Сергей Тимофеев
Как стать оруженосцем

© С. Тимофеев, 2019

1

Владимир сидел в небольшой таверне, кабачке, гостинице, или еще где, за маленьким столиком, приткнувшемся в углу. Скрытый тенью, он мог наблюдать за всем происходящим не привлекая к себе внимания, что сейчас было особенно важно: предстояло решить первую загадку, а именно, где именно он очутился благодаря усилиям Анемподиста, снабдившего его в дорогу традиционным кошельком с неразменной монетой, но не удосужившегося дать ни одного указания относительно места назначения. Открытое пространство было небольшим; едва ли не треть его занимал длинный массивный стол, окруженный скамьями, столики поменьше, с примостившимися рядом табуретами, расположились вдоль стен. Лестница, изогнувшись молнией, вела на балюстраду второго этажа. Там, по всей видимости, имелись комнаты, сдававшиеся внаем. Хозяин заведения, – скорее всего, это был именно он, – мирно дремал у одного из проемов, ведших, должно быть, в кухню. Возле стола расположилась группа из четырех человек, одетых как средневековые бюргеры. У одного из них через плечо на ремне была перекинута волынка (Владимир почему-то сразу же назвал его про себя менестрелем). Менестрель о чем-то вполголоса вещал, остальные, подобно хозяину, дремали, изредка покачивая головой в такт словам рассказа. Перед каждым стояла большая деревянная кружка, видом напоминавшая усеченный конус. Сверху над ними висело, – так показалось Владимиру, – несколько колес от телеги, с воткнутыми по окружности горящими свечами. Мягкий приглушенный свет, степенная тихая беседа, – идиллия, да и только! – если бы не буря за окнами, время от времени сотрясавшая входную дверь, ломившаяся в затянутые бычьими пузырями окна, обиженно подвывавшая в трубе и окатывавшая здание потоками ливня. Иногда пространство на мгновение освещалось вспышкой молнии; но ни эта вспышка, ни гневные возгласы грома не могли развеять сонные чары, царившие внутри.

Владимир прислушался к тому, о чем повествовал менестрель.

– …выехали тогда на ристалище сэр Пэр и пэр Сэр, и помчались друг на друга, и разом ударили их копья, и разлетелись вдребезги, а сами рыцари сверзились наземь. Тогда, поднявшись, выхватили они мечи и принялись осыпать друг друга ударами, пока мечи их не рассыпались в труху. Лишившись оружия, отбросили они щиты, и двинул могучей рукой в железной перчатке сэр Пэр пэру Сэру в ухо, а пэр Сэр – в ухо сэру Пэру. Загудело внутри лат от могучих ударов и могучих проклятий… Признали соперники, что равны они силами, обнялись, и, продолжая гудеть латами, скрылись в свои шатры… И были восхищены все присутствовавшие на трибунах силой их и трудолюбием.

Вслед за тем раздался грозный звук рога, и выехал на ристалище Черный рыцарь, и не нашлось никого, кто принял бы его вызов…

– Неужели? – обозначил заинтересованность один из сидевших, чуть приоткрыв глаза. – Неужели не нашлось ни одного отважного рыцаря?

– Ни одного, – подтвердил менестрель. – Потому что все уже разошлись: кто на пир, кто на отдых. Ночь наступила, сгустилась мгла. Долго трубил в рог Черный рыцарь, вызывая поединщика, а потом повернул коня, и скрылся в лесу. И были его доспехи зеленые, как весенняя трава, и конь его был зеленый, а каков был он сам, никто не знал, потому как забрало его шлема было опущено…

– Зеленый… – снова приочнулся один из слушателей. – Так почему же черный?

– Он всегда приезжал на ристалище, когда спускалась ночь, и в темноте зеленое казалось черным…

– А опаздывал почему?

– Жил, наверное, далеко. Пока к себе вернется, отдохнет, опять на турнир соберется, глядишь, уже и ночь. А может, просто не везло ему по жизни… На следующий же день, как герольды подали трубами сигнал к возобновлению поединков, выехали на ристалище дон Сквайр и сквайр Дон, и помчались друг на друга, и разом ударили их копья, и разлетелось вдребезги копье сквайра Дона, и покинул он седло, и оказался на земле. Видя же, в какое разорение вверг его дон Сквайр, – а надо заметить, что сквайр Дон был младшим сыном и из наследства ему досталось только доброе имя, – выхватил он жердь из забора и принялся гоняться за доном Сквайром, и не успокоился прежде, нежели не изломал жердь об его латы…

Турнир был прерван, собрался рыцарский суд, который, разобрав дело по справедливости, лишил сквайра Дона права участия за использование недозволенного оружия, после чего восстановил его в этом праве за находчивость.

Так закончился тот день, а под вечер протрубил рог Черного рыцаря…

В этот момент со стоном распахнулась входная дверь, и в помещении возникло еще одно действующее лицо, скрытое плащом. Воспользовавшись обстоятельствами, ворвался ветер, потушивший висевшую поблизости Владимира «люстру», и дождь, словно кто-то выплеснул через порог воду из огромного ведра. Дверь захлопнулась, вошедший скинул плащ.

Русоволосый, крепкий, статный, при бороде и усах, с мечом за спиной, одетый скромно, но с достоинством, – сразу видно, из благородных, – он оглядел помещение в поисках места, после чего, небрежно бросив плащ на руки подскочившей служанке, в два широких шага ликвидировал расстояние, отделявшее его от столика Владимира, уселся без приглашения на табурет, после чего довольно дружелюбно промычал:

– Надеюсь, благородный рыцарь будет не против, если его не менее благородный собрат по оружию разделит с ним скромный ужин?

Несколько не ожидавший такого развития событий Владимир оказался не против, после чего выяснилось, что слова, произнесенные новоприбывшим, следует понимать буквально – тот подвинул к себе блюдо с остывшим мясом и овощами, кувшин с молоком, и принялся насыщаться. Работая только руками и челюстями, но, следует признаться, не без некоторого изящества. Быстро опустошив блюдо и кувшин, он благородно вытер рот рукавом и сказал:

– Благодарю тебя, благородный рыцарь, за трапезу, ибо случилось так, что в дороге я совершенно поиздержался, – в доказательство своих слов, он достал из кармана кошелек, развязал его и вытряхнул содержимое на стол. Из кошелька с легким звоном выпало несколько медяков. – Я не могу расплатиться с тобой прямо сейчас, но мой меч – к твоим услугам. Скажи мне о своих проблемах, и я последую вместе с тобой, дабы разрешить их в твою пользу. Но прежде я должен назвать тебе свое имя, чтобы ты знал, кто перед тобою. Имя мое – Ланселот Болотный.

– Ланселот… Болотный?.. – удивленно переспросил Владимир. – Вы… ты… наверное, хотел сказать – Озерный?..

– Увы!.. – взгляд его собеседника погрустнел. – Когда-то, давным-давно, в стародавние времена, замок нашего рода действительно стоял на прекрасном острове, посреди прекрасного озера. Но его неумолимое течение (времени, я имею в виду), не только изрядно опустошило нашу сокровищницу, но и постепенно затянуло водную гладь ряской и тиной. И теперь наш обветшавший замок окружает болото… Как ни прискорбно об этом говорить, – но истинный рыцарь не должен опускаться до низкой лжи, стремясь возвеличить то, что пришло в ничтожество…

– Вы… ты… наверное, ищете Грааль? И давно? – Владимир никак не мог решить для себя, как ему следует обращаться, на "ты" или на "вы".

– Давно… – Ланселот задумался. – Много поколений ищут утраченный Грааль, но традиция… – Он наставительно указал пальцем в потолок. – Традиция утрачена быть не может. Мой далекий предок, сражавшийся бок о бок с самим королем Артуром и не раз спасавший ему жизнь, дал клятву, которой связаны и мы, его потомки, что отыщем его и доставим в Камелот. Король же, взаимообразно, дал клятву выдать за доставившего Грааль свою дочь, чтобы дети, родившиеся от этого брака, могли с честью занять престол Британии. С той самой поры кто-нибудь из нашего рода непременно отправляется на поиски, а королевская дочь ждет его возвращения…

– Но ведь ты сказал, много поколений назад… Как же она может ждать… – неуверенно осведомился Владимир.

– В соответствии с клятвой, она ждет до двадцати лет, после чего вольна выйти замуж за кого угодно, а обет ожидания переходит к следующей дочери. Также и с нашей стороны – обет переходит от отца к сыну. И так будет длиться до скончания веков, или же до того момента, когда поиски увенчаются успехом. Нечего сказать, удружили предки… – совершенно неожиданно, с досадой произнес рыцарь.

– А как он выглядит, Грааль? – осторожно спросил Владимир.

– В том-то и дело, что никто толком не знает… – Ланселот печально глянул на пустые блюдо и кувшин. – У северных варваров есть такая поговорка: «Пойти туда, не знаю куда, принести то, не знаю что». Вот и здесь мы имеем то же самое.

– И его что, никто не видел?

– Кто знает… Сколько копий сломано по этому поводу, сколько пергаментов исписано… Каждый, кто отправлялся на поиски, по возвращении с пустыми руками привозил историю своих похождений, а поди, проверь, как оно там было на самом деле. Вот, скажем…

Снова распахнулась дверь, и в гостиницу (скорее всего, место, где оказался Владимир, было именно гостиницей), в буквальном смысле ворвался еще один рыцарь, в латах, но без шлема. Волосы на его голове стояли дыбом, по доспехам пробегали маленькие синенькие огоньки, что-то потрескивало.

– Хозяин, кружку доброго эля! – громогласно провозгласил он, бросил на стол золотой и принялся озираться. Обнаружив сидевших в углу, он снова вскричал:

– Сэр Ланселот!..

– Сэр Блумер!..

Ланселот было поднялся, собираясь двинуться навстречу вновь прибывшему рыцарю, который направлялся к нему, широко раскинув руки, но замешкался, когда между металлическими перчатками последнего с оглушительным треском проскочила искра.

– Что с тобой приключилось? – недоуменно спросил Ланселот. – Ты что, заколдован? А я-то уж было рассчитывал на дружеский поединок…

– Увы, мой друг, увы! Хоть я и не заколдован, – просто в нас с конем только что попала молния, – но принять твое предложение не могу, ибо я связан обетом. Некоторое время назад мне сообщили, что сэр Чаттербокс дурно отзывался обо мне на пиру, и я послал ему вызов. Спустя день я узнал, что известие это оказалось пустой сплетней. Не будучи в возможности покарать досужих болтунов, поскольку они сбежали, я послал сэру Чаттербоксу извинение и разъяснение…

– И куда же ты теперь? – несколько разочарованно осведомился сэр Ланселот.

– То есть как – куда? – удивился сэр Блумер. – Конечно же, на поединок с сэром Чаттербоксом. Разве мог я отменить посланный вызов?..

– Да, конечно, – согласно кивнул сэр Ланселот. – Это было бы не по-рыцарски.

В этот момент хозяин, исполненный достоинства невысокий толстячок, поставил перед сэром Блумером полную кружку эля. Тот, ухватив ее, невзначай коснулся его руки; волосы толстячка мгновенно встали дыбом, его мелко затрясло, и он навзничь, плашмя грохнулся на пол. Никто не успел ничего сказать, поскольку все разом повернулись в сторону двери. Та опять распахнулась, в нее наполовину просунулась донельзя испуганная корова, шерсть на которой стояла дыбом, и, издавая громкое мычание, попыталась прорваться внутрь. Однако снаружи ей препятствовали невидимые слуги, которые, после короткой схватки, победили. Не переставая возмущенно мычать, упиравшаяся изо всех сил корова, тем не менее, была извлечена из зала. Дверь снова захлопнулась. Пришедший в себя, но все еще дрожащий мелкой дрожью хозяин поспешил улизнуть.

– Видел бы ты моего старого верного коня, – повернулся к сэру Ланселоту сэр Блумер. – На нем шерсть вздыбилась так, что я не смог удержаться в седле… Я велел его ненадолго поставить куда-нибудь под крышу.

– Жаль, жаль, что ты не можешь принять мое предложение, – сказал сэр Ланселот. – И когда у тебя назначен поединок?..

– Через неделю.

– А где?

– Тут, неподалеку, милях в десяти.

– Через неделю… милях в десяти… Куда же ты так ужасно торопишься?

– Если мой старый добрый конь одолеет это расстояние за указанный мною срок, будет просто замечательно. Тогда, возможно, я разрешу и ему принять участие в поединке. Так что прощай, сэр Ланселот, мне пора.

Он одним глотком осушил кружку, шваркнул ее на стол и поторопился выйти. Некоторое время было слышно, как он отдает распоряжения голосом, перекрывающим раскаты грома.

– У него всегда были замечательные кони, – пробормотал, глядя на дверь, сэр Ланселот. – Он, как и все его предки, покупали коней где-то на юге, в королевстве, именуемом Гасконь. Местный заводчик разводил породу необыкновенного цвета и стати, а девизом его было: «Над конем смеется тот, кто не посмеет смеяться над его хозяином». Для того, чтобы вызвать кого-нибудь на поединок, не нужно было подыскивать повода – достаточно было просто выехать на купленном у него коне…

Он помолчал.

– Славный рыцарь сэр Блумер, – как-то мечтательно произнес сэр Ланселот некоторое время спустя. – Достойный потомок древнего рода. Про его предка рассказывают, будто он как-то дал королю обет, что по соседству с ним, то есть королем, не останется ни одного врага. Не откладывая дела в долгий ящик, он поспешил исполнить данное им слово, но на полдороге обнаружил, что потерял список тех, кого следовало обратить в друзей, или же попросту одолеть и изгнать в случае отказа. Впрочем, в списке все равно не было проку – какой же уважающий себя рыцарь будет отвлекаться на обучение грамоте в ущерб воинскому искусству? А поскольку слово все-таки было дадено, он принял единственно возможное мудрое решение и принялся колошматить всех подряд, не взирая на лица. Можешь быть уверен, что он сдержал бы его в полной мере, но король, прослышав про его подвиги, поспешил освободить его от обета и предложил отправиться на борьбу с сарацинами, подальше от Камелота. Тому, как истинному рыцарю, было все равно, где добывать себе славу, и он отправился на Восток, где спустя время отвоевал у сарацин какой-то оазис и основал там королевство, впрочем, пришедшее в запустение, как только иссяк питавший оазис источник…

Сэр Ланселот машинально взялся за кружку, оставленную сэром Блумером, но, найдя ее пустой, поставил обратно и подпал власти одолевших его размышлений.

– Ты начал рассказывать о Граале… – на всякий случай напомнил Владимир.

– Ах, да, Грааль… – встрепенулся собеседник. – Никто не знает, что он собой представляет. Кто говорит – чаша, кто – блюдо, иные – камень, а иные – книга… Сколько рыцарей, столько мнений. Да еще великий Мерлин туману напустил. Не знаешь, так и скажи: не знаю. А то: «тот, кто увидит Грааль, сразу поймет, что перед ним; ибо он отличен от всего, что существует на свете, и одновременно похож на все существующее». Как можно быть одновременно похожим и не похожим?.. Впрочем, чего с него взять, с колдуна. Слышал, небось, как он с Круглым столом отличился?

Владимир пожал плечами как бы давая понять: что-то вроде слышал, но послушаю еще раз.

– Видишь ли, на пирах у короля Артура между рыцарями постоянно возникали перепалки по поводу места, кому где сидеть, заканчивавшиеся, как правило, недружескими поединками или совершенно неприличными потасовками. Кто-то, уж не знаю, кто, и придумал: сделать Круглый стол, чтобы каждый рыцарь, сидящий за ним, равноотстоял от короля. Сказано – сделано. Вот только задумка оказалась никуда не годной, поскольку все равно кто-то из рыцарей оказывался ближе к королю, а кто-то дальше. Тогда и обратились к Мерлину, который не нашел ничего лучше, как выпилить середину, превратив Круглый стол в Кольцевой. Король сидел в середине, так что требование равноудаленности оказалось соблюдено. Однако теперь образовалось другое затруднение, поскольку к одним рыцарям венценосный монарх сидел все время лицом, а к другим – тылом. Мерлин решил и этот вопрос, приделав какой-то механизм, благодаря которому стол с королем, находящийся внутри, перемещался вдоль кольца, и таким образом Артур мог вести беседу поочередно с каждым рыцарем лицом к лицу. Тут, правда, возникла очередная заминка, поскольку провозгласив тост в честь одного, король выпивал свой кубок напротив другого, а беседа перескакивала с пятого на десятое, но это было сочтено за меньшее зло.

Такая конструкция стола в произведениях Артуровского цикла Владимиру не встречалась, и он слушал, навострив уши. Еще бы – в какой-то мере информация шла почти что из первых рук.

– Поначалу, конечно, кружился Кольцевой стол, но, поскольку количество рыцарей за ним непрерывно возрастало, что влекло за собой какие-то переделки, было решено его зафиксировать, равно как и количество присутствовавших за ним рыцарей, поскольку они уже начали тереться спинами о стены зала. Кроме того, на спинку каждого кресла прикрепили табличку с именем владельца, за исключением одного, оказавшегося сломанным, так что при попытке сесть на него зазевавшийся оказывался на полу, под дружеский гогот всех присутствовавших. Тогда на него повесили табличку «Гибельное сидение», но никто и представить себе не мог, насколько название его окажется пророческим…

Сэр Ланселот опять взялся за кружку, и Владимир понял, что для продолжения рассказа ему требуется глоток доброго эля. Не зная, как правильно поступить, он, в присутствии доблестного рыцаря, решил повторить действия сэра Блумера и швырнул на длинный стол золотой. Но, поскольку необходимыми навыками, вырабатываемыми годами длительных тренировок, он не обладал, золотой, проскользив по поверхности, укатился на пол. От потери лица и необходимости вставать Владимир был спасен расторопным слугой, в мгновение ока подскочившим к упавшей монете, подхватившим ее и заменившим пустую кружку полной.

2

В лихости осушения кружек с элем сэр Ланселот нисколько не уступал сэру Блумеру.

– …пророческим, – продолжил свой рассказ рыцарь. – Ибо настал тот день, когда место это было занято, и не кем иным, как сэром Персивалем. Поднявшись с пола после традиционного падения, он поведал историю, приведшую всех в трепет и положившую начало концу бродячего рыцарства. История эта, преисполненная неправдоподобия, подхваченная и запечатленная придворными летописцами, если избавить ее от напыщенных подробностей, сводилась к следующему. Некий рыцарь, неизвестно по какой причине, отказал ему в честном поединке. Погнавшись за ним, сэр Персиваль сбился с дороги и три дня плутал по лесу, совершенно обессилев то ли от недостатка пищи, то ли от тех проклятий, которыми он осыпал незнакомца все это время.

Наконец, как-то на рассвете, выбрался он к какому-то лесному озеру, где невдалеке заметил лодку и дремлющего в ней рыболова. Кричать он уже не мог, поэтому принялся подбирать камни и швырять их, надеясь таким образом привлечь к себе внимание. Наконец, это ему удалось. Рыболов объяснил ему, как добраться до ближайшего замка, смотал удочки и уплыл, поскольку, совершенно ясно, сэр Персиваль разогнал всю рыбу на добрую милю вокруг.

Получив исчерпывающие указания, рыцарь не стал искать легких путей, отправился вдоль берега, заехал в заросли, снова заплутал и лишь к вечеру выбрался к узкому перешейку, соединявшему берег с островом, на котором и располагался замок. Пускать его поначалу не хотели, поскольку выглядел он весьма странно – из всех возможных щелей в латах торчали ветки и трава – однако после данных уверений, что это именно его направил в замок виденный им поутру рыболов, все же впустили, помогли разоблачиться и препроводили в залу, где, судя по всему, долженствовало состояться ужину.

Будучи посажен за стол, в ожидании прочих, он, обнаружив рядом с собой блюдо с несколькими маленькими жареными рыбками, не замедлил ими распорядиться в свою пользу, после чего принялся осматриваться.

Зала, равно как и замок, находились в столь страшном запустении, какое и представить себе сложно. Камин не топился, слюда на окнах поблекла, углы заросли паутиной. Здесь царил полумрак, поскольку имевшихся в наличии свечей явно не хватало для полноценного освещения. Не смотря на разложенные столовые приборы, за столом никого не наблюдалось.

Вскоре, впрочем, начали прибывать придворные, напоминавшие скорее тени, чем людей. Они бесшумно рассаживались за столом и неподвижно замирали, глядя в пустые тарелки. Последним прибыл и занял место как раз напротив сэра Персиваля давешний рыболов, оказавшийся, судя по одежде, местным королем. Притянув к себе пустое блюдо, на котором прежде лежали жареные рыбки, он тупо воззрился на него и застыл, подобно остальным.

Распахнулись двери. Из одной показалась вереница девушек с накрытыми кусками материи подносами; чинно обходя стол, они скрывались в другой.

И тут до сэра Персиваля дошло, что по причине изрядной бедности, кроме ежевечернего (а может быть также ежедневного и ежеутреннего) ритуала подачи блюд на стол остался собственно только ритуал, за неимением всего остального. Король, чтобы хоть как-то обеспечить замок провиантом, отправлялся на рыбалку, а тот улов, который ему посчастливилось добыть до появления нашего рыцаря и который предназначался поровну всем, этим последним и был съеден без остатка и малейшего зазрения совести.

Чтобы хоть как-то выкрутиться из возникшей крайне щекотливой ситуации, сэр Персиваль принялся отпускать истинно рыцарские шуточки, мол, не в деньгах счастье, и лучше жить в бедности, но быть человеком, чем в достатке, но быть свиньей (при этом громко гогоча после каждой, на его взгляд, удачной шутки), чем окончательно привел всех присутствовавших в крайнее уныние, переходящее в откровенную недоброжелательность.

В общем, рано поутру наш рыцарь, проснувшись, обнаружил себя на лесной поляне, рядом со своим оружием и конем и сколько ни искал замок, чтобы потребовать объяснений, так его и не нашел.

Таково было его приключение, рассказ о котором, в изложении поначалу его самого, а затем придворных баснописцев, выглядел несколько иначе…

Поскольку за время повествования сэру Ланселоту опять потребовалась кружка эля, последовала небольшая пауза, после чего он продолжал.

– …сверзившись с гибельного места, сэр Персиваль, поднявшись под дружный хохот товарищей, вдруг заявил, что на одном из подносов был вынесен Грааль, и если бы он не был столь сильно отвлечен беседой (он назвал это так) с королем-рыболовом, то этот предмет, чем бы он ни был, стоял бы сейчас посреди стола (то, что стол уже был кольцевой, его не смутило). Следовательно, хотя Грааль ему и не достался, тем не менее, он находился к нему ближе, нежели кто-либо из присутствующих, а потому является избранным и спустя время непременно отправится в тот самый замок и привезет его на зависть тем остолопам (его собственное слово), которые только зря просиживают латы за столом.

Вырвавшиеся слова, продиктованные, вне всякого сомнения, досадой, привели к тому, что присутствующие повскакали с мест и собирались уже было для начала как следует намылить шею сэру Персивалю, но затем, приняв во внимание, что это всегда успеется, как один объявили себя отныне странствующими до тех пор, пока Грааль не окажется у кого-нибудь из них в руках, или до возникновения обстоятельств, потребовавших бы их обязательного присутствия в Камелоте. После чего возобновили пиршество.

На следующий день, кто во сколько встал, доблестные, с сего дня странствующие, рыцари, отправились на поиски. Но дело, как легко понять, не заладилось с самого начала, поскольку ни что искать, ни где, было не известно. Расплывчатое определение Мерлина, как я уже говорил, внесло еще большую сумятицу в умы.

Постепенно то один, то другой рыцарь возвращались в Камелот, и не будучи в возможности предъявить Грааль, а также не в силах состязаться (чего уж теперь скрывать) с фантазиями сэра Персиваля, повествовали о победах над королями, драконами и встречными рыцарями, а также освобождении прекрасных дам из их лап или неволи (в зависимости от одержанной победы). Придворные летописцы, как я тоже уже упоминал, записывали их рассказы слово в слово, а те, раз уж Грааль найти не удалось, не отказывали себе в численности побежденных. Каждый вновь прибывший старался перещеголять подвигами предыдущего, поэтому число королей, драконов и так далее возрастало с такой скоростью, что даже король вынужден был усомниться в качестве производимых подвигов и издать специальный указ о том, чтобы каждый рыцарь самолично приводил ко двору всех побежденных им противников. И надо сказать, что указ этот последовал совершенно своевременно, поскольку дошло до того, что едва успев дойти от пиршественного стола до предназначавшихся ему покоев, рыцари тут же спешили возвратиться обратно к столу и пожаловаться на то, что в замке развелось жуткое количество драконов, которых, благодаря его отваге и силе, только что стало на добрую дюжину меньше.

Но, не смотря на все человеко и драконолюбие, явленное указом, он стал серьезной помехой на пути странствующих рыцарей. Суди сам. Количество плененных королей и истребленных драконов сошло на нет почти сразу: победить – это одно, а тащить за собой всю ораву в Камелот для засвидетельствования и при этом заботиться в дороге о снабжении всем необходимым и пропитании – совсем другое. К тому же, недобросовестные и малоимущие рыцари стали нарочным образом проигрывать поединки, чтобы, сопровождая победителя, воспользовавшись случаем сесть ему на шею. Оглянуться не успели, как массовые выезды на поиски Грааля прекратились и остались в удел только наиболее достойным, приверженным данному им слову…

Но я, кажется, слишком увлекся своим рассказом, а ведь нам нужно хорошенько отдохнуть, поскольку путь нам предстоит неблизкий и испытания нас ждут нелегкие. Чем же могу я отблагодарить тебя за твой благородный поступок?

Лицо его затуманилось, затем внезапно прояснилось.

– Ну конечно!.. С первым же встреченным нами рыцарем я завяжу ссору и предоставлю тебе право вступить с ним в поединок первым, а сам – даю в том нерушимую клятву – буду стоять в стороне и пальцем не пошевелю. Не благодари, – великодушно махнул он рукой, видя, что Владимир собирается возразить, – тем более, так будет не всегда, а только один раз.

Возникшая перспектива как-то мало улыбалась Владимиру. Хотя бродячее рыцарство, если судить по словам Ланселота, давно кануло в Лету, тем не менее, прошедшие годы вряд ли сильно отрицательно сказались на воинском пыле и искусстве владеть оружием отдельных его представителей. Во всяком случае, в последнем Владимир сильно уступал любому, даже самому завалящему рыцарю. Но как сказать об этом сэру Ланселоту? Как признаться в том, что он вовсе не рыцарь?..

– Такое предложение, конечно, очень заманчиво, – принялся мямлить он, стараясь выиграть время в надежде на то, что ситуация разрулится как-нибудь сама собой, – но я не в праве его принять… Дело в том… – Внезапно, он все-таки решился. – Дело в том, что я пока еще вовсе не рыцарь…

У сэра Ланселота вытянулось лицо.

– То есть как это, не рыцарь?..

– Ну… так получилось… дело в том… – В третий раз произнеся «дело в том», Владимир замолчал, не находя других слов.

– Значит, ты… – начал было багроветь сэр Ланселот, как вдруг расхохотался и хлопнул себя по лбу. – Как же это я сразу не догадался… Пока еще не рыцарь… Признайся, ты ведь младший в роду?

Владимир кивнул, поскольку это было правдой.

– Можешь ничего не говорить о своем гербе и начертанном на нем девизе, не называть свое подлинное имя, – тем временем великодушно разрешил сэр Ланселот. – Твоя история наверняка отличается от сотен других не более чем в мелочах. Но тебе исключительно повезло, ибо ты встретил меня, не побоюсь сказать – первого из первейших. И клянусь всем, что тебе дорого, я не оставлю тебя влачить жалкое существование без малейшей надежды выбиться в люди. Готов ли ты бросить все и сопровождать меня в моих поисках, взамен за службу получив звание оруженосца с последующим посвящением в рыцари?.. Впрочем, к чему этот вопрос? Разве от такого предложения возможно отказаться?!..

Владимир кивнул. А что ему оставалось делать?

3

О рыцарях Круглого стола и Граале имеется множество литературы, как художественной, так и научно-популярной, и было бы весьма затруднительно порекомендовать что-то одно в ущерб другому. Поэтому мы обратимся к замечательной книге Надежды Алексеевны Иониной «Сто великих замков», вышедшей в издательстве «Вече 2000» в 2004 году, книге о «наиболее выдающихся замках мира и связанных с ними ярких и драматичных событиях, о людях, что строили их и разрушали, любили и ненавидели, творили и мечтали…» и приведем из нее маленький отрывок, посвященный королю Артуру.

«В английском графстве Соммерсет находится холм, у подножия которого раскинулись руины Гластонбэрийского аббатства. Многие исследователи отождествляют этот холм с островом Авалон, куда отвезли в ладье смертельно раненного короля Артура. Известно, что раньше холм был окружен болотами, которые во время весеннего половодья превращались в глубокое озеро. Во время раскопок на вершине холма ученые обнаружили остатки древнего здания, но еще в 1190 году здесь произошло событие, о котором говорится во многих исследованиях. Например, писатель Р.У. Даннинг в своей книге «Артур – король Запада» рассказывает об этом так.

Один из монахов умолял похоронить его на древнем кладбище – на месте между оснований двух крестов, на которых неразборчиво было написано несколько имен. Когда монах умер и на указанном (месте стали копать могилу, то наткнулись на гроб, в котором были останки женщины с сохранившимися волосами. Под ним был найден второй гробе останками мужчины, а еще ниже – третий, на котором был закреплен свинцовый крест с латинской надписью: «Здесь покоится прославленный король Артур, погребенный на острове Авалон».

По сообщению хрониста аббатства Маргэма, в первом гробу находились останки Гвиневеры, во втором – останки Модреда, а в третьем – останки короля Артура.

Вторая запись об уникальной находке сделана хронистом Джеральдом Уэлльским, посетившим Гластонбэри после этого удивительного открытия. Он описал и свинцовый крест, и череп, и бедренные кости – все, что ему показали. Однако ко времени его посещения история открытия этих реликвий рассказывалась уже несколько иначе. Например, ей сопутствовали «чудесные и таинственные знамения», призванные ободрить могильщиков.

По описанию Д. Уэлльского в земле сначала лежал камень, к которому и был прикреплен свинцовый крест. Под камнем находился только один гроб, но он был разделен: две трети его (в изголовье) содержали останки мужчины, а одна треть (в ногах) – останки женщины с хорошо сохранившимися золотистыми волосами, заплетенными в косу. Но как только к ней прикоснулись нетерпеливые монахи, коса рассыпалась в пыль. Другой была и надпись на кресте: «Здесь лежит погребенный на острове Авалон знаменитый король Артур со своей любимой женой Гвиневерой».

Были свидетельства еще нескольких хронистов, поэтому, естественно, достоверность их вызывала у ученых сомнения. Не сомневались только в двух фактах: в наличии могилы и существовании креста. В 1607 году антиквар У. Кэдмен опубликовал графическое изображение этого креста, и это был единственный ключ к расшифровке надписи, так как после XVII века крест исчез. Изучив форму букв и характер надписи, ученые установили, что крест определенно относится к «темной эпохе».

Найденные останки монахи перенесли в монастырскую церковь и погребли в могиле в центре ее. В 1278 году аббатство Гластонбэри посетили король Эдуард I и королева Элеонора, чтобы встретить здесь Пасху. Могилы были вновь вскрыты, и на другой день после Великого четверга король и королева обернули останки в тонкие саваны, окропив их слезами: открытыми оставили только головы и колени, «дабы люди могли им поклониться». Из сообщений некоего Адама из Домэрхэма, очевидца происходившего, можно узнать:

Король Эдуард… со своей супругой, леди Элеанор, прибыл в Гластонбэри… и приказал открыть могилу знаменитого короля Артура. В ней были два гроба, украшенные портретами и гербами, и обнаружены кости короля, крупного размера, и кости королевы Гвиневры, которые были прекрасны.

Однако упоминавшийся выше писатель Р.У. Даннинг считает, что этот церемониал заранее был подготовлен ловким аббатом Джоном из Тонтона, чтобы добиться для аббатства привилегий.

В годы правления Оливера Кромвеля аббатство в 1539 году ликвидировали, могилу уничтожили, а кости короля Артура и королевы Гвиневеры развеяли по ветру. Археологи, в 1931 году изучавшие место предполагаемой могилы короля Артура, нашли прочную, но пустую гробницу. Сейчас здесь осталась только табличка для туристов: «Место могилы короля Артура».

К югу от Гластонбэрийского холма виден на горизонте другой холм – Кэдбэри, который над небольшой деревушкой возвышается своей вершиной, поросшей лесом. Лес этот скрывает крепостные валы огромной цитадели, внимание к которой у археологов пробудила некая миссис Харфильд, любившая гулять по холму со своей собачкой. Однажды, ковыряя землю зонтиком, она заметила мелкие обломки глиняной посуды. Ученые определили, что осколки эти относятся еще к доримской эпохе истории Англии, но два-три из них определенно – к «темной эпохе» короля Артура. А в конце 1960-х годов археологи открыли остатки зданий, которые могли существовать только в эпоху короля Артура. В центральной части холма, например, явно заметны следы большого здания, построенного в форме креста, что было характерно для европейских церквей V–VI веков.

На плоской вершине холма Кэдбэри нет никаких руин, здесь никогда не стояли средневековые замки. Так может ли этот холм, в прошлом хорошо укрепленный, быть центром мира короля Артура? Название двух близлежащих деревень – Южный и Королевский Камел, как и название реки Кам, протекающей в тех местах, как будто наталкивают на мысль о замке Камелот. Ведь и по легендам он был окружен равниной с лесом и протекающей неподалеку рекой, но конкретное месторасположение замка никогда не указывалось. Сначала считалось, что замок располагался где-то на юге Англии, но такое мнение существовало до тех пор, пока не появилась версия, что замком Круглого Стола является Винчестер. И только местные жители без всяких версий, но уверенно заявляют, что именно здесь находился Камелот со знаменитым Круглым Столом. Они так и называют этот холм «Замком короля Артура» и дружно утверждают, что в ночь на Святого Джона можно услышать топот копыт боевых коней короля Артура и его рыцарей, спускающихся к ручью…»

* * *

Ночь прошла беспокойно. Гроза угомонилась только под утро, а кроме того, случился скандал, вызванный тем, что то ли кошка отыскала блюдце с молоком, предназначенное брауни, то ли наоборот. Они сцепились за право обладания молоком, устроили безобразную свару, визжали и гремели друг другом по полу, опрокидывая все, что попадалось им на пути. К ним почти сразу же присоединились хозяин с хозяйкой, гвалт стал еще сильнее и продолжался по меньшей мере с полчаса. Кто вышел победителем, сказать было сложно, поскольку, даже будучи разведенными по разным углам, противники еще какое-то время продолжали воинственную перекличку, провоцируя друг друга на продолжение выяснения отношений.

Поэтому толком выспаться Владимиру не удалось, не смотря на то, что «с утра пораньше» сэра Ланселота означало на практике «ближе к обеду».

Перекусив и расплатившись, они двинулись на поиски. К ним присоединился менестрель, упросивший проделать хоть часть дороги под их охраной, поскольку, по его словам, на белом свете развелось столько разбойников, что просто яблоку негде упасть, чтобы не угодить в их лапы. При этом он ничтоже сумняшеся забрал со стола и запихнул себе в карман большое, румяное, и по виду очень сочное яблоко, которое Владимир предназначал для себя.

Гостиница располагалась вблизи дороги, где-то позади нее, за перелеском, слышался приглушенный шум – там располагалось какое-то селение. Глянув в одну сторону, они обнаружили приблизительно в сотне шагов тыльную сторону какого-то всадника, дремавшего в седле, при внимательном рассмотрении оказавшимся сэром Блумером, следующим на поединок.

Поскольку идти им было все равно куда, они избрали противоположное направление.

Низкие тучи неспешно плыли над лесом и дорогой, снизу хлюпала грязь, неизвестной глубины огромные лужи то и дело препятствовали продвижению. В одну из таких луж, зазевавшись, наступил менестрель, промок, и теперь, вместо того, чтобы развлекать всю компанию своими рассказами, – как он обещал в гостинице, – постоянно ныл, вспоминая различные истории о тех, кто когда-либо заболевал по причине простуды и к каким ужасным последствиям приводили эти заболевания. Это нытье в конце концов вывело сэра Ланселота из себя, и он твердо пообещал надрать менестрелю уши, если он сию же минуту не замолчит или не подыщет более веселую тему.

Тот некоторое время молчал, после чего выдал-таки на гора общеизвестную легенду, которая в его изложении выглядела так.

– Давным-давно жил был за морем один король, и было у него три сына, без царя в голове, даром что принцы. Как и большинство представителей золотой молодежи, делать им было абсолютно нечего, да не очень-то и хотелось, а потому дни свои они проводили в безделье и развлечениях, так что, по прошествии времени, уже и не знали, чем себя занять. И вот, поощряемые бестолковостью и безнаказанностью, решились они сыграть злую шутку с древним колдуном, жившим в лесу, неподалеку от королевского замка, повелителем ворон Кромахи…

Нетрудно догадаться, что рассказываемая легенда в изложении менестреля выглядела несколько иначе по причине частого употребления исконно народных словечек и занимала собой гораздо больший объем, а потому вряд ли кто упрекнет нас, если мы постараемся укоротить ее по возможности до необходимой сути. Тем более, что до настоящего момента она ничем не отличалась от той, которую можно прочесть в любом сборнике ирландских сказок.

– Ничего более остроумного, чем нацепить ему на дымоход несколько сшитых вместе телячьих шкур, они не придумали, причем сделали небольшое отверстие, чтобы их затея обнаружилась не сразу. Поначалу колдун никак не мог развести огонь в очаге и сильно этому удивлялся; когда же, наконец, ему удалось с этой задачей справиться, через некоторое время над головой у него раздался сильный треск, посыпались кирпичи, и камин частично развалился. Выскочив из дома, он обнаружил, что не обрушившаяся часть дымохода и фрагмент крыши неспешно удаляются в небо, будучи привязанными к какому-то странному огромному мешку.

Справедливо заподозрив в происшедшем братьев-принцев, – они как раз в это время ссорились неподалеку, поскольку рассчитывали на совсем другие последствия – мешок должен был лопнуть с оглушительным треском, – колдун, схватив первое, что попало под руку, погнался за ними исключительно в воспитательных целях.

По причине преклонного возраста, а также потому, что цеплялся схваченной жердью за встречные деревья и кусты, он изрядно отстал, и когда, словно буря, ворвался в королевский замок, там все уже были в курсе происшедшего.

Не тратя понапрасну времени, Кромахи проклял короля, королеву, их сыновей, придворных, всех их родных и близких до десятого колена, а также, на всякий случай, весь скот, имевшийся в королевском хозяйстве. Младшему принцу он посулил, что тот станет нищим и всю свою оставшуюся жизнь проведет в поисках подаяния, средний станет убийцей и всю жизнь не будет выпускать ножа из рук, а старший – вором, который так и закончит свои дни, погрязши в воровстве. Короля после таких пожеланий едва не хватил инфаркт, он поспешил улечься в постель, на столбики которой тут же уселись четыре вороны, принявшиеся оглушительно и насмешливо каркать день и ночь, – в общем, эта часть легенды также почти не отличалась от канонической.

Как и кто только ни старались помочь горю королевской семьи – ничего не получалось. Да, честно говоря, никто и не жаждал особо связываться с колдуном, себе дороже. А вороны вели себя до неприличия дерзко, поедая почти все, что приносилось королю, орали и пугали королеву, кидаясь в нее мышами, пойманными ночью. Слуги потихоньку начали разбегаться, замок пустел, и неизвестно, чем бы все кончилось, если бы слух о происходящем посредством одного из убежавших не достиг ушей Черного Патрика, жившего в соседнем королевстве и тот, закончив посевную своего маленького огородика, вздохнув, поспешил на помощь.

В замке его, как водится, не узнали и собирались уже было выгнать взашей, если бы не вмешалась королева, в очередной раз вынужденная ретироваться с поля битвы. Взяв бедняка под свою защиту, она привела его в спальную, где пытался решить проблему собравшийся по традиции консилиум из самых выдающихся ученых. Поскольку собирался он каждый день и никто ничего нового предложить не мог, состав консилиума вяло препирался по поводу видовой принадлежности сидевших вокруг кровати птиц, а также видах на ближайший урожай зерновых.

Появление Черного Патрика вызвало у консилиума скептические улыбки и ни для кого, кроме ученых, не понятные фразы на латыни.

Но смутить того было не так-то легко. Попросив призвать принцев, он устроил им допрос с пристрастием, затем последовательно головомойку и лекцию о хорошем поведении. После чего, узнав, что старшему принцу грозит быть вором, тут же дал мудрый совет.

– Отправьте его в самую лучшую школу, где обучают юриспруденции (услышав такое слово в устах темного крестьянина, ученые недоуменно переглянулись). Пусть выучится законам и станет самым лучшим судьей, тогда никто не сможет к нему придраться. Или не посмеет, если что-то ненароком прилипнет к рукам. Сами понимаете, находясь при должности…

Все поняли и по достоинству оценили этот совет, кроме соответствующей вороны, которая, услышав его, должна была улететь, но не сделала этого, а закаркала так, будто засмеялась.

Среднему сыну грозило стать убийцей и не выпускать ножа из рук, а потому совет был таков.

– Отправьте его в самую лучшую школу, пусть выучится на врача. Тогда не выпускаемый им из рук нож не будет ножом убийцы. Ну, а если и случится прописать ненароком не то средство, на помощь ему всегда сможет придти старший брат…

Вторая ворона последовала примеру первой.

Младший сын был обречен на нищету.

– Пусть станет странствующим рыцарем, такому оболтусу только среди них и место (к счастью для увлекшегося рассказчика, сэр Ланселот был сосредоточен на перепрыгивании большой лужи и последних слов не расслышал). Пусть проявит себя должным образом, и тогда короли будут наперебой звать его к себе на службу за большие деньги, а там, глядишь, отправится к сарацинам и чего-нибудь себе завоюет…

Третья ворона, если можно так выразиться, и клювом не повела.

Зато ученые схватились за бока и, не решаясь в присутствии королевы изъясняться прямо, опять прибегли к помощи латыни.

А Черный Патрик тем временем все ходил вокруг до около кровати и бубнил себе под нос.

– Ничего не понимаю. Вроде все правильно сказал: вора – судьей, убийцу – врачом, нищего – рыцарем… Пора бы уж и честь знать…

Долго бродил, пока, наконец, выкрикнув что-то сердитое, изловчился, ухватил ближайшую ворону за хвост и просто-напросто выкинул в окно.

Наступила мертвая тишина.

– Да тут, оказывается, все проще пареной репы! – воскликнул Черный Патрик и приказал слугам, застывшим в дверях. – А ну-ка, парни, тащите сюда сачок!.. Сейчас мы с ними разберемся…

Но вороны, не дожидаясь, пока принесут сачок и станут с ними разбираться, серыми пулями последовали вслед за первой.

За возникшим всеобщим ликованием как-то позабылось наличие высокого покровителя изгнанных птиц, страшного колдуна, который не заставил себя ждать своим появлением. В спальную, где царила всеобщая кутерьма, где все прыгали, обнимались и на радостях вопили похлеще ворон, влетел огромный черный ворон, хлопнулся об пол посреди со страхом шарахнувшихся в стороны присутствующих, и обратился Кромахи. Вот только хлопнулся он не совсем удачно – об угол кровати. Из глаз у него посыпались искры, полог кровати и простыня начали тлеть, а под правым глазом у колдуна в мгновение ока вздулся здоровенный синий фонарь, что свело на нет эффект от его появления. Не обращая внимания на исходившие от незадачливого колдуна невнятные угрозы, все бросились тушить возникший пожар, а Черный Патрик, со словами: «В человеке должно быть все симметрично, а то как-то некрасиво», подбил Кромахи левый глаз и отправил тем же путем, каким прежде исчезли вороны…

– Это правильно, это по-рыцарски! – одобрительно заметил сэр Ланселот. – С ними, с колдунами, только так и надо. Эх, жалко, меня там не было… Кстати, а где он живет, этот твой Кромахи?.. – И, узнав, что очень далеко, за морем, снова повторил: «жалко…»

4

Было решено устроить небольшой привал и подкрепить силы – идти по дороге, только с виду казавшейся чем-то твердым, а на самом деле оказавшейся непролазной грязью, было тяжеловато. Погода не улучшилась и не ухудшилась, все окрест по-прежнему выглядело серым и мокрым. Все трое присели на поваленное дерево, и тут выяснилось, что никто не удосужился что-либо прихватить с собой. На всех имелось одно-единственное яблоко менестреля, которое тот без всякого зазрения совести съел в одиночку, заявив, что у него пересохло в горле от длительного рассказа, а ему еще предстоит порадовать их песней, сочиненной им совсем недавно. Необходимо было до темноты найти хоть какое-нибудь убежище, а потому, посидев немного, они двинулись дальше.

Песня в сопровождении волынки, или же наоборот, – сказать невозможно, – состоялась, как только они пришли в движение. Что касается игры на музыкальном инструменте, то мы позволим себе привести цитату из классика, поскольку она полностью соответствовала происходившему.

«Начинал он блистательно: душераздирающей, воинственной нотой, от которой слушатель вскакивал, как ошпаренный. Но вскоре музыкант переходил на пиано, потом на пианиссимо, а последние такты мелодии уже тонули в сплошном булькании и шипении».

В перерывах между вышеописанным действом, шла декламация в лицах, – по крайней мере, так, наверное, полагал менестрель, – поскольку он старательно менял голос и выражение лица в зависимости от действующего персонажа. Если в этой «песне» и присутствовала рифма, то она была глубоко запрятана. Содержание излагаемого сводилось к следующему.

У одного короля имелась красавица-дочь, расставаться с которой он не желал, а потому спрятал ее в высокой башне, доступ в которую имел только он сам и еще пара-тройка доверенных лиц. Тем не менее, нашлись два отважных рыцаря, славных своими подвигами более, нежели своим богатством, которые решились попытать счастья и добыть руку принцессы. Тот рыцарь, который был побогаче, направился непосредственно к королю на переговоры, а тот, который победнее, сомневаясь в успехе, решил действовать (по словам менестреля) умом. Привязав к длинной веревке крюк, а крюк к стреле, он, стоя у подножия башни и стреляя из лука, с какого-то раза все-таки угодил этим своим приспособлением в решетчатое окно наверху. Поскольку замок был древней постройки, он не доверился вполне удачному завершению первого этапа, и для надежности дернул веревку изо всех сил. Окно, часть башенной стены и принцесса в придачу вывалились. Красавица тут же была подхвачена ветром, – юбок на ней было столько, сколько лепестков у бутона розы, – и унесена куда-то в темный лес, а все остальное обрушилось на незадачливого кандидата в женихи. На страшный грохот прибежала охрана, рыцарь был опутан веревками и доставлен пред светлые очи разгневанного короля. Первый кандидат, узнав о том, что его попытались обойти столь нечестным образом, предложил королю дать согласие на поединок, во время которого собирался сделать из второго своей палицей отбивную. Второй был согласен в том смысле, чтобы принять участие в поединке и превратить своим мечом первого в ирландское рагу (stobhach). Но у короля имелись иные виды на ужин, и он предложил рыцарям состязание иного рода, вполне обычное в подобных случаях: кто доставит принцессу ко двору, тот получит ее руку и станет основным претендентом на королевский трон. Поскольку принятие данного предложения никоим образом не отменяло их собственные, рыцари согласились, и тут же, не теряя драгоценного времени, с разницей в один час, отправились на поиски. Первый отправившийся рассудил, что будет гораздо проще, если он дождется своего соперника вместе с найденной принцессой в ближайшей гостинице, вступит с ним в поединок и, решив его в свою пользу, обретет обещанное королем. Так он и поступил: обосновался на первом попавшемся постоялом дворе, стоявшем на единственной достойной дороге к королевскому замку, и принялся ждать. Однако второй рыцарь оказался не глупее первого. Он, не зная о затее первого, поступил аналогичным образом и также расположился, но только во втором, если считать от замка, постоялом дворе, в ожидании, когда появится его соперник…

Не успела песня смолкнуть, как сэр Ланселот непререкаемым тоном заявил, что она сырая и требует серьезной доработки, в связи с отсутствием в ней правды жизни. Принцесса принцессой, она может делать, что ей вздумается, но вот рыцари, если уж они, – да еще в присутствии короля, – предложили друг другу поединок, то избежать его никак не можно, в ущерб чести. Менестрель возражал, утверждая, что поединок вовсе не отменен, а всего лишь отложен, и к тому же не является темой данной песни, поскольку она, прежде всего, о любви. Этот диспут несколько отвлек Владимира от размышлений об отсутствии ночлега и голоде, и неизвестно, к чему бы привел, если бы в некотором отдалении от них на дороге не показался силуэт, передвигавшийся странным манером.

Вынырнув из тени дерева, к которому почему-то прижимался, он по траектории выпущенной из лука стрелы в мгновение ока перемещался к другому и снова прижимался, причем расстояние между деревьями, на взгляд, было весьма значительным. Наши путешественники замерли, не зная, что и подумать. А странный объект, между тем, приблизился настолько, что оторвавшись от очередного дерева, влип в непоколебимо замершего сэра Ланселота и обхватил его руками.

– Прошу прощения и помощи! – задыхаясь, проговорил он. – Помогите мне, добрые господа, хоть ненадолго присесть…

Его усадили на лежавшее у дороги поваленное дерево и хорошенько рассмотрели. Высокий худощавый человек, одетый ничем не примечательно, с шапочкой на голове, в которой торчало перо фазана, сумкой и рожком на боку, что выдавало в нем посланца какого-нибудь важного господина.

– Прошу меня извинить, добрые господа, но я очень спешу, – снова произнес человек.

– Глаза ты, что ли, забываешь дома, когда куда-нибудь спешишь?.. – дружелюбно произнес сэр Ланселот, а Владимир подумал, что где-то эти слова уже слышал. Или читал.

– Знали бы вы, что тут приключилось, так не говорили бы, – ничуть не обиделся человек и тут же, с места в карьер, принялся рассказывать.

Он и в самом деле оказался посланным, – не кого-нибудь, а самого короля! – с важным поручением во все концы земли сразу. Одним из многих. Всем им выдали семимильные сапоги для скорейшего выполнения вышеупомянутого поручения, причем ему достались не по размеру, – жали, – и оба на левую ногу. Странный вид сапог (они были неровно обрезаны несколько ниже колена) объяснялся тем, что семимильными они назывались не только по количеству пройденного за один шаг расстояния, но и, по всей видимости, длине голенищ, которые пришлось сильно обкорнать. Должно быть, их делали в конце месяца, туманно повторил вслед за кем-то посланник, каковая фраза не была понята никем, кроме Владимира, который был ею весьма удивлен. А посему, когда посланник делал шаг прямо, сапоги норовили уклониться влево, в результате чего возникало волнообразное движение с непредсказуемым результатом. Это хорошо, когда по дороге попадался дуб, или, там, рыцарь, а когда болото или, скажем, заросли крапивы… В общем, не прошло и получаса, как рассказчик закончил описание своих мытарств с сапогами и приступил к изложению возложенного на него поручения.

Дело оказалось в том, что у короля была пятилетняя дочка-принцесса, с которой вскоре после рождения произошло следующее. Когда ее мама-королева прогуливалась с дочкой, которую собственноручно везла в коляске, на встречу ей попалась старушка, пожелавшая обеим здоровья и всех благ. Слово за слово, королева, не выспавшаяся, пожаловалась, что малютка часто плачет и не дает ей как следует отдохнуть. Невинное замечание о том, что маленькие дети часто плачут она восприняла в штыки, поскольку настроение у нее было плохое, и тут же, не сходя с места, поцапалась со старушкой, которая оказалась доброй феей, Матушкой Лафтер. Настроение у доброй феи, тем не менее, почему-то тоже было не очень, и она, затронутая за живое, поставила королеву в известность, что наделяет девочку даром не только смеяться чаще, чем плакать, но и способностью воздействовать этим даром на всех окружающих без исключения. Пока принцесса подрастала, дар этот приносил всем во дворце только радость, но сейчас…

Идет, к примеру, заседание Королевского совета. Вызывает король на доклад первого министра, ответственного за финансовое состояние. Тот начинает.

– Не смотря на имеющиеся трудности и постоянное оскудение королевской казны, доходы наши… ваши… ежедневно растут, и по плотности количества самых богатых придворных отнесенных к квадратному футу полезной площади вашего дворца, мы давно уже превысили все знаемые нами королевства вместе взятые, чему свидетельством в том числе постоянно возрастающая гордость простого народа этим обстоятельством…

А тут вбегает принцесса, в простеньком платьице, – и к отцу.

– Папка, – кричит, – дай мне, пожалуйста, один пенни, на леденцы. Четыре у меня есть, а кондитер их по пять продает…

Она у нас хоть и маленькая, а уже и считать умеет, и по хозяйству…

Казалось бы, что особенного? А весь совет, как один, принимается хохотать, да еще как!..

– Пенни, говоришь?.. – покатывается король. – А ты… растут?..

– Растут, ваше величество, – насилу выдавливает сквозь смех первый министр. – Скоро складывать некуда будет…

– Так, может, у нас и с сельским хозяйством все в порядке? – не унимается король.

– А как же! – доносится прерываемый взрывами хохота голос первого министра по соответствующей отрасли. – В таком порядке, что и говорить, собственно, не о чем, за отсутствием темы…

На том Королевский совет и заканчивается.

Или вот, другой пример. Созывает король к себе рыцарей во главе с самым главным маршалом, и говорит им:

– Что-то, – говорит, – скучновато как-то живем. Уж не объявить ли нам кому-нибудь войну? Так, для порядку.

– А чего ж не объявить? – отвечает ему маршал. – Тут и повод имеется. Король соседнего королевства как мимо меня ни пройдет, ни разу не поздоровается.

– Да как же ты такое терпишь?! – возмущается король. – И часто он себя ведет таким образом?

– Пока что ни разу – он у себя там все в карете ездит, а к нам глаз не кажет, но принцип есть принцип…

И тут снова появляется принцесса. Ей, оказывается, хочется новые игрушки – большого кота и двух мышей. И опять, ну что такого особенного? А все хохочут.

– Леопольдом кота назвать надо, – король предлагает, – как этого самого… ну… супротивника нашего будущего…

– А еще колдуну придворному приказать, чтобы он коту этому наколдовал: когда его за хвост дергать будут, он бы жалостливым таким голосом предлагал: «Ребята, давайте жить дружно…»

На том войне и конец. В общем, не жизнь – а сплошной смех. Вот в виду таких-то обстоятельств и разослал нас король с поручением: либо найти и доставить ко двору эту самую фею, либо подыскать принцессе жениха подходящего…

– А сколько ж вашей принцессе лет, если она еще в игрушки играет? – поинтересовался сэр Ланселот.

– Скоро семь будет.

– Семь лет? И уже в замужество? Не рано ли?..

– А чего такого? Пока пусть помолвлены будут. Поживут в одном замке, у жениха. Притерпятся-присмотрятся друг к другу. Семейная жизнь она того… непростая…

С этим трудно было не согласиться.

Тем временем, посыльный поднялся на ноги.

– Ладно, я с вами и так задержался. Отвлекаете меня от дела пустыми разговорами, а мне еще пристанище найти надо, – заявил он.

– Нам, между прочим, тоже, – сказал менестрель. – Не подскажешь, там, впереди, то есть, у тебя позади, есть, где остановиться?

– Ну да. Там деревня и постоялый двор.

– И далеко?

– Да нет. Буквально в двух шагах.

И он, неловко сделав первый шаг, помчался дальше своим совершенно невообразимым способом.

– В двух шагах, в двух шагах… – пробормотал менестрель, глядя ему вослед. – Интересно, это он какие шаги имел в виду?..

Оказалось, что приблизительно соответствовавшие шагу приписываемой сапогам способности преодолевать расстояния.

На постоялый двор они прибыли, когда совершенно стемнело, причем биологические часы Владимира ничем ему в данной ситуации помочь не могли. В равной степени могло оказаться, что уже полночь, или за полночь, а может быть, и менее. Комнату им выделили большую, одну на троих, поскольку было заявлено, что завтра им отправляться в путь с рассветом. Ужин оказался чуть теплым, зато обильным, предвещавшим плохой сон. Но наших путешественников это ничуть не смутило, поскольку за весь день у них макового зернышка во рту не было, а кроме того, такое обилие было привычным и для рыцаря, и для менестреля, которые уснули сразу же, едва добравшись до деревянных топчанов с раскинутыми на них соломенными матрасами. Он же опять ворочался, вздыхал, клял себя за то, что поддался примеру своих спутников, и задремал неверным сном, когда уже пора было, – если судить по назначенному сроку, – подниматься.

Но рыцарское «с рассветом», как и прежде, оказалось «ближе к обеду». Прихватив на этот раз с собой сухой паек, они отправились дальше, но уже вдвоем. Не привыкший к походным темпам передвижения, – в отличие от Владимира, бывшего заядлым туристом и рыболовом, – менестрель заявил, что ему необходим дополнительный отдых и пусть они не беспокоятся о нем, – он их вскоре нагонит. Впрочем, тон этого обещания говорил об обратном.

5

Погода осталась прежней, разве что серое небо поднялось несколько выше, и не так донимал влажный ветер, почти не ощущавшийся. Пейзаж, после того как они покинули деревню, так же ничем не отличался от давешнего, – обычный лесной проселок. А вот само поселение вызвало у Владимира некоторый интерес: оно совершенно не походило на обычные деревеньки русской средней полосы. Дома, с соломенными крышами, по всей видимости деревянные, обмазанные глиной, были прямоугольными, без каких-либо террас, – у некоторых не было заметно даже окон, – разной величины и разбросаны совершенно хаотично по отношению друг к другу. Никаких тебе садов-огородов, никаких заборов. Пара колодцев, круглых, выложенных камнем, несколько брехливых собак, традиционные куры и гуси, свиньи. И – на удивление – Владимир не заметил обитателей, хотя, надо признаться, деревенька была крошечной и чтобы оставить ее позади понадобилось не более десяти-пятнадцати минут.

А еще приблизительно через час они достигли хлипенького моста через небольшую речку, по причине прошедших дождей превратившуюся в мутный поток. Переправа особого доверия не вызывала – зияла дырами и дерево, из которого она была изготовлена, выглядело изрядно подточенным термитами, но другой не наблюдалось, и наши путешественники, собравшись с духом, почти ступили на первые бревна, как вдруг приметили возле деревьев шалашик с торчащими из него босыми ступнями, и небольшой, почти потухший костерок возле него.

Совершенно справедливо рассудив, что это расположился на отдых рыцарь, поставленный охранять мост и не имеющий права пропускать через него других рыцарей прежде не испытав их в поединке, сэр Ланселот принялся оглядываться в поисках соответствующего размера камня, чтобы вразумить забывшего о своих обязанностях. Не обращая внимания на возражения Владимира о том, что это, может быть, вовсе никакой не рыцарь – ведь ни коня, ни доспехов, ни оружия вблизи шалаша не наблюдалось, – сэр Ланселот, обретя искомое, заявил, что тем хуже для его обитателя, поскольку он своим присутствием только вводит в заблуждение, метнул здоровенный булыжник так успешно, что снес с одного метания все сооружение, сложившееся как карточный домик.

Из-под рухнувших ветвей выскочил совершенно ошалевший парень, в одних портках, непонимающе помотал головой, осмотрелся и, неожиданно, плюхнулся в реку, оказавшуюся ему чуть выше колена. Подняв тучу брызг, он принялся барахтаться и завывать на все лады: "Тону!"

Сэр Ланселот и Владимир ждали.

Обнаружив через некоторое время, что спасать его явно никто не собирается, детина выбрался на берег и как ни в чем не бывало поскакал на одной ноге к кострищу, попутно вытряхивая воду из уха. Когда сэр Ланселот и Владимир подошли, он уже накидал хвороста, придавил сверху парой поленьев и, приникнув к земле, изо всей силы дул на слабый огонек.

Разговорились. Детина, как и предсказывал Владимир, оказался вовсе даже никаким не рыцарем, а сыном обыкновенного мельника. Но вот история, рассказанная им в ответ на высказанное недоумение по поводу его странного места обитания и поступка, оказалась весьма любопытной.

После отца, ему с братьями (он был, естественно, младший), досталось почти стандартное наследство: мельница, осел, котенок и закрытый ящик, обитый некогда черной, но со временем значительно выцветшей, тканью. Старший брат получил мельницу, средний – осла, младший – котенка (тот был очень ценной породы, по словам Жана, – так звали детину, – мой кум и умел говорить по-человечески), а вот насчет ящика вышла загвоздка. В нем могло содержаться нечто, делящееся на троих поровну, а могло и нечто неделимое, но очень ценное. Не станет же отец столько времени хранить пустяковину? И вот, вместо того, чтобы попросту бросить жребий и предоставить судьбе самой решить, как распорядиться ящиком, братья не надумали ничего лучшего, чем обратиться к стряпчему. Тот явился весь из себя важный, в сопровождении королевских стражников, и в его присутствии ящик был вскрыт, не смотря на протестующие вопли котенка: «Предлагаю не открывать!!!», который нашел-таки щель и, по всей видимости, рассмотрел его содержимое. Внутри ящика оказались поношенные сапоги с тусклого металла пряжками, линялые шляпа с фазаньим пером и камзол, и то и другое некогда зеленого цвета, и ремень. Причем наряд этот, судя по размеру, принадлежал ребенку. И тогда братья вспомнили, что отец неоднократно рассказывал им, как в детстве он часто играл в охотника, и как он жалеет по тем давно канувшим в Лету временам. Стало понятно, что за реликвию мельник хранил в ящике, но было поздно. Поскольку дела на мельнице шли неважно, – требовался ее капитальный ремонт, денег на который не было (как, впрочем, и не только на ремонт), – а потому она и осел были конфискованы в пользу стряпчего в качестве оплаты за тяжкий судейский труд. Возможно, был бы конфискован и мой кум, но он вовремя успел удрать.

Оставшись без средств к существованию, братья решили каждый искать свое счастье в одиночку. Старший и средний не захотели взять себе ничего из отцовского наряда, – эта вещь напоминала бы им об утраченном наследстве, – и подались куда глаза глядят, оставив детский костюм младшему.

Шло время, и Жан окольными путями разузнал, что старший брат, не мудрствуя лукаво, пошел отыскивать клад, нашел и заделался ростовщиком. Средний, пошатавшись без толку по дорогам, стал атаманом разбойничьей шайки и время от времени наведывался к старшему. В общем, оба как-то нашли свое место в жизни. В отличие от младшего.

Поскольку доставшийся ему мой кум оказался треплом, фантазером и прожектером. Вымахав так, что, встав на задние лапы, он мог спокойно возложить передние Жану на плечи, он распорядился одеждой отца в свою пользу и, немного потренировавшись, теперь расхаживал в ней, будто она принадлежала ему изначально. Диковинный кот поначалу вызывал удивление, и у них не было недостатка в желающих послушать его (надо признать) занятные байки, а заодно и накормить. Правда, будучи по сути бездельниками, они быстро надоедали и были вынуждены скитаться из деревни в деревню, пока худая слава об «этих обжорах» не стала обгонять их за добрый десяток миль.

Результатом стало то, что кот изобрел некий план, долженствовавший в случае успешной реализации пристроить Жана к какому-нибудь королю в качестве супруга его, короля, дочери, ну и, соответственно, пристроиться самому. Изобретенный план находился в состоянии реализации, почему, собственно, Жан и находился сейчас в шалаше при речке, в каковую ему следовало погрузиться и произвести предписанные котом действия как только появится королевская карета. Кот исчез три дня назад, обещанная карета все еще не показывается, а он, Жан, исправным образом ныряет в реку каждый раз при возникновении тревоги, оказывающейся ложной.

Повесть эта, как нетрудно догадаться, оказалась весьма длинной. В процессе повествования Жан разогрел и угостил наших путешественников ухой, а они поделились с ним хлебом. После чего, немного отдохнув и пожелав ему удачи, узнав, что неподалеку расположен какой-то город, они отправились в дальнейший путь.

Отойдя с пару миль, они увидели слева от дороги большое стадо прекраснейших коров – солнечно-рыжих, упитанных, одна к одной. Некоторые лежали, некоторые стояли, некоторые лениво бродили под присмотром двух пастухов, один из которых, не смотря на погоду, растянулся на земле, а другой, опершись на длинное кнутовище, похожее на удочку, взирал на стоявшую перед ним корову, пережевывавшую торчащую у нее по обеим сторонам рта траву, и, в свою очередь, взиравшую на него.

– Какие красивые животные, – восхитился сэр Ланселот. – Как только разбогатею, непременно заведу таких в хозяйстве. Спроси-ка у него, чьи они? Мне не к лицу заниматься расспросами неблагородных…

Владимир вздохнул.

– Послушайте, э-э-э… – обратился он к пастуху, застывшему статуей в нескольких шагах от дороги. – Любезнейший… не подскажете ли, кому принадлежит это стадо?..

Поначалу показалось, что тот его не расслышал, настолько долго пришлось ожидать его реакции. Затем, едва повернув голову в сторону напарника, он пробормотал отчетливо пьяным голосом:

– Это самое… Поль… стадо… оно чье?..

Лежавший дисциплинированно согнулся пополам, в результате чего принял неустойчиво сидячее положение, взглянул на корову, протянул: «му-у-у-у…», засмеялся и снова опрокинулся навзничь.

– Правильно, – поддержал его стоявший. – И как это я мог позабыть?.. Этого… как его… графа де Контрабаса…

После чего рухнул плашмя, как подрубленное дерево, по-видимому, израсходовав на ответ остаток сил, произнеся что-то вроде: «я не враг своему здоровью…» и, кажется, упомянув о культуре. Жевавшая корова посмотрела на него и укоризненно покачала головой.

Наши путешественники отправились дальше. Сэр Ланселот бубнил себе под нос, припоминая родословные, и никак не мог припомнить таинственного графа, обладавшего, тем не менее, судя по стаду, значительным достатком.

– Должно быть, кто-то из вновь титулованных, – сообщил он Владимиру, отчаявшись вспомнить.

Они прошли еще с пару миль, когда, теперь уже справа от дороги, обнаружили косарей. Назвать каковых такими можно было исходя из наличия кос, но уж никак не из совершаемых ими действий. Часть из них занималась тем же, чем и пастухи, часть, организовав хоровод, пыталась изобразить нечто в роде народного танца, оставшиеся же, рассредоточившись, размахивали косами кто во что горазд. Причем, по скошенным валкам травы, было видно, что первый ряд они прошли в соответствии с канонами, после чего ряды начали заметно изгибаться, пока, наконец, не превратились в полную сумятицу.

Ближайший косарь махал своим орудием так, словно играл в крокет. При каждом взмахе он повторял: «Ух!», пока, наконец, размахнувшись слишком широко, не выпустил косу из рук, и она улетела куда-то в траву.

– Не иначе как заколдована, – задумчиво сказал он самому себе, но глядя при этом на наших путешественников. – Как с утра не задалось, так и не клеится. Но вы, ваше величество, не подумайте чего, мы все как один… допьем… добьем… скосим. Так что господин наш… этот… как его… барон де Барбос, останется доволен.

Сомневаться в том, что косари находятся в том же состоянии, что и пастухи, не приходилось. А потому сэр Ланселот и Владимир отправились дальше, размышляя каждый о своем. Рыцарь, как нетрудно догадаться, опять принялся перебирать родословные, на этот раз в тщетных поисках неизвестного ему барона, а Владимир – пытаясь представить себе, что ожидает их за ближайшим поворотом, до которого оставалось приблизительно три-четыре мили.

Ожидало же их следующее. На пне, возле дороги, расположился толстенький благообразный старичок, почему-то в одних портах, вертевший в руках простенькую корону. По обеим сторонам пня застыли двое слуг, в опрятных придворных одеяниях, с секирами в руках. Вокруг были разбросано некоторое количество фруктов и овощей, – словно кто-то рассыпал корзинку, – и возвышалась солидная тыква. Перед старичком, заложив передние лапы за спину, расхаживал взад-вперед мой кум. Временами он останавливался, ехидно глядел в его сторону, после чего продолжал движение. Когда наши путешественники приблизились на расстояние нескольких шагов, вновь остановившийся кот всплеснул лапами и произнес:

– Решительно не понимаю! Как можно держать у себя фею, совершенно не способную на настоящее колдовство? Третий день не можем добраться до места. Третий день карета превращается в составные части на одном и том же месте!.. Ну куда это годится, а? Да и портные эти, ваше величество, что-то как-то намудрили с королевским нарядом…

– На себя посмотри! – неожиданно взорвался старичок, обладавший довольно тонким голосом. От неожиданности все вздрогнули. – Этот твой… сеньор Водолаз… Сам говоришь, третий день его разбойники на одном и том же месте ловят, раздевают и – с моста в речку… Может, он у тебя того? – Старичок покрутил короной возле виска. – Тогда на кой мне такой зять нужен?.. За себя постоять не способный, а только плавать гораздый…

– Зато богатый, – возразил на это кот.

– Вот то-то и оно, что если б не эта его заслуга, ни за что не поехал бы самолично убедиться. Твое счастье, что казна сильно пообнищала…

– Казна у него, видите ли, пообнищала, – пробормотал кот, махнув лапой, и возобновил хождение. – А мне каково? Последний раз вино в долг дали… Может, оно и к лучшему, иначе все сельское хозяйство враз прахом пойдет, но коли мы так и будем на одном месте топтаться… Так погибают замыслы с размахом, вначале обещавшие успех… Какая фраза!.. Надо будет загнать ее придворному поэту за пару золотых…

Наконец, на наших путешественников было обращено внимание, кот остановился, старичок нацепил корону.

– А вы, молодые люди, кем, собственно, будете?

Сэр Ланселот и Владимир представились. Причем рыцарь, перечисляя титулы, склонял голову то так, то эдак, пытаясь понять, почему это на его величестве нет никакого иного одеяния, кроме портов.

Старичок заметил.

– Что, нравится? – благодушно заметил он. – Из самой Голландии мастера шили…

Сэр Ланселот застыл с открытым ртом, не зная, что ответить.

– Там, сэр рыцарь, такую замечательную ткань придумали, что лучше и помыслить нельзя. Всем взяла: и узором, и расцветкой, но еще больше свойствами чудесными. Одежда, коли ее надеть, невидима для всякого, кто либо не на своем месте находится, либо глуп как пробка.

Сэр Ланселот, продолжая держать рот открытым, на всякий случай сделал шаг в сторону.

– …И не всякому там забродившему рыцарю удастся чудо такое себе раздобыть, – продолжал между тем король. – Вот тебе, сэр рыцарь, как, нравится мое платье?..

– Ага, – как-то глупо промямлил сэр Ланселот и закрыл рот.

– Значит, на своем месте, и не глуп. Пойдешь ко мне в услужение?

Сэр Ланселот неуверенно мотнул головой, что можно было расценить как угодно.

– Вот и хорошо. Тогда садись и жди, пока карета из замка прибудет, все вместе и отправимся.

– А со старой что? – по-прежнему неуверенно, спросил сэр Ланселот.

– Я, видишь ты, не из простых королей, а из передовых. В том смысле, очень все новое люблю, необычное. Иду, можно сказать, на пару веков впереди текущего. («Интересно было бы взглянуть на тех мастеров, что платье сшили», – подумалось Владимиру, поскольку очень уж слова короля не соответствовали его облику, а потому, скорее всего, были заученными.) Потому у меня во дворе множество всяких изобретателей ошивается, изобретения изобретают. И есть среди них фея одна. Она из фруктов и овощей кареты делать умеет. Только вот что-то у нее там не вполне получается, поскольку разваливаются они очень быстро. Она утверждает – по причине дорог, а мне так думается – колдовство у нее какое-то неправильное.

– Очень даже правильное, – вмешался кот. – Казну, вон, дочиста извели, изобретатели эти… Ну ничего, – пробормотал он в сторону, – стану первым министром, всех в шею…

– Надо будет сказать портным, чтоб на все сезоны платье пошили, а то зябко как-то, – король поежился. – А ты, сэр рыцарь, далеко ли путь держишь? За какой надобностью?

– Я это… Грааль ищу, – неуверенно промямлил сэр Ланселот.

Кот вытаращил глаза, а затем совершенно неприлично фыркнул.

– Ну, как найдешь, сразу ко мне, – заявил король. – И коли повстречаешь кого, кто чем необычным славен, тоже присылай.

– А то нам своих мало, – добавил кот, уже, видно, ощущавший себя первым министром.

В это время из-за недальнего поворота повалил дым, и раздалось грозное уханье. Рука сэра Ланселота метнулась было к мечу, но на дорогу выползла странная телега, никем, по всей видимости, не приводившаяся в движение.

– Это самодвижущаяся телега, – пояснил кот, – а не дракон. Разрушению не подлежит. Потому как не доделана.

Владимир с интересом следил за приближающимся агрегатом, гадая, что именно приводит его в движение: волшебство или механика. Оказалось – ни то, ни другое. Когда телега подкатила и остановилась на дороге рядом с королем, то выяснилось, что ее просто-напросто толкали два дюжих мужика, не видимые за стоявшей на ней портативной печкой. Этой печкой, да еще колесами в человеческий рост, вот и все, чем эта телега отличалась от прочих, ей подобных. Король тут же покинул пень и прислонился к печке. Кот уселся на задок, свесив ноги.

– Ну что, служивый, – сказал он ближайшему слуге с секирой, – бери этого на плечо, и покатили. Денег нет, приходится экономить, – вполголоса сообщил он нашим путешественникам.

Второй слуга с секирой оказался восковым…

6

Наступило время сделать небольшой перерыв и, по нашему обычаю, познакомиться с очередной книгой. Эта книга называется «История рыцарства», сочинение Руа, а издана она в С.-Петербурге в 1858 г. (есть и современное издание – ЭКСМО, 2007). Если коротко, эту книгу без преувеличения можно назвать энциклопедией рыцарства, поскольку она содержит достаточно подробные описания всего, что имело отношение к жизни рыцаря – от его воспитания и посвящения, до погребения. Нами выбран маленький фрагмент из главы, посвященной странствующим рыцарям.

«В мирное время рыцари не оставались праздными: верные клятве вспомоществовать утесненным и уничтожать вредные обычаи, они странствовали по долам и горам, отыскивая приключения и везде справляясь, соблюдаются ли добрые обычаи. Таким образом, первые годы их рыцарского звания посвящены были путешествиям в дальние страны, к чужеземным дворам, чтоб сделаться совершенными рыцарями. Зеленый цвет платья – символ надежды – свидетельствовал о их молодости и храбрости. У разных народов и у отличнейших рыцарей перенимали они разные способы переламывания копья. Чтобы испытать себя и поучиться, они домогались чести померяться с этими мастерами своего дела.

Но полезнейшие для них уроки были на войне, где служили они добровольно, стараясь стать на сторону правого. Они изучали также церемониальные обычаи и этикеты каждого двора. Желание отличиться храбростью, талантами и знанием приличий побуждало их знакомиться с знаменитейшими принцами и принцессами, рыцарями и дамами; они старались узнать их историю и заучивали их лучшие деяния, чтоб по возвращении на родину передать все в поучительных, занимательных и приятных рассказах.

Кроме беспрестанных случаев участвовать на турнирах и в войне, странствующим рыцарям приходилось иногда, в местах уединенных, наказывать злодеяния, обуздывать насилие и быть полезными; таким образом осуществляли они те чувства справедливости и великодушия, которые им были внушены. Всегда готовые на помощь несчастному, на покровительство и защиту слабого, они слетались со всех сторон, когда дело касалось исполнения их обета. Часто несколько рыцарей, собравшихся при каком-нибудь дворе, при котором их пожаловали рыцарским званием или при котором они просто присутствовали на торжественных празднествах, соединялись и целым обществом задумывали странствия, называвшиеся поисками (quetes), или для отыскания какого-нибудь исчезнувшего рыцаря или дамы, попавшей в руки врагов, или для другого более высокого предприятия. Герои, переходя из страны в страну, проезжая леса, не имели при себе ничего, кроме необходимого для собственной защиты оружия; они кормились единственно охотой. Вбитые в землю плиты, специально приготовленные для них, служили им кухней; на плиты эти клали они убитых ими козлят, которых прикрывали другими камнями, и таким образом выдавливали кровь; соль и некоторые пряности, единственные их запасы в дороге, составляли всю приправу.

Чтобы вернее захватить врага – цель их поисков, они разделялись на небольшие отряды из трех-четырех человек, меняли или прикрывали свои гербы чехлами для того, чтобы их не узнали. Год и один день – обыкновенный их срок для окончания предприятия. По данной ими клятве они обязаны были, возвратясь домой или в сборное место, откровенно рассказать о своих похождениях, промахах и бедствиях.

У странствующих рыцарей трубадуры и романисты заимствовали свои чудесные рассказы, в которых старинные предания, иногда в основе своей истинные, перемешиваются с вымыслом пылкого и поэтического воображения…

Во время таких благодетельных странствий рыцарь отдыхал сладко в замках, где удерживал его радушный прием. На воротах и башенных шпилях подобных замков ставились золотые шлемы – условные знаки гостеприимства и пристанища, готового для странствующих рыцарей. Таков был обычай, и пока существовало рыцарство, все дворяне и благородные дамы выставляли шлемы на высоких местах своих замков, чтобы странствующий рыцарь мог войти в чужой замок также смело, как в собственный…

Приближается рыцарь – трубит рог, опускается мост. Дамы спешат на крыльцо – встретить странника и поддержать ему стремя; потом они ведут его в зал, брусья которого испещрены гербами и цветами. Пажи подают ему мыться, распускают ремни его доспехов и мягкими тканями отирают пыль с мокрого чела. «Добрый рыцарь, – говорят ему, – будь здесь, как дома, и если что тебе не по нраву – распорядись по-своему, ибо с этой минуты ты здесь хозяин»…

На другой день, в минуту отъезда, рыцарь удивлен: паж подносит ему шелковую ткань, драгоценности и золото и говорит: «Добрый рыцарь, вот дары моего господина, он просит тебя принять их из любви к нему; кроме этого, под аркой колокольни готовы два парадных коня и два мощных жеребца для тебя и твоих людей. Господин мой вручает их тебе за то, что ты посетил его в его замке».

Такие подарки принимались охотно, потому что они льстили рыцарской гордости, а давались они для того, чтобы хоть чем-нибудь быть участником в подвигах и похождениях рыцаря. Это был тайный договор, с общего согласия подписанный вежливостью и радушием того времени. Благородная мысль, рыцарская мечтательность внушали щедрому владельцу, что частица сокровищ, выходя из его рук, может обратиться, через этого рыцаря, в семя доблести и славы. Он предчувствовал, что его золото, облагороженное прикосновением рыцаря, утешит вдову и неимущего, выкупит пленника, обует странника, построит корабли, на которых паладин поведет дружину к блестящим победам. Он надеялся сказать себе когда-нибудь: «Может быть, рыцарь был на моем коне, когда рассеивал неприятелей; может быть, моим мечом он опрокинул великана или вождя сарацин; может быть, в моем доме соткан плащ, в котором рыцарь был на турнире!»

Но если во времена феодальной анархии, во времена беспорядков, несогласий, насилия странствующее рыцарство оказывало важные услуги, то понятно, что оно могло быть только преходящим и должно было существовать только до той поры, пока существовала причина, его породившая. Поэтому, лишь только общество, к концу средних веков, стало обращаться к порядку, а в новых государствах основалась и устроилась полиция, – независимый, отважный и причудливый характер странствующих рыцарей мог лишь затруднять правительства, а не служить им. С тех пор государи стали заботиться, как бы истребить в рыцарстве – карателе обид – все то, что было отмечено неожиданностью и причудливостью; они старались подчинить это учреждение духу порядка и дисциплины, что более согласовывалось с современными требованиями общества. Так мало-помалу исчезло романтическое рыцарство; оно слилось с рыцарством историческим. Его пережили на долгое время военные игры, турниры и поединки, которые пользовались покровительством государей для развития ловкости, мужества и рыцарской отваги».

* * *

…Королевская телега скрылась за поворотом, но наши путешественники, понимающе переглянувшись, не последовали за ней, а свернули в сторону, на другую дорогу, не столь пробитую, но и не заброшенную. Некоторое время они шли молча, потом сэр Ланселот не выдержал и как-то запинаясь спросил:

– А ты обратил внимание, какое платье было на короле?..

И выжидающе замолчал.

Владимир хотел было объяснить рыцарю, что к чему, но потом, то ли из озорства, то ли еще по какой причине (например, слегка щелкнуть сэра Ланселота по носу, уж больно иногда тот заносился), ответил:

– Ничего необычного, мантия вот только, как мне показалось, пообтерлась. Или нет?

– Мне тоже так показалось, – поспешно сказал сэр Ланселот. – Я еще даже удивился: говорит – платье новое, а ежели приглядеться, так какое-то вроде как ношенное…

После чего, не возобновляя разговора, продолжал шагать с недоуменным видом, время от времени неощутимо для самого себя пожимая плечами. Владимир начал было уже сожалеть о розыгрыше и подыскивать подходящий способ развеять его сомнения, когда впереди показалась группа рыцарей. Сэр Ланселот тут же остановился и принял воинственный вид.

Рыцарей было человек двадцать. Однако, если судить по их внешнему, весьма плачевному, виду ратной опасности они не представляли. Кони их пошатывались, да и сами они, – по мере приближения это становилось все более очевидным, – еле-еле держались в седлах. Никто из них не держал в руках копья или другого оружия, щиты были перекинуты за спину; лишь у первого, – по всей видимости, предводителя отряда, – имелось нечто вроде пики со штандартом, на котором была изображена корова.

– Провалиться мне на этом самом месте, – воскликнул сэр Ланселот, когда они приблизись настолько, что помимо изображения на штандарте стало возможным разглядеть худые до полной изможденности лица, – если это не мой старинный знакомый, доблестный рыцарь, испанский кабальеро дон Педро Гомец, по прозванью Лев Кастильи… Эге-гей! – приветственно рявкнул он, так что отряд дружно пошатнулся и едва не упал полным составом. – Рад видеть тебя, дружище!..

– Судя по голосу, это, должно быть, славный рыцарь сэр Ланселот? – слабо донеслось в ответ, хотя от всадников наших путешественников отделяло каких-нибудь два десятка шагов.

– Ты не ошибся, Лев Кастильи! Сколько же мы не виделись?.. Однако, что с тобой приключилось? Я гляжу на тебя, и не узнаю. Куда подевалась твоя благородная осанка, где пышущий здоровьем и силой вид? Какой злой колдун тебя околдовал?

– Увы, мой друг!.. И сила, и здоровье, и осанка – все это осталось у стен замка Памбы, будь он неоднократно взят приступом и стерт с лица земли…

Дон Педро, приблизившись совсем вплотную, поднял руку, подавая отряду сигнал приостановить движение. Все остановились и странным образом сбились в кучку. "Чтобы ветром не унесло", – почему-то подумалось Владимиру.

– Замка Памбы?.. – несколько удивленно осведомился сэр Ланселот. – Так ты что же… опять?..

– А что делать? Традиция – она на то и существует, чтобы ей следовать. Что отцами да дедами завещано…

Дон Педро тяжело вздохнул.

– Да будет тебе известно, – начал он, – что десять лет и полгода тому назад я, следуя традиции, собрал верных мне рыцарей и осадил замок Памбу, которым все еще владеют злокозненные мавры. Девять тысяч рыцарей привлек я под свои знамена, и все же, нас оказалось слишком мало, чтобы окружить замок целиком. Местность там, понимаешь, неподходящая для осады, – пояснил он. – Поэтому мы стали лагерем и взяли в кольцо только половину…

– Так это что же, у осажденных осталась возможность подвозить провиант? – удивился сэр Ланселот.

– По-твоему я совершенно не смыслю в военном деле? – возмущенно встопорщил пышные усы, до того свисавшие мочалом, дон Педро. – Месяц мы стояли с одной стороны замка, а затем, пользуясь темнотой ночи, сворачивали лагерь, скрытно перемещались и окружали другую половину. Таким образом, замок оказывался окруженным со всех сторон.

– Это другое дело, – одобрительно заметил сэр Ланселот. – А по завершении окружения, как я понимаю, вы сразу пустили в ход штурмовые машины и пошли на приступ?

– Это еще зачем? – настал черед удивиться Льву Кастильи. – Разве так сейчас воюют? Как только мы обустроились, – то сразу же принесли обет: во все время осады питаться только хлебом, запивая его молоком.

– Так вот почему у тебя на знамени изображена корова, – догадался сэр Ланселот.

– Ну да, – просто ответил дон Педро. – Видишь ли, когда Памбу осаждал мой отец, он дал обет не стричь волос, усов и бороды, пока осада не увенчается успехом. Рыцари, естественно, последовали его примеру. Десять лет, как того требовала традиция, стояли они под стенами, обросли до безобразия, но замка так и не взяли. Злые мавры тогда торжествовали. Еще бы! Попробовал бы кто-нибудь надеть доспехи в том состоянии, до которого довела отца и его войска их неуступчивость… Поэтому я избрал иной обет, не менее суровый, но такой, чтобы он не мешал облачаться в латы.

"Зато создал другую проблему, как бы из них не выпасть или не проскочить насквозь", – отметил про себя Владимир.

– Так вот. Произнеся обет, мы выслали парламентеров в замок и предложили им вывесить белый флаг и сдать замок на наших условиях, – продолжал тем временем дон Педро. – При этом самым решительным образом было заявлено, что, в случае отказа, осада будет продолжаться, причем никаких поблажек себе в отношении принятого обета мы не дадим ни при каких условиях. Так что пусть решают, причем, желательно, поскорее, пока стоит хорошая погода и есть возможность заняться другими насущными делами.

– Вы поступили как подобает порядочным рыцарям, нисколько не умалив собственной чести, – голосом, в котором слышались нотки зависти, произнес сэр Ланселот. – И что же мавры?

– А ты разве когда-нибудь слышал о том, чтобы мавры обладали хотя бы благоразумием? Не взирая на предложенные им почетные условия безоговорочной капитуляции, они заявили, что, просто так взять и сдаться они не могут – поскольку в этом случае мы получаем замок и его разграбление, а они что?..

– Да, мавры всегда были корыстолюбивы, – заметил сэр Ланселот.

– … во-вторых, у них имеется достаточно продовольствия, чтобы выдержать длительную осаду, и, пока они его не съедят подчистую, разговоры о сдаче как-то не совсем приличны, – над ними просто будут смеяться, а в-третьих, заявили, что латы у нас, как на подбор, времен Карла Великого, что в таких уже давно никто не осаждает, и что в следующий раз, когда мы пришлем парламентеров, было бы неплохо нам их поменять. Мы предложили поменять латы на замок, но они не согласились. На чем и разошлись.

– Латы на замок? – нахмурился сэр Ланселот.

– Поскольку покинуть свою цитадель они должны были без оружия, то доспехи все равно остались бы у нас. На их коварство мы собирались ответить военной хитростью, что вполне допустимо и даже приветствуется. Слушай дальше. На военном совете было заслушано мнение обороняющейся стороны, и некоторые из нас, признаться, дали слабину: предложили обойтись без разграбления, только чтобы побыстрее. Но большинство, надо отдать ему справедливость, быстро поставило их на место, доказав как два плюс два пять, что война, собственно, и заключается в разграблении, что иначе, собственно, нечего было и затевать осаду, а кроме того, потребовали привести хотя бы один пример из славной истории рыцарства, когда б без этого обходились. А чтобы окончательно поставить на место, напомнили о старых латах, поставленных в претензию. Единодушие было достигнуто, и мы приступили к правильной осаде. Самым сложным оказалось снабжение армии организовать. Сам посуди, сколько голов скота нужно, чтобы всех молоком в достаточной мере оделить…

Дон Педро тяжело вздохнул. Рыцари покачнулись.

– Самые стойкие остались, – махнул в сторону едва державшихся в седлах рыцарей Лев Кастильи.

– А что… – начал было сэр Ланселот и осекся. Но дон Педро понял его недоговоренность.

– Увы, – печально произнес он, опустив голову. – Нашлись те, кто не смог вынести тягот произнесенной клятвы. В особенности это стало заметно, когда срок осады стал затягиваться. Мавры принялись по ночам подкидывать из-за крепостной стены различные продукты питания… И это помимо того, – внезапно воскликнул он, – что когда ветер дул в сторону нашего лагеря, они начинали готовить себе пищу, изобильно приправляя ее разными пряностями!.. – Вспышка, по-видимому, лишила его на некоторое время сил, но он все же отыскал где-то внутри себя запас и продолжал. – Особенно запомнился мне один случай, происшедший с доблестным рыцарем донной Розой…

– Постой-постой, – сэр Ланселот в недоумении развел руки. – Донна Роза… Это ведь женское имя?

– Ну да, – подтвердил дон Педро. – Видишь ли, он был восемнадцатым мальчиком в семье, а родители его так хотели девочку… Вот они и назвали… Но ты не подумай, – снова возвысил голос Лев Кастильи, – он всегда был славным рыцарем, без страха и упрека, до тех пор, пока… пока… – По его небритым щекам обильно покатились скупые мужские слезы. – В общем, он был пойман с головкой сыра в руках. Поскольку от нее был отъеден солидный кусок, факт преступления оказался налицо. Видел бы ты, с каким вожделением смотрели на него прочие рыцари, когда, понурый, он изгонялся из лагеря…

– На кого – с вожделением? – не понял сэр Ланселот.

– На сыр… А на донну Розу – с осуждением.

– А изгонялся кто?

– Оба… И таких, как я уже сказал, было немало. В общем, к десятому году осады нас осталось всего ничего. Горстка храбрецов, верная данному обету. И тогда… Тогда кто-то вспомнил о Троянской войне и о хитрости греков, позволившей им завладеть крепкостенной Троей. Терять нам было уже нечего, сдаваться мавры не желали – даже удивительно, где они держали столько запасов? – и мы решились последовать примеру славных эллинов. Сколотив кое-как из подручных средств деревянную корову, мы забрались внутрь и принялись ждать. Рано поутру, обнаружив исчезновение нашего лагеря и корову, мавры, обрадовавшись чудесному избавлению, решили затащить ее внутрь замка, – кажется, они собирались там ее разобрать на дрова, – но едва потянули за канаты, как наше сооружение заскрипело и развалилось. И то сказать, сил у нас оставалось не в достатке, и скрепить доски как следует не удалось. Пока мы выбирались из обломков, очищались от сена, которым устлали все внутри, дабы не бряцать латами и оружием, враги наши снова затворились в замке. Поэтому, когда мы собрались было страшно отомстить за постигший нас позор, мстить оказалось, собственно, некому.

Военный совет был краток. Развив знамена, протрубив в рога, мы с достоинством отступили от стен, так ни разу и не нарушив данного слова…

7

…Давно уже скрылись рыцари, получив на прощание одобрительно-восхищенные слова сэра Ланселота, а он все никак не мог остановиться, раз начав поучительную речь о пользе рыцарских обетов и о верности рыцаря данному слову. Снова и снова возвращался он к одному и тому же, по десятку раз приводил одни и те же примеры, изъясняясь шаблонно и тоскливо-нравоучительно. Надоел Владимиру в высшей степени, и, тем не менее, никак не мог остановиться.

Сгущались сумерки, а дорога все вилась и вилась по лесу, не подавая ни малейшего признака близости человеческого жилья. Владимир совсем уже было смирился с очевидной ночевкой в лесу, – впрочем, ему было не привыкать, – когда в темноте забрезжил огонек.

В надежде на приключение, достойное рыцаря, сэр Ланселот замолчал, поправил меч за спиной и прибавил шаг.

Огонек оказался костром, горевшим возле хижины отшельника. Сам отшельник сидел возле него – худой, обросший до невозможности, словно бы сохранился со времен похода отца Льва Кастильи, но обнаруживший благородную осанку, встав при приближении наших путешественников.

– Отшельник, – вполголоса пробормотал сэр Ланселот, подойдя к костру, и вздохнул. – А я-то надеялся…

– Не знаю, кто ты, путник, – с достоинством отозвался поднявшийся, – но я вовсе не отшельник. Или, скорее, отшельник только временно, по необходимости. Назовешь ли ты свое имя, когда узнаешь, что перед тобой славный рыцарь дон Арамис Простодушный?

– Дон Арамис! – обрадовано воскликнул сэр Ланселот. – Наконец-то мне повезло!.. Наконец-то мне встретился достойный соперник, с которым можно скрестить мечи и переведаться парой-другой славных ударов копьем!.. Имя мое – сэр Ланселот Болотный, и, согласно традиции, я буду иметь честь напасть на тебя прямо сейчас, до ужина, который мы разделим с тобой после поединка. Защищайся же, доблестный рыцарь…

И сэр Ланселот, опустив руку себе за спину, попытался достать меч, который по какой-то причине заело в ножнах. Возникла неприятная пауза, во время которой один рыцарь пытался, не потеряв лица, лихо достать оружие, а другой некоторое время недоуменно озирался вокруг себя.

– Чем? – наконец, удивленно осведомился дон Арамис.

– То есть как это чем? – в свою очередь удивился сэр Ланселот. – Разве у тебя нет оружия?

– Нет… – как-то обреченно произнес тот.

– Не беда, я отдам тебе свой меч, чтобы не иметь никакого преимущества! – провозгласил сэр Ланселот, но тут же осекся. – Нет, погоди… Меч у меня всего один… Не можем же мы нападать друг на друга по очереди…

– Не можем, – обреченно заметил дон Арамис. – А потому, любезный сэр, нам придется отложить наш поединок до лучших времен, сейчас же прошу разделить со мной ужин. Рыба, должно быть, уже испеклась.

– Но как могло случиться, что один из самых достойных рыцарей, о которых я слышал, лишился оружия? И коня… У тебя был конь?

– Клянусь, я расскажу вам все без утайки, но сначала вы должны подкрепить силы, да и мне это не помешает, ибо кто знает, что сулит завтрашний день?

Они поужинали, после чего дон Арамис, как оказалось, принадлежавший к вымирающему сословию странствующих рыцарей, поведал им о том, что именно стало причиной его столь бедственного положения.

Как-то раз, возвращаясь из очередного поиска приключений в свой замок, он был настигнут на подъемном мосту прекрасной девушкой, шаблонное описание которой отняло у него минут десять-пятнадцать. Девушка, как и следовало ожидать, не смотря на худую одежонку и жалкую клячу, оказалась принцессой, изгнанной из собственного замка злодеем-великаном. Последовало опять-таки шаблонное описание изгнания, мытарств и счастливой встречи с каким-то волшебником, предсказавшим ей, что только меч дона Арамиса Простодушного сможет избавить ее от злодея-великана и вернуть замок со всеми его богатствами. При этом принцесса делала прозрачные намеки, что влюбилась в рыцаря с первого взгляда, – да что там, еще даже прежде того, как увидела! – и была бы не прочь по восторжествовании справедливости выйти за него замуж.

Совершенно безвкусное повествование, которое сэр Ланселот, тем не менее, слушал с широко раскрытыми глазами и ртом, утомило Владимира. Он уже было начал клевать носом, когда дело пошло немножко повеселее.

Дав соответствующий обет, подкрепленный нерушимым рыцарским словом, – услышав это, сэр Ланселот незаметно толкнул клевавшего носом Владимира так, что он едва не упал, – дон Арамис отправился на войну с великаном. Однако, не смотря на наличие превосходного боевого коня, умудрился потерять принцессу в первый же день пути.

Сколько именно времени он потратил на ее поиски, вкупе с расспросами относительно захваченного великаном замка, понять было решительно невозможно. Не удосужившись как следует расспросить девушку ни об ее имени, ни о названии замка, ни о каких-либо подробностях, которые впоследствии могли бы ему помочь, дон Арамис вынужден был задавать неконкретные вопросы, на которые получал столь же неконкретные ответы. Оставить же поиски он не мог, будучи связан обетом и словом.

Наконец, ему повезло. Проплутав в очередной раз всю ночь, он утром оказался на этом самом месте, возле речки. Здесь ему встретился молодой человек, сидевший под деревом, одетый просто, но со вкусом, который, в ответ на вопрос, что он здесь делает, сообщил рыцарю, что вода в речке обладает чудесным свойством восполнять утраченные силы, что он только что напился и теперь ждет результата. Поскольку дон Арамис изрядно устал, то вознамерился последовать юношескому примеру. Пока рыцарь спешивался не без помощи молодого человека, он успел поведать ему вкратце историю своих поисков. После чего юноша радостно воскликнул, что он знает эту принцессу, что это ее он видел буквально невдалеке, оплакивавшую потерю поочередно замка, а затем и поспешившего ей на помощь рыцаря, что он сию же минуту отправляется за ней, и пусть дон Арамис никуда не уходит. Вскочил на коня последнего и умчался как вихрь.

Прождав до полудня, дон Арамис, едва держась на ногах от изнеможения, решил наконец-то напиться, но при этом едва не утонул под тяжестью доспехов. Изрядно нахлебавшись, он все-таки выбрался на берег, кое-как разоблачился, после чего, здраво рассудив, что чудесные свойства воды могут проявлять себя как снаружи, так и внутри, забрался в воду нижней половиной. И задремал. Когда же проснулся, то обнаружил незнакомца, навьючившего его доспехи на тощего мула. Незнакомец заверил его, что у него и в мыслях не было что-либо взять без спросу, что он хотел только помочь обессилевшему рыцарю добраться до ближайшего постоялого двора, но не стал его тревожить и собирался дождаться пробуждения. Дон же Арамис, в проточной воде, здорово закоченел, и едва мог двигаться. Зато мог разговаривать, и слово за слово, поведал незнакомцу свою историю, начиная с визита принцессы и кончая встречей с юношей.

– Уж не тот ли это юноша, крики которого я слышал невдалеке, который молил о помощи, поскольку на него напали злые разбойники? – вскричал незнакомец.

На резонный вопрос, почему же эта помощь не была оказана, он совершенно резонно отвечал, что у него, в отличие от избытка храбрости, совершенно отсутствовало какое-никакое оружие, что теперь он таковое имеет, что сейчас он всем покажет, что он сию же минуту вернется со спасенным юношей и плененными разбойниками, вскочил на своего тощего мула, оказавшегося, тем не менее, весьма прытким, и умчался как вихрь, громыхая привязанными к седлу доспехами, и крикнув дону Арамису, чтобы тот никуда не уходил.

Уйти окоченевшему рыцарю было сложно, и он принялся ждать, в надежде на скорое возвращение всех троих: незнакомца, спасенного им юноши и принцессы.

Но вместо них пришел какой-то старец. Ему дон Арамис также поведал свою историю.

– Так чего же ты ждешь, благородный рыцарь? – вскричал старец. – Твои друзья, быть может, угодили в плен к жестоким разбойникам и теперь с надеждой ждут избавления!..

Несколько растерявшись напором старца, дон Арамис, умолчав о том, что возможно ждущие избавления вовсе не являются его друзьями, попытался привлечь внимание последнего к отсутствию у него доспехов, оружия и коня.

– Зато у тебя есть я! – с далеко не старческим пылом вскричал собеседник. – Готовый на все ради доброго дела! Дай мне твой рыцарский перстень, и я сию же минуту добуду тебе все, чего тебе не хватает!.. Он послужит залогом того, что я говорю правду!.. Ну, давай же!..

Едва не оторвав дону Арамису руку вместе с перстнем, посмотрев камень на свет, старец сунул его за пазуху и умчался как вихрь, крикнув рыцарю, чтобы тот никуда не уходил. При этом, по словам дона Арамиса, его желание услужить было настолько велико, что ветер сорвал у него с лица бороду, но благородный старец этого не заметил…

– Так чего же ты ждешь? – по окончании рассказа, осведомился сэр Ланселот.

– А что мне остается делать? – развел руками дон Арамис Простодушный. – Кто-то из них может вернуться в любую минуту… Что они подумают обо мне, если меня не окажется на месте? Что я попрал рыцарскую честь и не дождался, в то время как они, может быть, рискуя жизнью, прилагали все усилия, чтобы мне услужить?

– Да… – протянул сэр Ланселот. – Ты прав… Я как-то об этом не подумал… И если бы не мой обет найти Грааль, то я…

Он замолчал, не докончив фразы, на взгляд Владимира – совершенно уместно.

– Кстати сказать, – продолжил он не совсем кстати, – мне вот припомнилась одна история из недавних времен. Жил-был на свете славный рыцарь, звали которого… которого звали… в общем звали его сэр Не-помню-как-звали. И такой этот самый рыцарь был славный, что не было никого славнее его на свете, за исключением, может быть, другого славного рыцаря… э-э-э… сэра Как-звали-не помню. Так вот, будучи неоднократно наслышанными друг о друге, решили они встретиться в дружеском смертельном поединке, чтобы выяснить, кто из них наиболее достоин звания самого славного рыцаря. Собственно, тот, кто останется в живых, тот и будет носить это звание, решили они, что, безусловно, свидетельствует не только об их храбрости, но и уме. Однако, до поры – до времени встретиться им никак не удавалось, поскольку направляясь на встречу друг с другом они по какой-то неблагоприятной случайности избирали разные дороги, пока, наконец, счастливая судьба не повернулась к ним лицом и один из них, заплутав, не наехал на другого. Все бы ничего, если бы его противник в то время не опочивал возле какого-то дерева, привязав к нему коня. Понаехавший сэр, будучи благородным от кончика плюмажа до золотых шпор, счел за великое нарушение рыцарского кодекса будить своего противника, тем самым приобретая себе преимущество, и, стараясь не шуметь, примостился рядом, в ожидании, когда тот проснется. Делать ему было совершенно нечего, кроме как ждать, а потому не удивительно, что вскоре он стал подремывать, а затем и заснул сам. После чего проснулся спящий сэр. Теперь уже он, обнаружив рядом с собой спящего противника, не решился нарушить кодекс и его разбудить. Наоборот, подложив тому под голову охапку травы, чтобы соперник его мог как следует отдохнуть, он не только поел сам, но и приготовил ему еду и питье. Совершив это в высшей степени похвальное деяние, он также прилег и незаметно для себя заснул. Проснувшийся сэр не мог не отплатить своему сопернику тем же, вдобавок устроив над ним нечто вроде шалаша. Время шло. От столь неразнообразного времяпрепровождения рыцари стали понемногу толстеть, заленились, и, должно быть, до некоторой степени их ратная слава поблекла, чего нельзя сказать о славе предупредительности, беззаветной преданности и служения каждой букве кодекса. Повести о них заносились в анналы, менестрели слагали о них песни, и неизвестно, чем бы все кончилось, если бы в один ужасный день случайно проходившие мимо мавры не забрали обоих в плен, – это несчастье случилось, когда оба спали, – и не продали кому-то в рабство, не зная, с кем имеют дело…

Что именно рыцари обсуждали далее – он не узнал, поскольку заснул. А когда проснулся, утро было уже в разгаре, костер едва горел, а сэр Ланселот и дон Арамис спали напротив него, прислонившись плечами друг к другу. У Владимира шевельнулась нехорошая мыслишка о том, что его знакомство с рыцарством, ограниченное парой-тройкой романов Вальтера Скотта и еще кого-то, не очень-то соответствует действительности. Какие-то они были… однообразные, что ли. Может, стоит поискать другого попутчика?

Но как раз в этот самый момент проснулся сэр Ланселот. Не обратив внимания на соседа, он славно потянулся, в результате чего последний опрокинулся на спину, от чего также проснулся. После нехитрого завтрака – несколько некрупных запеченных рыбешек – наши путешественники отправились дальше, пожелав остававшемуся всех благ (а сэр Ланселот вдобавок дал клятву вернуться и помочь оказавшемуся в затруднительном положении собрату по оружию как только исполнит свой обет). Пока рыцари что-то там говорили друг другу в соответствии с этикетом, Владимир во все глаза смотрел на речку, оказавшуюся ручейком, перешагнуть который не составляло никакого труда. Выше по течению, правда, он несколько расширялся, и глубина в нем достигала локтя, а то и полутора. В общем, то ли речка со времени появления на ее берегах дона Арамиса сильно обмелела, то ли он попал сюда в период паводка…

Прошли они, пожалуй, миль пять, и у Владимира начало сосать под ложечкой и громко урчать в животе. Сэр Ланселот ответил ему тем же. А впереди по-прежнему не было заметно признаков жилья, как вдруг…

Поднявшийся слабенький ветерок донес до них казавшийся на настоящий момент самым желанным, самым чудеснейшим на свете, – запах свежеприготовленной яичницы. Замерев на мгновение, они переглянулись и, не сговариваясь, прибавили шагу, перейдя чуть ли не на бег.

Вскоре показался примостившийся возле дороги фургон, очень похожий на те, которые показывают в фильмах и мультиках про бродячих актеров, а чуть поодаль него – костер, от которого и исходил волшебный запах. Около костра кто-то сидел. И не один.

Картина, представшая глазам Владимира, когда они подошли к сидевшим, отличалась одновременно реальностью и фантасмагорией. На огромной сковороде шипел и булькал пузырями омлет с помидорами, в объеме человек на десять. В степенном ожидании его окружили сидящие на задних кто лапах, а кто ногах – осел, пес и кот. Самые обыкновенные, ну, может, размером поболее тех, что мы привыкли видеть. На довольно далеко вытянувшейся от родного ствола ветке примостился петух. Одно ухо у осла было перевязано тряпкой. Вот, собственно, и все.

– Далеко ли путь держите? Милости просим к нашему огоньку, – недружно загомонила собравшаяся у костра команда, чем окончательно вогнала Владимира в ступор. Зато сэра Ланселота не нужно было приглашать дважды; он проворно уселся возле сковороды, некоторое время пожирал голодным взором омлет, после чего вспомнил, что одним из достоинств рыцаря является вежливость.

– Кем будете? – приветливо осведомился он.

– Мы эти… ваганты, – ответил пес.

– А также менестрели, миннезингеры и трубадуры в одном лице, – добавил осел.

– То есть как это – в одном? – удивился сэр Ланселот. То, что животные разговаривают, не произвело на него ни малейшего впечатления. – Вас же четверо?

– И каждый обладает соответствующими талантами, – самодовольно заметил осел.

– Чем?

– Ну, талантами… Мы играем на разных инструментах, поем, читаем стихи, даем представления…

– Так вы бродячие актеры!.. – воскликнул сэр Ланселот.

– Ага, – простодушно отозвался осел и залез копытом в сковородку. – Готово, – сообщил он. – Вы как, присоединяетесь?

А разве можно было поступить иначе?

Когда омлет, – и вправду превосходный! – был съеден полностью, всех охватила приятная истома и благодушное настроение. Которое было испорчено совершенно невинным замечанием рыцаря.

– Бродячие актеры, они вроде как… сродни, что ли… странствующим рыцарям. Та же жизнь под открытым небом, постоянные перемещения… Независимость… По виду сужу – не голодаете?..

– Да нет, – как-то неопределенно промямлил осел. – Не голодаем… Каждый день омлеты с овощами…

– Вот именно! – совершенно неожиданно взорвался пес, да так, что все вздрогнули. – Омлеты, омлеты!.. Надоели уже твои омлеты!.. Мяса хочу!.. Костей сахарных!..

И, словно испугавшись собственной вспышки, понурился, опасливо поглядывая на остальных.

– Это он чего?.. – приподнялся на локте сэр Ланселот. – Он у вас, случаем, не бешеный?

– Да нет, – снова промямлил осел. – Видите ли, в чем дело… Омлеты с овощами, они не то, чтобы честно заработаны, а… так…

– Ничего не понимаю, – пожал плечами сэр Ланселот. – Если не честно, то как?

– А так! – снова взорвался пес. – Забрасывают нас, яйцами и помидорами. В таком количестве, что хватает… Знай успевай с фургона соскребать… Хорошо еще, взашей не гонят… Пока…

Только тут Владимир обратил внимание на то, что принятые им ранее за выцветший рисунок пятна на ткани, покрывавшей фургон, имеют совершенно иную природу, нежели временную.

– За что же это вас так? – помолчав, поинтересовался рыцарь.

– Сами не понимаем… Вроде, все как положено… Инструменты… Репертуар…

На артистов было жалко смотреть.

– А ну-ка, – вдруг оживился сэр Ланселот. – Покажите ваше представление, может, что-нибудь и присоветую. Я при разных дворах бывал, понасмотрелся-понаслушался…

Звери разом встрепенулись. Петух слетел с ветки и пристроился рядом с сэром Ланселотом. Пес, кот и осел полезли в фургон.

– А чего это у него ухо перевязано? – спросил рыцарь у петуха. – В него что, чем-то потверже помидора бросили?

– Нет, – ответил петух. – Это мы давеча на ночлег устраивались. Сказали ему, не ложись на краю. А он – ни в какую, потому упрямства в нем – хоть отбавляй. Вот ему посреди ночи медведь на ухо и наступил…

Сэр Ланселот хотел спросить что-то еще, но не успел, поскольку музыканты выбрались из фургона. Пес держал в лапах здоровенный армейский барабан, кот – обшарпанную, видавшую виды шарманку, а осел – свисток, сильно смахивавший на свисток футбольного арбитра, который повесил на шею петуху, оставшись, таким образом, без инструмента. Аккомпанемент расположился кучкой у фургона, осел встал перед ними и осведомился у зрителей:

– И что же вам такое спеть?

– Что-нибудь рыцарское, – махнул рукой со сжатым кулаком сэр Ланселот, давая тем самым знак к началу представления.

И артисты начали. Первым в барабан изо всей силы лупанул пес. Барабан отозвался глухим «бум». Затем кот резко повернул ручку шарманки; раздался двойной скрипящий звук открываемой-закрываемой рассохшейся двери: «кля-кля». В надлежащий момент петух дунул в судейский свисток, после чего осел заорал во все горло «рыцарскую песню», на известный мотив «Живет моя отрада…» То есть, имело место вот что:

Бум, кля-кля, бум, кля-кля, бум, кля-кля, бум, кля-кля (свисток),
Жила-была принцесса,
Украл ее дракон…
А рыцарь все приходит,
Со скрипкой под балкон…
Бум, кля-кля, бум, кля-кля, бум, кля-кля, бум, кля-кля (свисток)…

– Скрипка, это, наверное, оруженосец, – пояснил осел.

А Владимир вдруг кое-что вспомнил…

«Конечно, для исполнения комических куплетов большой голос не обязателен. Никто не ждет также хорошей вокальной техники и правильной фразировки. Неважно, если певец, беря ноту, вдруг обнаруживает, что забрался высоковато, и стремглав срывается вниз. Не стоит обращать внимания на темп. Вы не упрекаете певца за то, что, обогнав аккомпанемент на два такта, он вдруг замолкает на середине фразы, чтобы посовещаться с аккомпаниатором, а потом начинает все сначала. Но вы вправе рассчитывать на слова. Вы никак не ожидаете, что певец знает только первые три строчки первого куплета и все время повторяет их, пока не вступает хор. Вы не ожидаете, что он может вдруг остановиться посредине фразы, фыркнуть и заявить, что, как это ни забавно, но, провалиться ему на этом месте, если он помнит, как там дальше; он несет какую-то отсебятину, а потом, дойдя почти до конца песенки, вдруг вспоминает забытые слова, без всякого предупреждения останавливается, начинает сначала, и так все идет через пень-колоду…»

Собственно, здесь можно бы и остановиться, поскольку певец-осел явно не уступал певцу-Гаррису, а кое в чем даже обладал пальмой первенства. Слова песни, если она существовала в более-менее складном виде, он либо не знал, либо прочно забыл, и, чтобы не сбиться с ритма, заменял забытое простым «иа-иа». А если уж быть честным до конца, то это последнее составило львиную долю оставшейся части песни, превратившейся в откровенную отсебятину. Время от времени он переходил на прозу, поясняя происходившее в песне действо и (по его мнению), нуждавшиеся в пояснении слова, но поскольку аккомпанемент продолжался в прежнем темпе, составить себе представление о нем (действе) не представлялось возможным. В последнем куплете речь уже шла о Прекрасной Даме, которая выплакала все глаза в ожидании рыцаря, который «все не едет, иа-иа-иа…»

– В общем, кризис жанра, – сообщил осел, пока сэр Ланселот и Владимир, оглушенные пением, мотали головами, стараясь прийти в себя. Голос у осла, как говорится, был незаменим – в случае пожара или стихийного бедствия. – Той мелочи, что нам бросали, даже на овес не хватало. Овес нынче дорог. И конкуренты.

– Какие конкуренты? – уставился на него сэр Ланселот.

– Как это – какие? Обычные. Двойники. Думают, что у нас не жизнь, а малина, и плодятся, ровно грибы после дождя. Разъезжают и выступают под нашим именем.

– И как же их от вас различить?

– Ну… Во-первых, они безголосые.

– И деньги любят, – добавил свои пять копеек молчавший до этого кот.

– И поют по-латыни, – добил конкурентов осел.

– Это как это? – не понял сэр Ланселот.

– А вот так. – И осел заревел:

Марэ бела донна, ке ун бель канцоне,
Саи, ке ти амо, семпре амо…

– Достаточно было во-первых, – буркнул Владимир.

– Да, звучит как-то не по-рыцарски, – поморщился сэр Ланселот. – Даже не знаю, чем вам помочь…

У осла вытянулась морда.

Сэр Ланселот беспомощно развел руки.

Как вдруг…

– Ну кончено! – обрадовано воскликнул он. – В этом все дело! Вы не так сидите! А ну-ка!..

И он принялся рассаживать музыкантов по-новому. Каждый раз, изменив их положение, он отходил в сторону, критически осматривал, после чего подавал знак начинать. Владимир уже совершенно перестал воспринимать происходящее, и это не смотря на то, что исполнялся только первый куплет. Наконец, расположив артистов так, как было в самом начале, – и даже не заметив этого, – сэр Ланселот остался полностью доволен.

– Совсем другое дело! – заявил он, прослушав в очередной раз исполнение первого куплета. – Теперь успех вам обеспечен!..

– А по окончании пения надо присесть, расставить уши и передние ноги в стороны, улыбнуться, и сказать «ку», – зачем-то добавил Владимир.

Осел непонимающе поглядел на него, а затем выполнил то, что ему было посоветовано. Его улыбка, растопыренные уши, на одном из которых болталась тряпка, расставленные под прямым углом к туловищу, передние ноги, полуприсяд, вызывали оторопь.

– Мне кажется, это лишнее, – с сомнением проговорил сэр Ланселот.

Владимир был вынужден согласиться.

8

Настало время сделать небольшой перерыв и поговорить… Например, о средневековых артистах, раз уж они повстречались нам во время странствий нашего героя. В 1901 году вышла изумительная книга Константина Иванова "Трубадуры, труверы, миннезингеры", которая нам в этом и поможет. Целью книги автор ставил "распространить в популярном изложении более близкие к истине представления о Средних веках как в кругу учащегося юношества, так и в более широкой сфере нашего образованного общества". На наш взгляд – автор прекрасно справился с поставленной им перед собой задачей. Следует добавить, что книга была переиздана (с иллюстрациями) издательством "Ломоносовъ" (2014 год, серия "История/география/этнография", содержащая много других замечательных книг, которые будут очень и очень интересны всем, увлекающимся историей).

Мы приведем маленький фрагмент из первой главы, посвященной трубадурам.

"Кто не слыхал о трубадурах? Кому из образованных людей при этом слове не представляется в воображении рыцарский замок с зубчатыми стенами и башнями, с подъемными мостами и рвом? Кому из них не представляется при этом обширная замковая зала со стенами, увешанными различными рыцарскими доспехами, с огромным камином, с резными скамьями, столами и креслами? Кто в воображении своем не заполнял эту залу живым обществом рыцарей и дам в живописных, ярких цветами своими поэтических костюмах поэтической эпохи? Кто из людей, одаренных живым воображением и способностью переживать поэтические настроения, не рисовал себе этого общества жадно внимающим вдохновенному певцу, который поет пред ним о любви, о любви счастливой и несчастной, о любви земной, о любви возвышенной. Большинство и представляет себе трубадуров певцами любви. Во взгляде этом есть большая доля правды, но любовь далеко не исчерпывает содержания тех песен, которые слагались трубадурами.

И прежде всего, что значит само слово трубадур, которое приобрело себе такую широкую известность, такой поэтический колорит? Оно произошло от провансальского глагола trobar (франц. trouver), что значит находить, изобретать. Таким образом, слово трубадур (пров. trobaire, trobador) обозначает в буквальном переводе изобретателя, сочинителя песен. Под названием трубадуров разумеют тех поэтов XII и XIII столетий, которые слагали свои песни на провансальском наречии. Поэтическая деятельность трубадуров противополагалась народному творчеству и называлась самими трубадурами "искусством находить, изобретать" (art de trobar), т. е. творческим искусством. При этом имелось в виду исключительно искусство слагать стихи, петь рифмованной речью. Словом trobar называлось и само стихотворение в смысле изобретения или выдумки отдельного лица. Другое название искусства трубадуров – "веселое знание" или "веселая наука" (gai saber, франц. le gai savoir или la gaie science) – возникло значительно позже…

Под именем трубадуров подразумевались только лирические певцы, т. е. поэты, выражавшие в своих всегда сравнительно небольших произведениях свое личное чувство или свой личный взгляд на то или другое лицо, на то или другое событие. Трубадуры резко отличались от авторов рассказов и новелл. Про одного из поэтов в средневековой рукописной книге высказано такое мнение: "Он был не добрым (т. е. не настоящим) трубадуром, но автором новелл", иначе говоря – не лирическим, а эпическим поэтом (речь идет об Элиасе Фонсаладу – "no bon trobaire, mas noellaire to"). Вообще трубадуры относились пренебрежительно к эпическому виду литературного творчества, и один из известнейших трубадуров, Гиро де Борнель (Guiraut de Bomeil), выражал даже негодование на то, что романы и новеллы находят себе благосклонный прием при дворах. Таким образом, на свою поэзию они смотрели как на единственно достойную внимания высшего феодального общества, как на поэзию придворную. Сводя все вышеизложенное в одно целое, мы можем дать уже вполне точное определение понятия трубадур. Под трубадурами следует разуметь лирических поэтов, слагавших свои песни на провансальском наречии и распространявших их среди высшего феодального общества. Как же зародилась, при каких условиях достигла своего блестящего развития эта лирическая поэзия, влияние которой распространилось далеко за пределами ее родины? Откуда заимствовала она красоту формы, искусство и изящество слога? Откуда взяты ею яркие краски и музыкальные созвучия, отличающие ее?..

Рыцарь-трубадур избирал себе даму, которая отличалась прежде всего молодостью и красотой, а также умом, прекрасными манерами и вообще любезным обращением с людьми. Он избирал ее себе как предмет рыцарской любви или служения. Один из трубадуров так изображает нам эту рыцарскую любовь: "В этой любви есть четыре степени: первая степень – любовь колеблющегося (feignaire), вторая – просящего, умоляющего (pregaire), третья – услышанного (entendeire) и последняя – друга (drutz). Тот, кто стремится к любви и часто ухаживает за своей дамой, но не осмеливается поведать ей свою муку, по справедливости может быть назван колеблющимся, боязливым. Но если дама оказывает ему столько чести и так ободряет его, что он осмеливается поведать ей о своей муке, такой человек вполне правильно может быть назван умоляющим. Если умоляющий своей речью и просьбами достигает того, что она удерживает его при себе, дает ему свои ленты, перчатки или пояс, он поднимается уже на степень услышанного. Наконец, если даме благоугодно выразить свое согласие на любовь поцелуем, она делает его своим другом". Избранный рыцарь терял свою свободу и становился в зависимость от своей дамы. Зависимость эта напоминала ту, в которую становился вассал от своего сеньора. Рыцарь становился на колени перед своей дамой, клал свои руки в ее руки и клялся служить ей верно до своей смерти и защищать ее от всякого зла, от всякого оскорбления. Она же объявляла, что принимает его в свою службу, обещала раскрыть для него свое сердце, вручала ему перстень, поднимала его с земли и давала ему свой первый поцелуй. Рыцарь носил любимые цвета своей дамы, которые всегда напоминали ему ту, с кем он был соединен клятвой. Само собой, что союз этот обусловливался свободным согласием сторон. Если рыцарь, обязавшийся служить даме, обладал поэтическим даром, он должен был слагать в честь нее стихи. Распространение же последних, конечно, зависело от степени таланта их автора. Здесь необходимо отметить одну особенность южнофранцузского рыцарства. На юге Франции рыцарское звание не было так тесно связано с обладанием землей, как на севере. Таким образом, и само обладание землей не было здесь принадлежностью феодальных привилегий. Чаще, чем где-либо, рыцарское звание распространялось здесь на средние классы и снисходило даже до виллана. Безземельное рыцарство образовало значительное сословие. Свободные от вассальных обязанностей, полные господа в любви и ненависти, они поступали на жалованье к богатым баронам и крупным владельцам. Не было ни одного сколько-нибудь известного двора, при котором нельзя было бы встретить этого добровольного воинства рыцарей, независимых в силу самой своей бедности и совершенно непохожих на тех рыцарей-вассалов, которых сюзерен созывал для безвозмездной службы. Тем с большим жаром защищали они свое благородство: наиболее восторженные из них жертвовали жизнью, чтобы защитить это священное в их глазах наследие, заменявшее им наследственную землю. Они охотно останавливались в тех местах, где ожидало их приятное времяпрепровождение. Они-то и были жрецами служения дамам. Многие из этих странствующих рыцарей делались трубадурами; благодаря этому поэзия рассматривалась здесь как благородное занятие. Она была одним из цветков рыцарского венка".

* * *

Расставшись с благодарными артистами, наши путешественники продолжили свой путь. Не став делать привал в селении, где так неласково встретили бродячих музыкантов, они миновали еще пару; причем в каждом из них сэр Ланселот настойчиво расспрашивал о наличии поблизости какого-нибудь рыцарского замка, в ответ на что получал традиционное пожимание плечами. Если судить по рыцарским романам, то замки должны были встречаться на каждом шагу, как грибы после дождя; действительность оказалась на них весьма скупой, хотя, возможно, они (наши путешественники) просто оказались не в той местности. Никто также не слышал о похищенных принцессах и огнедышащих драконах.

Уже смеркалось, когда они прибыли в очередное селение и заказали ужин в местном постоялом дворе. Где-то неподалеку располагался город неизвестного названия, и сэр Ланселот вознамерился подняться с петухами, чтобы достичь этого города засветло. Одним махом заглотив жареную баранью ногу и залив ее кувшином доброго эля, рыцарь заявил, что почитает за лучшее умеренность в еде, после чего привалился к стене и засопел, в то время как Владимир все еще боролся с птицей, которую ему подали под видом фазана, своей твердостью не уступавшей граниту.

Впрочем, он не столько ужинал, сколько прислушивался к разговору за соседним столом, где расположились несколько местных жителей и какой-то бродячий торговец. Начало разговора Владимир не слышал, но и без этого рассказ торговца показался ему весьма интересным.

– Королевство наше маленькое, – рассказывал тот, – да и расположено не совсем удачно – в стороне от торговых путей. Так что в плане коммерции у нас, прямо скажем, туговато. Вот и приходится скитаться где ни попадя, жить-то на что-то надо. Иногда в такую даль забредешь, что и не знаешь, как возвернуться. Но я не об этом.

Я о том, что маленького – его всякий обидеть может. Вот и у нас сосед один, тоже король, только владения у него поболее нашего раз в сто, решил прибрать наше королевство к рукам и год от году чинил всякие каверзы, чтобы, значит, войну захватническую объявить и при этом в глазах других местных королей явиться защитником добродетели и справедливости. В конце концов, дошло до нас, что ко двору его прибыли какие-то ученые…

Слушатели разразились смехом.

– Ну, так что же? – воскликнул один из них. – Ладно бы, он войско какое созывать начал, а то – ученые!.. Что в них проку?..

Рассказчик строго глянул в его сторону.

– Что проку, говоришь? Не знаешь? Ну так я тебе сейчас все разобъясню. Случилось это за морем. Там тоже два короля бок о бок жили, как кошка с собакой. И один, естественно, злоумышлял дерзким образом на другого, поскольку был не в пример сильнее. И тоже не знал, как ему соседа половчее к стенке прижать, пока кто-то не присоветовал. «Ты, говорит, твое царское величество, ученых на него натрави. Пошли к нему ученую делегацию, пусть в диспут с местными знатоками вступят и как есть их расколошматят в пух и прах своими познаниями. После чего, под предлогом введения просвещения, – не желаю, мол, с неучами вдоль одной границы жить, – можно и войско послать. Убивая, тем самым, целый ряд зайцев. И королевство к рукам, и слава короля-просветителя». Очень понравился королю этот совет, однако ж засомневался. «Где ж я тебе, говорит, ученых таких найду, чтобы расколошматить могли? У меня у самого таких не водится…» А советчик ему: «Не беспокойся, ваше королевское величество, найдем. У меня как раз на примете пара-другая имеется. Они в настоящий момент как раз безработные, потому как эпоха Возрождения еще не настала. Думаю, сторгуемся за недорого. Да и то учесть следует – акция-то разовая». «Ну, ежели выгорит, то кто ж его знает, разовая или нет? – подумал король. – Король-просветитель, это ж слава на века…» Но вслух благоразумно ничего не сказал, и дал высочайшее добро на переговоры. Окончившиеся, как это крайне редко случается, полным удовлетворением участвовавших сторон. Ученые получили меньше, чем могли, но больше, чем хотели, советник положил в карман по максимуму, король – по максимуму сэкономил. После чего написал соответствующее письмо соседнему королю, выдержанное в самых любезных тонах и содержавшее ультиматум: являясь главным проповедником, защитником и распространителем просвещения, направляет он к нему для научного диспута своих ученых, каковые его посредством должны проверить уровень просвещения в королевстве. И если он окажется недостаточным или же вообще отсутствующим, то извините, ваше королевское величество, с порученным вашему попечению королевством вы явно не справляетесь, вследствие чего оно надлежит конфискации, а вам – почетная пенсия и домик где-нибудь в тихом месте, обязательно с садиком и оранжереей.

Прочитал бедняга-король маленького королевства сие письмо, и опечалился сильно. Воевать он не мог по причине крайней малочисленности армии, с учеными у него тоже было как-то не особо густо, тем более с такими, чтобы побеждать в научных диспутах. Особенно если учесть, что появление делегации было делом, в общем-то, чисто формальным. Чтобы протянуть время до бесславной отставки, он отписался тем, чтобы было бы неплохо назначить третейского судью, да условиться заранее об условиях, о круге обсуждаемых вопросов, еще чего-то, на что король – будущий победитель – согласился вполне, то есть, на третейский суд, оставив все остальное без внимания. Этот третейский суд он обещался выслать вместе с прочими членами делегации буквально на днях.

Тут наш король маленького королевства совсем приуныл, и уже начал было подумывать податься в бега вместе с казной и подыскать себе какое-нибудь другое владение, когда пришел к нему какой-то земледелец, живший высоко в горах. Насчет учености он был, прямо скажем, не особо, зато житейской сметки – хватило бы на десятерых. «В вашем государстве, говорит, с мудрецами дело швах, зато дороги у вас – хуже не сыскать… И в этом, говорит, ваша сила». Король удивился: слышал он краем уха, что именно эти два обстоятельства и служат иногда в качестве примера соседним королевствам, и при этом далеко не неоспоримого достоинства, однако перебивать не стал. «Я это к чему говорю? – советчик между тем продолжает. – К тому, что как поедет эта к вам делегация, они обязательно заплутают, станут дорогу спрашивать. Вот вы им и расставьте вдоль дороги ответчиков специальных, языками иностранными мудреными владеющих, в простую крестьянскую одежду переодетых. И пусть они разъяснения на этих самых мудреных языках и дают. Подумает делегация, что ежели в королевстве даже самый последний крестьянин такой умный, то делать им здесь нечего со своим просвещением». Обрадовался король совету, но тут же и спохватился. «Где ж я тебе, спрашивает, столько знатоков найду?» А тот ему: «Особо много и не нужно. Достаточно двух, но чтобы по нескольку знали. Пока второй дорогу объяснять будет, причем крюк подлиннее укажет, первый переоденется и коротким путем новое место займет». Ну, и про безработицу среди ученых тоже добавил.

Так и поступили. Наняли знатоков, объяснили им что да как, орудия труда крестьянского выдали, под расписку. Правда, сразу же и отобрали, поскольку один из них второго чуть было прям на месте и не скосил, потому как косу впервые в жизни не то что в руках держал, а вообще видел. Ученый, что с него взять…

И надо ж такому случиться, чтобы первый, к тому моменту как ему на должность указателя заступать, совершенно осип по причине выпитого накануне вечером холодного пива. Шипит что-то, жестикулирует, а понять ничего невозможно. Ему и дали помощника, верзилу одного, у него кулак, как бычья голова, – другого просто не нашлось, – надо же как-то из сложившейся ситуации выбираться. Тот, который безголосый, ему и нашипел, что я, мол, тебе переводить да подсказывать буду, чего отвечать. Попробовали было без делегации – ничего не получилось. И понадеялись на авось.

Выбрали место, ждут. Помощник на видном месте стоит, на пригорке, ученый за пригорком спрятался, а советчик и пара королевских слуг в кустах неподалеку – на всякий случай. Вот показалась карета. Наполовину в грязи, вихляется, пара колес уже какими-то ремешками подвязаны; лошади еле-еле плетутся. Остановились, вылезли, бледные все, словно морскую болезнь на суше подхватили. Дорогу спрашивают.

Тут ученый, который за пригорком прятался, ну шипеть что-то на языке, наверное, греческом. Его и так-то не понять, на родном, куда уж на чужеродном!.. Помощник уже несколько раз рукой махал делегации, сейчас, мол, все будет в порядке; а те недоумевают – немой, что ли?.. Наконец, у помощника терпение лопнуло. Ухватил он за шкирку ученого, поднял и к делегации обращается. А ученый, к слову, косу все-таки где-то раздобыл, и повис вместе с нею. Представьте себе: стоит дюжий детина, в руке у него весь синий, какой-то человечек болтается, и косой махнуть пытается.

Помощник же так ситуацию разобъяснил. "Вот этот, мол, он с вами по-иностранному говорить должен был, да по причине холодного пива совсем голос потерял. Я ему помочь было хотел, но, вижу, ничего у меня не получается. Помнится, вы к нам по поводу какого-то там просвещения?.. Что это такое, я, честно сказать, не знаю, а кроме того, дорогу показать тоже не могу, опять-таки по причине не знания. А вот в лоб закатать могу, чтоб, значит, не зря ехали, и вроде как не с пустыми руками…"

Из всей речи делегация поняла только одно – про в лоб закатать. А тут еще из кустов, видя полнейшее несоответствие происходящего запланированному, советчик со слугами выскочил и к делегации, значит, бегут. Те дожидаться не стали, повалились в свою карету, развернулись и рванули что было мочи назад. Два колеса, что были ремешками подвязаны, отлетели, так что повозка ихняя вполне напоминала греческую…

Рассказчик прервался и отхлебнул из кружки эля.

Слушатели недоуменно переглянулись, потом один из них спросил:

– Ты вот, это, зачем нам все это рассказал?

– А вот зачем. Когда наш король узнал про эту историю, он сразу же – что?..

– Что?.. – вытаращились слушатели.

– Он сразу же указ подписал. О том, что сим указом вводится просвещение, чему следует впредь быть неотступно, и чем надлежит далее руководиться каждому.

– И теперь у вас в королевстве… это… все грамотные? – спросил кто-то.

– Я тебе целый час о чем рассказывал? – с презрением глянул на него торговец. – О просвещении… Ну, чтобы если что, в лоб закатать. А ты мне о чем?..

Они помолчали. Было слышно только гулкое прихлебывание.

– Да… – тяжело вздохнул один из собеседников. – Одни неприятности с этими грамотными…

– Ну, не скажи! – тут же опроверг его голословное утверждение другой. – От грамоты тоже толк быть может. И богатство. Вот мне как-то рассказывали…

Жил-был король один. Обычный, каких много. И была у него дочка-красавица, а также пустая казна по причине того, что принцесса очень любила всякие наряды. Про то что дочка – красавица, знали все, а пустая казна являлась государственной тайной. Так вот это самое отсутствие приданого послужило тем, что король, как бы это повежливее сказать, ну, несколько того… Решил, в общем, мужа ей образованного подыскать. Про богатство и не говорю – это было условием непременным. Мы, – сказал он придворным, – без науки жили, и деды наши, и прадеды, а для дочери иной доли хочу. А те, они как ты рассуждали, – он ткнул пальцем в соседа, только что поставившего знак равенства между грамотностью и неприятностями, – и уже собирались было переворот дворцовый в пользу бедных устроить по этому поводу, потому как новое – ну его совсем, и устроили бы, если б в дело не вмешался колдун, проживавший во дворце на правах иждивенца, поскольку проку от него не было никакого. Он успокоил бунтовщиков тем, что взялся так обстряпать женитьбу принцессы, чтобы всем было хорошо, а казна, обратно, наполнилась. Вот если, говорит, не удастся моя затея, тогда вместе революцию и устроим. Что такое революция, не знал никто, даже сам колдун, почему авторитет последнего необычайно возрос. Тайное же собрание кончилось тем, что он пошел к королю и изложил ему свой план.

И вот по всем дорогам, по всем близлежащим (и не только) царствам-государствам заспешили гонцы, с оповещением о том, что король решил выдать дочь замуж и сделать своим наследником того, кто докажет свое богатство, а также сможет пройти простое испытание на образованность. При этом недостаток глубины залегания корней родословного древа претендента мог быть компенсирован размером богатства. Принцесса пыталась было добавить условие "молодой и красивый", но в конце концов согласилась, что для мужа это не обязательно.

Дело сделано. Потянулись ко двору претенденты, полноводной рекой потянулись. Потому как условия были сказочные. Иных прельщала красота принцессы, иных – возможность сделать быструю карьеру и сменить социальное положение. Богатство в той или иной мере было у всех, а вот испытание…

Чего же надумал придворный чародей-иждивенец? А придумал он следующее.

Посреди залы на столе установили колесо с закрепленным на нем мечом. Стол расчертили прямыми линиями, и образовавшиеся участки раскрасили в несколько цветов. Один участок остался незакрашенным, – краска кончилась, – и все, что удалось, так это нарисовать на нем баранку. На стене зала было написано крупными буквами слово, закрытое щитами. Претендент крутил колесо, меч вращался, останавливался, указывая на цветной участок. Если цвет был, скажем, белый, то он имел право назвать букву, с которой, в случае ее присутствия в слове на стене, снимался щит. Тот, кто мог назвать слово целиком – получал принцессу и становился наследником. Если же меч показывал не тот цвет или баранку, испытание прекращалось и претендент выбывал из дальнейшего состязания.

В общем, хоть и не сразу, а стала задумка в жизнь воплощаться. Без недоразумений, конечно, не обошлось. К примеру, меч поначалу двуручный прикрепили. А как стали раскручивать, хорошо, слуга верткий попался, на стол запрыгнуть успел, а иначе бы – пополам. И с участками раскрашенными тоже не все гладко обошлось. Тех цветов, после которых претендент с носом оставался, слишком много оказалось. Оно, конечно, не страшно для казны, потому как подарки его королевскому величеству прямым ходом туда шли еще до начала испытания, однако ж принцесса поставила жесткое условие: количество этих самых цветов сократить до двух, черного и белого, причем черный участок сделать раз эдак в десять меньше белого. Иначе, заявила она, с этим вашим испытанием в девках останешься. И без того, говорит, нахапали, пора бы и об других обзаботиться. А король с колдуном уже вовсю развернулись: они, перед началом испытания, стали предлагать испытуемому приветы разослать, с голубями почтовыми. По золотому за штуку. Потому как голуби одноразовые и дефицит. Однако, принцессу послушали, и сделали так, как она просила.

Только ни к чему хорошему для соискателей это все равно не привело. Спросит, бывало, король: "Называй букву", а тот: "А что такое буква?" Ясное дело, не годится такой в наследники. Или вот, к примеру, откроет слово целиком – под конец, опять-таки по требованию принцессы, количество букв в слове сократили до трех, – и смотрит на него, как баран на новые ворота. Ему: "Читай", а он за меч хватается – где это видано, чтобы благородных рыцарей читать заставляли?

Так и получилось, что поначалу бурный поток соискателей превратился вскоре в тоненький ручеек, грозивший совершенно иссякнуть. Казна, конечно, наполнилась, но вот обстановка в королевском замке стала совершенно невыносимой. Поскольку после очередного провального претендента принцесса, дотоле отличавшаяся мягким и покладистым характером, устраивала истерику и впадала в хандру.

Тогда было решено выслать колдуна упреждающим на дорогу, где он за соответствующую мзду должен был подсказывать очередному кандидату слово, – что, впрочем, он и так делал, втайне от всех, ничем, как выяснилось, не рискуя, – причем слово это было выбрано самое простое и для рыцарей привычное – меч – а к испытанию добавили условие, что соискатель может попытать счастья и назвать слово сразу, ничего не вращая. Не тут-то было: даже когда заветное слово называлось колдуном уже непосредственно перед дверями зала где проходило испытание, – поначалу он встречал кандидатов за милю от замка, – соискатель умудрялся его забыть.

В общем, как говорится, ситуация вышла из-под контроля. Испытание, поначалу совсем простым казавшееся, оказалось непреодолимым. Почему как внутри, так и снаружи королевства разговоры пошли, что является оно обманом и насмешкой, и надо бы обманщиков и насмешников проучить так, чтобы впредь неповадно было. Прежде всего с колдуном разобраться – по законам средневекового времени. А то ишь, развелось… Ну и королю заодно войну с разграблением учинить.

И разобрались бы, коли б не принцесса. Которой посреди всей этой сумятицы по-прежнему страстно хотелось замуж, тем паче что прежде пустая казна ломилась от избытка драгоценных камней и металлов. Ну, и повезло, конечно. Когда приехал очередной, – очевидно, уже самый-самый последний претендент, молодой и красивый, – все смотрели на него, как на избавителя. Особенно принцесса и колдун. Последний вообще, после того как был задан вопрос: "Оружие, верный друг рыцаря, слово из трех букв", принялся изо всех сил правой рукой тыкать. Король и придворные как по команде в другую сторону отвернулись, чтоб, значит, все по-честному было.

А рыцарь, почесав за ухом, после слов "я это, значит, ничего тут крутить не буду, а то еще сломаю, я лучше сразу слово назову, тем более что вон этот ваш, – кивнул он в сторону колдуна, – сигнализирует…" – И как ляпнет: "Копье!"

По залу прошелестел тихий стон, у колдуна перед глазами разом промелькнула вся прожитая жизнь, когда вдруг раздался звонкий голос принцессы:

– Правильно!!! Как есть – копье!

И в подтверждение правильности отцу-королю кулак показала. Недвусмысленно.

Все на мгновение замерли, а потом такой переполох начался! Кинулись поздравлять рыцаря с правильным ответом, с предстоящей свадьбой, – которую тут же и организовали, пока поздравляли, – с наследством. Король только не поздравлял – рыдал на троне от счастья, и колдун – по той же причине, только под щитами, буквы прикрывавшими.

Так все и закончилось, к общей радости и согласию. А колдун, которому строго было поставлено на вид, – никогда более под страхом средневекового наказания идей своих не высказывать, вот настанет Эпоха Просвещения, тогда пожалуйста, а сейчас нечего время опережать, жил себе иждивенцем, и живи, – даже написал какой-то научный труд о пользе безграмотности…

Некоторое время собеседники молчали. Потом кто-то из них произнес:

– Да… От этих колдунов одни неприятности… Вот, мне рассказывали случай один.

Случилось это где-то далеко отсюда, в деревушке, что приютилась у подножия гор. Как-то раз один из жителей, в поисках отбившейся от стада овцы, набрел на пещеру, в которой лучи заходящего солнца высветили на стене странные рисунки: какие-то человечки, по всей видимости, но конях, с копьями в руках, нападали на странное животное, по всему – дракона. Другие человечки гнались за иными животными, изображенными наполовину. Поскольку времени рассмотреть повнимательнее у него не было, он, заметив место, пришел сюда на следующий день, с факелом, и убедился в том, что ему не померещилось. Здесь же, кстати, обнаружилась потерянная накануне овца.

Приведя ее домой, селянин никому ничего не сказал, намереваясь обыскать пещеру как следует, но вечером проболтался соседу, взяв с него, однако, честное слово, что тот никому ничего не скажет.

Как и следовало ожидать, на следующее утро у его дома собралось все мужское население, способное, если что, намылить шею, и в категоричной форме потребовало отвести к месту находки. Поскольку главным спрашивателем оказался кузнец, у которого каждый кулак был размером с голову взрослого человека, нашедшему странные рисунки ничего не оставалось, как подчиниться.

Пещеру тщательно обыскали, но кроме трещины, змеившейся по одной из стен с пола до потолка, ничего обнаружено не было. Тогда, посовещавшись, было решено обратиться к обитавшему неподалеку колдуну, чтобы он разъяснил им суть найденного.

Кстати сказать, колдун этот слыл за невероятно удачливого добытчика спрятанных сокровищ. То есть, многочисленные попытки их добыть ни к чему не привели, но каждый раз не по его вине; а посему это нисколько не вредило его репутации.

Оказался он весьма сговорчивым, и за сто золотых вперед тут же согласился помочь жителям деревни обрести клад, на каковой, вне всякого сомнения, и указывали рисунки, как их ему описали. Правда, окончательный вывод он мог сделать только на месте.

Названная колдуном сумма на некоторое время лишила делегацию дара речи, но он так живо и образно описал им состав спрятанного клада, – как будто сам принимал непосредственное участие в его захоронении, – что, благодаря его красноречию, по окончании его словоизлияния сто золотых казались сущим пустяком по сравнению с тем, что скрывалось внутри горы.

Не осрамился колдун и в пещере. Животное, на которое нападали рыцари – а кто еще, интересно, мог быть на конях и с копьями в руках? – вне всякого сомнения было драконом, который своими проделками вконец вывел жителей королевства из себя. Он крал у них все ценности, которые плохо лежали; впрочем, лежавшие хорошо он крал тоже. Какую-нибудь несчастную серебряную ложку на чужом столе дракон считал личным для себя оскорблением. Все похищенное он скрывал в гроте внутри скалы. Дошло до того, что он по ночам пробирался в дома через дымоходы и все тащил, тащил, тащил, пока… Пока терпение, наконец, не лопнуло. Была снаряжена экспедиция из десяти, – нет, двадцати рыцарей, колдун пересчитал нарисованных участников нападения с учетом спешенных, – которая напала на дракона в его логове, загнала его в грот и завалила двумя огромными камнями, которые со временем вросли в скалу так, что осталась только едва заметная трещина.

Колдун начал свой рассказ на рассвете, а закончил с последними лучами заходящего солнца. Но никто даже не заметил, как пролетел день – настолько хорошим рассказчиком тот оказался. Особенно ему удались описания сцен, как рыцари гоняются за перекушенными пополам драконом в пылу битвы лошадьми, не зная, за какой половиной им бежать поначалу и как обратно соединить их в одно целое… В том, что все именно так и происходило, никто не усомнился – доказательства были налицо.

В общем, после такого рассказа добыча клада казалась делом совершенно плевым, тем более, что он охранялся всего лишь одним-единственным злым духом, прогнать которого не составляло никакого труда. Это колдун брал на себя. За те самые сто золотых, истребованных и полученных им до начала действа.

9

На следующий день все трудоспособное мужское население заявилось в пещеру во главе с колдуном, несшим плетеное кресло, взятое у кого-то в деревне. Прибыв на место, он несколько раз самым тщательнейшим образом осмотрел трещину сверху донизу, бормоча себе что-то под нос, нарисовал мелом две окружности, одну на уровне глаз, другую – на уровне пояса, с таким расчетом, чтобы трещина делила эти самые окружности ровно пополам, после чего уселся в кресло и принялся смотреть на дело своих рук. Все почтительно молчали. Спустя время колдун спохватился, что ничего не происходит, и пояснил, что на месте нарисованных им окружностей необходимо проделать в скале дырки, – какие? ну, приблизительно вот такие, – забить в них деревянные колья, полить эти самые колья водой – и дело в шляпе. Затратив еще некоторое время на разъяснение своих слов о шляпе, он махнул рукой, давая знак к началу работ. Ему напомнили, что, по его же собственным словам, сокровища охраняет злой дух, предварительное изгнание которого есть залог успеха кампании в целом. Хлопнув себя по лбу, колдун приблизился к трещине, трижды дернул себя за бороду, проорал дурным голосом: "Изыди!", после чего, объявив обряд изгнания законченным, предложил дать время злому духу изыйти до завтра, – мало ли, что у него там, вещи какие собрать, то, се, – а самим пока устроить небольшую пирушку в ознаменование достойного начала.

Это привело собравшихся в полнейший восторг, и небольшая пирушка длилась неделю, так что у злого духа наверняка было достаточно времени, чтобы навсегда распрощаться с прежним местом жительства, а, возможно, и подыскать себе новое.

В конце концов, жители все же взяли себя в руки и приступили к работе. Колдун, побродив немного по пещере, и пошарив еще раз в ее темных уголках, заявил, что злой дух оказался несколько сильнее, чем он думал в начале, что он будет всячески препятствовать воплощению замыслов в жизнь, что всем, после первого удара молота, надлежит молчать, пока они находятся в пещере, и что ситуация под контролем. Даже если кто-то нарушит молчание, – не беда, промашка допускается до трех раз. После чего, взгромоздился в свое плетеное кресло и уснул. Следует отметить, что сон у него был превосходный – ничто не могло его разбудить.

Работа закипела. Кузнец и его подручный, в четыре руки, принялись долбить отверстия в тех местах, где им было указано отметинами; кузнец – верхнее, подручный – нижнее. Долбят они себе, народ сгрудился, кто где, – наблюдают. И молчат, как было предписано. Вдруг смотрят – поднялся колдун с кресла своего, однако, вроде как продолжает спать с открытыми глазами. Подходит к кузнецу, встает позади него и застывает на некоторое время. Ну, стоит себе, и стоит, вроде как не мешает. Однако же в один несчастный момент рука его дергается, бьет кузнеца под локоть, тот промахивается мимо зубила и от души прикладывает себе молотом по пальцам. После чего, забыв о необходимом молчании, начинает произносить нелицеприятные слова в адрес колдуна и всей его родни до седьмого колена. Тот просыпается, видит, что произошло, и спокойно так объясняет, – не сам он произвел диверсию, а, находясь в беспомощном состоянии, стал невольным орудием того самого злого духа, о котором предупреждал. Теперь же, будучи научен горьким опытом, спать зарекается, а у них остается еще две попытки, что не так уж и мало.

Так ничем первая попытка и закончилась.

Второй день прошел успешнее, поскольку колдун крепился и не засыпал, согласно данному слову. Третий день также, затем и четвертый, пока, наконец, необходимые углубления не были проделаны. Хорошие получились, гладкие, на воронку похожи. Заготовили колья, как раз по размеру. Вот только когда вогнали их в углубления, выяснилось, что о воде никто не озаботился. А посему опять-таки вышла задержка, поскольку каждый из жителей должен был принести к пещере ведерко с водой. Ну да невелика заминка, справились. Кузнец с подручным встали так, чтобы принимать поочередно и передавать колдуну ведерки от входа в пещеру, а тот должен был поливать вбитые колья. Подают, поливает. Слышат – вроде как потрескивать начало. Значит, дело на лад идет. Сильней поливают. И тут вдруг один из набухших кольев, как выскочит из скалы, как полетит, да как даст подручному под дых. Тот скрючился, и вместе с колом вписался в толпу, что принимала участие в работе возле входа в пещеру. А тут и второй вылетел – и прямо кузнеца в лоб, с тем же результатом. Кузнец, правда, крепким оказался, но при таком происшествии опять-таки забыл об обете молчания еще до того, как вылетел наружу.

Так провалилась вторая попытка.

Осталась одна, последняя, после которой добыть сокровища уже не представится более возможности. Поскольку же главными действующими лицами оказывались два персонажа – кузнец и колдун, причем второй играл роль скорее отрицательную, первый взялся нейтрализовать вредоносное влияние второго. Причем с помощью крайне простого, но действенного средства – доски. И когда колдун уже собрался было начать поливать вновь загнанные колья, но зазевался, кузнец, опять-таки от души, как себя по пальцам, приложил его этой самой доской, разлетевшейся в щепки. Колдун свалился как подкошенный, ничего не успев сказать. Потрясенные увиденным, а также необычайно сильным треском, вошедшие сельчане сгрудились вокруг лежащего. Поскольку тот не подавал признаков жизни, кто-то, забывшись, опасливо спросил: «А ты его, часом, не того… не пришиб?», тем самым окончательно похоронив надежды жителей разбогатеть.

Как выяснилось через некоторое время – не пришиб, поскольку пришедший в себя колдун разразился очередной речью, правда, менее пафосной нежели прежде, но зато более обличительной, после чего ушел. Правда, недалеко – вернулся, чтобы забрать с собой понравившееся ему кресло…

* * *

Прервемся. Что касается кладов и охраняющих их злых духов, такое встречается не только в сказках, но и в жизни, причем почти что в наши дни. Не верите? Открываем книгу Робера Шарру «Сокровища мира – зарытые, замурованные, затонувшие», выпущенную издательством «КРОН-ПРЕСС», Москва, в 1998 году в серии книг знаменитых писателей, ученых, путешественников и авантюристов, посвященных самым великим тайнам в истории человечества. Список приведен в самом начале указанной выше книги, так что не будем на него отвлекаться.

Что касается ее самой, то, уверен, что она (равно как и другие книги прекрасной серии), будет интересной всем тем, кого интересуют тайны истории. Содержание данной книги полностью соответствует ее названию, познавательность, легкий язык, юмор, – в общем, налицо все необходимые качества, чтобы она была прочтена с удовольствием и пользой.

Приводим небольшой фрагмент из главы, посвященной сокровищам тамплиеров.

«Название Аржини одни производят от Argine – дама треф, повелительница сокровищ (анаграмма слова Regina), другие связывают его с argyros – серебро. В Аржини, по преданию, находится главный клад – несметное богатство тамплиеров: золото, серебро, самоцветы, а кроме того, инвентарь оккультных опытов, архивы с ценнейшими документами…

Замок расположен на территории коммуны Шаранта. Его владелец, граф Жак де Розмон, – образованный дворянин; вероятно, он имеет высокую степень в одном из рыцарских орденов. Отец графа весьма интересовался поисками сокровищ в своем замке.

В 1950 году нынешнего владельца посетил некий загадочный полковник из Англии, посланный, как думают, каким-то британским обществом оккультистов. Он предложил купить замок за огромную сумму: сто миллионов франков. Г-н де Розмон решительно отказался.

В 1952 году г-жа де Грация (выше в книге о ней сказано: «крупный специалист, археолог и дешифровщица, которая увлеченно занимается тайнописью тамплиеров» – СТ) изучила таинственный замок на месте и заявила:

– Я убеждена, что казна тамплиеров находится в Аржини. Я обнаружила здесь знаки, указывающие на главный клад. Они начинаются от герба над входом и ведут в Алхимическую башню. В башне самые главные указания. Я нашла там египетский знак, указывающий, что здесь сокрыто как духовное, так и материальное сокровище.

Изысканиями г-жи де Грация заинтересовался парижский промышленник г-н Шампьон. Он организовал раскопки под руководством магистра оккультных наук Армана Барбо и писателя Жака Брейера, специально изучающего мистику тамплиеров. У Брейера есть любопытная манера обозначать Аржини знаком доллара ($). Это очень древний знак, имеющий, видимо, большое значение в тамплиерской символике, а возможно, и в тайнописи.

Удивительна связь этого обозначения со словами Аржини (Аргина) и сокровищем! Что это, совпадение, или предшественниками Жака де Моле руководил какой-то тайный умысел? Во всяком случае, уже по одному этому Аржини должен играть важную роль в драме тамплиеров.

Итак, вначале тайну Аржини пытались разгадать адепты оккультизма. Один свидетель оставил описание этих диковинных опытов:

"Арман Барбо и Жак Брейер начали работу. Брейер тогда был убежден, что сокровище Аржини – не что иное, как философский камень. Барбо с Брейером по ночам стали вызывать духов в башне Восьми Блаженств. Им явилось одиннадцать тамплиеров, которые объявили себя хранителями сокровища; они общались с ними на языке условных стуков. Жак Брейер – вдохновитель дела – поставил в башне клетку с голубем: когда загробный мир выходил на связь, голубь бил крыльями.

Все свидетели ясно слышали одиннадцать четких тяжких ударов: как будто кто-то тяжелый колотился всем телом об стену. Обман был решительно невозможен: никакая лестница не могла достать до верхушки башни. Стук звучал в ночной тишине, между полуночью и двумя часами ночи.

Вообще-то звуков ночью было много: квакали лягушки в прудах, пели соловьи, лаяли собаки, мяукали кошки… Но едва раздавался первый стук, все животные удивительным образом замолкали. Когда же общение с духами заканчивалось, ночные шумы возобновлялись.

Иногда одиннадцать тамплиеров отказывались разговаривать вовсе, иногда говорили нечто невнятное и ни в коем случае не соглашались отвечать, где лежит клад. Через собственного медиума Барбо узнал, где вход в подземелья замка, и послал туда рабочих. Но приступить к делу все время что-то мешало: то г-на Шампьона неожиданно отзывали дела, то у самого Барбо умер родственник, то рабочие, побросав кирки с лопатами, без всяких объяснений куда-то исчезли…

Но однажды Жак Брейер возгласил:

– Готово! Есть контакт! Тамплиеры согласны говорить!

Большой спиритический сеанс состоялся в ночь на Иванов день. Барбо через медиума вошел в общение с хранителями клада. Загипнотизированный медиум произнес такие слова:

– Я вижу, как на меня по какому-то желобу движется большой сундук. Человеческая рука в железной перчатке опускается в сундук, достает золотые монеты. Вот на столе уже большая груда. Рука черпает дальше. К золоту жадно тянутся другие руки… ужасные лапы, с когтями, покрытые шерстью… Человеческая рука убирает монеты обратно в сундук. Во главе хранителей клада – рыцарь в гробу. Его мраморная статуя разговаривает, но он продолжает недвижно лежать в гробнице. Он хочет выйти на свет. Для этого нужно устроить великий обряд и произнести семь заклинаний.

Жак Брейер решительно отказался устраивать такой опыт. Тогда медиум объявил:

– Вы ничего не найдете. Духи-хранители сокровища намеренно обманывают вас. Они хранят клад для потомка тамплиеров, достойного продолжить их дело.

Неожиданно последовал театральный эффект: Жак Брейер сообщил, что духи признали в нем новое воплощение Жака дю Моле. Опять начались ночные бдения в Алхимической башне. Брейер вызвал Гийома де Боже, называл его «братец» и просил раскрыть тайну сокровища. Великий магистр и его духи остались глухи к мольбам…»

* * *

В путь двинулись ни свет, ни заря. То есть, по причине того, что погода опять не баловала, было сумеречно, солнца не предвиделось. Сэр Ланселот принялся ворчать по поводу слишком уж затянувшегося ненастья, когда, осознав, что ведет себя недостойно рыцаря, поинтересовался у Владимира, что это вчера вечером так жарко обсуждалось за соседним столом. Тот, как мог, передал общее содержание разговора, после чего сэр Ланселот авторитетно заявил:

– Все эти принцессы и колдуны – чепуха, недостойная рыцаря, коему надлежит прежде всего участвовать в битвах, не важно, с кем. На худой случай, в рыцарских поединках. Остальное вполне может подождать подходящего случая. Вот, к примеру, мне рассказывали случай, полностью подтверждающий мои слова. И хотя приключился он не с рыцарем, тем не менее, я расскажу его тебе в качестве назидания.

Жил-был один королевич. Будучи ярко выраженным представителем золотой молодежи, он, наскучив всевозможными развлечениями и не определив себя ни к какому делу, настолько надоел во дворце своим нытьем и жалобами на несчастную судьбу, что было решено его женить, каковую мысль ему и внушили, не смотря на обычное в подобных случаях неприятие мнения, не являющегося собственным. Кто-то очень кстати припомнил, что надысь какой-то мавританский великан похитил подходящую принцессу, и прячет ее у себя в замке, время от времени предавая лютой казни всех ее потенциальных освободителей, а по сути своей – соискателей ее руки. На самом же деле, великан тот ничем подобным не занимался, поскольку был добр сердцем, не смотря на всеобъемлющую скупость. Кто распускал о нем порочащие слухи, достоверно неизвестно, возможно, что и он сам, поскольку подавляющее большинство (если не все) тех самых потенциальных освободителей, положив на одну чашу весов возможность лишиться головы, а на другую – семейную жизнь (как-то она еще сложится?), благоразумно искали других принцесс, сватовство за которых не содержало элементов риска.

Королевичу же, которому по причине отчаянной скуки море было по колено, а благоразумие чуждо, приключение сие казалось весьма действенным лекарством того состояния, в котором он пребывал. Выведав, где именно следует искать замок великана, он отправился туда в одиночку, прихватив с собой кошелек с золотом и вооружившись мечом. Правду сказать, первым он владел более изрядно, нежели вторым, однако рассчитывал на удачу и авось.

Идет он это себе, прутиком головки у цветов сбивает, мечтает о том, как явится, как победит великана за явным преимуществом, как принцесса, едва завидев его, потеряет голову от любви, еще о чем-то, и вдруг видит, шлепает рядом с ним дылда какая-то долговязая, по-простецки одетая, и искоса этак на него поглядывает в ожидании, когда на нее внимание обратят.

– Ты, собственно, кто таков будешь? – как мог приветливо осведомился королевич.

Из велеречивого ответа следовало, что дылда есть профессиональный вор каких поискать, ибо он обучался своему ремеслу у лучших представителей профессии, которых обокрал и был за это изгнан из гильдии, после чего вынужден шататься по свету, перебиваясь случайными заработками, а также пребывая в поисках господина. Он готов был поступить в услужение к кому угодно, лишь бы его не заставляли работать, это раз, и удовлетворяли его скромные потребности, это два. Плюс два выходных в неделю и оплачиваемый отпуск.

– Эдак каждый про себя сказать может, что он лучший, – сказал ему королевич, – а делом доказать сможешь?

– Смогу, – отвечает, – вот тебе твой кошелек.

Подивился королевич, взял кошелек, хотел к поясу привязать, глянул вниз…

– И штаны возьми, – вор говорит, – а то в таком виде с тобой рядом идти, перед людьми стыдно…

Хотел было королевич его мечом огреть за эту проделку, так ведь и меча нет.

– Мешался он сильно, – объяснил вор, – на предмет штанов…

– Ладно, – говорит ему королевич, – твоя взяла. Уговорил. Может, ты именно тот, кто мне и нужен.

И рассказал ему, что отправляется к великану жену себе добывать. А поскольку великан принцессу не в честном бою добыл, а тоже украл, то и решить дело, возможно, следует так же – не честным поединком, а прибегнув к помощи его собрата по профессии.

Идут они так себе, планы строят, а к вечеру, как на ночлег устраиваться, на костерок набрели. Сидит возле костерка человечище, поперек себя шире, и ничего не делает. Присели, слово за слово, разговорились. Выяснилось, что человечище этот обладает страшной силой и, подобно вору, ищет, где бы ему пристроиться. А ну-ка, показать чего-нибудь эдакое можешь? Отчего ж не показать… Взял у королевича золотой, порвал его, словно лист с дерева, и выбросил. Взял меч, сломал, словно соломинку, и тоже выбросил.

– А еще я, – говорит, – боксом владею.

И руками в воздухе помахал.

Почесал королевич голову, да и говорит:

– Нет, – говорит, – это что, по-вашему, нормально? Только что были у меня деньги и оружие, а теперь нету. Взял хорошие вещи, испортил и выбросил…

– Потому и не могу никак в службу наняться, – повесил нос человечище.

– А может, это и к лучшему? – поднял палец кверху вор. – Ему сказали, он сделал. Не задумываясь. Это много стоит…

И порешили они, в конце концов, втроем идти принцессу спасать.

А великан уже знал об их предприятии. У него визирь был, – это по-мавритански колдун значит, – тот ему все на кофейной гуще нагадал. У них даже размолвка по этому поводу вышла, ну, у визиря с великаном. Колдун ему – кофе, мол, у нас кончается, последний мешок остался, надо бы позаботиться. А великан ему, – хлещешь с утра до ночи, потому и расходы большие. Экономить надо. По звездам там гадать, по полету птиц… А ты бы суевериями меньше занимался, а больше наукой, – не остался в долгу колдун. – Потому как звезды и птицы – это наука, а ты в науку неверующий, одни гадания на уме. Да и гаданий тех по десятку на день приходится… Полаялись-полаялись, надоело, стали совет держать. Только чего и держать-то? Претендентов немного, пару заданий, и вся недолга. А чтобы повеселиться, дать силачу задание для вора, а последнему – наоборот, для силача. На том и порешили.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.