Артур Кларк
Байки из «Белого Оленя»

© 1997–2019 Андрей Новиков, перевод

Arthur C. Clarke

Tales from the White Hart

Первое издание: Ballantine Books, New York, 1957

Предисловие переводчика

Если вы сейчас читаете эту книгу, то мне нет необходимости представлять вам автора, всемирно известного писателя-фантаста и научного публициста Артура Кларка. Но эта книга в своем роде уникальна, потому что объединяет рассказы в стиле «научная байка» или «научная небылица». Почти все они были написаны с 1953 по 1957 год и опубликованы в разных изданиях, пока не были изданы под одной обложкой. А в 2007 году, в честь 50-летия выхода первого издания, книга была переиздана ограниченным тиражом. Для юбилейного издания был написан (в соавторстве с известным фантастом Стивеном Бакстером) завершающий рассказ цикла «Time, gentlemen, please» (такие слова обычно произносит хозяин паба, когда заведению пора закрываться), и исключен рассказ «Да будет свет».

Первоначальный сборник включал 15 рассказов, три из которых переводил не я, поэтому они не вошли в эту книгу. Но это отчасти скомпенсировано тем, что вы прочитаете рассказ «Да будет свет», включенный в другой сборник рассказов Кларка.

«Белый олень» – это вымышленный лондонский паб, в котором персонаж по имени Гарри Парвис рассказывает всяческие байки, связанные с наукой. Стиль и манеру таких рассказов Кларк позаимствовал у «историй Джоркенса», принадлежащих перу британского автора Лорда Дансэни (Lord Dunsany), которым Кларк восхищался. Джоркенс даже упомянут в одном из рассказов.

Но имелся в Лондоне и реальный паб под названием «Белый конь», в котором до середины 1950-х годов еженедельно собирались любители фантастики. Позднее они перебрались в паб «Глобус». Среди посетителей «Белого оленя» Кларк упоминает писателей-фантастов Сэмюэля Юда (писавшего под псевдонимом Джон Кристофер) и Джона Уиндема (он же Джон Бейнон). Сам Кларк выступает в роли повествователя, которого зовут Чарльз Уиллис.

Оригинальный сборник 1957 года включал:

● Preface (Предисловие автора)

● "Silence Please" (Тише, пожалуйста)

● "Big Game Hunt" (Охота на крупную дичь) (здесь отсутствует)

● "Patent Pending" (Патентная заявка)

● "Armaments Race" (Гонка вооружений)

● "Critical Mass" (Критическая масса)

● "The Ultimate Melody" (Абсолютная мелодия) (здесь отсутствует)

● "The Pacifist" (Пацифист)

● "The Next Tenants" (Соседи)

● "Moving Spirit" (Движущая сила) (здесь отсутствует)

● "The Man Who Ploughed the Sea" (Человек, который вспахал море)

● "The Reluctant Orchid" (Строптивая орхидея)

● "Cold War" (Холодная война)

● "What Goes Up" (Что взлетает вверх)

● "Sleeping Beauty" (Спящий красавец)

● "The Defenestration of Ermintrude Inch" (Дефенестрация Эрминтруды Инч)

● Let there be Light (Да будет свет) (дополнительный рассказ)

Артур Кларк. Предисловие к сборнику «Рассказы из "Белого оленя»

Эти рассказы были написаны урывками и в свободное время в период с 1953 по 1956 год в таких разных местах как Нью-Йорк, Майами, Коломбо, Лондон, Сидней и еще во множестве других, чьи названия я теперь вспомнить уже не могу. В некоторых случаях географическое влияние очевидно, хотя любопытно отметить тот факт, что я не находился в Австралии, когда писал «Что взлетает вверх…»

Артур Кларк

Как мне кажется, имеется ниша – можно даже сказать, давно ощущаемая потребность – для произведений, которые можно определить как НФ-рассказ в форме «байки». Под такими я подразумеваю намеренно невероятные истории, а не те, которые, как это столь часто получается, воспринимаются как невероятные вопреки желанию автора. В то же время мне очень не хочется обсуждать, где в таких рассказах проходит Великая Граница достоверности, варьирующаяся от «вполне возможно» до «совершенно невероятно».

Минимум в двух случаях наука практически догнала меня за несколько лет, прошедших после написания рассказа. Приемы, описанные в «Охоте на крупную дичь», уже были использованы на обезьянах, поэтому нет причин полагать, что их нельзя адаптировать для других существ. Для более успешного завершения этой охоты – и за остальными цитатами из Германа Мелвилла – я отсылаю вас к моему роману «Большая глубина».

Однако в научной области, затронутой в рассказе «Патентная заявка», сделано наиболее поразительное открытие, от которого просто волосы встают дыбом – и после которого уже не надо тревожиться из-за столь мелких угроз, как водородная бомба. Первый отчет о работе, возможно, означающей конец нашей цивилизации, содержится в статье Джеймса Олда «Центры удовольствия мозга» (Scientific American, октябрь 1956 года). Если кратко, то было обнаружено, что раздражение электрическим током определенного участка мозга крысы доставляет ей сильнейшее наслаждение. Причем настолько сильное, что, когда крыса догадывается о том, что может стимулировать себя, нажимая на педальку, она теряет интерес ко всему прочем, включая пищу. Цитирую: «Голодные крысы подбегают к электрическому стимулятору быстрее, чем до этого подбегали к кормушке. Более того, голодное животное нередко игнорирует легко доступную пищу ради удовольствия, получаемого от стимуляции. Некоторые крысы… нажимали на педаль более 2000 раз в час на протяжении 24 часов подряд!»

Статья завершается многозначительной фразой: «Исследования по стимуляции мозга были воспроизведены в достаточном масштабе на обезьянах… и показывают, что наши общие выводы могут с очень большой вероятностью распространены со временем и на людей – разумеется, с некоторыми модификациями».

Разумеется.

Для протокола (письменного, а не электроэнцефалографического) отмечу, что первыми писателями, использовавшими тему «Патентной заявки», были Флетчер Прэтт и Лоуренс Мэннинг еще в 30-е годы. А совсем недавно Шеферд Мид в романе «Большой восковой шар», обработал эту тему гораздо более непристойно, чем это сделал я. Его книга казалась мне весьма забавной… пока я не прочел статью Олда. Но вы можете и сейчас считать ее таковой.

Еще одно место, где я не могу претендовать на оригинальность – цитата из газеты в «Холодной войне». Она подлинная до последней буквы. Возможно, она даже правдива.

Должен признаться, что выбрав несколько лет назад название этого сборника, я немного расстроился, когда Спрэг де Камп и Флетчер Прэтт выпустили свои «Рассказы из бара Гэвегэна». Но, поскольку большая часть событий, происходящих или упомянутых в заведении мистера Кохэна, связана со сверхъестественным, я считаю, что места хватит для обеих таверн – тем более что их разделяет Атлантика.

И, наконец, несколько слов для всех читателей моих (пауза для солидного покашливания) более серьезных работ, которых могло огорчить, что я настолько легкомысленно обращаюсь со вселенной после таких моих серьезных книг как «Судьба человека» или «Исследование космоса». Мое единственное оправдание в том, что несколько лет меня раздражали критики, упорно долдонящие, будто научная фантастика и юмор несовместимы.

Теперь у них есть шанс это доказать и заткнуться.

Тише, пожалуйста[1]

Прохожий обычно обнаруживает «Белый олень» весьма неожиданно, когда шествует по одному из анонимных переулочков, ведущих от Флит-стрит к набережной. Нет смысла объяснять вам, где он находится: очень немногие из тех, кто твердо решил его отыскать, так и не добрались до «Белого оленя». Для первых десяти визитов туда очень важен проводник; позднее вы, вероятно, доберетесь и сами, если закроете глаза и положитесь на инстинкты. К тому же – если говорить с полной откровенностью – мы не очень-то приветствует новых посетителей, особенно в наши вечера. Заведение и так уже переполнено до потери уюта. О его местонахождении я скажу лишь, что оно иногда сотрясается из-за работающих неподалеку печатных машин, выпускающих газеты, а если выглянуть из окошка туалета, то можно разглядеть Темзу.

Снаружи «Белый олень» выглядит как самый обычный паб – и пять дней в неделю он действительно ничем не отличается от прочих. Публичный и салунный бары находятся на первом этаже: там вы найдете обычное количество темных дубовых панелей и «морозного» стекла, бутылок за стойкой, рукояток пивных насосов… все, как полагается. И в самом деле, единственный намек на двадцатое столетие вы отыщете лишь в публичном баре – это музыкальный автомат. Его установили во время войны, предприняв смехотворную попытку помочь американским «джи-ай» чувствовать себя как дома, и мы первым делом позаботились о том, чтобы эта мерзость никогда больше не заработала.

Тут мне лучше объяснить, кто такие «мы». Это не столь легко сделать, как мне сначала показалось, потому что полный перечень клиентов «Белого оленя» составить, вероятно, невозможно, и он наверняка окажется до зевоты скучным. Поэтому сейчас я скажу лишь, что «мы» подразделяемся на три класса. Первый из них образуют журналисты, писатели и редакторы. Журналисты, разумеется, оседают тут с Флит-стрит. Те, кто не может держать марку, перебираются в другие заведения, а самые стойкие остаются. Что же касается писателей, то большинство из них узнает про нас от своих коллег. Они приходят сюда стрельнуть у них халявный авторский экземплярчик и попадают в капкан.

Там, где циркулируют писатели, разумеется, рано или поздно появляются и редакторы с издателями. Если бы Дрю, хозяин заведения, получал процент с литературных сделок, заключенных в его баре, то стал бы богачом. (Мы подозреваем, что он, в любом случае, не бедняк.) Один из наших остряков как-то заметил, что уже стало привычным видеть в одном углу «Белого оленя» полдюжины негодующих авторов, спорящих с хранящим каменное лицо издателем, а в другом – полдюжины негодующих издателей, спорящих с автором, тоже сидящим с непроницаемым лицом.

Но довольно о литературе. Должен предупредить, что позднее у вас не раз появится возможность для более тесного знакомства с авторами. Теперь давайте быстренько займемся учеными. Как они-то сюда попали?

Что ж, напротив «Белого оленя» расположен Биркбек-колледж, а на Стрэнде, всего в нескольких сотнях ярдов – Кингс-колледж. Это, несомненно, часть объяснения, и, опять-таки, большую роль играют личные рекомендации. Кроме того, многие из наших ученых еще и писатели, а немало из наших писателей – ученые. Немного запутанно, но нам это нравится.

Третья порция нашего микрокосма состоит из тех, кого можно приблизительно обозначить как «заинтересованные обыватели». Их заносит в «Белый олень» обычный круговорот жизни, а общество и беседы начинают им нравиться до такой степени, что они регулярно приходят каждую среду – это день, когда мы все собираемся. Иногда они не выдерживают темпа и оказываются на обочине, но на их место обязательно приходят другие.

При наличии столь мощных ингредиентов вряд ли удивительно, что среды в «Белом олене» редко проходят скучно. Здесь не только рассказывают удивительные истории, но случаются и удивительные события. Например, был случай, когда профессор Х, зайдя сюда по дороге в Харвелл, забыл портфель с… ладно, не станем в него заглядывать, хоть мы тогда это и сделали. Там было столько всего интересного… Русские агенты могут найти меня в углу под мишенью для дартс. Дешево не продам, но можно договориться о рассрочке.

Сейчас, когда эта идея наконец-то пришла мне в голову, меня просто поразило, что никто из моих коллег не начал записывать эти истории. Неужели проблема заключалась лишь в том, что они, находясь столь близко к лесу, не разглядели деревьев? Или им не хватило побудительных мотивов? Нет, последнее объяснение не выдерживает критики: некоторые из них с не меньшей, чем я, горечью, жаловались на действующее у Дрю правило: «У нас в кредит не наливают». Единственное, чего я опасаюсь, печатая эти слова на своем стареньком бесшумном “ремингтоне”, так это того, что Джон Кристофер, Джордж Уайтли или Джон Бейнон[2] уже упорно трудятся, воспользовавшись лучшим материалом. Таким, например, как история «глушителя Фентона»…

* * *

Не помню, когда она началась: одна среда не очень отличается от другой, и даты запомнить трудно. Кроме того, человек может несколько месяцев посещать «Белый олень», незаметно циркулируя среди его завсегдатаев, пока на него обратишь внимание. Так, вероятно, и произошло с Гарри Парвисом, потому что когда я его заметил, он уже знал по именам почти всех. Нынче же даже я, если задуматься, не смогу этим похвастаться.

Но пусть я не помню когда, зато я прекрасно знаю, как все началось. Катализатором событий стал Берт Хаггинс, или, если точнее, его голос. Голос Берта способен стать катализатором чего угодно. Когда Берт переходит на доверительный шепот, тот звучит примерно как голос старшего сержанта, гоняющего по плацу взвод. А когда Берт отпускает тормоза, всякие разговоры вокруг прекращаются, потому что все ждут, пока маленькие косточки во внутреннем ухе встанут на полагающиеся места.

Берт как раз вышел из себя, общаясь с Джоном Кристофером (мы все это рано или поздно делаем), и возникшая в результате детонация остановила шахматную партию в баре. Как обычно, игроков окружали зрители и советчики, и все мы вздрогнули, когда на втором этаже грохнул залп. Когда эхо смолкло, кто-то сказал:

– Хотел бы я знать, как заставить его заткнуться.

И тут Гарри Парвис произнес:

– Знаете, а такой способ есть.

Не узнав по голосу говорящего, я обернулся и увидел невысокого, аккуратно одетого мужчину лет под сорок, курящего изогнутую немецкую трубку, при виде которых мне сразу вспоминаются часы в кукушкой и Шварцвальд. То была единственная деталь, не соответствующая его облику: Парвис выглядел как мелкий чиновник из Казначейства, перед заседанием какой-нибудь комиссии.

– Извините? – сказал я.

Он не обратил на меня внимания, потому что занимался какой-то деликатной настройкой своей трубки. Тут я и заметил, что это не просто резной кусок дерева сложной формы, как показалось на первый взгляд, а нечто куда более хитрумное – конструкция из металла и пластика, напоминающая маленький химический завод. Там имелось даже несколько крошечных клапанов. Господи, это же и есть маленький химический завод..

Заставить меня выпучить глаза ничуть не легче, чем любого другого, но я даже не сделал попытки скрыть любопытство. Парвис ответил мне полной превосходства улыбкой.

– Все ради науки, – пояснил он. – Идея лаборатории биофизики. Они хотят точно выяснить, что содержится в табачном дыме – для этого и нужны все эти фильтры. Вы ведь слышали о старом споре: вызывает ли курение рак языка и так далее? Проблема в том, что для анализов требуется огромное количество. дистиллята, из него потом выделяют составные компоненты. Поэтому нам приходится много курить.

– А разве вся эта канализация в трубке не лишает вас удовольствия от курения?

– Понятия не имею. Видите ли, я просто доброволец. Я не курю.

– О-о… – протянул я. Тогда мне это показалось единственным ответом, но тут я вспомнил, как начался разговор.

– Вы сказали, – продолжил я с некоторой страстностью, поскольку в левом ухе у меня до сих пор слегка звенело, – что имеется какой-то способ заставить Берта заткнуться. Нам всем хотелось бы о нем услышать – если это, разумеется, не просто метафора.

– Я вспомнил, – ответил он после нескольких экспериментальных затяжек, – про «глушитель Фентона», судьба которого оказалась печальна. Грустная история… но, как мне кажется, поучительная для всех нас. И как знать, вдруг кто-нибудь и когда-нибудь сумеет его усовершенствовать и заслужить благодарность всего мира.

Затяжка, бульк-бульк, пафф…

– Что ж, давайте послушаем эту историю. Когда она началась?

Он вздохнул:

– Я уже почти жалею, что упомянул о ней. Но раз вы настаиваете. и, разумеется, при условии, что сказанное не выйдет за пределы этих стен.

– Э-э… конечно.

– Так вот, Руперт Фентон был одним из наших лаборантов. Очень способный юноша, с прекрасными знаниями по механике, но, естественно, не очень сведущий в теории. В свободное время он вечно что-то мастерил. Идеи обычно идеи к нему приходили хорошие, но, поскольку теоретические знания у него были слабоваты, его изобретения почти никогда не работали. Но это, похоже, его не обескураживало; думаю, он воображал себя современным Эдисоном и верил, что сможет заработать состояние, сварганив что-то из радиоламп и всяческих деталей, которых в лаборатории предостаточно. Поскольку это увлечение не мешало его обязанностям, никто против него не возражал. Более того, преподаватели прикладной физики даже поощряли его, потому что в любом энтузиазме есть, в конце концов, нечто вдохновляющее. Но никто не верил, что он когда-либо далеко продвинется, потому что Фентон, как я полагаю, не мог даже проинтегрировать «е» в степени «икс».

– Неужели такое невежество возможно? – ахнул кто-то.

– Ну, возможно, я преувеличиваю. Пусть будет «икс е» в степени «икс». В любом случае, все его знания были исключительно практическими – полученными «методом тыка». Дайте ему сколь угодно сложную схему, и он изготовит вам аппарат, но не поймет, как тот работает – разве что это будет нечто совсем простое, например, телевизор. Его беда заключалась в том, что он не сознавал свои ограничений. И это, как вы увидите, привело к весьма печальным последствиям.

Думаю, идея зародилась у него, когда он наблюдал за проводимыми студентами опытами по акустике. Полагаю, все присутствующие понимают, что такое интерференция?

– Естественно, – ответил я.

– Эй! – отозвался один из шахматистов, уже бросивший попытки сосредоточиться на игре (наверное, потому что проигрывал). – Я не понимаю.

Парвис взглянул на него так, точно бедняга не имел права жить в мире, где изобретен пенициллин.

– В таком случае, – холодно произнес он, – мне, как я полагаю, лучше кое-что пояснить. – Наши возмущенные протесты он отмел взмахом руки. – Нет, я настаиваю. Подобные вещи необходимо объяснять именно тем, кто их не понимает. Если бы кто-нибудь вовремя удосужился теоретически просветить беднягу Фентона…

И он взглянул сверху вниз на теперь уже окончательно сконфуженного шахматиста.

– Не знаю, – начал пояснение Парвис, – задумывались ли вы когда-нибудь над природой звука. Достаточно сказать, что он состоит из серий волн, движущихся сквозь воздух. Однако, это вовсе не волны наподобие тех, что мы видим на поверхности моря – ни в коем случае! Те волны движутся вверх-вниз, а звуковые волны состоят из последовательностей уплотнений и разрежений.

– Раз… чего?

– Разрежений.

– Может, вы подразумевали «разряженностей»?

– Нет, не подразумевал. Сомневаюсь, что такое слово существует, а если и существует, то не имеет права на существование! – взорвался Парвис с апломбом сэра Алана Герберта, роняющего особенно отвратительный неологизм в воображаемую бутылочку с эфиром. – Так на чем я остановился? На объяснении звука, разумеется. Когда мы производим любой шум, от еле слышного шепота до недавно услышанного грохота, в воздухе перемещается цепочка изменений давления. Вам доводилось когда-либо видеть, как работает локомотив на сортировочной горке? Если да, то вы видели превосходный пример подобного явления. Один из концов цепочки вагонов получает толчок, первые два вагона соприкасаются буферами – и вдоль всей цепочки пробегает волна сжатия. А следом за ней происходит обратное явление – разрежение, повторяю: разрежение – когда вагоны снова разделяются.

Все выглядит достаточно просто, когда имеется только один источник звука – и единственный волновой набор. Но предположим, у нас две волновые структуры, движущиеся в одном направлении? Тут и возникает интерференция, для демонстрации которой в элементарной физике имеется множество красивых экспериментов. Нас сейчас должен волновать только один факт: если два набора волн идеально точно сбить с шага, то в результате мы получим ноль. Импульс сжатия одной волны попадет точно на импульс разрежения другой – и в целом ничего не изменится, а потому не будет и звука. Если вернуться к аналогии с вагонами, это будет примерно то же самое, если хвостовой вагон одновременно толкнуть вперед и дернуть назад. Он так и останется на месте.

Некоторые из вас, несомненно, уже поняли, куда я клоню, и догадались, каков был принцип, заложенный в идею глушителя Фентона. Молодой Фентон, как я представляю, размышлял примерно так. «Наш мир, – говорил он себе, – переполнен всевозможным шумом. И если кто-либо изобретет безупречный глушитель, то заработает состояние. Итак, что для этого нужно?..»

Ответ он отыскал быстро: я ведь говорил, что парень он был башковитый. Его пилотная модель была очень проста и состояла из микрофона, специального усилителя и двух громкоговорителей. Любой раздающийся звук улавливался микрофоном, усиливался и обращался по фазе, переходя точно в противофазу по сравнению с исходным. Далее он поступал в динамики, исходная звуковая волна гасилась новой, а в результате наступала тишина.

Разумеется, все было не так-то и просто. Необходимо было обеспечить, чтобы гасящая волна имела точно такую же интенсивность, то есть громкость – иначе результат получался еще хуже начала. Но это технические детали, и не стану вас ими утомлять. Многие уже поняли, что это простой аппарат с отрицательной обратной связью.

– Минуточку! – прервал его Эрик Мэйн. Должен отметить, что Эрик – эксперт по электронике и редактирует какую-то связанную с телевидением газету. Он также написал радиопьесу о космических полетах, но это совсем другая история. – Минуточку! Тут что-то не так. Таким способом добиться тишины нельзя. Потому что тут нельзя добиться совпадения по фазе..

Парвис сунул трубку в рот. Послышалось многозначительное бульканье, и мне вспомнился первый акт «Макбета». Потом Парвис пригвоздил Эрика взглядом.

– Уж не намекаете ли вы, – холодно осведомился он, – что эта история лжива?

– Э-э… я не стану заходить настолько далеко, но… – Голос Эрика постепенно стих, словно он заглушил сам себя. Он выудил из кармана старый конверт, огрызок карандаша и горстку запутавшихся в носовом платке резисторов и конденсаторов, погрузился в какие-то расчеты и надолго замолчал.

– Как я уже пояснил, – невозмутимо продолжил Парвис, – именно так работал глушитель Фентона. Его первая модель была не очень мощной и не могла справиться с очень высокими и очень низкими звуками. Результат получался очень странным. Когда он его включал, а кто-то пытался говорить, слышались два противоположных конца звукового спектра – слабый писк летучей мыши и нечто вроде низкого рокота. Но вскоре он справился и с этим, применив схему с большей линейностью (черт, я не могу не использовать хоть какие-то технические термины!), и его последняя модель уже могла обеспечить полную тишину в помещении довольно большого объема. И не просто в обычной комнате, а в большом зале. Да…

Так вот, Фентон не принадлежал к числу тех одержимых секретностью изобретателей, которые никогда и никому не рассказывают, чем занимаются из опасения, что их идеи украдут. Он был даже слишком разговорчив и охотно обсуждал свои идеи с коллегами и студентами, как только находил себе слушателя. И так уж получилось, что одним из первых, кому Фентон продемонстрировал усовершенствованную версию глушителя, оказался студент-искусствовед по фамилии, кажется… Кенделл, избравший физику в качестве дополнительного предмета. Глушитель произвел на него большое впечатление, что и неудивительно. Но подумал Кенделл, как вы, наверное, решили, не о его коммерческих возможностях, и не об утешении, который прибор принесет утомленным ушам исстрадавшегося человечества. О, отнюдь нет! В голове у него родились совершенно иные идеи.

Позвольте сделать краткое отступление. У нас в колледже есть процветающее музыкальное общество, которое за последние годы настолько выросло количественно, что ему стало по плечу исполнять даже не очень монументальные симфонии. А в том году, о котором идет речь, был задуман весьма амбициозный проект. Общество решило поставить новую оперу, написанную молодым талантливым композитором, чье имя здесь упоминать будет несправедливо, поскольку он теперь хорошо всем вам известен. Назовем его Эдвардом Инглэндом. Название его произведения я позабыл, но то была очередная вздорная драма о трагической любви. Никак не могу понять, почему все считают, будто с музыкальным аккомпанементом они становятся менее нелепыми, чем без него. Многое, несомненно, зависит от музыки.

Я и сейчас помню содержание либретто, прочитанного в ожидании, пока поднимут занавес, но до сих пор не могу понять, было ли оно написано всерьез или в шутку. Судите сами… Действие происходит в конце викторианской эпохи, главные герои – страстная дочка почтмейстера Сара Стэмп, угрюмый лесник Уолтер Партридж[3], и сын сквайра, чье имя я позабыл. Эта старая история о любовном треугольнике, усугубленная нежеланием жителей деревни принимать перемены – в данном случае, новую телеграфную систему, от которой, как предсказывают местные старухи, у коров пропадет молоко, а у овец начнут рождаться ягнята-уроды.

Если опустить детали, все сводится к обычной драме ревности. Сын сквайра не хочет жениться на Почте, а лесник, взбешенный отказом, строит планы мести. Трагедия достигает жуткого финала, когда бедняжку Сару, задушенную лентой для перевязки посылок, находят в почтовом мешке в отделе писем, не нашедших адресата. Жители деревни вешают Партриджа на телеграфном столбе, что весьма возмущает протягивающих линию рабочих. Злодею предстояло спеть арию во время повешения, и я очень сожалею, что так ее и не услышал. Сын сквайра то ли спивается, то ли уезжает в колонии и спивается уже там. Вот и все.

Вижу, вы гадаете, зачем я все это рассказываю, но проявите еще немного терпения. Дело в том, что пока эту синтетическую ревность репетировали, за кулисами происходили реальные события. Кенделл, приятель Фентона, был отвергнут юной леди, которой предстояло играть Сару Стэмп. Не думаю, что он был столь уж мстительной личностью, но он увидел возможность для уникальной мести. Давайте будем честны и признаем, что студенческая жизнь прививает некоторую безответственность… и многие ли из нас при подобных обстоятельствах отвергли бы такой шанс?

Как вижу, вы уже начали обо всем догадываться. Но ведь мы, зрители, ни о чем и не подозревали, услышав в тот памятный день первые звуки увертюры. Публика собралась весьма солидная: там были все – от президента университета и ниже. Деканы и профессора шли по пятачок за пучок; я так и не смог выяснить, как устроителям удалось уговорить такое количество людей посетить премьеру. Да и я сам, если подумать, уже не могу вспомнить, что я там делал.

Увертюра смолкла под радостные возгласы слушателей, и, должен признать, под свист нескольких наиболее возмущенных их представителей. Но, возможно, я к ним несправедлив: не исключено, что они были наделены истинным музыкальным слухом.

Затем поднялся занавес. Сцена изображала деревенскую площадь эпохи шестидесятых годов прошлого века. Вошла героиня, читая адреса на открытках, пришедших с утренней почтой. Она видит письмо, адресованное юному сквайру, и начинает петь.

Первая ария Сары была не столь плоха, как увертюра, но достаточно мрачна. К счастью, нам довелось ее слышать лишь первые несколько секунд…

Вот именно. Не станем задаваться вопросами о том, как Кенделл уговорил простодушного Фентона принять участие в своей авантюре – если, конечно, изобретатель понимал, для чего будет использован его аппарат. Достаточно сказать, что демонстрация оказалась чрезвычайно убедительной. На сцену опустилась внезапная завеса тишины, а голос у Сары Стэмп просто-напросто отключился, словно в телевизоре повернули ручку громкости. Все застыли, изумленно глядя на беззвучно раскрывающую рот певицу. Потом и она поняла, что происходит, испустила беззвучный вопль и убежала за кулисы, усеивая сцену потоком открыток.

Наступил невероятный хаос. Поначалу каждый зритель на несколько минут решил было, что потерял слух, но вскоре по поведению остальных убедился, что вокруг него такие же товарищи по несчастью. Кто-то с факультета физики довольно быстро во всем разобрался, потому что по первым рядам, где сидели важные персоны, стали передавать из рук в руки какие-то записки. Вице-президент настолько разгневался, что попытался восстановить порядок, забравшись на сцену и отчаянно отдавая распоряжения на языке жестов. Но я к тому времени настолько обессилел от хохота, что уже не смог насладиться такими мелкими деталями.

Ничего не оставалось кроме как покинуть зал, что все и сделали по возможности быстро. Думаю, Кенделл попросту сбежал – он оказался настолько ошеломлен произведенным эффектом, что позабыл выключить глушитель. Он побоялся оставаться в здании, справедливо опасаясь, что его могут поймать и линчевать. Что же касается Фентона… Увы, мы так никогда и не узнаем его версию этой истории, а последующие события можем лишь восстановить по оставшимся вещественным доказательствам.

Как мне представляется, Фентон дождался, пока зал опустеет, а затем пробрался в него, чтобы отключить аппарат. Взрыв услышали по всему колледжу.

– Взрыв? – ахнул кто-то.

– Разумеется. Я содрогаюсь при мысли о том, что все мы чудом избежали гибели. Еще десяток децибел, пара лишних микрофонов, и он мог произойти, когда зал был еще полон. Считайте, если желаете, примером неумолимости провидения то, что при взрыве погиб лишь изобретатель. Возможно, оно и к лучшему: по крайней мере, он погиб в момент своего триумфа и прежде, чем до него добрался декан факультета.

– Да хватит морали. Что случилось-то?

– Что ж, я уже упоминал, что Фентон был весьма слаб в теории. Если бы он провел математический расчет глушителя, то обнаружил бы свою ошибку. Видите ли, проблема в том, что нельзя уничтожить энергию. Даже когда один волновой пакет гасится другим. Вся нейтрализованная энергия просто-напросто накапливается в другом месте. Представьте, что вы подмели в комнате пол и в ней стало чисто – но лишь потому, что весь мусор вы замели под ковер.

Если внимательно проанализировать теорию, то станет ясно, что аппарат Фентона был не столько глушителем, столько накопителем звука. И все время, пока был включен, поглощал звуковую энергию. И на том представлении он просто-напросто ей захлебнулся. Вы меня лучше поймете, если просмотрите партитуру оперы. А к музыке, само собой, добавился издаваемый зрителями во время паники шум – вернее, шум, который они пытались издать. Суммарное количество энергии было огромным, а бедному глушителю приходилось всю ее накапливать. Где она копилась? Ну, я не видел его схемы… скорее всего, в конденсаторах блока питания. И к тому времени, когда Фентон решил выключить аппарат, тот превратился во взведенную бомбу. Звук его приближающихся шагов оказался последней соломинкой, и переполненный энергией аппарат не выдержал. Он взорвался.

Некоторое время все молчали – вероятно, в знак уважения к памяти покойного Фентона. Потом через круг слушателей протолкался Эрик Мэйн, который последние десять минут что-то бормотал в углу, сидя над расчетами. Он воинственно помахивал перед собой листком бумаги.

– Эй! – воскликнул он. – Я был прав с самого начала. Эта штука не могла работать. Зависимость между фазой и амплитудой…

Парвис небрежно отмахнулся.

– Как раз это я и объяснял, – терпеливо произнес он. – Вы бы лучше слушали. Как жаль, что бедняга Фентон узнал о своей ошибке столь трагически.

Он взглянул на часы и почему-то сразу заторопился.

– Господи! Мне пора бежать. Напомните как-нибудь, чтобы я рассказал, какие поразительные вещи можно увидеть в новый протонный микроскоп. Это еще более замечательная история.

Он уже подошел к двери, и лишь тогда Джордж Уитли опомнился.

– Послушайте, – подозрительно сказал он. – Почему же мы никогда не слышали об этой истории?

Парвис остановился на пороге, и его трубка забулькала, точно ей тоже передалось нетерпение владельца. Он обернулся.

– А что нам еще оставалось делать? – ответил он. – Мы не желали скандала. «О мертвых или хорошее, или ничего», сами понимаете. К тому же, не кажется ли вам, что при подобных обстоятельствах всю эту историю было предпочтительнее замолчать? Приятного вам всем вечера.

Патентная заявка[4]

Нет таких тем, которые не обсуждались бы в то или иное время в баре «Белого оленя» – независимо от того, присутствуют ли там дамы. В конце концов, они приходят сюда на свой страх и риск. Три из них, насколько мне помнится, через некоторое время даже обрели здесь супругов, так что, возможно, рискуют вовсе не они…

Я упоминаю это, чтобы у вас не создалось впечатление, будто все разговоры у нас высоко эрудированные и научные, а вся наша деятельность исключительно мозговая. Хотя шахматы и популярны, дартс и «передай полпенни» также процветают. Некоторые из посетителей приносят с собой литературное приложение к «Таймс», «Субботнее обозрение», «Нью стейтсмен» и «Атлантический ежемесячник», но они же вполне способны незаметно прихватить перед уходом свежий номер «Ошеломляющих псевдонаучных историй».

В полутемных уголках бара совершается также немало сделок. Экземпляры старинных книг или журналов переходят из рук в руки в обмен на астрономические суммы, и почти каждую среду минимум три известных дилера курят за стойкой бара огромные сигары, обмениваясь байками с Дрю. Время от времени взрыв хохота обозначает завершение какого-нибудь анекдота и провоцирует поток нетерпеливых вопросов со стороны других посетителей, не желающих упустить что-либо интересное. Но, увы, деликатность запрещает мне пересказывать здесь любые из этих интереснейших историй. В отличие от большинства вещей на этом острове, они не предназначены для экспорта…

К счастью, подобное ограничение не распространяется на рассказы Гарри Парвиса, бакалавра наук (как минимум), доктора философии (вероятно) и члена Королевского научного общества (лично я в этом сомневаюсь, хотя подобные слухи и ходили). Ни один из них не заставит залиться краской щеки даже получившей самое деликатное воспитание старой девы, если таковые еще сохранились в наши дни.

Приношу извинения. Это слишком огульное утверждение. Есть у него одна история, которая в некоторых кругах может быть признана несколько дерзкой. И все же не побоюсь пересказать ее здесь, ибо знаю, что вы, дорогой читатель, обладаете достаточной широтой взглядов и не воспримете ее как оскорбление нравов.

Все началось так. Известный обозреватель с Флит-стрит был зажат в углу неким настойчивым издателем, собиравшимся выпустить книгу, на которую возлагал большие надежды. Книга описывала жизнь и нравы декадентского Юга, и представляла собой яркий пример прозы в стиле «и тут дом снова содрогнулся, когда термиты прикончили восточное крыло». Ирландия ее уже запретила, но этой чести нынче избегают лишь немногие книги, и выдающейся особенностью такой запрет не назовешь. Однако если ведущая британская газета достаточно сурово призовет к запрету этой книги, она мгновенно станет бестселлером…

Такова была логика издателя, и он шел на любые уловки, лишь бы добиться согласия. Я слышал, как он произнес (очевидно, чтобы успокоить любые угрызения совести у своего приятеля-обозревателя):

– Конечно, нет! Если они это поймут, то дальше их развращать уже некуда!

И тут Гарри Парвис, обладающий поразительным умением прислушиваться к десятку разговоров одновременно, чтобы вставить свою фразу в подходящий момент, произнес присущим ему удивительно отчетливым и не терпящим возражений голосом:

– Цензура порождает некоторые весьма трудные проблемы, не так ли? Я всегда доказывал, что имеется обратная зависимость между цивилизованностью страны и ограничениями, налагаемыми цензурой на прессу.

Некий голос с акцентом уроженца Новой Англии вставил из дальнего угла:

– При такой логике получается, что Париж более цивилизованный город по сравнению с Бостоном.

– Совершенно верно, – подтвердил Парвис, и, что с ним редко случалось, стал дожидаться ответа.

– Ладно, – мягко произнес некто из Новой Англии. – Я не спорю. Я просто хотел проверить.

– Доказывая этот тезис дальше, – продолжил Парвис, – я хочу рассказать об одном изобретении, пока еще не обеспокоившем цензуру… но ждать, несомненно, осталось недолго. Оно было сделано во Франции и пока не пересекло ее границ. Но когда про него узнают все, оно окажет на нашу цивилизацию большее воздействие, чем изобретение атомной бомбы.

Подобно атомной бомбе, оно стало результатом столь же академических исследований. Никогда, джентльмены, не недооценивайте науку. Я вообще сомневаюсь в существовании хотя бы одной области исследований настолько теоретической, настолько удаленной от так называемой (насмешливо) прозы жизни, что в ней никогда не сможет родиться открытие, способное потрясти мир.

Вы наверняка оцените то, что история, которую я сейчас рассказываю, так сказать, вторична. Мне рассказал ее в прошлом году коллега из Сорбонны, где я был на научной конференции. Поэтому имена в ней вымышленные: коллега их упоминал в своем рассказе, но я позабыл.

Профессор… э-э… Жюльен – физиолог-экспериментатор в одном из небольших, но довольно известных французских университетов. Возможно, некоторые из вас помнят довольно сомнительный рассказ Хинкельберга – помните, как на той неделе он рассказывал о коллеге, научившемся управлять поведением животных, раздражая их нервную систему электрическим током? Так вот, если в этой истории есть хоть крупица правды – а если честно, то я в этом сомневаюсь, – то весь проект наверняка получил вдохновение из статей Жюльена в «Comptes Rendus».

Однако профессор Жюльен никогда не публиковал результаты своих наиболее выдающихся исследований. Когда ученый натыкается на нечто действительно выдающееся, он не торопится протрубить об этом на весь мир. Он терпеливо собирает неопровержимые доказательства – если только не подозревает, что кто-то другой наступает ему на пятки. В таком случае он публикует двусмысленную статью, позволяющую позднее закрепить приоритет, не раскрывая сути открытия в момент публикации. Вспомните знаменитую криптограмму, опубликованную Гюйгенсом после открытия колец Сатурна.

Вы уже наверняка гадаете – что же такое открыл Жюльен, поэтому не стану держать вас в неведении. То было попросту естественное продолжение того, чем человек занимался на протяжении последнего столетия. Сперва фотоаппарат подарил нам возможность сохранять изображения. Потом Эдисон изобрел фонограф, и люди овладели звуком. Ныне, имея звуковое кино, мы имеем нечто вроде механической памяти, о которой наши прадеды могли лишь мечтать. Но на этом, самом собой, прогресс остановиться не мог. Со временем наука обязана была научиться улавливать и сохранять сами мысли и ощущения, а потом вводить их обратно в мозг, чтобы любой при желании смог заново пережить уже пережитое, причем до мельчайший подробностей.

– Старо! – фыркнул кто-то. – Такое уже описано в «Прекрасном новом мире!.

– Все хорошие идеи уже были кем-то придуманы до их осуществления, – сурово заметил Парвис. – Главное же заключается в том, что если Хаксли или другие лишь говорили о чем-то, то Жюльен это сделал.

И сделано это было, разумеется, электронно. Всем вам известно, что энцефалограф способен записывать очень слабые электрические импульсы живого мозга – так называемые «мозговые волны». Прибор Жюльена был усовершенствованной разновидностью этого хорошо известного инструмента. Записывая мозговые импульсы, он умел их и воспроизводить. Звучит просто, не правда ли? Фонограф тоже штуковина нехитрая, но чтобы его изобрести, потребовался гений Эдисона.

И тут на сцене появляется злодей. Ну, возможно, я употребил слишком сильное слово, ибо ассистент профессора Жюльена, Жорж… Жорж Дюпен на самом деле весьма симпатичная личность. Просто, будучи французом с более практичным, по сравнению с профессором, складом ума, он сразу увидел, что на этой лабораторной игрушке можно заработать миллиарды франков.

Для начала предстояло сделать прибор компактным. Французы обладают несомненным умением создавать элегантные вещи, так что через несколько недель работы – и при полной поддержке профессора – Жорж сумел втиснуть «воспроизводящую» часть аппарата в корпус не крупнее телевизора, причем деталей внутри тоже не было намного больше.

Теперь Жорж был готов к первому эксперименту. Он требовал существенных финансовых затрат, но, как справедливо заметил кто-то, нельзя приготовить омлет, не разбив яиц. И эта аналогия, должен заметить, оказалась весьма подходящей.

Потому что Жорж отправился к знаменитому во Франции гурману и сделал ему интересное предложение. Отвергнуть его великий человек просто не смог бы, ведь оно было уникальным признанием его выдающихся талантов. Жорж терпеливо объяснил, что изобрел прибор для регистрации (он ничего не сказал о записи) ощущений. Поэтому, не может ли он, во имя науки и во славу французской кухни, получить привилегию проанализировать эмоции и тончайшие нюансы вкусовых оттенков, возникающие в мозгу мсье барона, когда тот пускает в ход свой непревзойденный талант? Мсье может назвать ресторан, шеф-повара и меню – все будет устроено к его вящему удовлетворению. Разумеется, если мсье очень занят, то другой знаменитый эпикуреец, граф де…

Барон, оказавшийся в некоторых отношениях личностью весьма грубой, произнес слово, отсутствующее в большинстве французских словарей.

– Этот кретин! – взорвался он. – Да его удовлетворит даже английская кухня! Нет, это должен сделать я!

И он немедленно сел составлять меню, а Жорж торопливо прикидывал стоимость блюд и гадал, выдержит ли его банковский счет такое напряжение…

Интересно было бы узнать, что думали обо всей этой затее шеф-повар и официанты. Барон, сидя за своим любимым столиком, отдавал должное своим любимым блюдам, не обращая ни малейшего внимания на множество проводов, тянущихся от его головы к стоящей в углу и зловещей на вид машине. Других посетителей в ресторане не было, потому что в преждевременной огласке Жорж нуждался меньше всего, и это обстоятельство добавило существенную сумму к уже и без того ошеломляющей стоимости эксперимента. Ему оставалось лишь надеяться, что результат их оправдает.

И он оправдал. Разумеется, доказать это можно было единственным способом – воспроизведя сделанную «запись». Тут нам придется поверить Жоржу, поскольку, как, увы, всем нам слишком хорошо известно, словами подобные ощущения пересказать невозможно. Барон оказался истинным гурманом, а не тем, кто лишь заявляет, будто владеет умением, каковым не обладает. Помните слова Тюрбера: «Всего лишь наивное домашнее бургундское, но, думаю, вы восхититесь его самонадеянностью». Барону хватило бы одного глотка, чтобы распознать, домашнее ли оно – но если бы вино оказалось достаточно самонадеянным, он воздал бы ему должное.

Полагаю, Жорж окупил каждый вложенный в эту запись франк, хотя и не намеревался делать ее лишь для домашнего употребления. Она открыла для него новые миры и сделала более ясными идеи, зарождающиеся в его изобретательном мозгу. Последние сомнения отпали: все неописуемые ощущения, испытанные бароном на том лукулловом пиру, были уловлены и записаны, и теперь любой, даже совсем неопытный в подобных делах человек, мог насладиться ими в полной мере. Причина тому проста. Видите ли, запись улавливала исключительно эмоции; мыслительный процесс не затрагивался вовсе. Барону потребовалась целая жизнь упорных тренировок, пока он научился переживать подобные ощущения, но, едва они оказались записаны, любой, даже тот, кто в реальной жизни вовсе не обладал чувством вкуса, мог черпать из этого источника наслаждений.

Представьте сами, какие сияющие просторы открылись перед Жоржем! Ведь есть и другие блюда, другие гурманы. Можно собрать коллекцию впечатлений от дегустации всех вин Европы – да за нее знатоки выложат любые деньги! И когда будет откупорена последняя бутылка редкого вина, заключенное в ней наслаждение сохранится и, подобно голосу Мельбы, переживет века. Ибо, в сущности, важно не вино само по себе, а порождаемые им ощущения…

Так мечтал Жорж. Но это, и он это прекрасно сознавал, всего лишь начало. Французы придерживаются логики, которую я нередко подвергаю сомнению, но в случае с Жоржем никаких сомнений не возникало. Несколько дней он посвятил размышлениям, а затем отправился навестить свою petit dame.

– Ивонна, ma cheri, – сказал он, – у меня к тебе несколько необычная просьба…

Гарри Парвис знал, когда надо сделать паузу, и повернувшись к бару, сказал:

– Еще один скотч, Дрю.

Никто не произнес и слова, пока перед ним не поставили новый стакан.

– Так вот, – продолжил наконец Парвис, – эксперимент, при всей его необычности даже для Франции, завершился успешно. Проводился он, как того требовали благоразумие и обычай, поздно ночью. Вы уже наверняка поняли, что Жорж был личностью настойчивой, хотя я сомневаюсь, что мадемуазель пришлось долго уговаривать.

Успокоив ее любопытство искренним, но торопливым поцелуем, Жорж выпроводил Ивонну из лаборатории, бросился к аппарату, и, затаив дыхание, включил его на воспроизведение. Все получилось превосходно – правда, теперь он уже почти не сомневался в успехе. Более того – но не забывайте, пожалуйста, что я лишь пересказываю вам чужие слова – записанные ощущения оказались неотличимы от реальности. В тот момент Жоржа охватило нечто вроде религиозного экстаза. Он обладал, вне всяких сомнений, величайшим изобретением в истории. Он не только разбогатеет, но и сделает свое имя бессмертным, ибо добился того, о чем все только мечтали, а заодно избавил старость от одного из ее ужасов…

И еще он понял, что при желании может теперь расстаться с Ивонной. Но тут возникали осложнения, потребовавшие новых размышлений. И размышлений долгих.

Вы, разумеется, уже оценили, что я лишь кратко пересказываю вам суть событий. На протяжении всего этого времени Жорж оставался лояльным ассистентом так ничего и не заподозрившего профессора. До сих пор он действительно почти не переступил рамки действий, которые совершил бы при подобных обстоятельствах любой исследователь. Да, он проявил несколько большую активность, чем того требовали его служебные обязанности, но при необходимости ее было достаточно легко объяснить.

Следующий шаг требовал определенных, весьма деликатных переговоров и дополнительной траты драгоценных франков. Теперь Жорж обладал, вне всякого сомнения, весьма убедительными доказательствами того, что у него имеется весьма ценный коммерческий товар. Деловые люди в Париже на него просто накинутся. И все же определенная деликатность, и тут мы должны отдать Жоржу должное, удержала его от использования второй… э-э… записи в качестве доказательства возможностей аппарата. Как-либо замаскировать личности причастных к этому людей было невозможно, а Жорж был человеком благопристойным. «К тому же, – весьма рассудительно размышлял он, – когда компания звукозаписи решает выпустить диск, ее не удовлетворяет качество исполнения музыканта-любителя. Это задача для профессионалов». Придя к такому выводу, он, предварительно зайдя в свой банк, снова отправился в Париж.

Он и близко не стал приближаться к Пляс Пигаль, потому что там болталось множество американцев, а цены были, соответственно, умопомрачительные. Вместо этого, наведя кое-какие справки и воспользовавшись помощью нескольких понятливых таксистов, он через некоторое время оказался в до тошноты респектабельном пригороде, где вскоре уже сидел в некой приятной гостиной, ничуть не более экзотичной, чем можно было предположить.

И там, слегка смущаясь, Жорж объяснил цель своего визита некой мадам весьма благопристойного вида, чей возраст было угадать не легче, чем ее профессию. Ей было не привыкать к нестандартным запросам клиентов, но такое она услышала впервые, несмотря на свой внушительный опыт. Но клиент всегда прав (до тех пор, пока способен расплатиться), и вскоре договоренность была достигнута. Одна из юных леди и ее приятель, обладающий несколько ошеломляющей мужественностью, отправились вместе с Жоржем в провинцию. Сперва им, естественно, было трудно избавиться от определенной подозрительности, но, как к тому времени обнаружил Жорж, никакой эксперт не в силах устоять перед лестью, и вскоре у них установились превосходные отношения. Эркюль и Сюзетт пообещали Жоржу, что удовлетворение ему гарантируется.

Не сомневаюсь, что кое-кто из вас был бы рад услышать новые подробности, но вряд ли вы дождетесь их от меня. Могу лишь сказать, что Жорж – вернее, его аппарат – был очень занят, и к утру почти весь материал для записи был использован. Хотя, похоже, Эркюль – Геркулес – не зря получил свое имя…

Когда сей пикантный эпизод был завершен, у Жоржа осталось очень мало денег, зато он стал обладателем двух воистину бесценных записей. Он опять поехал в Париж, где практически без проблем заключил соглашение с некими бизнесменами, которые были настолько поражены, что подписали с ним контракт на весьма щедрых условиях, и лишь потом опомнились. Но я рад сообщить вам эту подробность, потому что ученые столь часто бывают обделены, сталкиваясь с миром финансов. Я также рад добавить, что Жорж не позабыл упомянуть в контракте и профессора Жюльена. Вы можете цинично заметить, что то было, в конце концов, изобретение профессора, и что Жоржу рано или поздно пришлось бы улаживать с ним отношения. Но мне хочется думать, что одним упоминанием в контракте дело не ограничилось.

Подробности плана использования аппарата мне, разумеется, неизвестны. Полагаю, что Жорж был чрезвычайно красноречив – хотя не требуется много красноречия, чтобы убедить любого, кто пережил ощущения, сохраненные в одной или обеих записях. Рынок тут будет огромным, неограниченным. Один только экспорт сможет поставить экономику Франции на ноги и в считаные дни ликвидировать ее долларовый дефицит – как только будут устранены некоторые препятствия. Все придется прокачивать по несколько нелегальным каналам, ибо представьте, какой шум поднимут лицемерные англосаксы, когда узнают, что за товар импортируется в их страны. «Союз матерей», «Дочери американской революции», «Лига домохозяек» и все религиозные организации поднимутся, как один. Юристы уже очень тщательно изучают проблему, и, насколько мне известно, законы, до сих пор запрещающие продажу «Тропика рака» в англоязычных странах, будут в этом случае неприменимы – по той простой причине, что вводить такие запреты никому не приходило в голову. Однако новые законы начнут требовать столь громко, что парламенту и конгрессу придется что-то делать, поэтому до поры до времени не стоит привлекать к этому изобретению излишнее внимание.

Фактически, как заметил один из директоров, если эти записи запретят, тем лучше. Они смогут заработать больше, производя меньше, потому что цены резко подскочат, и даже свехбдительные таможни не сумеют перекрыть все лазейки на границах.

Вряд ли вы удивитесь, узнав, что теперь Жорж несколько утратил интерес к гастрономическому разделу проекта. То была интересная, но явно второстепенная возможность изобретения. И действительно, это тактично признали сами директора, когда принимали устав ассоциации, потому что гастрономические удовольствия были включены в раздел «дополнительные возможности».

Жорж вернулся домой с головой в облаках и чеком на внушительную сумму в кармане. Его озарила очаровательная идея. Он подумал о том, сколько трудов приложили компании звукозаписи, чтобы мир получил полные комплекты "Сорока восьми прелюдий и фуг" или девяти симфоний. Что ж, его новая компания выпустит полный комплект записей, исполненных экспертами самых эзотерических знаний Востока и Запада. Сколько всего «опусов» потребуется? Ответ на этот вопрос, само собой, был предметом жарких дебатов на протяжении тысячелетий. В индийских руководствах, как он слышал, называлась трехзначная цифра возможных вариантов. Да, это станет интереснейшим исследованием, беспрецедентно объединяющим прибыль с удовольствием… Он уже начал предварительные исследования, пользуясь трактатами, которые было нелегко достать даже в Париже.

Если вы придете к выводу, что, занимаясь этим, Жорж пренебрег своими обычными интересами, то, увы, окажетесь правы. Он работал буквально днем и ночью, потому что до сих пор не раскрыл свои планы профессору, и почти все приходилось делать, когда лаборатория закрывалась. И одним из интересов, которым ему пришлось пренебречь, стала Ивонна.

Ее, как и любую девушку при подобных обстоятельствах, обуяло любопытство. Но теперь она стала более чем заинтригована, ибо Жорж отдалился от нее и стал так холоден… Он ее больше не любил…

То был легко предсказуемый результат. Владельцам питейных заведений необходимо остерегаться и не дегустировать слишком часто свой товар – уверен, что к вам это не относится, Дрю, – а Жорж угодил в сей капкан. Он слишком много раз запускал для себя уникальную запись, и это привело к некоторому ослаблению его сил. Более того, бедняжка Ивонна не шла ни в какое сравнение с опытной и талантливой Сюзетт. Это старая история о профессионале против любителя.

Ивонна знала лишь, что Жорж влюблен в какую-то другую женщину, и это утверждение было вполне истинным. Она заподозрила, что он ей неверен. А это уже поднимает изощренную философскую проблему, которой сейчас лучше не касаться.

Поскольку дело происходило, если вы еще не забыли, во Франции, печальный исход был неизбежен. Бедняга Жорж! Он засиделся, как обычно, допоздна в лаборатории, где Ивонна и застрелила его из старинного дуэльного пистолета. Выпьем же за его память.

– У всех ваших историй одна беда, – заметил Джон Бейнон. – Сперва вы рассказываете о каком-нибудь замечательном изобретении, а под конец выясняется, что изобретатель убит, поэтому изобретение безвозвратно утрачено. Поэтому, как полагаю, и этот аппарат был уничтожен?

– Вовсе нет, – возразил Парвис. – Если не считать судьбы бедного Жоржа, у этой истории счастливый конец. За Ивонну, разумеется, беспокоиться не стоит. Скорбящие спонсоры Жоржа быстро прибыли на место драмы и предотвратили нежелательную огласку. Будучи не только бизнесменами, но и людьми достаточно сентиментальными, он поняли, что Ивонна должна остаться на свободе. И поступили очень просто – продемонстрировали запись мэру и префекту, убедив их тем самым, что бедную девушку просто-напросто спровоцировали. Некая доля акций новой компании закрепила сделку, и стороны с искренней сердечностью расстались. Ивонне даже вернули пистолет.

– И где же тогда?.. – ехидно спросил кто-то.

– О, такие вещи быстро не делаются. Возникает вопрос о массовом производстве, сами понимаете. Вполне возможно, что распространение уже началось по частным – весьма частным – каналам. Не исключено, что в некоторых заведениях с сомнительной репутацией в районе Лейстер-сквер клиентам скоро начнут предлагать новую услугу.

– Зато название компании вы, естественно, назвать не можете, – неуважительно предположил джентльмен из Новой Англии.

В такие моменты Парвисом нельзя не восхищаться. Он даже секунды не помедлил с ответом.

– «Le Socie'te' Anonyme d' Aphrodite», – сказал он. – И еще я только что вспомнил нечто такое, что поднимет настроение вам. Они надеются обойти ваши жесткие почтовые правила и закрепиться в Америке прежде, чем начнется неизбежное слушание в конгрессе. Компания открывает филиал в Неваде: очевидно, там до сих пор может сойти с рук что угодно.

Парвис поднял стакан.

– За Жоржа Дюпена, жертву науки, – провозгласил он. – Вспомните про него, когда начнется фейерверк. И еще…

– Что? – хором спросили мы.

– Советую начать копить деньги немедленно. И продайте свои телевизоры, пока их производители еще не разорились.

Гонка вооружений[5]

Как мне уже доводилось прежде замечать, долгое время никому не удавалось прижать к стенке Гарри Парвиса, признанного краснобая «Белого оленя». В его научных знаниях сомнений не возникало – но где он их набрался? И чем можно оправдать ту фамильярность, с какой он упоминал многих членов Королевского научного общества? Следует признать, что очень многие не верили ни единому его слову. А это уже чересчур, как я недавно и несколько возбужденно заметил Биллу Темплу.

– Ты всегда ни в грош не ставишь слова Гарри, – сказал я ему, – но даже ты не сможешь не признать, что он нас всех развлекает. А не каждый из нас на такое способен.

– Уж если ты перешел на личности, – взорвался Билл, все еще не в силах смириться с тем, что несколько его совершенно серьезных рассказов некий американский издатель отверг на том основании, что они его не рассмешили, – то давай выйдем, и ты повторишь свои слова. – Он взглянул на окно, заметил, что на улице до сих пор валит снег и торопливо добавил: – Но не сегодня, а как-нибудь летом, если мы оба окажемся здесь в подходящую среду. Выпьешь еще стаканчик своего неразбавленного ананасного сока?

– Спасибо. Когда-нибудь я попрошу добавить в него джин, лишь бы тебя ошарашить. Наверное, я единственный в «Белом олене», кто может заказать его или отказаться – и отказывается.

На этом наш разговор прервался, потому что вошел объект спора. При обычных обстоятельствах это лишь добавило бы нашему с Биллом противостоянию напряженности, но поскольку Гарри привел с собой незнакомца, мы решили стать вежливыми пай-мальчиками.

– Привет всем, – сказал Гарри. – Познакомьтесь с моим другом Солли Бламбергом. Лучший мастер по спецэффектам в Голливуде.

– Давай уточним, Гарри, – печально произнес мистер Бламберг голосом, который мог бы принадлежать подвергнутому укоризне спаниелю. – Не в Голливуде. Из Голливуда.

– Тем лучше для тебя, – отмахнулся Гарри. – Сол приехал сюда, чтобы осчастливить своими талантами британскую кинопромышленность.

– А в Англии есть кинопромышленность? – встревоженно уточнил Солли. – У нас на студии все о ней говорили как-то с сомнением.

– Разумеется, есть. И даже процветает. Правительство все время повышает налоги на развлечения, что приводит ее к банкротству, а затем не дает ей умереть, подпитывая крупными грантами. Просто в этой стране так ведутся дела. Эй, Дрю, где наша книга почетных гостей? И налей нам по двойной. Солли пережил тяжелые испытания, и ему надо подкрепиться.

По-моему, если не считать взгляда как у провинившейся собаки, мистер Бламберг не производил впечатления человека, пострадавшего от чрезвычайных лишений. На нем был аккуратный костюм от «Харта, Шефнера и Маркса», а пристегнутые пуговицами уголки воротничка рубашки заканчивались где-то на середине груди. Это было очень кстати, потому что воротничок скрывал, но, к сожалению, недостаточно, его галстук. Мне стало интересно, в чем же его проблема. О, лишь бы не антиамериканская деятельность, мысленно взмолился я: это снова развяжет язык нашему ручному коммунисту, который в тот момент миролюбиво изучал в уголке ситуацию на шахматной доске.

Мы отозвались на слова Гарри сочувственным хмыканьем, а Джон довольно откровенно намекнул:

– Может, если вы нам все расскажете, вам полегчает? И вообще, нельзя упускать шанс послушать здесь кого-нибудь другого.

– Не скромничай, Джон, – тут же отозвался Гарри. – Я пока еще не устал тебя слушать. Да только сомневаюсь, что Солли захочется снова обо всем рассказывать. Верно, старина?

– Угу, – буркнул мистер Бламберг. – Рассказывай ты.

– Я знал, что этим все и кончится, – шепнул мне Джон.)

– А с чего начать? – уточнил Гарри. – С того, как Лилиан Росс пришла брать у тебя интервью?

– С чего угодно, только не с этого места, – содрогнулся Солли. – По-настоящему все началось, когда мы снимали первый сериал про «Капитана Зума».

– «Капитан Зум»? – многозначительно переспросил кто-то. – Эти два слова считаются здесь очень грубыми. Только не говорите, что именно вы несете ответственность за эту потрясающую чушь!

– Ну-ну, друзья! – примирительно сказал Гарри, выливая масло на бурные волны. – Не надо вести себя слишком сурово. Не можем же мы судить по нашим высоким стандартам буквально все. И надо же людям чем-то зарабатывать на жизнь? Кроме того, миллионам детей и подростков нравится Капитан Зум. Уверен, вы не хотите разбить их маленькие сердца – да еще незадолго до Рождества.

– Если им действительно нравится Капитан Зум, я лучше сверну им нежные шейки!

– Какая выдающаяся сентиментальность! Вынужден извиниться за слова некоторых моих соотечественников, Солли. Напомни, как там назывался первый сериал?

– «Капитан Зум и угроза с Марса».

– Ах, да, верно. Кстати, никак не пойму, почему нам вечно грозят именно с Марса? Наверное, все началось со старины Уэллса. Как знать, не нарвемся ли мы в один прекрасный день на крупную межпланетную акцию протеста – если только не сумеем доказать, что марсиане были столь же грубы по отношению к нам.

Я очень рад заявить, что никогда не видел «Угрозу с Марса» (А я видел, – простонал кто-то сзади. – И до сих пор пытаюсь забыть.), но речь сейчас не о сериале как таковом. Его создали три сценариста в баре на бульваре Уилшир. До сих пор никто не может точно сказать, что сериал получился таким из-за того, что сценаристы были пьяны, или что им приходилось непрерывно пить, чтобы не свихнуться из-за «Угрозы». Если это вас смущает, не обращайте внимания. А заботой Солли стали затребованные режиссером спецэффекты.

Во-первых, ему предстояло построить Марс. Солли полчасика полистал «Покорение пространства» и выдал набросок, который плотники быстро превратили в переспелый апельсин, парящий в пустоте и окруженный бесчисленными звездами. Это оказалось легко, зато с марсианскими городами пришлось повозиться. Попробуйте-ка придумать совершенно чужую архитектуру, да еще такую, чтобы результат не смотрелся полной нелепицей. Сомневаюсь, что подобное вообще возможно – если здравые мысли и придут в голову, то их уже наверняка где-то на Земле использовали. То, что появилось наконец в студии, было смутно византийским с некоторыми штрихами в духе Фрэнка Ллойда Райта. Тот факт, что ни одна из дверей никуда не выводила, никого не волновал, пока имелось достаточно место для схваток на мечах и всевозможной акробатики, предусмотренных сценарием.

Да-да, схваток на мечах. Вот вам цивилизация, владеющая атомной энергией, лучами смерти, космическими кораблями, телевидением и тому подобными современными удобствами, но когда дело доходит до схватки между Капитаном Зумом и злобным императором Клаггом, часы проворно отсчитываю обратно несколько столетий. Вокруг стоит толпа солдат со зловещими на вид лучеметами, но в ход их не пускает. И не только в этой сцене, а почти во всем сериале. Ну, иногда пучок искр прожжет Капитану Зуму штаны, и все. Я так полагаю, что раз эти лучи не могут летать быстрее света, он запросто и всегда может их опередить.

Тем не менее, эти орнаментированные лучеметы многих довели до головной боли. Забавно наблюдать, как охотно Голливуд гробит массу усилий на мелкие детали фильма, который сам по себе есть полная чушь. У режиссера был пунктик насчет лучеметов. Солли создал для него первую модель, напоминающую помесь базуки с мушкетоном, и был ей весьма доволен, равно как и режиссер – на один день. На следующий день великий человек ворвался в студию, размахивая отвратительным изделием из красного пластика, снабженным кнопками, линзами и рычажками.

– Глянь-ка на это, Солли! – пропыхтел он. – Мой младшенький принес это из супермаркета – это приложение к коробкам с чипсами. Приносишь десять крышечек и меняешь на одну игрушку. Черт, да они лучше наших! И они работают!

Он нажал на рычажок, из ствола вырвалась струйка воды и улетела через всю студию куда-то за звездолет Капитана Зума, где мгновенно погасила сигарету, которой не полагалось там дымиться. Из люка вылез разгневанный рабочий, увидел, кто его окатил, и проворно юркнул обратно, бормоча что-то насчет профсоюза.

Солли обследовал лучемет с некоторым раздражением, но одновременно и взглядом эксперта. Да, оружие действительно выглядело куда более впечатляюще по сравнению со всем тем, что создавал он. Солли удалился в свой кабинет, пообещав режиссеру придумать нечто подобное.

Во вторую модель он встроил все подряд, включая телеэкран. Теперь, если Капитан Зум видел нападающего на него хикодерма, ему надо было лишь включить аппарат, подождать, пока прогреются лампы, проверить селектор каналов, произвести точную настройку, навести фокус, покрутить ручки вертикальной и горизонтальной развертки – и нажать на спуск. К счастью, Капитан обладал невероятно быстрой реакцией.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Silence, please.

Вернуться

2

Джон Бейнон Харрис – известный английский фантаст, публиковавшийся под псевдонимом Джон Уиндем.

Вернуться

3

В переводе «стэмп» – почтовая марка, а «партридж» – куропатка.

Вернуться

4

Patent Pending, 1954

Вернуться

5

Armaments Race, 1954

Вернуться