции и ходит к руководству студклуба "выбивать" аппаратуру. Репертуар выбирают сообща.

   Отец Лины, кроме основной работы в оркестре, много лет вёл занятия в самодеятельных ВИА и приобщил к этому делу дочь. Она играла и пела в таких ансамблях, вместе со взрослыми музыкантами, лет с четырнадцати. Папа научил её многим тонкостям и секретам, и Лина теперь легко справляется сама.

   Трудность в том, что не все "квинтари" знают музыкальную грамоту, а Лина не играет на гитаре, и разучивать партии приходится на слух, показывая на пальцах. Но это всё мелочи, зато каков результат, когда всё звучит стройно и слаженно! На репетициях Лина забывает обо всём на свете, значение имеет только музыка, желание сыграть и спеть как можно лучше.

   Отношения в ансамбле сложились приятельские, но настоящая дружба только зарождается. Сева оказывает Лине чуть больше знаков внимания, чем Наде, и это замечают все. Но Лина только смеётся: "Севка ко мне неровно дышит? Я вас умоляю! Ерунда, просто дурачится". Вот и сегодня, стоило Лине войти в комнату, Сева вскочил, помог снять пальто, щёлкнул каблуками и в полупоклоне произнёс: "Сударыня, дозвольте к ручке приложиться?" И, не дожидаясь разрешения, с подчёркнутым почтением поцеловал ей руку. Лина рассмеялась: "Да ну тебя! Вольно, разойдись! Чай не на балу ".

   Репетировали часа три, пока трёхголосие не зазвучало чисто. За время репетиции редко получалось наговориться и всё обсудить, потому, если позволяла погода, все шли провожать Лину домой пешком. Наде ехать дальше всех на электричке, а станция как раз рядом с домом Лины, да и ребята живут всего в нескольких остановках, получается всем удобно. Сегодня Севка в ударе: пока шли, нахохотались так, что скулы заболели.

   Лина вошла в квартиру, разделась, нехотя побрела на кухню сообразить пожевать на скорую руку. И вдруг вспомнила о Максе. Её всю окатило горячей волной, щеки вспыхнули. "Что такое? Опять розовые сопли в сахарном сиропе? Не вспомнила же ни разу за целый вечер про своего Аполлона, чтоб он был здоров!? Вот тебе за это почётная грамота и медалька шоколадная! И дальше думать про него не моги. Налево, кругом, быстро жрать и крепко спать!" – Умная Лина почти убедила. Почти.

       ***

   Миновало две недели с того памятного дня. Лина и вправду совсем перестала думать о Максе. Они больше не встречались, и всё стало как-то забываться. В юности столько всего происходит, что не так легко удержать внимание на одном, пусть и очень красивом, человеке. Особенно когда его нет в поле зрения.

   Как-то на переменке между лекциями к Лине подошёл её сокурсник Витька, приятный, весёлый парень. Он работал на той же кафедре, что и Макс. Лина это знала, но ей не приходило в голову расспросить Витьку о нём. Ведь Умная Лина уговорила никогда больше не вспоминать о Максе. Витька отвёл её в сторонку и сообщил загадочным голосом:

– Есть предложение отметить вместе седьмое ноября. У моего брательника отдельная квартира. Приглашаем тебя, Аллочку и ещё пару-тройку подружек с собой позовите. У нас есть полбарана, будет отличный шашлык. Выпивку мы купим, а вы салатики какие-нибудь сообразите. Будет весело, обещаю.

   Аллочка учится с ними на одном потоке, работает в канцелярии Института. Очень красивая девушка, будто сошедшая со старинной картины. Витька давно на неё запал, но Аллочка не обращает на него никакого внимания. Да, если удастся её уговорить, кто знает… Может, неприступная красавица всё же проявит благосклонность к простому и доброму парню. Лина искренне симпатизировала Витьке и захотела помочь. Тем более, на седьмое нет никаких особых планов.

– А "вы" – это кто? Кто ещё будет?

– Да, я же тебе главного не сказал. Ты помнишь Макса с нашей кафедры? Вы недавно на лабе познакомились.

– Да. Помню, – Лина почувствовала, как медленно заливается румянцем.

– Скажу по секрету: это он попросил тебя позвать.

– Что? – девушка растерялась и впала в ступор.

– Макс затеял всё это, он очень хочет с тобой поближе познакомиться, – Витька лукаво ухмыльнулся.

– Я подумаю, – только и смогла вымолвить Лина и пошла на своё место.

   Началась лекция. Маринка не пришла, Лина сидит одна и ничего не соображает. В висках стучит. И снова Умная Лина зудит в ушах: "Лекция закончится – бегом домой, ужинать и в люлю. Завтра проснёшься, готовенькая к созидательному труду и обороне. Тебе тут приснилось кое-что, так в голову не бери. Устала, перезанималась, глюки. Это не твоя зелёная собака пролетела, это наркоманская".

   Во сне к Лине пришла любимая прабабушка Груша. Погладила её по голове тёплой рукой и сказала: "Ничего не бойся, девочка. Всё будет хорошо". Лина проснулась с ощущением огромного, непомерного, оголтелого счастья.

Глава 2

      Годовщину Великой Октябрьской Социалистической Революции в СССР всегда отмечали с размахом. Пожалуй, это был главный праздник страны, наряду с Новым Годом и Первомаем. Готовились к нему загодя, обсуждали детали, приберегали самое вкусное, что удавалось достать по случаю. Парадокс: в магазинах пустые полки, а праздничные столы в каждом доме ломятся от изобилия. Изобретательные хозяйки умудрялись практически из ничего приготовить разнообразное и сытное угощение.

   Конечно, молодые девушки только учились этому искусству, но кое-что умели: селёдка под шубой, салат оливье с варёной колбасой, салат "мимоза" из консервированной сайры, свёкла с черносливом, морковка с чесноком, солёные огурчики, помидорчики, грибочки – так и набиралось, чем заставить стол. Предложение хозяина будущей вечеринки сделать шашлык из баранины выглядело весьма щедрым, потому приняли его на "ура" и с энтузиазмом принялись за подготовку.

   Надо сказать, приготовления – это неотъемлемая часть праздника. Порой именно подготовка приносит столько веселья и радостных мгновений предвкушения, что сам праздник становится лишь деталью, эпизодом в череде событий, связанных с ним.

   Лина недолго выбирала компаньонок. Конечно, Наташа, куда же без неё. Валя. А что, пока жених Вовка в армии, ей не помешает повеселиться, развеяться, скрасить ожидание. Надо пригласить и Катю, общую подружку, тихую и застенчивую лаборантку с кафедры физики. Кто знает, вдруг познакомится на вечеринке с хорошим парнем?

   Детали обсуждали, в основном, Лина и Витька, но бывали и общие встречи на первом этаже институтского корпуса, в фойе. Расписали меню, распределили, кто за что отвечает. Каждое такое собрание всё больше сближало всех. Макс не приходил. Лина о нём не спрашивала – боялась разрушить зыбкую надежду, которая, вопреки стараниям Умной Лины, поселилась внутри и занимала всё больше места.

   Лина чувствовала странное облегчение, когда видела, что Витька снова пришёл один. Ей нужно время: что-то происходит внутри, что-то необычное, незнакомое. Как будто душа стала мягкой и понемногу расширялась, готовилась принять в себя непомерно большое нечто, от которого захватывало дух. Лина засыпала и просыпалась с мыслями о Максе, считала дни до праздника, которые тянулись вязкой резиной и казались бесконечными, как будто время остановилось и не хотело идти вперёд, приближать к событию, которого Лина и ждала, и страшилась.

   В те минуты, когда Умная Лина молчала, предчувствие билось внутри, вспыхивало, переливалось, открывая гулкую радостную пустоту, готовую заполниться до верха тягучим медовым золотом.

   Иногда Умная Лина брала верх. И тогда наступали минуты уныния, всё виделось несбыточным, нереальным. Завораживающая радужная вязь событий казалась непрочной, эфемерной, готовой в любую секунду лопнуть, как мыльный пузырь, оставив только горький привкус несбывшейся мечты. "Тебе всё померещилось! – не уставала твердить Умная Лина, – Повзрослей уже и уясни: письма Дедушке Морозу возвращаются со штемпелем «иди накуй». Вот и куй сама своё скромное счастье по мере сил и возможностей. Живёшь в стране развитого социализма? Так иди уже в ногу с народными массами и развивай его дальше, пока не разовьёшь до полного и безоговорочного коммунизма. И не фиг отвлекаться от поступательного движения в светлое будущее. Нет у простой советской девушки, комсомолки и активистки, времени на пустые охи и бессмысленные вздохи по всяким там принцам! А чудеса с наивными великовозрастными дылдами случаются исключительно в сказочках для детей дошкольного возраста. Усекла?" Эти внутренние монологи изматывали и изрядно портили предпраздничное настроение, но не разрушали до конца: магия предчувствия оказалась сильнее.

   ***

   Незадолго до праздника выяснилось, что гостеприимный хозяин квартиры и счастливый обладатель половины барана Лёша совершенно не умеет обращаться с мясом и не представляет, как приготовить шашлык. Наташа расспросила маму и выдала Витьке подробнейшую инструкцию, где чётко расписала всё "священнодействие": на килограмм мяса, порезанного на кубики, следовало отмерить строго определённое количество специй и замариновать всё на ночь, давая ингредиентам возможность "познакомиться и пожениться". Предполагалось изготовить облегчённый вариант шашлыка – зажарить мясо в духовке. Мякоть половины барана должна поместиться в духовом шкафу, а после – легко насытить компанию из десятка молодых, жизнерадостных, изрядно оголодавших на морозце людей.

   ***

   Непременным ритуалом годовщины Октября являлась демонстрация – организованное шествие радостных толп трудящихся, демонстрирующих свою сплочённость и приверженность "делу Ленина", которое тогда всё ещё "жило и побеждало", как утверждали газеты "Правда", "Труд" и "Известия". На трибуне, установленной на площади Ленина, топырилось от ощущения собственной значительности городское руководство, важно надувая щёки и ритмично помахивая в сторону народных масс поднятыми руками в кожаных перчатках. Дежурный "орало" базлал в микрофон патриотические лозунги, периодически побуждая плывущие мимо колонны демонстрантов заходиться в восторженных воплях, испытывая несравнимое ни с чем "чувство глубокого удовлетворения".

   Трудящиеся радовались дополнительным выходным дням, пользовались случаем и веселились от души. В укромных уголках, подъездах и подворотнях распивались горячительные напитки, помогающие гражданам пережить многочасовое зимнее шествие и не превратиться в сосульки. Главное – не растерять по дороге транспаранты с портретами вождей и членов Политбюро ЦК КПСС (за такое могли строго покарать), радостно прокричать трибунам дружное громовое "ура" и разойтись, наконец, разбившись на группы по интересам, к праздничным столам. Конечно, девушкам требовалось заскочить домой, быстро привести себя в порядок, загрузить в сумки банки с закусками и доехать в переполненном общественном транспорте до места празднования.

   ***

   Лина вихрем ворвалась в квартиру, стащила с себя надоевшие тёплые свитера и штаны, делавшие тело неуклюжим и неповоротливым. Облачилась в лучшее бельё, новые колготки. На секунду задержалась перед шкафом с одеждой и решительно выдернула плечики с тем самым костюмом цвета осеннего листопада. На счастье. Привела в порядок примятую шапкой причёску, несколько взмахов щёточкой с тушью для ресниц "Louis Philippe", купленной у цыганок на барахолке за пятнадцать рублей (при зарплате в сотню не такой уж маленький расход, но на что только не пойдёшь ради красоты). Ну вот, теперь порядок.

   Салаты упакованы. Уложила в просторную сумку на банки и баночки свёрток с туфлями на шпильке. Надела поверх костюма чёрную шубку из искусственного меха, аккуратно водрузила на причёску модную песцовую шапку, напоминающую по форме стог сена, сунула ноги в удобные бордовые полусапожки на "манке". Большое зеркало в прихожей отразило симпатичную девчонку с сумасшедшинкой в глазах. Всё, пора выдвигаться к месту встречи.

   Последнее сомнение: может быть, всё-таки не ходить? Вот так – взять и остаться дома?:.. Но Умная Лина, как ни странно, безмолвствует, оставив девушку наедине с судьбой, неумолимо закрутившей в вихре событий и влекущей туда, вперёд, навстречу новым приключениям. Брызнула на себя из белого флакона "Courreges", приобретённого на той же барахолке за треть месячной зарплаты. Экстравагантный аромат защекотал ноздри ноткой бергамота, изысканно упокоившейся на персиковом облаке, закружил голову и придал уверенности. Язычок накладного "сейфового" замка легко выскользнул из привычного ложа, дверь отворилась, бегом вниз по ступенькам…

   ***

     Ехать пришлось в переполненном жёлтом "Икарусе" с прицепом на "гармошке" – по пятнадцатому маршруту ходили только такие автобусы. Минут сорок езды без пересадок, знаменитый плакат на бетонном заводском заборе с неслыханно дерзкой, почти пародийной надписью: "Да здравствует то, благодаря чему мы, несмотря ни на что", вызывающей у пассажиров общественного транспорта неизменную улыбку. Поворот на улицу Громова – и вот оно, сердце Затулинки, большого спального района на окраине индустриальной Кировки, застроенного, в основном, однотипными панельными "хрущобами". Вот и кинотеатр "Рассвет", где нескончаемая улица Зорге делает зигзаг.

   На остановке уже стоят Витька и Макс. Девчонки держатся чуть в сторонке, жмутся друг к другу. Но первое смущение преодолели быстро, чему способствовал непринуждённый разговор Витьки и Вали, которая чувствует себя спокойно и уверенно – она же не знакомиться с парнями пришла, а просто весело провести праздничный вечер. Лина украдкой смотрит на Макса, отметив, что он "упакован" лучше всех и отлично смотрится: добротный овчинный полушубок с чёрным кожаным верхом, новенькая норковая шапка "формовка", высокие кожаные сапоги на меху – всё одеяние оттеняет и подчёркивает его сногсшибательную внешность. Лина приуныла: ей стало очевидно, что Макс – птица совсем другого полёта. В своей затрапезной искусственной шубке она сама себе кажется невзрачной замухрышкой.

   Но метаться поздно, пора праздновать. Дождались опоздавших, и Витька ведёт всех к торчащей свечке девятиэтажки, невдалеке от которой простираются бескрайние поля пригорода. Край цивилизации.

   Дом оказался малосемейным общежитием с одним подъездом, единственным лифтом и расходящимися от него на две стороны длинными обшарпанными коридорами, выкрашенными в жуткий зелёный цвет. Поднимались на седьмой этаж по очереди – всех лифт, конечно, не вместил.

   Жилище Лёши больше напоминало пародию на квартиру, эталон минимализма – конурку со всеми удобствами. Назвать пространство за порогом громким словом "коридор" язык не повернулся – так, пятачок, одну ногу поставишь, вторую некуда. Снимать верхнюю одежду пришлось в подъезде и пристраивать, где придётся – проектная ёмкость вешалки в прихожей закончилась с первым же повешенным на неё зимним пальто. На входе сразу образовался весёлый затор, сопровождаемый толкотнёй, суетой, смехом и сблизивший компанию в самом буквальном смысле. Лину случайно подтолкнули к Максу, и её обдало внутренним жаром от одной только мысли: он рядом!

   Раньше Лина думала, что самая крошечная в мире кухня – её пятиметровка, куда не помещается даже малюсенький обеденный столик. Оказалось, бывают кухни поменьше раза в полтора, где и одному человеку не повернуться, не то, что целой девчачьей команде, желающей соорудить праздничный стол. Хорошо хоть приготовлено почти всё заранее, осталось по салатникам и тарелкам распределить. С тарелками у Лёши всё оказалось более-менее нормально, как и с ёмкостями для горячительных напитков.

   Теперь, когда стол с закусками накрыли, требовалось позаботиться о главном блюде – шашлыке. Спросили, где же находится замаринованное сокровище. Хозяин, коему на кухне места не нашлось, прокричал из комнаты, что шашлык стоит в духовке. На указанном месте обнаружилась подозрительно маленькая кастрюлька, на дне которой сиротливо покоились аккуратные кубики тёмного мяса в количестве, явно не совпадающем с представлением о сытном праздничном ужине на десятерых.

– Ну и где полбарана? – спросила Валя, выразив общее недоумение.

– Как это "где"? – возмутился хозяин, – так в кастрюле же! А что осталось – вон, замороженное, за окошком в авоське висит.

   Гости потеряли дар речи. На сцену вышел Витька.

– Лёха, я не понял, почему так мало шашлыка?

– Так я всё сделал, как ты сказал!

– Я говорил, чтобы ты мясо зажилил?

   Лёша обиделся.

– Ничего я не зажилил! Сам же сказал: на килограмм баранины взять чайную ложку соли, пять горошин перца… Вот, у меня записано! – Лёша протянул помятый листок из школьной тетрадки в клетку. Там действительно было написано "На 1 кг баранины…"

   Витька взвился.

– Лёха, мать твою, ты что, дебил? Ты в какое положение меня поставил? Я людям полбарана обещал, а ты, значит, три кусочка на всю толпу?!

   Первой хихикнула Катя. А следом за ней заржали все. Не смеялся только Лёша: он так старался, бегал по соседям, занимал посуду и табуретки для гостей, возился с мясом целый вечер, хотел, чтобы всё получилось идеально. А вышло, что ещё и дураком остался.

   Надо сказать, смотрелся обиженный хозяин весьма колоритно. Его представления о том, как должен выглядеть юноша, желающий понравиться девушкам, возникло явно не под влиянием модных журналов и современного кино, оно сформировалось и зафиксировалось на уровне понятия "первый парень на Затуле". Самой приметной и притягивающей взгляд деталью наряда явились немыслимой расцветки полосатые брюки, больше напоминающие пижамные штаны, купленные в уценённых товарах. Верх тоже не подкачал: белоснежная трикотажная майка, какие обычно носят для тепла под рубашку. Дополняла облик причёска: засаленные кучеряшки до плеч, обрамляющие простоватое лицо в юношеских угрях. Держался Лёха важно и с достоинством, совершенно уверенный в собственной неотразимости. При первом взгляде на хозяина девчонки невольно прыснули, но пришлось ради приличия как-то скрывать свои чувства, что не так просто: Лёша, по всем признакам, вознамерился стать звездой вечера. Кроме того, просвещённый Витькой, кто есть кто, хозяин стал оказывать знаки внимания Кате, чем поверг её в состояние, близкое к истерике: девушка, занимавшаяся в волейбольной секции, оказалась почти на голову выше кавалера. Впрочем, даже во всеобщей тесноте ей удавалось как-то избегать настойчивых попыток ухажёра сократить дистанцию.

   В самый разгар праздника Катя довольно громко произнесла: "Да пошёл ты!", оттолкнув Лёху, попытавшегося незаметно погладить Катину спортивную задницу. Ухажёр сконфузился и забился в угол, угрюмо поглядывая на гостей. Скорее всего, Витька твёрдо пообещал брату (в обмен на гостеприимство и щедрое угощение) благосклонность приглашённых девушек. Не получив желаемого, хозяин обиделся окончательно и даже не пытался скрыть этого, наоборот – всячески демонстрировал потерю интереса к вломившейся в его дом толпе, дабы усовестить вероломных гостей.

   Но гости не устыдились, напротив – тут же забыли про обиженного и продолжили веселиться. Включили музыку, объявили танцы. Витька галантно поклонился и протянул руку Аллочке. Танцевать негде: почти всю комнату занял праздничный стол, потому танцующие пары толклись на крохотном пятачке, в символической прихожей и, в конце концов, вышли в подъезд – там и просторнее, и прохладнее – ощутимый сквозняк, разогнавшись по длинному коридору, приятно освежал разгорячённые тела.

   ***

   За столом Макс и Лина оказались соседями. Наверное, не случайно, потому что и Витька уселся рядом с Аллочкой. Остальные гости тоже распределились – кто на низеньком диване, кто на табуретках. Тесно, но места хватило всем. Началась обычная застольная суета – наполнялись бокалы, тарелки, кавалеры тщательно следили, чтобы у дам не пустовали рюмки, и про себя не забывали. Девочки наперебой предлагали приготовленные ими блюда. С каждым тостом голоса становились звонче, улыбки – шире, смех – громче.

   Лина будто плыла в тумане над всей этой сутолокой, для неё существовал только один голос, одно дыхание, один запах. Макс что-то рассказывал, о чём-то спрашивал, но девушка не понимала смысла слов, отвечала невпопад, говорила о чём-то, но значение имело только одно: он рядом, он так близко, что кожа чувствует тепло его тела, от которого кружится голова. Лина сначала украдкой, потом всё смелее смотрела на него, любовалась, запоминала. Чёрный кожаный пиджак надет на белую футболку с рисунком на груди. На левой руке массивные часы на белом металлическом браслете. Макс что-то рассказывал о себе, медленно отщипывая ягоды от виноградной грозди. Боже, какие красивые у него руки! Каждая черта, каждая линия достойна кисти художника, резца ваятеля. И всё это немыслимое великолепие хочет быть рядом с ней, с ней одной!

   Заткнись, Умная Лина, я отказываюсь тебя слушать!

   ***

– Потанцуем? – Макс поднялся.

– С удовольствием, – Лина вложила руку в тёплую ладонь, и обоих словно током ударило. Разум услужливо подсунул логичное объяснение: ну да, бывает, статическое электричество накапливается на синтетике особенно быстро, прикосновение вызывает разряд. Только как объяснить, почему этот разряд ударил не в пальцы, а глубоко внутрь, всколыхнув в солнечном сплетении волну тихого восторга?

   Не стали толкаться в комнате, вышли на лестничную площадку – дверь открыта, и музыку отлично слышно. Макс обнял за талию и мягко повёл в медленном танце. "Какой он высокий!" – думала Лина, положив руки на его плечи. Ей всегда нравились рослые парни, она предпочитала смотреть на мужчину снизу вверх.

   Руки Макса чувствуют тепло её тела – особенное тепло, оно струится по пальцам, будто живёт отдельной жизнью, робко знакомится с телом Макса, постепенно поднимаясь к плечам, растекаясь по груди. Терпкий дразнящий аромат незнакомых духов, смешавшийся с запахом её волос, тревожит и заставляет сердце биться чаще. Девушка двигается, послушная малейшему приказанию кончиков его пальцев, и это волнует Макса больше, сильнее, чем всё, что происходит вокруг. "Она моя", – эта мысль стучит в висках, однообразно, навязчиво. Откуда? Почему? Такая взрослая, красивая, независимая, но что-то в самой глубине глаз выдаёт тайну: она тоже знает это.

   Два Рода застыли в напряжённом ожидании. Если только уместно говорить о напряжении применительно к бестелесным сущностям, в мире которых не существует понятий времени, пространства и самой материи, что является, по мнению классиков марксизма-ленинизма, основой мироздания. Дети подошли близко, они открывают себя и друг друга, учатся чувствовать то, что дано лишь воссоединившимся половинам. Их общая аура – энергетическая оболочка – пока только формируется, части целого ещё не умеют быть целым, но им уже хочется попробовать то, что хранит глубинная память их предков: узнать, ощутить, что же такое истинное со-единение.

   ***

   Пришло, наконец, время главного блюда вечера – шашлыка из баранины. Наташа внесла тарелку, вид которой вызвал у разгорячённой толпы взрыв хохота: на мягком облаке картофельного пюре покоилась россыпь мясных кубиков, напоминающих расположением основные звёзды Большой Медведицы, и столь же малочисленных, как упомянутые светила. Мяса хватило только на дегустацию. Девушки добровольно отказались от своих "пайков" в пользу мужской части компании. Впрочем, все так наелись закусками, что драгоценное мясо не произвело ожидаемого впечатления, чем окончательно повергло хозяина в ощущение полного фиаско. Скисший Лёха больше не пытался заигрывать с девушками и дожидался, когда же надоевшие гости свалят по домам.

   Макс и Лина ушли чуть раньше остальных. Ехали в полупустом автобусе, в мотающейся на поворотах "гармошке". Макс то и дело подхватывал Лину, чтобы она не упала. Каждое прикосновение вызывало новую тёплую волну внутри. Устав от шумного вечера, оба молчали, ожидая и страшась мгновения, когда нужно будет проститься. Остановка "Автовокзал", переход через Красный проспект. По скрипучему дощатому настилу, покрытому толстым слоем утоптанного снега, пересекли железнодорожные пути. Вот и подъезд. Кажется, что сердце вырвется и ускачет по заснеженной дорожке неведомо куда.

   Макс взял Лину за плечи, наклонился и… Губы тёплые, нежное лёгкое касание… Ожог, солнечный удар!.. В разгар зимы, ночью?.. Запах, чёрт, что же творится, почему за этим запахом хочется идти куда угодно, хоть на край света?..

Глава 3

"Полина. Полынникова. По-ли-на По-лын-ни-ко-ва", – Лина трогает губами, перекатывает на языке, пробует на вкус сочетание своего имени и фамилии Макса. Получается так здорово: текучие круглые "оли" и "олы" звучат как рифма, катятся друг за другом наперегонки, скользят по двойному "н", дружно взлетая вверх на звонком "кова". Красиво, красиво, да, да, нравится! Это куда лучше звучит, чем Полина Кислякова. Полина Полынникова – это поэма, сплетение двух "П". Лина схватила листок бумаги, ручку и стала выводить вязь подписи. Рука сначала сбилась на привычное "К", но потом повела гладко: две "П" легли, тесно прижавшись, как сёстры-близняшки, как раздвоенное объёмное нечто, выпуклое и будто бы живое. Взяла листок в руку, поднесла к окну, посмотрела на свет. Да, подпись получилась куда красивее сегодняшней. Положила листок на стол, зажмурилась, сосредоточилась, сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, и мысленно произнесла: "Полина Полынникова. Хочу, хочу, хочу, чтобы мир услышал это имя!.."

   Сердце ухнуло куда-то вниз, и тут же раздался телефонный звонок.

– Кабинет кафедры Организации и планирования, – переведя дыхание, ответила девушка.

– Лину пригласите, пожалуйста, – от звука голоса закружилась голова, и сердцу стало тесно в грудной клетке, как пойманной птице. Она опять узнала его по звонку, почувствовала.

– Макс, здравствуй!

– Привет. Я зайду сейчас.

   Макс никогда не спрашивал разрешения, просто ставил перед фактом: он сейчас придёт. Как-то само собой подразумевалось, что Лина освободится от всех дел и уделит ему ровно столько времени, сколько он готов уделить ей.

   Девушка ахнула, схватила листок с упражнениями в каллиграфии, быстро свернула и сунула в карман. Порвать и выбросить его она не решилась.

   Стучат. Не дожидаясь ответа, в длинную узкую лаборантскую вошёл Макс, закрыл за собой дверь, и Лину окатила волна запаха. Странный букет, причудливые ноты: это резина, горячий паяльник в олове и канифоли, металл, машинное масло. Густая смесь пропитала одежду и волосы, к ней примешивается то, от чего у Лины слабеют колени – терпкий, дразнящий запах молодого тела, который она безошибочно узнает среди тысяч и тысяч других… Макс выдвинул стул на середину комнаты и сел, закинув ногу на ногу.

   Чёрные джинсы из микровельвета подшиты снизу половинками металлических замков-молний. Мама считает, так они дольше прослужат, не будут трепаться на сгибах ткани. Джинсы сидят, как влитые, обтягивая длинные ноги спортсмена – Макс занимался лыжами. Голубая рубашка оттеняет цвет глаз. Сверху надета, но не застёгнута, красная олимпийка с белыми полосками вдоль рукавов. Всё это буйство красок завораживает Лину и приводит в состояние тихого ликования.

   Она смотрит, не отрывая глаз, выхватывая детали и впитывая каждую черту и чёрточку: крупные руки красивой формы, непослушную светлую прядь, упавшую на висок, скульптурный рельеф скул, по-мужски твёрдую линию подбородка. Губы. Нет, только не смотреть на его губы: он увидит и поймёт, как ей хочется сейчас, немедленно прильнуть к ним!.. Нельзя, нельзя. Да и он, как видно, не расположен к поцелуям в таком неподходящем месте, ведь сюда каждую секунду могут войти.

   Время остановилось. Думать Лина не в состоянии, потому или слушает Макса, не понимая слов, лишь наслаждаясь звуком голоса, или говорит невпопад какие-то глупости. Только бы остановить, удержать мгновение, ещё и ещё вдыхать запах, упиваться движением его руки, поправляющей волосы привычным небрежным жестом.

   Полчаса выпали из ровного течения жизни, пролетев, как единый миг. Всё, он ушёл. Остался только шлейф запаха, и Лина, как привязанная, следует за ним до самой двери, жадно вбирает в себя до последней молекулы, чтобы хватило дожить до следующей встречи.

   ***

   Почему так много внимания запаху? Ответ прост: человеческое тело приспособлено к распознаванию своей половины. Для этого существует специальный орган – вомероназальный, обнаруженный только у некоторых животных и плохо изученный современной наукой – о его назначении мало кто догадывается. Этот орган различает самые незначительные нюансы в излучаемых телами феромонах, сочетание которых так же уникально, как отпечатки пальцев. Когда в поле восприятия появляется твоя истинная половина – всё тело реагирует на то, что мозг считает запахом: это он, мой человек, хочу всегда быть рядом с ним! Жаль, что современный мир забивает тончайшие информационные каналы, притупляет чувствительность. Мешают и отвлекают запахи парфюмерии – духи, одеколоны, дезодоранты, кремы, шампуни, мыло с отдушками. Особенно плохо обстоит дело в городах, где воздух безнадёжно испорчен – загазованность, смог. Но очень трудно полностью уничтожить способность человека распознавать мощную волну, зовущую половин к воссоединению.

   Знали наши далёкие предки о половинах? Да, безусловно, свидетельство тому – бесчисленное количество легенд, преданий, сказок. Но предки не только знали о половинах – они умели безошибочно их узнавать. Умение это передавалось из поколения в поколение, от отца к сыну, от матери к дочери.

   Стремление человека к телесному комфорту сослужило плохую службу: технологические "костыли" постепенно атрофировали уникальные способности, и вот уже преданы забвению умения людей говорить друг с другом мысленно на любом расстоянии, видеть картины прошлого и будущего, верно определять свой жизненный путь. Теперь есть телефоны, кино, радио, телевидение. Теперь мы слушаем чужих людей, объясняющих нам, как правильно жить. Как правильно для них – не для нас. Всё так плохо? Не совсем. Утерянные способности возвращаются к нам. Но лишь после смерти.

   ***

   Когда ожидание встречи кажется вечностью, когда желание увидеть его становится нестерпимым, Лина решается прийти к Максу сама. Стараясь унять сердце, норовящее выскочить из груди, она спускается вниз, в ту самую лабораторию, где произошла памятная первая встреча. Макса нет на месте. Его товарищ Сергей, чернявый кареглазый парень с вечно угрюмым выражением лица и неприятным колючим взглядом, смотрит на Лину. Так смотрит, что ей хочется провалиться сквозь землю. Не отвечая на её вопрос, делает вид, что очень занят. В дверях нарисовался Витька и вместо "здрасьте" произнёс: "Посмотри в сто первой, туда твой ненаглядный пошёл".

   Лина вспыхнула, пулей вылетела из лаборатории и бегом спустилась на цокольный этаж. Здесь – царство техники, лаборатории со сложным оборудованием и ремонтные мастерские. В одной из комнат, совсем без окон, Лина нашла Макса. Он сидит с паяльником за столом, заваленным какими-то деталями, железками, печатными платами. Лина вдыхает полюбившуюся смесь запахов и любуется, не может насмотреться.

– Ещё минут десять поработаю, срочно надо сделать.

– Хорошо, не торопись, я подожду.

   Закончив работу, Макс встаёт из-за стола, вытирая руки чистой ветошью. Подходит, смотрит внимательно, улыбается одними уголками рта.

– Сколько мы с тобой уже вместе?

– Месяц, вроде бы, – смущаясь отвечает Лина. На самом деле, её внутренний хронометр не терпит приблизительности, он точно знает: двадцать девять дней и восемнадцать часов.

– Представляешь, это первый случай, когда я с девушкой так долго.

   Лина вспыхнула, в висках тревожно застучало.

– И сколько длились самые долгие отношения? – она старается сдержать внутреннюю дрожь.

– Три недели. Это был рекорд. Так что, можешь себя поздравить.

   Она не знает, что сказать. Не знает, радоваться или плакать. Ведь это означает лишь одно: все её глупые мечты рассыпаются в прах, Умная Лина – действительно самая умная, проницательная и дальновидная. А влюблённая дурочка обречена. Боже, ну почему всё так ужасно?.. Макс что-то рассказывает о своих похождениях с двадцатидвухлетней девицей. Зачем? Зачем он говорит это? Чтобы побольнее ранить, чтобы поставить на место? Несмотря на все усилия, Лина будто каменеет, свет меркнет перед глазами. Всё, это всё. Ему нельзя верить. Ни на грош. А самое главное – нельзя давать волю своим чувствам.

   И тут происходит невероятное. Почувствовав перемену в состоянии Лины, Макс обрывает свой рассказ на полуслове, подходит близко и делает то, чего никогда раньше не делал на работе: он целует Лину в губы, долго, нежно. Словно тягучий солнечный мёд заполняет всё её существо, дурные мысли разлетаются, как сухие листья под порывом сильного ветра, остаётся лишь сиюминутное слепое неистовое обожание. Не верю, он шутит, он нарочно дразнит меня! Разве можно так целовать, если не любишь по-настоящему, один раз и на всю жизнь?.. Поцелуй всё длится, и Лина чувствует, как ноги подкашиваются. Ещё чуть-чуть и она потеряет сознание. С огромным трудом оторвавшись от настойчивых требовательных губ, девушка собирается с силами и делает шаг назад.

– Макс, я пойду. Мне ещё методичку сегодня допечатывать.

– Пока, – Макс тут же возвращается к столу и пробует паяльник. Оказывается, он его и не выключал.

   Лина закрывает за собой дверь и глубоко вдыхает, как будто только что вынырнула. Ноги всё ещё дрожат. Вверх по лестнице, осторожно, крепко держась за перила, вот так. Вроде, отпустило. Входит в лаборантскую, занимает привычное место за пишущей машинкой, пытается сосредоточиться на работе, прилежно разбирает каракули на черновике профессора, превращает их в стройные ряды букв, слов, предложений.

   "Боже, как он красив!" – не устаёт мысленно восхищаться Лина, вспоминая Макса, смакуя каждую чёрточку, штрих, жест. И как неприступен! Этот взгляд – снисходительный, с лёгкой нотой презрения, вгоняющий в смущение и краску, повергает в неловкость и сомнение. Лина чувствует себя ничтожной мелкой соринкой у его ног. Соринкой, преисполненной обожания. Но его слова, интонации, настойчивые поцелуи, уверенные шаги к сближению заставляют замирать и не дышать, боясь спугнуть робкие ростки счастья.

   "Да ты с дуба рухнула! Ну, посмотри, посмотри же на него, а потом на себя. Внимательно посмотри! Куда тебе до него?!" – не унималась Умная Лина, – "Поматросит и бросит, вот увидишь! Поди всем своим корешам про тебя рассказывает, ржут до коликов. Старуха на пацана семнадцатилетнего запала, вот умора-то!.. Он же ясно тебе сказал: месяц – рекорд. Сушите вёсла, финиш, завтра же он найдёт себе следующую восторженную дурочку, а через месяц не вспомнит, как тебя зовут!" Лина раздосадовано встряхнула головой, стараясь отогнать навязчивые нравоучения. Но страх прокрался внутрь, зашевелился, устраиваясь поудобнее и, в конце концов, обосновался, прижился, врос в душу. Его никак не выходило прогнать, получалось лишь на время позабыть о нём.

   ***

– Папуль, давно из горячего крана холодная вода идёт?

– Днём отключили. Опять, наверное, где-то трубу прорвало. Дня три придётся как-то обходиться, а то и неделю.

– Ёлки, как нарочно, стирка набралась.

– Нагрей ведро кипятильником.

– Да ну, ждать долго. Так управлюсь, по-быстрому.

– Ужинать будешь? Я пирожков с картошкой нажарил.

– Буду, папуль, спасибо. Ставь чайник, я быстро.

   Лина наполнила из-под крана таз, насыпала стирального порошка, поболтала рукой. Блин, холодно-то как! Простирнула своё бельишко, прополоскала в ледяной воде, морщась от боли в пальцах, отжала и повесила на верёвку в ванной. Кое-как отогрелась горячим чаем.

   Пирожки папа жарит замечательные: покупает сдобное тесто в кулинарном отделе магазина "Диета" на Советской, начинку щедро сдабривает жареным луком. Набивает готовыми пирожками большую кастрюлю. Можно несколько дней не заморачиваться с готовкой: пара больших румяных пирожков, чашка горячего сладкого чая – и сыт. Славное получается подспорье при пустых-то полках продовольственных магазинов.

   На следующее утро Лина обратила внимание, что у основания безымянного пальца на левой руке появилось покраснение. После обеда палец опух, заболел и, когда Лина опускала руку, стал "торкать". Работать было совсем невмоготу, пришлось печатать на машинке одной рукой, а это совсем неудобно и очень медленно. Боль всё нарастала, захватила кость, отдавала в предплечье. Девушка испугалась не на шутку и решила после работы пойти в поликлинику. Днём позвонил Макс.

– Пойдём вечером, погуляем. Я зайду за тобой в семь.

– Макс, прости, но у меня проблема, рука заболела. Наверное, надо бы в поликлинику сходить.

– Какие проблемы? Сходим вместе.

   Районная поликлиника находилась в самом центре, на улице Ленина, на первом этаже большого и старого серого здания. Узкие коридоры, лесенки, множество поворотов, как в лабиринте. Разделись в гардеробе, добрались до кабинета хирурга, заняли очередь. На стульях перед дверью кабинета сидели люди в гипсе, с костылями, с повязками на головах. На Лину смотрели искоса и с недоумением: она-то что забыла в этом кабинете? Пока ждали, Макс рассказывал что-то, но Лина слушала в полуха, сосредоточившись на том, что ждало её за массивной белой дверью. Воображение рисовало картины, одна страшней другой. Умная Лина успокаивала: "Подумаешь, палец! Фигня. Главное, чтобы доктор не углядел, сколько мусора в твоей дурной башке накопилось. А то пропишет тебе ампутацию, как пить дать. Интересно, гильотины в районных поликлиниках используются?.."

   Лина зашла в кабинет. Всё произошло быстро: укол новокаина, разрез скальпелем, резинка в ране, повязка. Вышла из кабинета с рукой на перевязи, как хирургическая пациентка "в законе". Народ с недоумением воззрился на повязку, один из загипсованных со смехом сказал: "Надо же, только что красавица целая была, зашла полечиться – стала раненая". Макс недобро зыркнул на балагура, бережно взял Лину под руку и повёл в гардероб, помог надеть шубку. Всю обратную дорогу он старался отвлечь и развеселить поникшую девушку, с чувством цитировал Гешу из "Бриллиантовой руки": "Лина, береги руку!" Пришлось сократить прогулку, пойти домой: местная анестезия отходила, развороченный палец сильно болел. Всю дорогу, превозмогая нарастающую боль, Лина старалась не смотреть на Макса. Когда не видно его глаз, кажется, что всё хорошо, всё в порядке, она действительно чувствует, как нравится ему, он хочет быть с ней. Милый, чуткий, заботливый. Мой.

   Когда Лина, наконец, решается посмотреть на Макса, происходит что-то странное: взгляд её фокусируется на глазах, и всё вокруг расплывается, отодвигается куда-то на задний план, словно глаза его живут сами по себе. Они проникают внутрь, и кажется, что с Лины, как листья с одинокого дерева ветреной осенью, спадают покровы: сначала одежда, а после – и кожа, и плоть тают, оставляя под мягким голубым прицелом одну лишь пульсирующую суть, мятущуюся душу, переполненную обожанием. Столь яркое и сильное чувство обнажённости, беззащитности она не испытывала никогда. Лина плывёт, отдаваясь течению и растворяясь под изучающим взглядом, таким неумолимым и таким притягательным. Ей и неловко, и стыдно, и невыносимо сладко. Наваждение длится секунды, но кажется тягучей вечностью.

   Опомнившись, она спрашивает себя: "Неужели мне это не снится? Неужели это происходит со мной?.." Он наклоняется, на мгновение касается губами её губ.

– Ну, ладно, пока!

– Пока! – отвечает Лина и не может заставить себя сделать шаг. Она стоит и смотрит, как Макс своей неповторимой уверенной походкой, упругими шагами удаляется от неё. Больше всего на свете Лина хочет броситься за ним, обхватить, прижаться к его спине и замереть. А потом… Он развернётся, схватит её за плечи и нетерпеливым поцелуем вопьётся в губы, его язык ворвётся в рот и… У Лины затряслись колени. "Ты ещё поползи за ним, жалкая курица! Где твоя гордость? Где достоинство? А ну, марш домой!" – Умная Лина иногда появлялась очень кстати. Девушка решительно развернулась и шагнула в подъезд.

   ***

– Давай в кино сходим. В "Победе" премьера, говорят, фильм хороший.

– Давай! – Лина не верит своему счастью и больше всего на свете хочет поцеловать телефонную трубку.

– Тогда встретимся на остановке "Дом Ленина", в половине седьмого.

– Может, минут на двадцать пораньше? Заодно концерт послушаем.

– О кей, договорились.

   В большом вестибюле кинотеатра полно народу. Высокие мощные колонны подпирают потолок фойе. Проталкиваясь через толпу, Макс ведёт Лину за руку, за собой, туда, где ряды кресел перед сценой. Оркестр играет вступление популярной песенки, Певица Галя берёт первые ноты своим низким бархатным голосом. Лина знает тут всех, и её все знают. Она показывает Максу на музыканта, сидящего в первом ряду слева.

– Смотри, это мой папа.

   Макс молча кивает. Оркестр звучит слаженно, музыканты играют виртуозно, профессионально, нисколько не хуже биг-бэндов, постоянно мелькающих на экранах телевизоров. После концерта Лина решительно берёт Макса за руку и тащит за собой в комнату музыкантов. Ей и страшно, и ужасно хочется, чтобы самые близкие, самые любимые люди увидели друг друга, понравились друг другу.

– Познакомься, это Макс, мой… друг, – волнуясь, произносит Лина, – Макс, это мой папа, Георгий Васильевич.

   Мужчины пожимают друг другу руки. Макс искренне улыбается. Оба говорят дежурные слова, что им приятно познакомиться. Отец тоже улыбается открыто и солнечно, как умеет только он один. Спрашивает, как им сегодняшний концерт. Макс отвечает, что ему давно нравится оркестр. Он всегда с удовольствием приходит сюда, чтобы послушать живую музыку. Папа тоже говорит, и весь их разговор превращается во что-то удивительное и необыкновенно значимое. Будто это не просто встреча двух незнакомых людей, разделённых сорока годами жизни, двумя поколениями и целой эпохой… Неуловимая и непонятная связь устанавливается между ними, Лина чувствует невидимую, но прочную нить, протянувшуюся от папы к Максу. Она удивляется, что выражение лица Макса совсем другое, сильно отличается от того, к которому она привыкла. Значит, он может быть совсем другим? Простым, добрым, искренним… Не мачо, пресыщенным жизнью и вниманием девушек, каким хочет выглядеть перед ней?.. Мысль мелькнула и тут же улетела, забылась.

   Большой зал с неповторимым запахом. Большая сцена, пурпурные бархатные занавеси по краям и огромный экран. Гаснет свет, идут титры и за кадром звучит тёплый голос Сергея Никитина.

   "Не сразу всё устроилось,

   Москва не сразу строилась…" ²

   "Александра, Александра", – мысленно подпевает Лина. Какая песня хорошая!.. Фильм заставляет включиться, сопереживать героям, вызывает и смех, и грусть и щемящее чувство узнавания. Но ни на секунду Лина не забывает, кто рядом с ней. Касание рук, дыхание, близость его тела заставляют время то течь неумолимо быстро, то останавливаться, замирать на бесконечное мгновение, когда его пальцы оживают и сжимают её руку. В такую минуту и умереть не жалко.

   ***

   Из тёмного тёплого зала вышли на улицу Ленина, где светится огромными окнами здание Главпочтамта. Бездонное бархатное небо медленно роняет крупные пушистые снежинки. Деревья в Первомайском сквере спят, укрытые сугробами, вкусный зимний воздух хочется пить большими глотками, наслаждаясь послевкусием от хорошего кино. Перед мысленным взором крутятся персонажи, их поступки и тесно переплетённые судьбы. Добрый и мудрый фильм. Наверное, не одна Москва не верит слезам. Чем Новосибирск хуже или лучше? Лина шла, слушала голос Макса, скрип снега под их ногами и примеряла на себя судьбу Кати, невольно выстраивая параллели. Разве Макс – это Гоша? Умная Лина нашёптывала: "Больше всего твоему драгоценному Максику подходит образ Рудольфа-Родиона, бессовестного и циничного соблазнителя". Лина гнала от себя гнусные мысли: конечно, у них с Максом всё будет иначе… Ни одна девушка не пожелает себе такой сложной и драматичной судьбы, какая досталась героине фильма. Ни одна не согласится ждать до сорока лет, когда начнётся её настоящая жизнь. Лине почти двадцать, самое время жить, прямо сейчас.

   Она взглянула на Макса, идущего рядом. Удивительно, у него сегодня совсем другое лицо! Тёплый, ласковый взгляд, немного покровительственный. Какой и должен быть у парня, у мужчины, рядом с которым – его девушка, возлюбленная, единственная на свете. Лина улыбнулась. Всё ты врёшь, мой дорогой! Ты просто и желаешь, и опасаешься настоящей любви не меньше меня. Боишься ошибиться. Боишься разочароваться. Ничего не бойся, родной мой. Я с тобой. Я буду с тобой так долго, что мы успеем состариться. И умереть.

Глава 4

Лина всегда любила музыку. Всегда. Даже в те моменты, когда сатанела от ненавистных фортепьянных упражнений. Даже когда собиралась бросить музыкальную школу за год до окончания. После получения заветных корочек изменилось всё. Папа со временем сдался, смирившись с тем, что дочь не хочет пойти по его стопам и стать профессиональным музыкантом. Сдался, уступив её непреклонной воле. И Лина полюбила музыку снова, всей душой, не делая различий между набившей оскомину классикой и простецкой попсой. Теперь её руки ложились на чёрно-белые клавиши и с завидной беглостью, с лёгкостью, которую придаёт рукам музыканта лишь истинное удовольствие, исполняли классические прелюдии и фуги. Лишь перестав быть обязательными, редкие по красоте полифонии творения великого Баха зазвучали для Лины истинной гармонией, проникли в душу и освоились там, обжились, став частью привычного ощущения радости и бесконечности жизни.

   Макс не играл на инструментах, но музыку тоже очень любил. Совсем другую музыку. Он спрашивал у Лины, знакомы ли ей современные западные группы. Она не знала большинства имён и названий, а перечисление известных Лине музыкантов вызывало у Макса неизменную снисходительную ухмылку. Девушку задевал покровительственный тон, она злилась, но довольно быстро отходила. Они разговаривали о музыке часто. Правда, говорил больше Макс, Лина помалкивала и слушала. Запоминала названия, спрашивала у папы, у подруг, но они лишь пожимали плечами. Всё это вызывало нарастающее любопытство и нетерпеливое желание открыть завесу, скрывающую музыкальные тайны. Приглашение Макса "послушать музыку" у него дома упало на благодатную почву. Лина согласилась, охотно и сразу, и лишь потом, оставшись одна, осознала, что могут означать для парня такое приглашение и, в особенности, её лёгкое согласие.

   Умная Лина тут же завела свой надоевший мотив: "Ну что, курица безмозглая, далеко собралась? Ты хоть знаешь, куда идёшь? В какой-то "шанхай", в частный сектор! Заблудишься, не убежишь, не спрячешься! Воспользуется молоденький красавчик твоей дуростью, помяни моё слово! Знаем мы эти "музыку послушать, чайку попить"! Охнуть не успеешь, без трусов окажешься! Воспользуется тобой, и поминай, как звали!" Лина гнала от себя плохие мысли, нетерпеливо ждала и страшилась неумолимо приближавшегося вечера.

   Лина была девственницей. Да-да, почти двадцать лет – и девственница. Воспитанная на романах о целомудренной любви, не имевшая в окружении ни одной разбитной или легкомысленной, сговорчивой на плотскую любовь подруги, Лина твёрдо знала: её первым и единственным мужчиной будет муж, и только муж. Один на всю жизнь. Убеждение это не было результатом сложных переживаний или умозаключений, просто "моральная установка" впиталась через кожу, поселилась в душе Лины сама собой, побуждая жить и чувствовать так, и никак иначе. Иначе для неё было просто невозможно. Как ни мечтала Лина провести с Максом остаток жизни "долго и счастливо и умереть в один день", доводы Умной Лины, на этот раз, казались не лишёнными логики и здравого смысла. "Мальчик, избалованный женской лаской, меняющий подружек чаще, чем ты меняешь книжки в библиотеке, о какой "вечной любви" с ним может идти речь? – наседала Умная Лина, – Ну, сама подумай, какой из Макса муж? Не смешите мои тапочки! Такие ухари нагуливаются ближе к старости. А могут и вообще никогда не остепениться, превращают охоту за дурочками , вроде тебя, в вид спорта. Остынь, не твоего поля эта ягода. Для семейной жизни поищи кого попроще. На Макса можно только издалека любоваться. Лучше всего не живьём, а на фотке, так безопаснее".

   Лина с горечью соглашалась с железобетонными аргументами, но собираясь к Максу, почему-то особенно тщательно выбирала нижнее бельё. И выбрать-то особо не из чего, тогда красивое бельё было для простой советской девушки недоступной роскошью. Отложив белые хлопковые трусики в цветочек и телесный рижский бюстгальтер – подарок сестры, Лина достала упаковку с новыми колготками, надо будет осторожно натягивать, с носочка – не дай бог, порвутся! Ведь немалых денег стоят – семь семьдесят, и это последняя пара, больше нет. Мучительно долго решала вопрос: надевать ли серые шерстяные рейтузы? Они такие ужасные, вечно собираются складками под коленками, и без того полные ноги выглядят жутко толстыми. Чтобы ноги казались стройнее, надо натянуть потуже. Приходится завязывать на талии специальную резинку-пояс, а верх рейтуз загибать вниз, так хоть сколько-то продержатся. Но от этого бёдра выглядят раза в полтора толще. Не годится. Сколько там градусов? Минус двенадцать. Резкого похолодания, вроде, не обещают. Ничего, искусственная шубка длинная, на утеплителе. Под неё надеть длинную клетчатую шерстяную юбку-полусолнце. Авось упрятанные в складках коленки не успеют замёрзнуть.

   Лина днём и ночью думала о том, что может случиться. Как могла не думать?.. А если Макс будет так настойчив, что она не сможет устоять, удержаться на грани здравого смысла? Все её предыдущие парни, если и пытались добиться близости, становились такими смешными и нелепыми, когда возбуждённо сопели, заваливая её на диван и пытаясь взгромоздиться сверху. Такие попытки не вызывали у Лины никакого эмоционального отклика, разве что, приступы неукротимого хохота. Ничто так не убивает мужское желание, как женская насмешка.

   Но разве можно смеяться над Максом, когда теряешь себя, забываешь обо всём, таешь в его руках, растекаешься горячей лавой под его губами?

   ***

   Макс возлагал на этот вечер большие надежды. Все его осторожные попытки склонить Лину к близости успехом не увенчались. Она вела себя странно для двадцатилетней девушки: как будто ставила между собой и Максом стену из пуленепробиваемого стекла: видит око да зуб неймёт. Руки, талия, лицо, губы – вот все завоёванные плацдармы, которыми мог похвастаться Макс. Конечно, они встречались всё больше в неподходящей для интима обстановке. Дома у Лины Макс бывал несколько раз, но там всё сводилось к разговорам – сидели за столом чинно, будто на чайной церемонии, на "пионерском расстоянии". Обстановка не располагала к попыткам принять вместе горизонтальное положение. Осталось заманить Лину на территорию, где он безраздельный хозяин – в его небольшую уютную комнату в родительском доме. Как заманить?

   Макс довольно быстро нащупал нужный мотив и методично "дожимал" Лину рассказами о западных музыкальных группах, о необыкновенно красивых мелодиях и аранжировках. И о главном козыре упомянул: о неслыханной роскоши – настоящем японском магнитофоне "Санкаи", его гордости, подарке брата-спортсмена, часто бывавшего на соревнованиях за границей. Этот аппарат выдавал звук такой чистоты и такого невероятного объёма, что неискушённое ухо советского слушателя уплывало в нирвану вместе с его владельцем в первую же минуту. На то и был расчёт. Макс заранее тщательно подобрал нужные композиции. Ещё в школе он с друзьями частенько проводил дискотеки, у него здорово получалось подогревать зал, задавать правильное настроение, умело менять градус веселья в нужном ему направлении.

   Макс тщательно прибрал комнату, каждая вещь заняла своё место. Расправил покрывало на диване, положил в изголовье пару подушек. И подготовил стопку магнитофонных бобин. Сначала что-то ритмическое и гармоничное. Например, импровизации Рика Уэйкмана. Лине, как клавишнице, это будет близко и понятно, и заинтересует необычностью звучания. Потом, не снижая градуса, включим ELO – Оркестр Электрического Света. После пусть будет Элтон Джон, милый романтический альбом "Капитан Фантастика". Кульминацией вечера должна стать "Стена" Пинк Флойд, Лина точно не слышала. Макс объяснит, что для лучшего восприятия слушать требуется в полной темноте. К тому времени Лина почувствует себя в безопасности, расслабится. И целовать, целовать, целовать, не давая перевести дух! Если не удастся растопить лёд, раздеть и овладеть ею под "Hey, You!"… Тогда, видимо, всё бесполезно.

   За романом Макса и Лины наблюдали "болельщики" – в первую голову Витька. Тот на правах старшего и опытного товарища давал Максу дружеские советы. Вечно угрюмый Серёга всё больше отпускал язвительные замечания, что "эта старуха тебе динамо крутит". На попытки Макса защитить и оправдать подружку, что она "не такая" вызывали только ухмылки и прогнозы "вот сам увидишь, это она тебе яйца крутит, а сама небось спит со всем своим оркестром". Макс злился, краснел, но старался не подавать виду, что подколки его задевают. Как-то, не сдержавшись, он в присутствии Серёги сболтнул, что пригласил Лину к себе домой на "музыкальный вечер". Приятель уцепился за новость клещами и стал раскручивать пацанов: "Спорим, что Линка ему не даст? Ставлю трояк!" Макс пожалел, что проболтался, но было поздно. Хорошо, хоть никто не согласился поддержать спор. В глубине души он чувствовал, что Лина на самом деле "не такая". Но умом никак не мог этот факт принять. Его прежние подружки были покладистыми и безотказными. Но хотелось ему быть не с ними, а с нею – странно волнующей двадцатилетней зеленоглазой шатенкой, такой открытой и близкой, что казалось, будто он видит её всю, как на ладони… И, в то же время, она оставалась такой независимой, неприступной… Это вызывало досаду, раздражало, как заноза, не давало покоя. Макс убеждал себя: стоит затащить её в постель, и она сломается, подчинится, Макс возьмёт над ней верх. И тогда Лина, наконец, станет истинно его женщиной. Жажда обладания ею стала навязчивой, постепенно превращаясь в манию.

   ***

   Долгожданный вечер наступил. Сердце Лины с самого утра билось с перебоями, то замирая на мгновение, то бесконечно медленно падая внутрь, в чёрную дыру под солнечным сплетением. Она тщательно вымылась под душем, высушила феном волосы, накрутила плойкой локоны, накрасилась, оделась и уселась ждать назначенного часа. Время тянулось медленно, казалось твёрдым и застывшим, как эпоксидная смола. Всё в голове смешалось, обрывки мыслей хаотично крутились, не давая успокоиться и сосредоточиться. В какой-то момент Лина будто повисла в безвременье. Очнулась, когда пора было не идти – бежать на трамвайную остановку, чтобы не опоздать. Спешно накинула шубку и пулей вылетела из дому. Мелькнула мысль: "Что, если ты выходишь из дому целой в последний раз?"

   Макс встретил на остановке с цветами, заботливо укутанными в старые газеты. Лина оценила: цветы посреди зимы – это знак серьёзного внимания и далеко идущих намерений… Хорошо это или плохо? Для начала, просто приятно. Дом оказался не так уж далеко от оживлённой улицы Никитина и трамвайного кольца на остановке "Сад мичуринцев". Страхи потихоньку отступили, казались надуманными. Особенно когда Макс сказал, что "предки" дома. Но сразу пригласил в свою комнату, не повёл знакомиться с родителями. Внутри у Лины неприятно кольнуло: "Значит, я просто очередная…" Она не додумала плохую мысль. Макс помог раздеться, предложил тапочки и открыл дверь в "святая святых". Обстановка комнаты была простой – письменный стол со стулом, книги на полках, ковры на стене и на полу, диван-книжка, как у них дома. И только необычного вида большой катушечный магнитофон, колонки, развешанные по углам под потолком, да полки с бесконечными бобинами придавали комнате вид музыкальной студии.

   Макс сразу приступил к делу – усадил Лину на диван так, чтобы получился наилучший стереоэффект. Включил музыку, рассказывая в перерывах между композициями о том, что они слушают. Лина, оглушённая чистотой и необыкновенным объёмом звучания, с первых нот подпала под очарование мелодий, стала тихонько подпевать. Макс, улыбаясь, уселся рядом, будто невзначай положил руку на плечи Лины. Композиции сменялись, как в калейдоскопе, у Лины кружилась голова от музыки, от близости Макса, который прижимался бедром к её бедру, от ощущения его пальцев на талии, на плече, на руке… Он действовал осторожно, ненавязчиво, будто опутывая Лину сетями ласковых прикосновений.

   Когда в полной темноте прозвучали первые мощные звуки "Стены" Пинк Флойд, Макс поцеловал Лину в губы. Язык проник в её рот, стал большим, твёрдым, неумолимым. Что-то новое, тянущее, томительное поселилось внизу живота, звало, ожидало с нарастающим нетерпением. И Лина вдруг ощутила, что язык Макса – это… Будто бы та часть тела, которая жаждет соединиться с нею, захватить её в плен, разорвать все преграды и проникнуть в сокровенное, потаённое, чтобы обладать ею безраздельно… Страх нарастал, но разгорячённое нутро протестовало, рвалось навстречу страшному и невыносимо сладкому – тому, что обещал настойчивый язык Макса. Руки его путешествовали по телу Лины, оглаживая сразу со всех сторон, проникая под блузку, под юбку, скользнули вверх по колготкам, оттягивая резинку.

   И тут Лина вдруг вскочила, будто поднятая на гребень волны невыносимого страха, от которого хотелось кричать и мчаться опрометью, сломя голову, подальше – туда, где нет этих настойчивых рук, требовательных губ, твёрдого горячего языка. Где нет Макса. Растрёпанная, с пунцовыми щеками, она судорожно поправляла одежду и рвалась к двери: "Макс, я пойду, не провожай". Выскочив из дома, она побежала по тропинке к остановке, на ходу пытаясь попасть пуговицами в непослушные петли…

   А вслед ей доносились вынимающие душу слова прекрасной песни Пинк Флойд:

   …Would you touch me?

Hey you, would you help me to carry the stone?

Open your heart, I'm coming home…³

  И только дома Лина вспомнила о цветах, оставшихся в вазе на письменном столе Макса.

  ***

   Что-то случилось в тот вечер, необратимое и непоправимое. Или как раз удалось непоправимого избежать?.. Лина не могла об этом думать, её душили слёзы бессилия, слезы от невозможности что-то изменить. Приехав домой, она сразу закрылась в своей комнате и пролежала без сна до утра. Она думала, думала, думала о том, что произошло между нею и Максом. И о том, что не произошло. И о том, что могло произойти, если бы Макс был настойчивее, а она не поддалась приступу беспричинного ужаса, навалившегося вдруг, ни с того, ни с сего, и заставившего так позорно сбежать… Она закрывала глаза и снова чувствовала губы, язык, руки, обжигающие прикосновения, подавляющие её волю, заставляющие подчиниться и безраздельно отдать себя во власть этого человека. Мужчины. Её мужчины. Этой ночью Лина осознала главное: она встретилась со своим мужчиной, и с этим уже ничего не поделать. Это знание упрочилось в ней, сделало покорной судьбе. Если бы сейчас Макс оказался рядом, она не стала бы сопротивляться… Но рассвет рассеял уверенность, и к утру страх занял своё обычное место – место сурового неподкупного стража.

   Макс позвонил через пару дней и зашёл к ней в лаборантскую, как будто ничего не произошло. Но – произошло, оба это знали. Макса тянуло к ней, как магнитом, с каждым днём всё больше. С Линой же творилось что-то странное, она сильно нервничала в присутствии Макса, её прорывало, как плотину, и она подтрунивала над ним, в своей обычной манере – так, как с приятелями из ансамбля. В их кругу было принято такое общение. Но Макс не из их круга. Лина будто забыла об этом и ехидничала сверх всякой меры. Повод находила любой, и даже без повода – просто посмеивалась над ним, над его юным возрастом, представляя себя взрослой, умудрённой опытом женщиной, которая играет, забавляется с мальчиком, как с глупым щенком. Она шутила, а глаза не смеялись, в их глубине, в зрачках полыхала тревога. Макса бесили её шуточки, но он изо всех сил сдерживался, просто замыкался. Когда терпеть не оставалось сил, сухо прощался и уходил. Лина останавливала его и, улыбаясь, просила простить за невинные шутки. Иногда она вдруг успокаивалась, становилась нежной и покладистой, льнула к нему, смотрела глазами полными обожания, и всё было почти так же, как раньше. Почти.

   Лина погрузилась в странное состояние. Как будто внутри истончилась и разорвалась оболочка, защищавшая душу. Любое движение эмоций вызывало боль почти физическую, какую причиняет воспалённому зубному нерву поток холодного воздуха. Но сладость этой боли невозможно променять ни на что. Ни за какие богатства мира Лина не отдала бы чувство, что поселилось в ней и ворочалось, жило, как тёмный и сильный зверь, подстраивая под себя дыхание, сердечный ритм, токи крови – всё. С именем Макса она просыпалась, с ним засыпала глубокой ночью, когда уже совсем не оставалось сил думать о нём. И даже во сне внутри Лины непрестанно тлели раскалённые угли. При одной только мысли о Максе пламя взвивалось, ослепляя багровыми сполохами. Душа как будто медленно выгорала, растрачивая себя без остатка.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Евгений Евтушенко «Со мною вот что происходит».

Вернуться

2

Муз. Сергея Никитина, слова Юрия Визбора, при участии Дмитрия Сухарева «Александра».

Вернуться

3

Роджер Уотерс «Hey you» из альбома «The Wall», Pink Floyd

Вернуться