Керриган Берн
Герцог с татуировкой дракона

Kerrigan Byrne

THE DUKE WITH A DRAGON TATTOO

© Kerrigan Byrne, 2018

© Перевод. Е.А. Мордашев, 2018

© Издание на русском языке AST Publishers, 2019

Пролог

Тюрьма Ньюгейт, Лондон

Осень 1858 года

– Сейчас я сделаю тебе больно, – предупредил Уолтерз на кокни, отдающем трубочным табаком и угольным смогом Ист-Энда. Не красуйся на его широкой, как причальная тумба, шее полудетское лицо, он казался бы гораздо старше.

– Боль мне скорее по нраву.

Произнеся эти слова, мальчишка сам удивился их смыслу. Если в тюрьме Ньюгейт не подружишься с болью, станешь постоянным объектом издевательств. Не пытаясь увильнуть от неотвратимого, мальчик с сотоварищами научились встречать боль, изучать ее действие, а потом с ужасающей эффективностью применять.

Мальчик уже почти мужчина. А точнее, в восемнадцать верховодил мужчинами. Уолтерз, по-видимому, самый жестокий из всех его знакомых, беспрекословно исполнял его приказы. Все исполняли. Кто-то из любви и уважения к нему. Кто-то был ему обязан. Но большинство его боялось.

Ну, если честно, его боялисьвсе.

Потому что он был агентом боли.

– Просто продолжай, ладно? – приказал он.

Мясистые пальцы Уолтерза сжимали отточенную иглу, которую он глубоко обмакнул в чернила.

«Такой большой и неуклюжий мужчина, – подумалось мальчику, – и такие тонкие движения». Очевидно, благодаря точности движений Уолтерз и стал лучшим в империи фальшивомонетчиком.

То есть был таковым до заключения.

В тюрьме Уолтерз освоил новое ремесло. За этими каменными стенами надо постараться найти себе занятие. Иначе отупеешь. Или сойдешь с ума. Поддашься множеству терзаний, таившихся в здешних тенях.

– И где, скажи еще раз, ты его раздобыл? – Уолтерз указал на темный кожаный лоскут с прихотливым сплетением чернильных линий; поверх него лежала древняя обсидиановая печать с выгравированной сигиллой[1].

– У первого убитого мною негодяя, – соврал мальчишка. – Пирата.

Ты хорош настолько, настолько хороша твоя репутация. И в тюрьме, и на воле. Верность правде никогда не мешала мальчику рассказать хорошую историю, в особенности если та заставляла людей бояться его еще сильнее.

Правда состояла в том, что карту и печать он в день своего ареста стянул у столовавшегося у его матери славного, но обедневшего датского историка.

А еще в тот день из Темзы выловили тело Кэролайн Морли.

Ошеломленный приливом эмоций, – которые, казалось, давно умерли, как та прекрасная рыжеволосая девушка, – он воспринял первый укол иглы, проткнувший тонкую кожу предплечья, как облегчение.

Боль снести легче, чем смерть Кэролайн.

Пока Уолтерз работал, мальчик думал. Строил планы. Планы действий в чрезвычайных ситуациях. Безотказные планы. Вел бесконечные расчеты.

А если ему все удастся? Тогда к двадцати годам Братья Черное сердце смогут стать правителями Империи.

Сдерживая распирающее грудь возбуждение, он изо всех сил старался унять дрожь в животе. Последний месяц в этом земном аду был попросту мучительным. Как и с татуировкой, самым тягостным было неприятное ожидание прокола кожи.

Ему просто хотелось с этим покончить. Хотелось снова вдохнуть ночной воздух. Насладиться едой без личинок. Пить воду без привкуса мочи и запаха тухлых яиц. Он грезил о подстилке из свежей соломы, но в холодное время не отказался бы и от одеяла.

Всего одну мягкую вещь. Одно доброе слово. Один красивый вид.

За время, проведенное в Ньюгейте, мальчик успел позабыть, что в жизни есть подобные наслаждения.

Только во снах. Ему неизменно снились яркие сны.

– Напомни-ка мне еще разок, что сказал пират, – подбадривая, проговорил Уолтерз, рваной тряпкой стирая капли крови с руки мальчика. – Разговор поможет тебе сохранить спокойствие и скоротать время.

Мальчишка кивнул, вспоминая, как однажды за ужином историк Йохан Сондергаард увлек его и мать своим рассказом. Голубые как лед глаза обычно спокойного мужчины вспыхивали унаследованным от предков огнем завоеваний.

– Легенда гласит, что примерно через пятьдесят лет после распятия Христа Клавдий, первый удачливый римлянин, вторгшийся в Британию, писал в дневнике об удивительной здешней находке, которая сделает его богаче любого императора. Из-за войны с жутким местным племенем триновантов он не смог с собой ничего привезти. Отчаянно пытаясь сохранить находку, он спрятал ее, запечатал и оставил охранять сигиллу скифского дракона, знамя римской кавалерии. А тебе известно, что охраняют драконы?

– Всем известно, что драконы охраняют сокровища. – Уолтерз снова опустил иглу в чернила, вытирая следы крови на предплечье мальчика. Прикосновение к свежим ранам саднило кожу. Пытаясь не стиснуть зубы, мальчик обнажил их в подобии улыбки.

– Именно, – не разжимая челюстей, подтвердил он. – Клавдия отравили, в Британию он не вернулся, и единственной оставленной им подсказкой служит эта сигилла.

Оба посмотрели на сигиллу. Фигура змееподобного дракона с четырьмя когтями и торчащим между грозными зубами извивающимся языком, под которым было выгравировано два слова:NIGRAE AQUAE.

Мальчик надеялся, что когда кровный брат Дуган научит его читать, он наконец сможет понять, что означают эти слова, но не повезло. Разумеется, они были не английскими.

– Значит, сигилла имеет отношение к карте? – спросил у него Уолтерз, точно скопировав сплетающиеся линии и приступив к накалыванию сигиллы.

– Девятьсот лет спустя в Британию вторгся датский король Свен Вилобородый. Перед ним был мост, и три англосаксонских воина с несколькими крестьянами героически удерживали его, отбиваясь от двухтысячного войска грабителей. Говорят, они защищали зарытое тайное сокровище, чары которого придавали им необоримую силу и выносливость. Разбив их, датчане взяли святилище на маленьком острове, где обнаружили пещеру, охраняемую драконом.Этим драконом. Сокровищ в пещере было так много, что их невозможно было вывезти в Данию флотом, на котором прибыло две тысячи человек, можешь себе представить?

– Конечно, не могу.

Круглая, как луковица, лысая голова Уолтерза раскачивалась на чем-то слишком коротком и толстом, чтобы по праву считаться шеей, когда он набивал слова под локтем мальчика.

Увлекшийся и немного опьяненный болью, мальчик почти не чувствовал уколов.

– Вдохновленный своей находкой, король Свен напал на Молдон и, разбитый Этельредом Неразумным, был вынужден бежать из Британии. Король Свен так и не смог снова найти сокровище, так что оно и сегодня остается на прежнем месте. Том самом месте, которое на этой карте обозначено драконом.

– Откуда ты знаешь? – спросил Уолтерз.

– Потому что Свен завещал эту карту своей дочери, но та отца ненавидела, и не верила ему, и на поиски так и не отправилась. Поэтому карта все эти годы лежала в королевской библиотеке Дании.

– Не знаю… это не похоже на дороги, а я здесь повсюду бывал. – Уолтерз скептически указал на странные развилки.

– Думаю, это не дороги, – протянул, размышляя вслух, мальчик. – Викинги были мореплавателями, моряками, поэтому логично предположить, что на своих картах они изображали не дороги, а реки.

Уолтерз замер, внимательно изучая свою работу новыми глазами.

– Черт… меня подери.

– Вот именно.

– И ты хочешь найти это сокровище, когда тебя через месяц выпустят?

– Я буду искать это сокровище, пока не найду, – поклялся мальчик.

Когда Уолтерз закончил, нервы мальчика были всклокочены, как истертая веревка виселицы, но лучше татуировки ему видеть не доводилось.

Пряча инструменты в расщелину каменного пола, Уолтерз спросил:

– Ты расскажешаь Дугану?

– Конечно, я ему расскажу, как только мы сумеем снова поменяться камерами.

Мальчик подошел к соломенному тюфяку Дугана у дальней стены и вынул из нее камень. Запустив внутрь руку, достал немного контрабанды, а потом вынул еще один, следующий камень. Там был тайник, который никто не стал бы искать, обнаружив первую нишу.

– Я оставлю карту и печать длянего. И для тебя, и для Мердока, и для Таллоу. Но Дугану сидеть еще три года, а я, пока он в тюрьме, буду искать. Может, к тому времени, как вы все выйдете, я найду сокровище. Разумеется, я дам вам знать. Я за всеми вами вернусь.

– Разумеется, вернешься.

Мальчишка резко поднял голову, готовый высказать недовольство за промелькнувшее в голосе Уолтерза неуважение. Однако резкие печальные складки на грязном лице фальшивомонетчика лишили юнца дара речи.

Уолтерз не вчера родился, чтобы верить в чьи бы то ни было обещания. На мальчика он глядел с жалостью, но без презрения. Добродушно, но недоверчиво.

– Я вернусь.

Уолтерз отвернулся.

– Замотай, прежде чем мы приступим к утренней смене на укладке рельсов. Иначе загноится.

Мальчик решил, что докажет Уолтерзу. Он снесет эти стены, но свою семью не бросит.

Проглотив обиду, мальчик аккуратно вложил камень на карту, потом засунул контрабанду и вставил внешний камень.

Потом он скажет Дугану, где это найти.

Уолтерз задул свечу, при свете которой работал, и тоже убрал ее туда, где охранники и не подумали бы искать.

Вытянув длинное тело на соломенном тюфяке, мальчик положил ладони на пустой желудок и задумчиво уставился в темноту. Он сосредоточился на подсчете пульсаций боли на коже от своей новой татуировки. Резкий запах свечного дыма был милым сердцу бальзамом, ненадолго перебивавшим вездесущую промозглую сырость, въевшуюся в эти древние стены.

Когда он отсюда выйдет, решил мальчик, он найдет Резака. На это рискованное дело он возьмет с собой старшего друга. Потому что Дуган стал ему братом в Ньюгейте, а Резак всегда был его братом на улицах.

Мальчик отбывал наказание именно за преступление Резака и вину взял на себя с радостью. Он его должник после того, что случилось с сестрой-близнецом Резака.

Кэролайн… милая Кэролайн. Ушедшая навсегда.

Он не знал, почему стук сапог оборвал его полусонные размышления. Ночные стражи совершали обход каждый час. Может быть, он услышал шаги большего, чем обычно, числа людей. Или сквозь тихую влажную ночь зловещим призраком летело предчувствие насилия.

Чувство опасности здесь обострялось у всех. В особенности у таких молодых, как он. В отличие от дикой природы, хищников тут куда больше, чем добычи, и они рвут друг друга, чтобы отхватить себе лишний кусок мяса.

И каждый приходил за едой в свое время.

Зловещий скрип двери камеры подбросил мальчика на ноги, с зажатым в руке ножом, вырезанным из найденного в тоннеле обсидиана.

В лишенной окон камере фонари его ослепили. Он полосовал ворвавшихся в его камеру людей с силой и скоростью, приобретенной в дни ломовой работы по укладке рельсов пригородной железной дороги. Что-то он порезал. Кого-то. По руке потоком заструилась теплая кровь.

Черт. Теперь ножом орудовать будет трудно.

Глаза попривыкли, и он увидел, что затылок Уолтерза во время падения был размозжен о стену, на которой расплывалось кровавое пятно.

Пятеро охранников зажали мальчика в угол, где не уместилась бы и пара взрослых.

– Дуган Маккензи? – почти в упор спросил сержант – он был так близко, что мальчик мог сосчитать пятна от табака на его зубах.

– Нет! Я не Дуган Маккензи. Я Дор…

– Твой отец передает тебе привет.

Первый удар мальчик отразил рукой со свежей татуировкой, и обезумел от боли. Слишком поздно заметил он занесенную над виском дубинку. А также сломавший лодыжку и поваливший его на пол ботинок.

Время он теперь отсчитывал ударами. Треском костей и брызгами крови.

Напоследок мальчик успел подумать, что Уолтерз был прав, не веря в него.

Сокровищ ему не найти никогда. И за друзьями тоже никогда не вернуться.

Потому что из мертвых не возвращаются.

Глава первая

Не выгляни Лорелея Везерсток из окна кареты поглядеть на внезапно разразившийся ливень, она не заметила бы обнаженное тело под старым ясенем.

– Отец, присмотри! – Она стиснула худое запястье сэра Роберта, но открывшаяся ее взору картина настолько захватила Лорелею, что она не смогла больше выговорить ни слова.

В четырнадцать лет ей еще никогда не доводилось видеть обнаженного мужчину, да к тому же еще и мертвого.

Он лежал лицом вниз, сильные руки были неподвижно вытянуты над головой, словно он вознамерился плыть по скудной придорожной траве. Жуткие черные синяки покрывали окровавленную плоть. Длинный и состоявший из одних бугров и связок, он настолько не походил на нее, насколько люди вообще могут отличаться друг от друга.

У нее сжалось сердце, и пока карета медленно проезжала мимо, Лорелея изо всех сил пыталась вновь обрести дар речи. Ей стало не по себе от промелькнувшей в голове дурацкой мысли, что бедняга наверняка совсем замерз.

Мертвецы сами холодны как лед. Об этом она узнала, в последний раз поцеловав в лоб мать, прежде чем над той навсегда опустили крышку гроба.

– Что, Утка?

Хотя ее отец носил баронский титул, в Лондоне скромные землевладельцы Везерстоки бывали не настолько часто, чтобы избавиться от эссекского акцента.

Когда-то с акцентом говорила и Лорелея, но за время обучения в мейфэрской школе быстро от него избавилась, сменив на безупречный лондонский выговор. Тем не менее на этот раз вздрогнуть ее заставил не акцент сэра Роберта, а его слова.

Самые жестокие насмешки одноклассниц в школе-интернате Брейтуэйт не шли ни в какое сравнение с издевательствами, которые ей приходилось терпеть в семье.

Утка.

– Мужчина, – заикаясь, пробормотала она. – Тело.

О нет, он, кажется, пошевелился – или это обман зрения? Прищурившись, она прижалась лицом к стеклу, чтобы четче рассмотреть сквозь ливень сбитые костяшки пальцев, сжимавших траву, на руках, изо всех сил тянущих тяжелое тело вперед.

– Стойте, – прохрипела она, охваченная дрожью. – Остановите карету!

– Приспичило, что ли, подвязки трут? – с издевкой произнес Мортимер, ее старший брат, и резко отодвинул шторку окна. – Батюшки! На дороге окровавленное тело.

Три мощных удара по крыше кареты заставили кучера остановиться.

– Он живой, я уверена! – воскликнула Лорелея, нащупывая ручку двери. – Клянусь, он пошевелился. Мы должны ему помочь.

– Я напрасно думал, что дорогая школа избавит тебя хотя бы от малой доли идиотизма, Утка.

Мортимер и в более благоприятные дни редко не хмурил свои густые брови, выражающие едва разделимой линией надменное презрение, предназначенное исключительно ей.

– Ты что, совсем ополоумела, собралась копаться в этой грязи?

– Мы можем поехать через Брентвуд, – дипломатично предложил сэр Роберт. – И оттуда направить за ним карету скорой помощи.

– Тогда кроме гробовщика ему уже никто не понадобится, – умоляла Лорелея. – Мы ведь можем его спасти?

– Никогда в жизни не видел столько крови.

Глаза ее брата потемнели от нездорового любопытства, но никак не от жалости.

– Пойду посмотрю, что там.

– Я с тобой.

Безжалостной рукой он с силой оттолкнул Лорелею с прохода так, что она спиной отлетела на свое обтянутое уже выцветшим бархатом кресло.

– Ты останешься с отцом. Я возьму кучера.

Как обычно, сэр Роберт Везерсток ничего не сказал и не сделал против своего единственного сына, когда Мортимер выпрыгнул из кареты и со стуком захлопнул за собой дверь.

Лорелея нисколько не винила отца в пассивности. Мортимер уже превосходил его и по размеру, и по жестокости.

Ей пришлось прилечь на пульсирующую от боли ногу, чтобы видеть, как мужчины пробираются сквозь серые вечерние сумерки. Еще было достаточно светло, чтобы рассмотреть блеклые цвета уходящего дня.

Несчастного можно было принять за огромное кроваво-грязное пятно на ярко-зеленой поросли весенней земли. При приближении Мортимера и кучера он съежился словно улитка, посыпанная солью. Только в отличие от улитки у него не было раковины для защиты истерзанного тела.

Лорелея сглотнула в тщетной попытке унять бьющееся сердце. Как только мужчину подняли, его руки тяжким ярмом повисли на шеях носильщиков. Хотя Мортимер был самым высоким из знакомых ей мужчин, ноги незнакомца волочились по грязи. Его голова свисала ниже плеч, и она не видела его лица, чтобы понять, в сознании он или нет.

Зато от других частей его тела она не могла оторвать взгляд.

Она изо всех сил старалась не смотреть ему между ног, и в основном ей это удавалось. Однако в тот момент это была не столько скромность, сколько сочувствие к бедняге, достойного лучшего обращения.

Иными словами, она лишь два раза глянула мельком и отвела глаза.

Кровоподтеки уродливыми тенями ползли от лопаток до предплечий его раскинутых рук. Гребни ребер на левом боку были фиолетовыми и на другом – красными. Синяки от ударов тупыми предметами покрывали мышцы живота, словно его много раз били или пинали. Когда его подтянули поближе, Лорелею особенно испугала кровь, как самый дурной знак.

Его тело выглядело так, словно его разжевал беззубый великан. На его плечах, груди, торсе, бедрах вплоть до голеней чудовищным образом открывались целые куски мяса.

Может быть, ожоги?

– Боже милостивый, он еще жив? – Отцовский возглас благоговейного страха напомнил Лорелее, что она не одна в карете. Мужчина спешно открыл дверцу, чтобы помочь втащить раненого внутрь. Его пришлось затаскивать вчетвером.

– Он больше не жилец, если не поторопимся. – Кучер поместил длинные ноги незнакомца в карету так, что они спокойно расположились коленями вплотную к сиденью. – Боюсь, он не протянет нескольких миль до Брентвуда.

Сорвав с себя плащ, Лорелея накрыла им дрожащее на полу тело.

– Мы должны сделать все возможное, – настаивала она. – В Брентвуде есть врач?

– Ага, еще какой.

– Пожалуйста, отвезите нас к нему поскорее.

– Конечно, мисс.

Он закрыл дверь, вскочил на свое место и пустил упряжку отдохнувших лошадей галопом.

Как только они рванули вперед, с растрескавшихся пересохших белых губ незнакомца сорвался полный страдания стон – подобного Лорелея прежде не слышала. Его большая рука, защищая лицо, метнулась из-под укрывавшего плаща так, что сердце Лорелеи разрывалось в груди.

Ожог шел от шеи до скулы, обнажив сухожилия и мышцы.

Судорога жгучей жалости жаркой волной пробежала по коже, резкой внезапной болью сковала тело. Из глаз Лорелеи хлынули слезы, из сжатого горла вырвался крик чистой души, словно она помогала тому раненому животному в устье реки Блэкуотер.

Его дыхание становилось все слабее, кожа, несмотря на синяки, побледнела словно полотно.

Он умирал.

Не раздумывая, она сняла с руки перчатку и нежно прижала свою ладонь к его ладони, обхватив ее пальцами.

– Не уходите, – умоляла она. – Останьтесь здесь. Со мной.

Его грубая грязная рука сжала ее с такой силой, что от боли у нее перехватило дыхание. Он повернулся лицом, но глаза остались закрытыми.

Даже это незначительное действие пробудило в Лорелее уверенность в том, что он все осознает. И, может быть, она каким-то образом поддержала его.

– С вами все будет хорошо, – напевно произнесла она.

– Не ври этому несчастному ублюдку. – Мортимер с отвращением скривил губы. – Он не гусь-подранок, не хромой котенок и не те заблудшие, которых ты вечно привечаешь. Здесь бинтом, тарелкой супа и трогательными песенками не отделаешься, на нем живого места не осталось. Лорелея, он умирает.

– Ты этого не знаешь, – произнесла она резче, чем хотела, и получила хлесткую пощечину за проявленную неосторожность.

– Это ты не знаешь, что с тобой будет, если еще раз заговоришь со мной в таком тоне.

Большинство девушек в подобном случае искали бы защиты у отца, но Лорелея уже давно поняла, что на защиту в жизни рассчитывать не стоит.

Щека у нее саднила, Лорелея опустила глаза. Мортимер принял это как знак покорности, но она так поступила, только чтобы скрыть ярость. Она уже научилась себя вести в моменты его безудержного гнева или нервного напряжения. И с ее стороны было большой глупостью забыть об этом, потому что она точно знала, на что он способен. То, с какой силой ее подопечный сжал ей руку, ничто по сравнению с тем, что она постоянно терпела от брата.

Не обращая внимания на пульсирующую боль в ноге, Лорелея решила не реагировать на Мортимера, а склонилась над раненым убрать черную как смоль мокрую прядь волос с глаз, так страшно заплывших, что он не смог бы их открыть.

Напротив нее с брезгливым любопытством и отвращением лежащего мужчину рассматривал Мортимер.

– Интересно, что произошло с этим придурком. За всю жизнь не видел такого побитого человека.

Лорелея сдержалась и даже вида не подала при упоминании о жизненном опыте. Ему исполнилось всего двадцать лет, и вне стен спортивного зала он видел одну-единственную драку, учиненную им самим же.

– Подозреваешь, здесь не обошлось без бандитов? – с тревогой спросил из-за ее спины сэр Роберт, высматривая в сгущающейся темноте злодеев.

– Вполне возможно, – небрежно произнес Мортимер. – Или он один из них. К сожалению, мы близко к Галлоуз-Корнер.

– Мортимер, – засопел отец, – ты втащил в мою карету преступника. Что скажут люди?

На фамильном гербе Везерстоков красовался девиз «Fortunam Maris» – «Счастье с моря». Но спроси кто-нибудь у Лорелеи, каков девиз ее семьи, она ответила бы: «Quid dicam homines?» – «Что скажут люди?».

Всю жизнь это были любимые слова – и величайший страх отца.

Лорелея открыла было рот возразить, но брат, мстительно сверкнув глазами, словно королевскими сапфирами, ударил ее по губам.

– Если бы я бился об заклад, то ставил бы на то, что его заказали. В обычной драке парня так не калечат, без особых указаний – отомстить или убить. Видать, он из тех джентльменов, кто пытается сбежать от долга, проиграв все подчистую синдикату. Или, может быть, несколько местных отделали его за бесчестие сестренки… Хотя нет,те части как раз не тронули. Не правда ли, Утка? – Лукавое выражение его лица говорило о том, что он поймал взгляд Лорелеи, направленный туда, куда не следовало.

Мучительная краска стыда залила ее лицо, она еще долго не могла заставить себя посмотреть в безжалостные глаза Мортимера. Только глазами они с братом похожи. Отец называл их драгоценностями Везерстоков. Она ненавидела зеркала – из них на нее пристально смотрели глаза брата.

Она потупила взор, полностью погрузившись в изучение грязных ногтей на руке. Ладонь бедняка по сравнению с ее казалась сплошной мозолью. Огрубевшая кожа на костяшках его пальцев, словно на старой туфле, была сбита и сорвана.

Что бы с ним не случилось, он давал отпор.

– Он – не джентльмен, – установила она. – Слишком мозолистые руки. Может, батрак или конюх с какой-нибудь соседней фермы?

Несложно было представить, как он этими руками ловко управлялся с веревкой, чтобы обуздать жеребца. Два огромных великолепных существа, сошедшихся помериться силами в поединке.

– Больше похож на конюха, – фыркнул Мортимер. – Готов поспорить на наследство, он моложе меня.

– Что ты такое говоришь?

Из-за измененных до неузнаваемости черт Лорелея терялась определить возраст мужчины. Ни одной седой ниточки в черных, словно мгла, волосах, и у раздувшихся губ не было ни морщинки, поэтому она поняла, что он не старый, но кроме этого…

– Волосы растут у него не как у взрослого.

– Но он такой большой, – заключила она. – Так как на груди очень сильные ожоги, понятно, что все волосы опалились.

– Я говорю не о его груди, дура, о его пах…

– Мортимер, прекрати,пожалуйста!

Лорелея вздрогнула. Слова прозвучали почти как выговор, так строго, насколько хватило смелости у отца. Мортимера это очень разозлило. Ей повезло, что он успокоился, хотя, может быть, впервые в жизни Лорелея жалела, что брат не договорил до конца.

Дорога была так ухабиста, что экипаж страшно трясло, и Лорелея едва не упала на раненого. Его грудь поднялась, но вместо стона боли из горла вырвался только жалкий хрип и бульканье.

– Простите. Я не хотела, – всхлипнула она.

Потеряв равновесие, она упала на колени, повиснув над ним, и слегка коснулась его пальцами в поисках опоры, стараясь не причинить боли его содрогающемуся телу.

Но тщетно. Он был одной сплошной раной.

Слезы брызнули у нее из глаз и упали на его израненные пальцы.

– Утка, может, все-таки сядешь? – самоуверенный голос отца напомнил ей набирающий силу звук свистка оставленного на плите чайника. – Не подобает благородной барышне ползать по полу.

Вздохнув, она облокотилась на обитое золотым бархатом сиденье, пытаясь подняться и снова сесть.

Но почувствовала, как кто-то с силой дернул ее за локоть, не давая подняться.

– Лорелея, я сказал – сядь! – негодовал сэр Роберт.

– Я не могу, – задыхаясь, с опаской промолвила она. – Он не отпускает меня.

– А это что еще здесь такое? – Мортимер стер с напряженных мышц предплечья несчастного грязь, но под ней темнело пятно. Когда он очистил получше, начал проступать рисунок с искусными углами и изгибами, отталкивающий и притягивающий одновременно, а также четкий и ясный, если бы не многочисленные раны.

– Птица какая-то? Змий-искуситель?

– Нет, – покачала головой Лорелея, внимательно изучая причудливые очертания. – Это дракон.

Глава вторая

Вдох причинял ему нестерпимую боль, выдох – непереносимые страдания, – и каждый длился как будто целую вечность.

Стараясь не поддаваться панике, едва не вызванной страхом и болью при пробуждении, он лежал в полной темноте с повязкой на глазах. Он начал восстанавливать череду событий. Неистово с твердой решимостью восполнял в памяти горестную летопись произошедшего.

Что он знал: он человек, рожденный в скудельнице. Повитух, отправивших его в чуждый мир, звали огонь и мучение. Братьями ему были вороны, пировавшие мертвечиной.

Огонь был щелочью, химикатом, которым облили трупы, чтобы быстрее разложились.

Мучение и больше ничего.

Он страдал амнезией. Смысл слов для него ничего не значил. Бестелесные голоса постоянно повторяли это с возрастающим интересом.

Голова была настолько повреждена, что им пришлось полностью забинтовать ее, оставив только рот. Постоянные головные боли не давали ему покоя, и в особенности непрерывная пульсирующая боль в виске.

Он жил в Англии, но не помнил где.

У него было пять переломов: сломана левая лодыжка, два ребра, ключица, нос.

В глазу что-то лопнуло, от чего тот покраснел и вздулся.

Вчера он сел и смог приподнять раненое плечо немного выше, чем прежде, хотя оно все еще оставалось крепко прижатым к груди повязкой.

Ожоги перестали мокнуть, покрылись корками и струпьями и начали зарубцовываться.

И хотя он не видел, но слышал превосходно.

Все, что знал о себе и своем окружении.

Уже несколько недель он находится среди незнакомых людей.

Внимательный врач: доктор Холкомб. Человек с грубым голосом и осторожными руками, работающий резковато, но действенно. Холкомб собрал почти всю информацию о врачах, разбирающихся в медицине и нет.

Дряхлый старый дурак: сэр Роберт Везерсток, граф Саутборн. Обеспокоенный. Удрученный. Нерешительный. Постоянно возился с чем-то, что издавало глухие щелчки. Часы? Его шаги шаркали по полу, как по наждачной бумаге, а голос, когда он говорил шепотом, часто дрожал.

Человек, которого он хотел убить: Мортимер Везерсток. Тот, кто презрительно и колко разговаривал с другими. Каждое замечание было странным и мрачным. Каждый ответ – оскорблением. Его шаги гремели, словно удары молота, расшатывая и без того натянутые до боли нервы. В те редкие моменты, когда приходил Мортимер, резко поднималась температура. В сердце клокотала ненависть, а с губ срывалось яростное рычание.

И наконец…она.

Девушка, ради которой он просыпался.

Доктор Холкомб обращался к ней «мисс Везерсток». А двое других – «Утка». Если бы он мог с этим что-нибудь поделать… они бы ее больше так не называли.

Губы раздвигались в дыхании, освященном воспоминанием о ней, и он уронил на сердце не зафиксированную повязкой руку.

Он страстно желал узнать ее имя – сильнее, чем вспомнить свое.

Вспыхнувшее чувство беспокойным жаром разлилось по щекам.

Ее божественный голос вернул его из безвозвратно манящей пропасти, над которой он парил в лихорадке первые дни.

– Не уходите, – бормотала она. – Останьтесь здесь. Со мной.

Так он и поступил.

Он остался жить только потому, что она велела ему.

Каждый раз, когда смерть соблазняла его избавлением от страданий, он медлил в ожидании еще раз услышать наставления нежным тембром голоса. И так снова и снова. Легкое прикосновение пальцев к его ладони почему-то затмевало ужас пустоты его прошлого. И сразу становилось неважно, кто он. И что с ним станет.

Он с все большим нетерпением ждал ее визита.

Когда его приводили в порядок, промывали раны, накладывали швы или всего лишь меняли повязки, она была рядом. Прикасалась к нему. Еле слышно шептала слова утешения и хвалила за то, что выздоравливает. Она предвещала ему полное восстановление.

Иногда она ему пела высоким, нежным голосом… но лишенным артистизма и выразительности. Боже, это было просто ужасно. Но едва она заканчивала петь песню, он готов был заложить душу дьяволу, чтобы она спела еще.

К чему тогда небо и земля, если нет ее?

Ни к чему.

Она была его молитвой в ночи. Его песней во мраке. Его прошлым и настоящим. Его будущим.

И он еще ни разу ее не видел.

Не имело значения, как она выглядит. Его сердце уже решило биться ради нее.

Уши пронзил звук ее неровных приближающихся шагов, он пытался восстановить дыхание от сдавившего грудь волнения.

Он сглотнул, как только едва слышно открылась на хорошо смазанных петлях дверь. Ее шаги звучали в унисон с ударами его сердца. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.

Она что-то поставила на тумбочку справа от него, и по тому, как слегка прогнулся матрац, он понял, что она устроилась у его изголовья. Усилием воли он поборол желание повернуться к ней. Скрутиться калачиком вокруг нее. Он сжал лежащую на груди руку в кулак. Он задрожал, понимая, что она прикоснется к нему, но не знал когда.

Моменты между ее появлением и прикосновениями были самыми мучительными.

Он никогда не разговаривал с ней. Никогда не дотрагивался до нее. Не потому, что его израненное тело не позволяло это сделать, но потому, что он был абсолютно уверен, что его руки запачкают ее совершенство. Он представлял себе их грязными. Запятнанными таким позором, который невозможно смыть.

Всякий раз, как только он открывал рот что-то сказать, страх вызвать у нее отвращение и того, что она оставит его, ледяными пальцами сдавливал горло. Погружая в удушающее безмолвие.

Если он останется неподвижным… она не уйдет. Если он ничего не скажет, то не обидит ее.

Если он не будет дышать, то она, вероятно, прикоснется к нему.

К его бесконечному удивлению… это неизменно срабатывало.

Словно ответом на молитву, ее пальцы прикоснулись к его запястью, поднимая здоровую руку, чтобы обхватить ее двумя маленькими ладонями.

– Потрясающая новость, – пропела она восторженным шепотом, словно выдавала невероятную тайну. – Доктор Холкомб сегодня снимет с головы повязки.

Ее слова дошли до него только через минуту, и он открыл рот от удивления. Не только потому, что появился шанс снова видеть. Или дышать через нос. Но и потому, что она крепко прижала его руку к своей груди. Чуть ниже горла.

Завязки царапнули костяшки его пальцев, и ряд пуговичек вдавился в ладонь.

Она прижала щеку к его пальцам, и он почувствовал ее улыбку.

Воистину, дуракам счастье, теперь он может умереть спокойно. Он заставил ее улыбнуться.

Доктор Холкомб вошел уверенно, широко шагая.

– Ну что, старина, как насчет того, чтобы снова посидеть?

Раньше доктору Холкомбу он отвечал. Словами. Когда они были наедине. Ему никогда еще не приходилось говорить при мисс Везерсток, к тому же прижимающей его руку к своей груди.

Должно быть, он кивнул, потому что почувствовал, как сильные руки Холкомба оказались между подушкой и плечами. Им троим пришлось повозиться, прежде чем в очередной раз его усадить.

Закружилась тьма, и мир опрокинулся.

Она не отпустила его. Схватив за руку, удержала его, словно якорь. Постепенно головокружение и звон в ушах прекратились, затихая, словно вибрация струны какого-то щипкового инструмента, теряя яркость и остроту, пока бесследно не исчезла.

– Вы готовы? – спросил Холкомб.

Он сглотнул и кивнул.

Едва слышный стрекот ножниц эхом отдавался у него в голове. Он задержал дыхание, когда ослабла тугая повязка, и ее рука сжала его крепче. Он не понял, кто из них дрожал. Может быть, они дрожали оба.

Сначала сняли бинты в нижней части лица, затем с глаз, которые он тут же вылупил.

В золотом очертании плясали сапфиры.

– Вы меня видите? – прошептала она, чуть дыша.

Он должен ей ответить. Воистину должен. Но казалось, все на свете перестало слушаться его. Ни одно слово не могло пробиться сквозь толщу его горла.

– Закройте глаза, пожалуйста, – отрезал доктор Холкомб.

Он с досадой повиновался и покорно дал врачу промыть мокрой теплой тряпкой нос, затем он сразу же, как только улучил момент, открыл глаза. Его пристальный взгляд жаждал ее.

– Вы меня видите! – воскликнула она.

Видит ее? Он поглощал ее. Пожирал ее. Заполняя мельчайшими подробностями опустошенную память с нечеловеческой точностью. На самом деле он больше ничего не мог видеть. Да и не очень хотел.

Пухленькие щечки с ямочками, сиявшие очаровательной улыбкой. Полные чувственные губы. Копна непослушных темно-медовых кудрей, разметавшихся поверх простого персикового цвета платья.

Он понял, что не поэт, потому как слова, приходившие ему на ум, одновременно грубы и неуместны.

У него не было идеала, с чем сравнивать ее. Ни одной метафоры. Но он вспомнил статую ангела, возвышавшуюся над тюремным двором. Нежную и в то же время торжественную, с каменными волосами, струящимися на сложенные в молитве руки. Ее голова была слегка наклонена, и благосклонный взгляд словно охранял покой усопших.

Мысль о том походившем на нее ангеле, скучавшем по нему, любившим его, считавшим его ушедшим, давала силы ползти, невзирая на переломы и ожоги, под проливным дождем к обочине дороги.

Но за эти несколько недель, проведенных в темноте, размышляя через боль, он кое-что осознал. Никто за ним не пришел, хотя старый граф раструбил о нем по всей округе. Он очнулся в могиле для нищих, его спасли, постылого и никому не нужного.

Или хуже того. Проклятого.

У него были враги. Те, кто избил его до полусмерти. А может даже, они считают, что и вовсе убили.

А теперь… у него появился настоящий ангел. Тот, кто вернул его к жизни. Воплощение красоты, не передаваемой ни одним художником. Ее лицо – творение любящей небесной руки.

Она была юной.Совсем юной.

А он? Он так не думал. Он чувствовал себя старым как мир.

Несмотря на то что полуденного света в помещении вполне хватало, они задернули шторы и зажгли одну-единственную свечу, для первого знакомства.Она вся будто сияла изнутри, излучала свет одновременно таинственный и чистый. Ее широко открытые лазоревые глаза сверкали подобно драгоценностям на фоне чистой, точно покрытой золотом кожи. Она, определенно, была слишком мягкой, чтобы быть настоящей. Слишком божественной, чтобы быть смертной. Слишком золотой, чтобы быть созданной из глины, как он.

А он…

«О черт меня побери! – думал он. – На кого я похож?»

Ему нужно… кое-что. То, чего нет ни в темном шкафу у дальней стены, ни на тумбочке, но…

Вот оно. Над раковиной цвета слоновой кости справа от него.

Зеркало.

– Вам сейчас… лучше не смотреться.

Нос сморщился от беспокойства, а на лице она, поняв истинную причину его смятения, с трудом сохраняла выражение напускного хладнокровия.

Его плечи обессилили и поникли. Он хотел вырвать себе глаза. Хотел, чтобы она отвернулась. Оставила его. Его сердце съежилось, будто охапка сырого мусора, брошенного в огонь.

Потому что она подтвердила его худшие опасения.

– Я – чудовище, – простонал он.

Неужели это его голос? Такой скрипучий и шершавый, как та выгребная яма, из которой он выбрался.

Черт, неужели это первые слова, сказанные им ей?

– О нет! – Она еще сильнее сжала его руку. – Не смейте так думать! Вы – чудо! Настоящее чудо.

Блеск ее глаз был так убедителен, что он не мог смотреть в них.

– Вы не должны лгать. – Взглянув на впечатляющие, курчавые, точно баранье руно, бакенбарды доктора Холкомба, он ощутил спазм в желудке от мрачной пустоты.

– Нос ваш срастается не так ровно, как я надеялся, и опухоль больше, чем я ожидал. Что насчет остальных… ваших легких ранений, то их исцеление займет не так много времени. Чуть больше потребуется на лодыжку, на нее не следует наступать, пока я через несколько недель не освобожу вас от гипса.

Доктор наклонился, чтобы взять свечу и, держа ее перед глазами, проверить реакцию зрачков.

Он сжался, словно хотел спрятаться от мужчины. Эмоциональный порыв был настолько мощным, что он, не желая того, вздрогнул. По коже побежали мурашки, а в крови загудели свирепость и… страх.

Холкомб сделал вид, что не заметил.

– Хотя ваш глаз все еще красный, он реагирует на свет и движение. Вы видите так же, как прежде?

Правда была в том, что он понятия не имел.

– По-моему, я прекрасно вижу.

– Все сказанное мисс Везерсток верно. Ваше выздоровление – не что иное, как чудо. Честно признаюсь, я не ожидал, что вы выживите.

– Вот видите? – подбадривала она. – Чудо, а не чудовище. И потом, чтобы считать себя чудовищем, нужно сначала совершить что-нибудь чудовищное.

Он совершил.

Это откровение камнем прокатилось по всему телу. И доказательством служила его свирепая неосознанная реакция на все и всех.

Кроме нее.

Продираясь сквозь болезненную пустоту своего разума в поисках хотя бы малейшего намека на прошлое, он так ничего и не обнаружил. Он ничего о себе не помнил. Ни имени. Ни возраста. Ни происхождения. Даже цвета волос и глаз.

Тем не менее мощные, почти животные знания открывали ему ужасающее представление о своей сущности.

Он понял, что знает о вещах, о которых могло знать только чудовище. Заметил то, что заметило бы только чудовище.

Он смог бы убить. Вот тем декоративным ножом для открывания конвертов, подушкой, что под головой, кувшином для воды, разбив его вдребезги. Он смог бы и всегда мог вспарывать артерии, а если надо, то и горло целиком. Он точно знал, как нанести смертоносный удар. И сколько времени на это потребуется. Где применить силу, а где лишь нажать.

Боль была не только тираном, удерживающим его ни на что не способным, прикованным к этой кровати. Она была его инструментом. Его другом. Единственным другом, которого ему удалось вспомнить.

И как же так случилось, что он ничего о себе не помнил, однако с точностью сохранил навыки?

Прикосновение доктора вызывало непонятное отторжение. Сильный с холодным взглядом мужчина. Тот, в ком было больше силы, чем в нем.

Пока что.

Этого он не мог терпеть. Почему?

Он уничтожающе уставился на доктора Холкомба, измерявшего пульс на его горле.

Холкомб неодобрительно взглянул на него, прежде чем встать.

– Я, пожалуй, схожу к барону и расскажу новости. – Он задержался в дверях. – Мисс Везерсток, не желаете составить мне компанию?

– Я останусь и прослежу, чтобы наш пациент съел хотя бы несколько ложек супа.

– Вы уверены, что вам стоит находиться наедине с…

– С нами будет все хорошо, доктор Холкомб, спасибо вам большое за все.

Даже ее отказ звучал как комплимент.

Доктор подозрительно сощурил глаза.

– Как вам будет угодно.

И они остались одни.

Неужели она услышала, как бешено колотится его сердце? Увидела, как быстро поднимается и опускается его грудь? Чувствовала ли она, глядя на него, что-нибудь еще, кроме жалости?

Она выпустила его руку и потянулась за тарелкой супа у его кровати.

Растерявшись, он положил опустевшую руку снова на сердце, которое скорее болело, чем билось.

– Проголодались? – спросила она.

Не в силах опять найти слова, он лишь кивнул. Он не мог думать о еде. Не перед ней. Она – леди, изысканность проявлялась в каждом ее жесте. А если он сделает что-то неприличное?

– Очень хорошо. – Она подняла ложку. – Я кормила вас каждый день, все время, пока вы здесь. Это ваш любимый.

Неужели? Он взглянул на коричневую жидкость, в которой что-то плавало.

– Не возражаете, если я первая попробую? – Она поднесла полную ложку того, что напоминало бульон с водянистыми овощами, к своим полным розовым губам.

У него пересохло во рту, неотрывно глядя, как она пробует ароматный кусочек тушеного мяса. Он убрал руку с груди и прикрыл ею свои чресла.

– М-м-м, – простонала она, выражая высокую оценку. – Сегодня особенно вкусно.

Сбитый с толку реакцией своего тела на нее, он скрестил бедра и, пошевелившись, застонал от боли.

– Вы должны есть, чтобы выздороветь. – Ее глаза превратились в озера сострадания. – Неужели ничего нет такого, что заставило бы вас хоть немного поесть? Что бы это могло быть?

– Ваше имя… – Слова исчезли прежде, чем он закончил выражать свою мысль. Она быстро заморгала и, затрепетав, чуть было не выронила тарелку. Она порозовела, словно персик, вспыхнула от смущения. Он отметил это на будущее.

– Лорелея. Меня зовут Лорелея Везерсток.

Лорелея. Он не отважился повторить ее имя. Оно слишком прекрасно. Слишком поэтично. Сначала ему нужно потренироваться. Научиться произносить его, прежде чем обращаться к ней.

– Вы человек слова? – спросила она.

Его сердце остановилось.

– О чем вы?

Был ли он человеком слова? У него появилось зловещее предчувствие, что нет.

– Вы сказали, что поедите.

– Ах… да. – Это он мог сделать. В тот момент он действительно понял, что никогда не нарушал обещаний, данных Лорелее. Он сдержит свое слово или умрет ради нее.

Она опустила ложку, зачерпнула еду и поднесла к его губам.

Как только он начал есть, она непроизвольно повторяла за ним все его движения, открывала и закрывала рот, подобно зеркалу. Проглатывала, когда он глотал, как будто обучала его принимать пищу.

Она его совершенно ошеломила, он даже не почувствовал вкуса еды, пока не съел вторую ложку.

Она говорила правду. Еда была очень хороша. Суп приготовили из темного соленого мяса, сладкой моркови, картофеля и зелени, и его изумительный вкус он не мог ни с чем сравнить. Что-то ему подсказывало, что он не привык к хорошей еде.

Дотронувшись языком до ложки, он подумал, что это недозволительная близость – делить с Лорелеей один и тот же столовый прибор. Пробовать то, что пробовала она. Прикасаться ртом к тому, чего касалась она.

Может быть,она была тем секретным ингредиентом, благодаря которому еда оказалась такой вкусной?

– Вам, наверное, интересно, из-за чего этот бульон получился таким вкусным, – догадалась она.

Он моргнул. Неужели она умеет читать мысли? Он сразу отбросил эту нелепую идею. Если бы это было так, она бы с криком выбежала из комнаты.

Он почувствовал, что не в состоянии глотать, глядя на ее губы, ее глаза, ее волосы, ее шею, то, что ниже шеи или… в общем, на самом деле, на всю ее целиком. Он загляделся на маленький непослушный завиток, непринужденно торчащий у мочки уха. Тот танцевал и мерцал в свете одинокой свечи, словно бриллиант, радужно переливаясь всеми оттенками синего, зеленого и розового. Может быть, он создан из перламутра?

Она протянула ему очередную ложку, и его внимание привлекло синюшное пятно у нее на запястье. Синяк проступал сквозь тонкое кружево ее рукава. Фиолетового оттенка, начинающий приобретать неприглядную желтизну. Она ушиблась?

– Это – соль, – таинственно сказала она.

– Это – что? – Он задумался, и, посчитав, что он долго не жует, она влила еще ложку супа ему в рот.

– Соль с реки Блэкуотер – лучшая в мире и самая редкая. Ее очень трудно произвести, потому что ее очень мало, но у нас, местных, есть способы. – Она одарила его таким озорным подмигиванием, что он едва не подавился.

Лорелея. В ее имени та же копна кудряшек, что и в непокорных льняных локонах, что струясь ниспадали на плечи. Короткие пряди сиянием обрамляли лицо. Очень даже подходит. Такое прекрасное имя, и почему они?..

– Почему они зовут вас уткой?

Даже в золотом свете было видно, как она побледнела.

– Вы не знаете?

Он покраснел вместе с ней, жалея, что сказанного не воротишь. Или не выдерешь этой самой ложкой свой глупый язык. Да он готов был сделать что угодно, лишь бы не видеть этой униженности в ее глазах.

И все потому, что она неровно ходит. За этим что-то скрывалось. Он должен был догадаться.

Но он все же надеялся, что прозвище скорее ласковое, нежели глумливое. Данное в семейном кругу девочке, склонной спасать осиротевших утят или что-нибудь подобное. В моменты его просветления она рассказывала ему о своем маленьком зверинце. И в эти благословенные моменты он не желал избавиться от бренной плоти, слушая ее рассказы о шаловливых выходках животных.

Он понимал, что облачен в чужую рубашку с длинным рукавом. Жуткие струпья растянулись по всей руке, туловищу и опускались ниже талии. Он не мог их видеть, но явственно ощущал их угрожающее присутствие на теле по постоянному дерганью и не проходящей боли.

– Давным-давно я сломала лодыжку, – пробормотала она. – Прямо как вы. Но мою вовремя… не вылечили.

Зачерпывая еще одну ложку супа, она заставила себя улыбнуться, тем самым давая понять, что не желает продолжать этот разговор.

Он послушно ел.

Звук шагов тяжелых сапог нарушил возникшую тишину. Большой, светловолосый, мускулистый – подобным образом он представлял себе негодяев, именно так Мортимер Везерсток и выглядел. С видом князька, наблюдающего, как забивают скотину к его ужину, он окинул взглядом обстановку. И эта новая бойня была и отвратительной, и захватывающей.

– Доктор Холкомб сказал, что страдалец пробудился… Боже милостивый. – Его красивое румяное лицо скривилось в гримасу. – Как тут все уродливо комично. Хуже, чем я думал, Утка.

– Не хуже! – Она недовольно фыркнула брату. – Не хуже, – и быстро снова повернулась к нему, чтобы успокоить. – Доктор Холкомб сказал, что вам очень повезло – ведь дождь шел в тот день, когда облили щелочью ваше… тело. – Она прошептала последнее слово, словно оно что-то пикантное. – Вода ослабила ее воздействие. Вам снова повезло, что через ожоги не попала инфекция. И теперь, когда струпья зарубцуются, вы полностью исцелитесь. А пока… лучше вам не смотреться в зеркало, хорошо? Обещае-те мне?

Он открыл рот, чтобы возразить, но полная ложка супа вновь заполнила его, и он не смог даже пискнуть.

Его шаловливый ангел был хитроумнее, чем он себе представлял.

Он пристально смотрел на обоих, разжевывая особенно жесткий кусочек мяса из супа.

Мортимер коснулся плеча Лорелеи своими холеными ухоженными пальцами, и та вздрогнула, будто ее ужалила оса.

Его сердце бешено заколотилось. Синяки на ее запястье… размером с палец. С два пальца. И если бы она подняла рукав, – он готов поспорить, – то увидел бы и другие. Там, где ее грубо хватал этот нависающий над ними неуклюжий мужлан.

– Вы правда ничего не помните? – Мортимер почесал голову. Его волосы были на несколько оттенков светлее, чем у сестры. – Ни своего имени? Ни своих родителей? Ни где вы живете?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Сигилла (от лат.sigillum) – символ (или комбинация символов или геометрических фигур), обладающий магической силой. – Примеч. пер.

Вернуться