# Бедабеда

Маша Трауб

Сапожник без сапог. Такое случается чаще, чем мы думаем. Блестящие учителя оказываются бессильны в обучении своих детей, первоклассные врачи не замечают собственных болезней. Главные герои этой книги заботятся о других, хотя сами нуждаются в помощи. Равнодушие и предательство близких, сложившиеся в молодости нерушимые связи, счастье и горечь воспоминаний, поиск виновных в бедах, принятие и прощение. Врач-психиатр, ведущая прием, оказывается на месте пациента. Рассказ-исповедь становится способом исцеления от ран прошлого и проблем настоящего.

Маша Трауб

© Трауб М., 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

> Моя огромная благодарность Наталии Голоденко. Спасибо за поддержку и заботу

* * *

– Добрый день. Наверное, я зря к вам пришла. Только время отниму.

– Вы уже пришли. И оплатили визит. Так что за мое время не беспокойтесь.

– А что я должна рассказать? Детские страхи? Психологические травмы? Вроде бы у меня их не было. Ну то есть как не было? Я не знаю, что считать травмой. Обычное детство. Как у всех. Если честно, я не понимаю, как рассказывать. Может, вы мне подскажете? Для меня это в новинку. Странно ведь, да – откровенничать с незнакомым человеком, пусть и врачом. Вы бы смогли?

– Наверное, нет. Но мы же бываем откровенны с попутчиками в поезде, в самолете. Так что, если вам так будет проще, представьте, что я попутчик, которого вы больше никогда не увидите, даже если обменяетесь телефонами. Ведь вы оба точно знаете, что не позвоните.

– А вы сами откровенничали? В поездах?

– Нет. Хотя, возможно, в молодости. Но у меня всегда были друзья, подруги. Им я многое рассказывала. Точнее, нет, не рассказывала. Они и без слов все понимали. И, наверное, вы правы. Я давно ни с кем не разговаривала.

– Давайте тогда у нас будет диалог. Мне будет проще. Вы мне что-то расскажете, а я вам. А можно глупый вопрос?

– Можно.

– Говорят, психологией увлекаются люди, у которых у самих не все порядке с жизнью: незакрытые гештальты, детские травмы, – и они прежде всего хотят решить собственные проблемы. Это так?

– Да, если рассматривать психологию как увлечение, хобби, то и такая мотивация возможна. Но я психиатр. Врач. Психологам не обязательно иметь медицинское образование, и они не имеют права выписывать препараты. Так что если вы вдруг…

– Нет-нет, я не собиралась идти к психологу. Просто иногда кажется, что мне очень плохо. И срочно нужна помощь, потому что я не справлюсь сама. А уже на следующий день удивляюсь, откуда такие мысли вообще появились. У вас так бывает?

– Разумеется. Это нормально. Если, конечно, вы не пережили какую-то трагедию.

– Нет, именно на ровном месте.

– На ровном месте ничего не бывает. Мне лично так кажется. Просто у каждого человека свой запас прочности и разное покрытие, что ли.

– Покрытие?

– Да, как на сковородках. Есть чугунные, тяжеленные, долговечные. Есть дешевые, китайские, через месяц можно выбрасывать. Или модные, с суперпокрытием, к которому не прикоснись – ножом не поцарапай, под холодную воду не поставь, в посудомойке не помой. Не сковородка, а нервная барышня какая-то, причем без особых талантов – в смысле толку чуть больше, чем от китайской. Ну на полгода хватит. Помните, как мы радовались, когда появились эти тефлоновые чудо-сковороды? Вот и люди так же. Есть тефлоновые, но с разной степенью изнашиваемости, что ли. Кто-то сгорает после первого же стресса, кто-то держится дольше. А есть и те счастливцы, кому повезло родиться с чугунной психикой. Не существует абсолютно здоровых людей. Не бывает жизни без потрясений. Да, есть серьезные заболевания, требующие лечения. Но никто не может считать себя нормальным, если вы об этом. Каждый человек рано или поздно попадает в ситуацию, когда ему кажется, что он сходит с ума. Еще чуть-чуть – и сорвется. Иногда это чуть-чуть отступает, и человек приходит в норму. Опять же, норма – условное понятие. Что для одного норма, для другого – настоящее безумие. Так что у меня нет ответа на ваш вопрос. И не может быть. Если вы спросите, есть ли у меня проблемы, то да, конечно. Как и у лора, гинеколога, дантиста, хирурга.

– У меня еще вопрос.

– Пожалуйста.

– Препараты. Я имею в виду антидепрессанты. Вы сами когда-нибудь принимали? Дело в том, что я побаиваюсь. А пустырник на меня давно не действует.

– А в чем заключается ваш страх?

– Не знаю. Привыкание, возможно. Голова. Я не хочу жить в аквариуме. Скажите, только честно, вы сами принимали антидепрессанты?

– Да, принимала. Надо лишь подобрать правильную дозировку. Иногда это занимает много времени, больше, чем хотелось бы.

– И вам удалось? Ну, подобрать?

– Честно?

– Да, если можно.

– Нет. Вы правильно описали – в аквариуме. Кто-то говорит, «под водой», кто-то – «в самолете, и уши заложило». Я слышала определение «будто завернули в вату» и «летишь в облаке и ждешь, кода появится чистое небо и наконец приземлишься, но этого не происходит. Облако не заканчивается». Одна моя пациентка называла это состояние «разговор с мамой». Оказалось, что она впадала чуть ли не в транс, когда мама заводила с ней разговор «на важные темы». Ей было четырнадцать, а ко мне она попала в сорок. И мама все еще вызывала у нее эти ощущения.

– А что было с вами?

– Ничего особенного. Я просто не могла работать. Мне нужна голова, и желательно светлая. Мне нужно реагировать, причем быстро, а таблетки меня тормозили. Один раз я проглядела шизофрению. Точнее, должна была заметить болезнь сеансом ранее. Ничего ужасного не произошло, но после этого я больше не пью антидепрессанты. Даже когда совсем плохо.

– А что вы делаете? Есть замена?

– Есть, но не в том смысле, о котором вы думаете. Не нужно ломать себе руку, чтобы заглушить головную боль. Нужно найти другое. То, что вас «выключит». Для кого-то это танцы или фитнес, причем жесткий, с ежедневными тренировками. Для кого-то вышивание, рисование. Не важно.

– А для вас?

– Внучка. Мой антидепрессант – внучка. Так бывает. Дочь – сплошной стресс и все виды депрессии, начиная с послеродовой, а внучка – лекарство.

– Это ведь хорошо? То есть если я найду себе увлечение, хобби, которое меня затянет, не придется пить таблетки?

– Я должна разобраться. Может, и придется. Вышивание крестиком, к сожалению, не средство от всех болезней.

– Жаль, правда?

– Давайте все же вернемся к началу. Что, собственно, вас ко мне привело? Этот вопрос, конечно, из разряда риторических. Просто начните. Говорите о чем угодно. Хоть о погоде.

– Да, я вот вдруг вспомнила… Мне было пятнадцать, когда я попала в больницу с острым перитонитом. Аппендицит успешно вырезали. Но я влюбилась в хирурга. Он молодой и красивый. У него были теплые руки. Я его стеснялась ужасно. И все время думала о том, что он видел меня голой. Еще и побритой, ну, вы понимаете. Когда он заходил меня осматривать, я краснела, бледнела, один раз даже сознание потеряла. У меня скакал гемоглобин, родители доставали икру и гранаты. Никто не мог понять, что со мной происходит. А я то с низким давлением, восемьдесят на пятьдесят, то с температурой, то у меня рвота и диарея. И никто не мог предположить, что все симптомы вызваны влюбленностью. Швы заживали, но организм сходил с ума. Анализы пугали даже молодого хирурга. И никто не догадался просто спросить у меня, что происходит, хотя мне казалось, что все вокруг должны были заметить мои чувства, настолько они были явными. И хотела хоть с кем-нибудь поделиться. Я не понимала, почему никто не видит, даже он, мой возлюбленный. Почему смотрит в бумажки, а не на меня. Моя мама, кстати, его терпеть не могла и требовала замены – она считала, что врач мне достался неопытный.

Считается, что девочка ищет себе в мужья мужчину, похожего на отца. А я нашла себе мужа, похожего на того хирурга. И вышла за него замуж только потому, что у него всегда были теплые руки. И пальцы – длинные, красивые. А вы? Почему стали психиатром, почему сейчас сидите здесь? То есть почему вы выбрали… такой путь? И вот еще вопрос. Например, вы влюбляетесь в человека, в его профессиональные качества, чуть ли не преклоняетесь перед ним, а человек вдруг оказывается полным дураком. В бытовой ситуации. Самой банальной. Вдруг вы понимаете, что ваш знакомый, которым вы восхищались, не очень умный человек, так сказать. И что тогда делать?

– У меня такого не было. Но моя дочь как раз из тех, кто очаровывается и разочаровывается. Я, в силу возраста наверное, ничего не жду. В смысле для себя не жду. Ну и это совершенно нормально с точки зрения психики. Человеку свойственно влюбляться – не важно в кого и за что. И естественно испытывать разочарование. Плохо, когда влюбленность перерастает в одержимость. Когда чужая личность вытесняет свою собственную. Моя дочь, она не просто растворяется в человеке, в которого влюблена, – она проживает его жизнь. У нее меняются вкусы, представления, убеждения, манера одеваться – абсолютно все. Я не могу назвать это мимикрией, это нечто большее. И, откровенно говоря, меня пугает ее способность меняться не просто до костей, до подкорки, а до изменений ДНК. Каждый раз, когда это происходит, я вижу перед собой другого человека, другую женщину, но уж точно не свою дочь. Ее счастье, что она выходит из этого транса так же легко, как в него погружается. Будто ничего и не было. Я ничего не могу с этим поделать. Но у меня есть свое счастье – внучка. Она как раз из тех счастливиц, что не умеют страдать. Да-да, есть такие люди. То есть они, безусловно, переживают, но лишь до того момента, пока их самих это не затрагивает глубоко. А потом ставят заслонку. Есть такой, если хотите, психический эгоизм. Раньше мне казалось, что такие люди не способны на поступки, открытия, не умеют чувствовать всю палитру эмоций, потому как им важно сохранить себя, не навредить, не сделать прежде всего больно себе. Но теперь я понимаю, что такое свойство – дар. Моя дочь может попасть в секту, может выйти из окна, отправиться с кругосветное путешествие или уйти в монастырь. Для нее это вещи одного порядка и одних эмоций – разрушения до основания, чтобы даже фундамента не осталось. А внучка никогда подобного не совершит. Потому что все экстремальные ситуации предполагают выплеск адреналина, ломку сознания, переоценку ценностей, даже сумасшествие. Внучка никому не позволит копаться у себя в голове и не будет плясать ни под чью дудку. Она, как мне кажется, будет жить счастливо с тем мужчиной, который не станет ее любить до одури и которого не станет любить она, но который будет регулярно и вовремя выносить мусор.

– Забавно, что вы сравниваете эмоции с выносом мусора.

– Это самое точное сравнение. Я так решила для себя. Вам ведь не нужны официальные теории?

– Нет, конечно, нет. Я хотела именно этого… человеческого ощущения, что ли. Так что, пожалуйста, продолжайте.

– Странная у нас встреча получается. Я говорю больше, чем вы. Ну хорошо. Почему, собственно, нет? Если я предложу вам банальные тесты, вряд ли вы откликнетесь.

– Про ведро куда интереснее.

– Наша психика устроена как мусорное ведро. Кто-то вкладывает внутрь пакет, оставшийся от покупок, а кто-то предпочитает специальные мешки для мусора. Причем цвет иногда тоже имеет значение. Некоторые предпочитают исключительно черные и большие. Другие – яркие и небольшого объема. Вот вы когда выносите мусор? Когда ведро наполовину заполнено или когда уже приходится утрамбовывать?

– Когда почти пустое. Меня раздражает полное ведро. Я еще пакеты из-под сока и коробки сминаю или разрываю.

– Ну вот, вы сами и ответили на свой вопрос. Я же выбрасываю, когда ведро идеально полное. И ничего не разрываю, но бутылки складываю в отдельный пакет. А моя дочь устроит свалку и готова складировать мусор, пока тот не начнет вываливаться и вонять. Но все равно для нее вынос мусора превращается в испытание. Так еще в детстве было. Она не выбрасывала даже сломанные и испорченные игрушки – ей казалось, будто она выбрасывает часть себя. Но потом вдруг может выбросить все и сразу, включая нужное. Будто на мусоровозе, который сгребает без разбору, проехалась по квартире. Моя внучка не может выбросить даже карандаш, если осталась хоть малейшая надежда его поточить. Рисует до огрызка. Я легко расстаюсь с испорченными продуктами. А вот моя мама не могла выбросить даже заплесневевший сыр. Не говоря уже о хлебе. Не знаю, как мы с братом выжили в детстве. Если мама затевала оладьи, значит, у нее прокисло молоко или забродил кефир. Если начинали подгнивать грибы – жди на обед грибной суп, в котором она еще и куриные крылья, выложенные для разморозки и забытые на пару дней, могла проварить. Не помню, чтобы у нас был понос, кстати. Мама собирала остатки еды в пакеты и шла кормить собак, кошек, птиц – ей было все равно кого. Лишь бы не в мусор. А я могу выбросить только что приготовленное мясо, целую сковороду, если оно окажется пересоленным или жестким. И никогда никого не подкармливаю.

– Да, никогда не думала в эту сторону. Так моя мама говорила всегда: «Подумай в эту сторону». А вы на глаз готовите или по рецепту? Я вот, даже если точно знаю рецепт, все равно достаю свои записи и сверяюсь. И ни разу не отступила ни на грамм, хотя очень хочется добавить больше масла или меньше муки.

– Ну это тоже нормально. Вы занимались спортом когда-нибудь?

– Нет, в детстве танцевала в ансамбле, но недолго.

– Я мастер спорта по волейболу. Мы все были разные. Дали задание сделать, например, десять ударов. Я делала девять. Даже не знаю, почему не могла или не хотела сделать последний. Была у нас одна девушка, Светка, она делала четырнадцать, если было положено десять. Мы терпеть ее, кстати, не могли. Моя подруга по команде Нинка или делала четыре, или вовсе стояла болтала. Но она была талантливой, исключением из правил. Даже эти четыре удара у нее получались идеальными. А были девочки, которые делали сколько положено, ни меньше ни больше. Вот как вы думаете, кого выделял тренер? А кто большего достиг в жизни?

– Ну, это понятно. Или талантливые, или трудяги-перфекционистки.

– Да, верно. Так должно было быть. Но жизнь вносит свои коррективы. Наш тренер терпеть не мог именно перфекционисток. Он обожал Нинку, у которой было редкое преимущество и качество – «плюс старт». Знаете, что это такое?

– Когда на соревнованиях выступаешь лучше, чем на тренировках?

– Именно. У Нинки – капитана нашей команды – был этот самый «плюс старт». А еще наплевательская легкость, с которой она делала и продолжает делать абсолютно все: жить, играть, воспитывать детей. Не наплевательское отношение, а именно легкость. И еще умение отпустить ситуацию и не пережевывать ее бесконечно. Да, допустим, проиграли. Бывает. Но это уже случилось, значит, надо отпустить и думать о будущем. О следующей игре. И просто играть в удовольствие. Чтобы каждый точный бросок казался будто случайным и оттого красивым. Нинка даже со спортом рассталась легко, без трагедии. Для меня – да, было тяжело принять, что я не стану, например, олимпийской чемпионкой, и в восемнадцать лет осознать, что я ничего не знаю, ничего не умею, кроме как мячик бросать. Я переживала. И не знаю, смогла бы окончить институт, если бы не Нинка. Ей не было страшно, не было обидно – почему у нас не сложилось, почему столько лет профессионального спорта пошли псу под хвост. Знаете, она ведь действительно стала отличным врачом. Ну и я благодаря ей. Нинке было интересно учиться, а я, скорее, отличалась ответственностью и свойством характера доводить дело до конца. Но я бы с тем же успехом могла стать не врачом, а, например, бухгалтером. Знаете, есть поговорка, что у каждого психиатра должен быть свой психиатр. Так вот Нинка – мой психиатр. Мне даже говорить с ней не нужно, мы думаем в одну сторону, если хотите.

– А та самая перфекционистка? Что с ней стало?

– Светка? Она убивалась на тренировках, жопу рвала, уж извините за выражение, сейчас работает тренером, и не знаю, как ее вообще к детям подпускают ближе чем на сто метров. Она не вышла замуж, не родила детей. Перфекционистка, которая издевается над детьми и мочалит их так, что я бы ей давно голову оторвала. Но ей досталась пара талантливых девочек, которые пробились в юношескую сборную. Просто случай, повезло. Из двадцати девчонок одна точно попадается со способностями. Вот и Светке повезло. Она стала вдруг популярным тренером. Это не ее заслуга, хотя кто знает? Есть мнение, что лучшими тренерами становятся не звезды, не олимпийские чемпионы, а такие вот середнячки с неудовлетворенными амбициями. Ну и ей не жалко детей. Совсем. Они для нее материал – пластилин, глина, – из которого можно лепить. А если не получается, то не жалко скомкать и выбросить. Ведь всегда можно взять новый кусок. Наш тренер, Димдимыч, кстати, ее не подпускал даже к малышам, с которыми мы иногда занимались. Светка плевать хотела на технику, стратегию, мозг, она делает из детей машин, роботов. Я видела одну ее тренировку – дети вообще не понимают, что происходит на площадке. Мне их жаль. Димдимыч учил нас думать и видеть красоту в умных и техничных комбинациях. Не знаю, что я вдруг его вспомнила и почему вообще вам об этом рассказываю.

– Мне интересно. Продолжайте, пожалуйста. А как вы стали врачом? Почему именно врачом, а не, как вы говорили, бухгалтером?

– Спортивная квота. Играла за сборную института. В тот год спорт был на подъеме, все институты старались заполучить к себе спортсменов. Просто повезло. И Димдимыч помог. Это была его заключительная игра как тренера.

* * *

Людмила Никандровна Морозова, врач-психиатр, смотрела на сидящую перед ней женщину и не понимала, с чего вдруг так разболталась и почему обычный прием превратился чуть ли не в исповедальный монолог, причем не со стороны пациента. И что вообще на нее вдруг нашло? Вряд ли дело в пациентке, которая в ее услугах, откровенно говоря, не нуждалась вовсе. Но таковы были последние тенденции, которые Людмила Никандровна как врач могла только приветствовать. Мода на психологов, большую часть которых составляли самоучки-домохозяйки, желавшие стать дизайнерами или писательницами, но вдруг решившие, что все понимают в человеческих душах, к счастью, начала проходить. Людмилу Никандровну раздражало не столько поветрие на псевдоцелителей, сколько неправильное написание специальности. У нее на приеме была одна такая доморощенная психологиня, которая тут же вручила визитку, на которой значилось «психиато́р».

– У вас ошибка, – указала Людмила Никандровна.

Дамочка что-то говорила, а Людмила Никандровна искренне ей завидовала. Этот синдром, когда ты считаешь, что абсолютно все понимаешь в профессии, обычно настигает студентов после первой сессии. После второй, летней, они спят с медицинской энциклопедией и находят у себя все болезни сразу. Но эта пациентка застыла на стадии всезнания. Людмила Никандровна поражалась, даже восторгалась, непогрешимой уверенностью этой дамы в собственных знаниях. Она считала, что на основании личного опыта – «целых трех лет брака» – может специализироваться на семейной психотерапии. И пришла на прием к психиатру, чтобы разобраться в синдроме Мюнхгаузена, который тоже вошел в моду. Все находили этот синдром или у себя, или у близких. Дамочка даже выучила слово «делегированный» и старалась использовать его в речи как можно чаще.

Людмила Никандровна тогда от усталости и раздражения повела себя некорректно – посоветовала женщине переключиться на дизайн, желательно ландшафтный, поскольку растения тоже жалко, но не так сильно, как людей. К собственному облегчению, пациентку она больше не увидела.

Так что она заранее приветствовала таких пациентов, которые за помощью и рецептом шли к врачу, а не занимались самолечением, колдовством и целительством. Но в этом случае она совершенно растерялась.

Анна – так представилась молодая женщина – пришла не с улицы, а по рекомендации давней, еще со школьных и студенческих времен, лучшей подруги Людмилы Никандровны. Нинка, Нина Михайловна Филиппова, была капитаном их волейбольной команды, а ныне врачом-косметологом, а если точнее – онкодерматологом. Тогда, сто лет назад, по той самой спортивной квоте им предложили выбрать любую специализацию. Людмила Никандровна, в те времена просто Мила, выбрала психиатрию, а Нина – дерматологию. Подоплека подобного выбора имелась только у Милы – она хотела разобраться с собой и собственной матерью. А еще хотела, чтобы ее никто не трогал – на их факультете царила скука. Среди студентов было несколько детей и внуков авторов учебников, по которым они учились. Нашлись и представители знаменитых врачебных династий. Ну и чокнутых на всю голову хватало. А Нина выбрала дерматологию только потому, что там не было конкурса, зато имелась своя рок-группа, в которой она тут же стала незаменимой ударницей, и своя команда КВН, в которой Нинка – дылда под два метра ростом, харизматичная, яркая, – тут же сделалась звездой и заводилой.

«Надо бы самой до Нинки наконец доехать», – в очередной раз подумала Людмила Никандровна, глядя на пациентку. Та была из счастливой категории женщин без возраста. Ей можно было дать от тридцати до сорока пяти, в зависимости от освещения и достижений современной эстетической медицины. Скорее всего, не больше тридцати пяти. В тридцать пять все-таки еще другая энергетика. Еще горят глаза, и в жестах прорывается импульсивность. После сорока у большинства женщин уже спокойный потухший взгляд и сквозит некая обреченность. Как правило, это никак не связано с принятием возраста и неизбежного процесса старения. Скорее, равнодушие, усталость. Многим хочется это смахнуть, стереть, пусть на время, даже короткое, и тогда случается связь. Именно случается. Как состояние опьянения в молодости, когда нахлебался дешевого вина или шампанского. Ударило в голову быстро, ярко, потянуло на подвиги, а потом голова болит так, что хочется застрелиться. Плюс побочные явления – диарея и рвота, причем одновременно. Не от алкоголя, от осознания того, что связь токсична. При крепкой психике женщина отделывается «побочкой» в виде поноса и днем, проведенным в кровати. При тонкой нервной организации на проблемы с желудком, который уже не так крепок, как в молодости, бессонницу и внеплановый поход к гинекологу накладываются стыд и прочие чувства – от предательства до брезгливости. Отрезвление от чувств наступает быстрее, чем хотелось бы. Что поделаешь – возраст, опыт.

Людмила Никандровна рассматривала сидящую перед ней молодую приятную женщину и отметала один диагноз за другим. Замужем, говорит о муже с улыбкой и нежностью. Выглядит прекрасно. Речь грамотная. Сидит ровно, спокойно, скрестив ноги на манер выпускниц католических школ – колени вместе, руки спокойные, лежат на коленях. Ни единого признака хоть малейшего расстройства. Тогда что? Зачем Нинка отправила ее на консультацию?

Нинка иногда отправляла к ней своих клиенток, которые пришли за красотой. Как правило, им помогали мягкие антидепрессанты плюс Нинкины золотые руки. Клиентки, пришедшие за порцией ботокса, и не догадывались, что Нинка онкодерматолог, причем со степенью кандидата наук. А Людмила Никандровна – не психолог-самоучка, а врач-психиатр, много лет отработавшая в наркологической клинике.

– Мила, привет, тебе позвонит женщина. Анна Смирнова. Поговори с ней, – попросила Нинка.

Людмила Никандровна состроила гримасу, которую подруга тут же почувствовала.

– Просто поговори с ней. Я тебя прошу.

– Ты что, сама не можешь ей пустырник прописать? – хмыкнула Людмила.

– Могу, конечно. Но ты же у нас психиатр, а я так, за носогубные складки отвечаю, – хохотнула Нинка.

Нет, были и особенные случаи. Как только Нинка их распознавала? Людмила Никандровна не переставала удивляться настоящему, нутряному, чутью своей подруги. Вот она была настоящим врачом. И стала бы отличным психиатром. Нина все понимала про человека, когда тот только появлялся на пороге ее кабинета. Она успевала работать в физдиспансере, в частной клинике, где женщинам обещали пусть не вечную и пусть не молодость, но достойный вид, а еще – писать научные работы, ездить на учебу, повышать квалификацию. Нинка отвечала не только за родинки, морщины, маски, чистки, уколы красоты, лазеры и прыщи, но и распознавала начальную стадию послеродовой депрессии, видела нервные тики до того, как они становились заметны окружающим, собаку съела на обсессивно-компульсивных расстройствах.

Людмила Никандровна давно потеряла интерес к профессии как к творчеству, развитию, откровению. Она всегда была ремесленником, трудягой, профессионалом высокого класса, но никогда не замечала за собой такой страсти, которая жила в Нинке. Та хотела творить, создавать, развиваться, двигаться. Защищать кандидатскую, становиться соавтором учебника. Лишь бы не стоять на месте. А Людмила Никандровна как раз хотела остановиться и замереть пусть в призрачной, но стабильности.

Людмила Никандровна стала хорошим врачом и выглядела именно так, как должен выглядеть врач, – строгая, с ранней сединой в волосах, которая вдруг вошла в моду. Нинка же ругалась матом, как в молодости, громко хохотала, рассказывала анекдоты, исключительно пошлые. В ее кабинете всегда стояла бутылка коньяка – для клиенток, которые пришли на болезненную процедуру или просто хотели вместе с порцией уколов красоты снять усталость. Постоянным клиенткам Нинка говорила: «Ну, мать, ты даешь». К молодым обращалась: «Звезда моя». Нинка, обкалывая пациенток, успевала выслушивать жалобы на любовников, мужей, детей, свекровей. Как-то Людмила Никандровна пришла к подруге по записи и сидела в общей очереди. Нинка ее даже не сразу заметила. Людмила Никандровна иногда любила приходить на прием к подруге и посидеть среди пациенток – понаблюдать. Сверить свои ощущения с Нинкиными комментариями. Людмиле Никандровне было важно убедиться, что она еще видит, слышит, чувствует.

Так происходило и раньше, во время соревнований. В какой-то момент наступал ступор, накатывал ком и сражал всю команду. Мила очень боялась именно этого состояния, когда невозможно что-либо контролировать. Кажется, ты все делаешь правильно, а ничего не выходит, и вдруг становится безразлично, что произойдет дальше. У всех этот момент наступает по-разному и проявляется тоже по-разному. У той же Светки всегда перед игрой начинался понос. Она бежала в туалет, держась за живот, и приступы повторялись снова и снова. Светка не ела, не пила перед соревнованиями, но ничего не помогало – живот крутило. Нинка же перед ответственными матчами и ела, и пила, и хоть бы одна напасть ее взяла. А с жуткого похмелья Нинка вообще играла красиво – Димдимыч аж рот открывал от восторга. Она двигалась медленно, плавно, мяч подавала с затяжкой, лениво. Комбинации тоже выстраивала вроде как примитивные на первый взгляд, ученические, но прекрасные в своей точности. А Мила впадала в ступор ближе к концу игры. У нее был особый случай – она отбивала, подавала, но на площадке не присутствовала. И за игрой наблюдала будто со стороны и сверху. И только Нинка могла всех вывести из ступора. Один раз она заперла туалет, и Светка вышла на площадку с мыслью, что обосрется. Так и сообщила.

– Ну, класс! – рассмеялась Нинка. – Если не выиграем, то хоть поржем.

А Милу в какой-то момент Нинка ущипнула за ляжку. И та вдруг очнулась, вернулась к действительности. Так что с тех пор нога Милы была в синяках, но она была благодарна подруге за найденный способ. Светке требовался закрытый туалет, а ей – щипок за ляжку.

В холле частной клиники, где работала Нинка, Мила тоже чувствовала такие щипки, чтобы вернуться к реальности. Вот подруга завела в кабинет молодую женщину, и та пробыла в кабинете ровно полтора часа. Нинка к ней так и не зашла. Но женщина вышла довольная и свежая.

– А эта женщина из первого кабинета? – уточнила Людмила Никандровна диагноз.

– Ребенку два месяца, свекровь – монстр, приходит отоспаться, – ответила подруга.

У Нинки всегда было много чокнутых на приеме, не меньше, а то и больше, чем у Людмилы Никандровны.

Например, женщина явно за семьдесят. Все лицо в глубоких морщинах, как печеное яблоко, а руки – молодые, без единого пигментного пятнышка.

– А с ней что? – спрашивала Людмила Никандровна.

– Муж ее руки любит. Он давно ослеп и чувствует только руки. Она приходит ко мне, чтобы муж думал, будто она молодая и он еще молодой. Этим его и держит. Ей восемьдесят шесть. Мужу будет девяносто. Он трогает ее руки, целует их, прижимает к лицу. Ей это важно.

– Они, наверное, больше пятидесяти лет вместе? Удивительно.

– Да они поженились пять лет назад. Встретились в парке. И не спрашивай, как он ее увидел. Не знаю. Там все дети, внуки и даже правнуки на ушах стоят, не успокоятся. А этим молодым хоть бы что. Он не видит, но чувствует. Ее руки.

Был случай, когда одна из пациенток привела к Нинке свою дочь, которая давила прыщи, жаловалась на обилие родинок, хотела исправить нос, казавшийся ей слишком курносым, и уши – девочка считала себя лопоухой. И Нинка объявила, что прием на сегодня окончен. Уж извините. Сложный случай.

Следующие три часа она читала девочке-подростку лекцию, показывая на плакатах схемы, тыча в учебник по дерматологии и объясняя все про хрящи, кости, наркоз, хирургические инструменты, включая пилу и молоток. Девчушка сидела насупившись и бубнила, что уже все решила и ее никто не переубедит. И тогда Нинка попросила маму сложной барышни выйти из кабинета, откуда вскоре послышался трехэтажный мат. Врач орала, что завтра же вместо новых сисек, носа, ушей и прочих частей тела девочка увидит больницу. Самую обычную. Но если захочет, то они еще и в психиатрическую на экскурсию заглянут, и в пластическую хирургию, а потом еще и физдиспансер. «Нина Михайловна, делайте с ней, что хотите. Я больше не могу», – всхлипнула мама девочки.

Нинка повела девочку, как и обещала, по всем больницам. Та хмыкала, равнодушно реагировала на окровавленные бинты, перевязанные лица. Но именно в физдиспансере ее подкосило – она увидела ноги фигуристок, гимнасток и других спортсменов. Молодые, красивые ноги, изувеченные кровавыми мозолями, травмами, непроходящими синяками, сорванными подчистую ногтями. Девочки ее возраста при ней сдирали приросшие к пальцам пластыри, отрывали куски ногтей. Она увидела перебинтованные груди девочек, синюшные полосы от бинтов, торчащие ребра и ужас в глазах при виде весов. После этого барышня решила, что у нее все отлично – и уши, и нос. И вообще жизнь прекрасна.

Нинка могла справиться с кем угодно, но с Настей не получилось. Людмила Никандровна часто задавала себе этот вопрос – почему не вышло с ее дочерью?

– Скажи, когда ты заметила? – спросила она как-то подругу.

– Что заметила?

– Ты понимаешь, о чем я. Настю…

– Давно…

– Почему мне не сказала?

– А ты сама не догадываешься? Как я могла сказать? Это твоя дочь, а ты – моя подруга, лучшая, как сестра. Я не хотела тебя потерять.

– Я не видела, долго не видела. Не хотела.

– Это нормально для матери.

– Не нормально для матери-психиатра!

– Мил, ну вспомни, что говорил Димдимыч. Можно сыграть на пороках, на недостатках техники, на ситуации, наконец. На удаче, репутации. Но вам оно надо? Играть нужно на собственных данных и талантах. Все остальное – фуфло. Вот так и с твоей Настей. Что бы я ни сказала, оказалось бы фуфлом. Ты должна была сама понять и признать.

* * *

Людмила Никандровна усилием воли взяла себя в руки и очнулась. Стоило ей дотронуться до ноги, она будто просыпалась и сосредоточивалась. Нинка ее давно не щипала, но мышца все помнила. Людмила Никандровна еще раз посмотрела на Анну и опять задалась вопросом: «Зачем Нинка ее к ней отправила?» Максимум – тоска заела, бытовуха. Или у мужа – кризис среднего возраста. Переоценка ценностей. Обычный страх, что жизнь проходит мимо. Людмила Никандровна продолжала размышлять, но Анна не подходила ни под один из традиционных типов ее пациентов. Людмила Никандровна даже начала злиться на Нинку – ну зачем тратить время? И ее, и этой женщины? Что Нинка вообще в ней разглядела странного? Обычная милая домохозяйка. Только от нее сама Людмила Никандровна впала в ступор, разболталась, как студентка-первокурсница, и провалила прием. Но дело даже не в этом. Диагноза нет. Женщина здорова. Тогда зачем Нинка так за нее просила?

Обычно все пациенты называли Людмилу Никандровну Людмилой Николаевной. Пару раз она была Никитишной, раза четыре как минимум Александровной и один раз Никаноровной. Пациенты не проявляли интереса к отчеству врача. Это нормально. Они могли запомнить Марьиванну, а на большее оказывались не готовы. Люди приходили со своими проблемами, а замысловатое отчество врача – еще одна проблема. Зачем его запоминать? Но Анна заметила:

– У вас необычное отчество.

– Да, папу звали Никандр, но он терпеть не мог свое имя, поэтому его все звали Коля.

– Наверняка вас тоже часто называют Николаевной. Не обижаетесь?

– Да нет.

– А меня мама называла Нюшей или Нютой. Я специально делала вид, что не слышу. Меня даже от Анютки трясти начинало. Почему нельзя называть ребенка полным именем? У нас была девочка в школе, ее звали Анна-Мария. Представляете? Так ее как только не звали – то Аня, то Маша. Наша классная издевалась над ней, называя Марией-Антуанеттой. Девочки отказывались с ней дружить. Ее мама ходила к директору и настаивала, чтобы дочь называли полным именем, а не Аней или Машей. Я завидовала этой девочке, точнее тому, что у нее такая смелая мама – не боится ходить к директору и отстаивать право дочери на полное имя. Моя мама считала, что та выпендривается. Даже сейчас она иногда называет меня Нютой. Неприятие собственного имени – это ведь тоже своего рода диагноз?

– Ну не то чтобы сразу диагноз, – рассмеялась Людмила Никандровна. – Сейчас вообще сплошное раздолье в именах. Даже у меня глаз начинает дергаться. Я вожу внучку на развивающие занятия, так там ни одной девочки с простым именем нет. Элина, Алина, Арина, Ариадна и Адриана, две Миланы, Марта. Две Евы и даже одна Сюзанна. Да что далеко ходить – мою внучку зовут Марьяна. Не Мария, а именно Марьяна – дочь тоже самовыразилась. А я на правах бабушки ласково зову ее Марьяша. А у вас есть дети?

– Есть. Сын. Ему тринадцать, – ответила Анна.

– Переходный возраст? – Людмила Никандровна все еще не понимала, зачем Нинка отправила к ней Анну.

– Нет. То есть да. Но ничего необычного. Все в рамках приличий. Я справляюсь, – ответила, улыбнувшись, Анна.

Людмила Никандровна отметила, что Анна говорит о сыне с любовью, нежностью. У многих матерей, когда они просто думают о собственном ребенке, меняется взгляд. И мало кто удерживается от соблазна достать телефон и показать фото. Так поступила и Анна – на фотографии был обычный подросток, симпатичный парень. Явно спортсмен.

– Он теннисом занимается и в футбол играет. И в баскетбол, – добавила Анна. Она явно гордилась сыном, что тоже было нормальным.

Людмила Никандровна отмела еще один диагноз. Бывают случаи, когда даже врач бессилен, да и не нужен. Вот и сейчас, перед Анной, у нее была такая пациентка, которая не нуждалась в помощи. Ирина прекрасно себя чувствовала, но пришла на прием из-за собственной матери. И как раз мать считала, что дочь точно сумасшедшая. На всю голову больная. Собственно, мать и была пациенткой Нинки и просто умоляла уговорить Людмилу Никандровну принять ее сумасшедшую дочь, у которой крыша поехала и рассудок помутился. А как не сумасшедшую, если она мужа любит больше, чем ребенка! Да-да, именно так.

Молодая женщина, пришедшая к Людмиле Никандровне только для того, чтобы ее мать уже успокоилась, прекрасно осознавала свои чувства, не отрицала их, не стеснялась. Но в ней успел поселиться комплекс вины. К тому же бабушка со своими представлениями о любви накручивала и собственного внука, каждый раз напоминая, что его мама ненормальная, раз любит мужа, а не такого прекрасного сына. Благо парень оказался достаточно здравомыслящим, увлеченным гитарой, созданием собственной группы и бабушкиных причитаний, откровенно говоря, даже не слышал, поскольку спал и ел исключительно в наушниках. Когда бабушка заставляла его снять большие профессиональные наушники, он переходил на беспроводные, которых та не замечала. Парень был счастлив, что мать занята отцом и не достает его. Да и вообще был убежден, что ему повезло с родителями – гитару новую купили, наушники подарили, колонку на Новый год обещали.

Но Ирина все же призналась Людмиле Никандровне, что иногда и сама задумывается, почему сын не вызывает у нее столько эмоций, сколько муж. Неужели она такая ужасная женщина, мать, которая не испытывает должных чувств к собственному ребенку? Или так тоже бывает? Ведь ребенка положено любить больше мужа, причем отца этого ребенка. Людмила Никандровна убедила ее в том, что ничего особенно с ней не случилось. Больше того, что ей повезло – любить. Любить мужчину, мужа, отца своего сына. И сохранять это чувство ярким и неизменным в течение столь долгого времени. Если сын не страдает, если в доме царят мир и спокойствие, если никого эта ситуация не задевает, кроме бабушки, то, значит, такая у них семья, с такими устоями. И кто сказал, что должно быть иначе именно в их случае?

Ирина ушла успокоенная, а Людмила Никандровна еще долго думала о том, что, будь она не врачом, тоже бы повела себя как та бабушка. Она искренне не понимала, как можно вообще сравнивать и оценивать любовь? И разве любовь к ребенку не должна по определению, по всем человеческим и животным законам быть в миллиард раз сильнее? И как, должно быть, странно наблюдать за этой ситуацией той самой бабушке, которая жила по другим законам: главное для женщины – ребенок. А мужчина – так, между прочим.

* * *

Анна, очевидно, пришла с проблемой, никоим образом не связанной ни с мужем, ни с ребенком в переходном возрасте, ни с самооценкой, самоопределением, принятием себя или, наоборот, неприятием. У нее все было абсолютно нормально. Но не настолько, чтобы эта нормальность могла настораживать и вызывать подозрения в более сложных диагнозах. Например, шизофреники, которыми Людмила Никандровна искренне восхищалась. Точнее, заболеванием, которое было прекрасным и чудовищным одновременно. Которое делало людей талантливыми до гениальности и безумия. И в то же время доводило до животного состояния. Более общительных, очаровательных, харизматичных людей, способных увлечь, влюбить в себя, с великолепным чувством юмора Людмила Никандровна не встречала. И от этого еще страшнее становились преображение, полная подмена личности.

* * *

– Вы давно в браке? – Людмила Никандровна сделала еще одну попытку.

– Да, давно. По нынешним временам – просто неприлично давно. Вышла замуж в двадцать один год. Родила в двадцать три.

«Двадцать три плюс тринадцать, – подсчитала про себя Людмила Никандровна. – Значит, тридцать шесть. Прекрасный возраст».

Замигал телефон. Пришла эсэмэска, и через секунду – сообщение в вотсап. И тут же завибрировал телефон, поставленный на беззвучный режим.

– Простите, – сказала Людмила Никандровна.

– Ответьте, вдруг что-то важное, – улыбнулась Анна.

Нажимая на кнопку и чувствуя себя до отвращения неловко, Людмила Никандровна думала про эту завораживающую и одновременно успокаивающую улыбку Анны. Никогда в жизни доктор Морозова не позволила бы себе ответить на звонок во время приема, но Анна так улыбнулась и таким тоном произнесла про «что-то важное», что хотелось подчиниться. Причем с облегчением и радостью. Будто кто-то наконец взял на себя ответственность и отныне будет говорить, что тебе делать, чтобы жить долго и счастливо. Кстати, мечта многих женщин и даже мужчин – переложить ответственность на кого-то, не важно, кого именно – врача, батюшку в храме, собственного мужа или жену, мать и даже ребенка. Людмила Никандровна тоже мечтала найти такого человека, но понимала, что в ее случае это совершенно, категорически невозможно. А Анна – да она будто гипнозом владела. Людмила Никандровна посмотрела на часы – прошло пятьдесят минут, но она, убей бог, не понимала, как такое могло произойти. И непонятно, что с этой Анной делать дальше. Надеяться, что больше сама не придет? А что сказать Нинке, если спросит?

Звонила дочь Людмилы Никандровны, тридцатилетняя Настя.

– У меня прием, – отчего-то шепотом, прикрывая рукой трубку, ответила Людмила Никандровна. – Да, заберу Марьяшу, конечно. Куда ты уезжаешь? Когда вернешься? Это же через две недели. Да, хорошо, спасибо, что предупредила. Да, могла и не ставить меня в известность, естественно.

– Еще раз простите, – сказала Людмила Никандровна уже Анне. – Дочь решила уехать. Неожиданно. Впрочем, как всегда. Может, и не уедет. С ней никогда не знаешь, что будет. Знаете, многим родителям хочется, чтобы их дети не взрослели и подольше оставались маленькими. А я вот уже мечтаю, чтобы моя дочь наконец перестала вести себя даже не как трудный подросток, а как шестилетка с вдруг проявившимся самосознанием.

* * *

Настя успела выйти замуж, родить дочь Марьяну, развестись, но так и не нашла времени повзрослеть. Марьяшу воспитывала Людмила Никандровна, пока Настя разбиралась с личной жизнью. Причем делала это так, как делают подростки, – бурно, каждый раз на всю жизнь, до потери сознания и желания выйти в окно. Людмила Никандровна не знала названия препарата, который помог бы ее дочери повзрослеть. Ее знания в этом случае оказались ненужными. Настя переживала сразу все кризисы, вместе взятые, – от трехлетнего до подросткового. Ее тянуло на крайности, подвиги, отрицание всего разумного и поиски смысла жизни.

– Настя, очнись, тебе уже тридцать лет. Не шестнадцать, – пыталась привести дочь в чувство Людмила Никандровна. – У тебя ребенок, ты уже разведена. Не пора ли повзрослеть? Ну сколько можно?

– Да ты в мои годы… – огрызалась Настя и повторяла жест, которым обычно оперируют дети, которые уже чувствуют себя взрослыми, но все еще вынуждены слушаться родителей. Людмила Никандровна видела этот жест, когда забирала внучку с подготовишек и какая-то бабушка выговаривала девочке лет десяти-одиннадцати, что та задержалась на продленке, опять потеряла перчатку, а ведь нужно еще успеть сделать уроки. Девочка сложила ладонь клювиком и сопровождала бабушкину речь этим клювиком, который то складывался, то раскрывался. Девочка «каркала» ладонью и приговаривала «бла-бла-бла». Бабушка собирала за внучкой сменку, искала перчатку и спрашивала, почему опять куртка грязная…

Когда Настя «чудила» в детстве, Нинка всегда предлагала один способ – «дать по жопе и отправить на сборы». Конечно, она была права. А Людмила Никандровна так и не нашла в себе силы заставить дочь заниматься спортом и уж тем более не могла поднять на нее руку. Нинкины сыновья, которым прилетало от матери-волейболистки редко, но метко, ходили шелковыми. Один раз Людмила Никандровна стала свидетельницей воспитательных методов Нинки. Ее старший восьмилетний сын Ярик на просьбу матери пойти помыть руки и идти ужинать ответил:

– Да пошла ты.

Вряд ли он полностью отдавал себе отчет в том, что значит это выражение, принесенное из детского коллектива. А если и понимал, то в силу возраста не мог оценить степень дозволенности употребления подобных слов. И уж тем более мальчик не собирался вот так прямо хамить матери. Но последствия не заставили себя ждать. Нинка развернулась и ударила Ярика по губам так, как обычно лупила мячом при подаче. Мальчик даже ойкнуть не успел, как, впрочем, и Людмила Никандровна. Он даже не заплакал. Поднес руку к губе и потом долго и с удивлением разглядывал кровь – губу Нинка сыну разбила. Людмила Никандровна кинулась к аптечке за перекисью, бинтами и успокоительным.

– Иди умойся! – рявкнула Нинка.

Ярик пулей метнулся в ванную.

– Зачем ты так? – Людмила Никандровна накапала себе валокордин, поскольку Нинка спокойно продолжала вытирать посуду.

– Затем, – ответила та.

Так было и раньше, в их спортивной молодости. Если возникал вопрос, зачем разыгрывать ту или иную комбинацию, Нинка отвечала «затем», не считая нужным пускаться в объяснения. И оказывалась права – они выигрывали именно благодаря придуманной ею схеме.

Так вышло и на сей раз. Ярик с тех пор ни разу не посмел даже ругнуться при матери. Не говоря уже о том, чтобы пропустить мимо ушей просьбу вынести мусор или помыть за собой посуду. Мать он обожал и уважал. И младший брат, Гарик, который видел поведение старшего, относился к матери с не меньшим благоговением.

Подростковый период сыновья Нинки спокойно пережили на спортивных сборах, где все гормоны выгонялись кроссами, диетами и двумя трехчасовыми тренировками в день. Мальчишки росли красивыми, самостоятельными, немногословными и, можно сказать, беспроблемными. Ну а если что-то случалось, Ярик с Гариком умоляли тренера или учителей не сообщать матери. Лучше отцу. У Нинки было аж трое мужчин, которые ее обожали, не хотели расстраивать, берегли, заботились и мечтали лишь об одном – чтобы она была счастлива.

Людмила Никандровна по-доброму завидовала подруге. Она понимала, что ни о каком везении речи нет, хотя многие говорили про Нинку, мол, «повезло ей – замуж вышла, таких сыновей родила». Подруга сама выстроила свою семью так, как выстраивала игру. И держала удар. Каждый день, каждую минуту. Она была и стратегом, и тактиком, и, естественно, капитаном. У Людмилы Никандровны играть на личном фронте не получалось. Она проиграла еще на отборочных играх. Задним умом понимала, конечно, что Нинка была миллион раз права, но, как напевал на манер песни Аллы Пугачевой их тренер Димдимыч после проигрыша, «фарш невозможно провернуть назад».

Людмила Никандровна трезво оценивала физические данные дочери. Настя не была феноменально одарена, но не без способностей. Вряд ли она стала бы баскетболисткой или волейболисткой – все-таки ростом пошла в отца, – но у нее были достаточно длинные для девочки ноги, пропорциональный торс, узкая кость. К тому же она отличалась миловидностью. Но, к сожалению, путь в гимнастки и фигуристки тоже ей был заказан – Настя природной гибкостью не обладала, чем тоже пошла в отца. Мышцы кондовые. Еще у нее оказался низкий болевой порог – совершенно не терпела боль. При попытке растянуть ее на шпагат Настя начинала орать сразу же, и это оказалось не капризом. Она действительно не могла терпеть. Так что Людмила Никандровна решила, что девочка может найти себя в другом – петь, танцевать, рисовать, играть на музыкальных инструментах, сочинять стихи, наконец. Дочь начинала заниматься вроде бы с увлечением, но теряла интерес, если занятия требовали хотя бы минимальных усилий. Людмила Никандровна не заставляла Настю, не могла надавить, отправить на занятие насильно, не обращая внимания на слезы и сопли. Девочка быстро поняла, что матерью можно манипулировать, и находила многочисленные, проверенные временем и многими поколениями детей отговорки: «спать хочу», «учительница кричит, и голос у нее противный», «живот болит».

– По жопе, – хохотала Нинка, когда Людмила Никандровна жаловалась подруге на дочь, которую невозможно было ничем увлечь. – Она лентяйка!

– Ну а вдруг ей и вправду не интересно? – Людмила Никандровна пыталась найти оправдание не столько Настиному, сколько собственному безволию.

– Ага, можно подумать, мы с тобой балдели от волейбола. Прямо спали и видели, как мяч через сетку будем кидать. Интерес приходит во время игры, как говорил наш Димдимыч.

Людмила Никандровна действительно не помнила, чтобы мечтала стать профессиональной спортсменкой и всю жизнь играть в волейбол. Да ни у кого из их команды не было такой страсти, разве что у Светки. Та – да, просто бредила волейболом. Но Нинка точно его в гробу видала.

– Ты же понимаешь, если у нас не было возможностей, то хочется, чтобы у наших детей они были, – опять оправдывалась Людмила Никандровна.

– Драмкружок, кружок по фото. Я говорю – по жопе, и пусть не выступает! – отвечала Нинка.

– Я не могу. Головой все понимаю, а толку-то. И про себя все знаю, и про Настю…

– Надо было тебе на венерологию, а не на психиатрию идти, – веселилась Нинка. – Меньше бы причинно-следственные связи искала.

Когда Настя вступила в подростковый возраст, как и сыновья Нинки, Людмила Никандровна уже на стену лезла от капризов и неконтролируемых взбрыков дочери. Та продолжала издеваться над матерью, еще в детстве уяснив, что ничего ей за это не будет. Дети пробуют край, линию, как на спортивной площадке, за которой считается «аут», но Людмила Никандровна не смогла начертить эту линию для собственной дочери. Настя становилась совершенно несносной, а ее шалости – все менее безобидными. Она, например, могла усесться на подоконник и свесить ноги с внешней стороны. Людмила Никандровна умоляла дочь так не делать, потому что опасно и вообще нельзя. Просто нельзя. Но Настя, поняв, что может произвести эффект, усаживалась на подоконник и, болтая ногами в воздухе, делала «уголок», попеременно отпуская руки.

– Слышь, звезда, если навернешься, то не сдохнешь – деревья внизу, но ноги свои красивые переломаешь и шею длинную свернешь на хрен. Ну и все, будешь овощем лежать. Мы ж тебя спасем, в лучшую больницу отвезем, – равнодушно проговорила Нинка, когда зашла в гости и увидела Настю в привычной позе в окне. Настя тут же соскочила с подоконника и никогда больше туда не садилась.

Дочь росла неряхой, что буквально выводило Людмилу Никандровну из себя. Уборка в комнате для Насти превращалась в трагедию и неизменно заканчивалась истерикой. В ее комнату вообще невозможно было зайти.

– И чё срач-то такой? – возмутилась как-то Нинка. – Не надо, что ли, ничего?