Акварели
Стихи и поэма
Геннадий Васильев

© Геннадий Васильев, 2019

ISBN 978-5-0050-5971-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Календарь

Январь

Отдам я и вере, и верности дань.

В Крещенский сочельник парит Иордань.

Морозно. Над прорубью плавится пар.

Шлет колокол в ночь за ударом удар.

В небесной пыли растворятся шумы.

Мирское застынет на кромке зимы.

И станет светло на душе и в ночи.

И звезды сведут перекрестьем лучи.

Февраль

Февраль. Достать чернил – и плакать!

Б. Пастернак

1

Февраль. Чернил уж не достать, и плакать не о чем.

Снега скрипят. Ветра воюют за своё.

Метель хлопочет за окном косматым неучем,

вслепую рыщет, ищет вход в мое жилье.

Февраль. Снега. Ветра гуляют. Тьма над крышами.

Щепотка чая. Кипяток. И наплевать!

Покуда пишется еще, покуда слышится —

пойду гулять.

Пойду чернила доставать.

2

Писать о феврале навзрыд…

Б. Пастернак

Ты будешь рыдать, и пурга за окошком подвоет,
и серое небо совьется в соломенный жгут,
авто завопят, собираясь в колонну по двое…
А ты не спеши. Если надо – тебя подождут.

Тебя подождут, если надо. Пусть небо побесится,
грома насылая и молнии в гневе меча.
Рыдай, если хочешь.
Зеленое зеркало месяца
еще не тускнеет.
И не догорает свеча.

Март

Ленится дворник: лед не колот.
Конечно, март. Так что же – март?
В Сибири этот месяц долог.
Уже весна – еще зима.

И снег хрустящ, и ветер резок,
и на реке вода – паркет.
Гоня ногой снежка огрызок,
пацан смеется. Счастлив, шкет!

И я предчувствием взволнован.
Ну что же, дворник, ты заснул?
Взмахни в сердцах мятежным ломом!
Ломай паркет! Твори весну!

Апрель

Куда ты идешь? Для чего ты на землю ложишься?

В зените апрель, и пора уж на май уповать.

Ты скоро растаешь, тебя не оценят, дружище.

И в грязь тебя втопчут. И слез не дадут проливать.

Зачем этот снег? Для чего этот ветер колючий?

К чему эти серые тучи над темной горой?

В зените весна, и снежок запоздалый летучий

напрасно летит.

Он умрет, как последний герой.

Май

Еще не август, дорогая. Только май.
Еще не хлопают дожди по серым крышам.
И хлопот листьев на березе ясно слышен.
Весна.
И в небе – то звезда, то каравай.

Уже скребет скворец затылок коготком,
стремясь ремонта дать родимому жилищу.
Всего-то – май.
Но сердцу – радостней и чище.
Весна идет.
Зачем печалиться?
О ком?

Июнь

Ну, что ты нос повесил?
Зачем ты сам не свой?
Июнь. Округлый месяц,
оплаканный росой.

Взлелеян и взъерошен,
он – лета бахрома.
Весна – так это в прошлом.
А в будущем – зима?

Кого еще настигнет,
когда еще придет.
Стремителен, как «стингер»,
нечетный четный год.

Заглядываю в завтра —
печали нет как нет:
яичница на завтрак,
рассольник на обед.

И я – угрюм и весел,
и нос, и хвост – трубой!..
Июнь. Округлый месяц,
назначенный судьбой.

…Поют часы на башне
мелодию без слов.
Заглянешь в день вчерашний —
какое там число?

Июль

Июль. То жарит, то полощет,
то не дает покоя гнус.
Казалось бы, чего уж проще —
сказать: «Уеду – не вернусь!»

Сказать: «Прощай, угрюмый север,
прощай, печальная страна!»
…Вот к берегу по Енисею
бредет тяжелая волна.

Как пес, стелясь перед тобою,
лизнет подошвы: «Ну, плыви…»
И, заражен ее любовью,
ты задохнешься от любви.

Август

В Сибири август есть синоним осени.
Меняют цвет косматые леса.
Темнеют небеса. И паруса
дождей раздуты ветром.
Гнезда бросили
пернатые певцы, и весело
перед отлетом пробуют крыло.

Забиты погреба цветными банками
и печи прочищают дымоход,
сердито кашляя.
Кричит подранком и
спешит в сентябрь последний теплоход.
И важно, посреди погоды всей,
на север катит воды Енисей.

Сентябрь

Зачем нам лучшие дома, в которых делать нечего?

Не перекинуться словцом, винцом не чокнуться.

Зачем нам странные дома, в которых вечером

печалью светится лицо, и можно чокнуться?

Приходят поздние друзья – осенние оборвыши.

Ни горя с ними не хлебнуть, ни трубки выкурить.

Сентябрь мешает колера, заботой морщит лоб.

И уж теперь до октября его не выкурить.

Зачем нам новые дома? Нам в старых делать нечего.

Пойдем с тобой туда, где осень в пламень сложена.

Пойдем пораньше, а вернемся поздно вечером.

Сентябрь пылает, как куплет, удачно сложенный.

Октябрь

Раннее утро. Серое небо. Дождь со снегом.

Не было прежде такой печали: октябрь – в самом начале.

Что же тут нового? Что тут печалиться? Невидаль эка!

Это распутство меня почему-то не огорчает.

Сыплет летучий снежок анонсом зимы колючей.

Ловит пацан снежинки ртом, разбойник: мокрое дело!

Снова влезть в сапоги и калоши – это ль не случай!

Осень на голое тело дырявый халат надела.

Ноябрь

Ноябрьский сплин. Серебряная осень.

Халва небес – хоть мажь ее на кус.

И, медный звон в сердцах швыряя оземь,

звонарь зашелся. Гнев его – кургуз.

Короткий день сменяет заступ ночи.

Пора уснуть – поди, сочти до ста.

…Поет ли кто? Не то: река лопочет

и обещает скорый ледостав.

Декабрь

1

В почерневших ветвях не заблудится солнечный луч.

Он чуть-чуть поплутает – и выйдет опять на свободу.

Надо ж так исхитриться: и в ступе воды потолочь —

и из ступы извлечь не только толченую воду.

Слово – тот воробей, что склюет из кормушки зерно,

прочирикает: «Чур меня!», крылышком чиркнет – и ходу.

Я – из племени меченых, коему право дано

бить по ветру крылом и слова отпускать на свободу.

Пусть сбиваются в стаи. Пусть ходят под рифмой и без,

не беду накликая – из бездны звезду извлекая.

В почерневших ветвях не споткнется осколок небес,

он чуть-чуть поплутает – и в небо вернется, сверкая.

Календарь декабрем выпадает. Вот-вот Рождество.

И подарки доспеют, и звездами небо заплачет.

С нами вот что случится: еще не увидев волхвов,

мы поймем: что-то будет.

Кто-то грядет, не иначе.

2

Декабрем календарь не кончается, нет.

Прокрадется сквозь шторы простуженный свет.

Пробирается свет. Распускается звон.

Длинноносая птица спешит на поклон.

Забинтовано небо аптечным бинтом.

Ртутный столбик с утра говорит не о том.

И стоит на своем, и упасть не спешит.

Ветер птице атласные перья пушит.

Робко прячется солнечный заяц в углу.

Пробирается луч сквозь молочную мглу.

В черных ветках, как в строчках, запутался день.

Распускается звон. Уменьшается тень.

Ты проснешься, стряхнешь с покрывала перо.

Удивишься – как вымахал за ночь сугроб,

как напуганный заяц глядит из угла…

И протянешь ладонь.

И расправишь крыла.

Акварели

Касанье о душу души
тогда не могло не оставить
ожога, тогда не могло
бесследно пройти для души.
Но нет: только легкий ушиб,
лишь нежности трата пустая.

…И только теперь обожгло
касанье о душу
души.

«Позабуду старые печали…»

Позабуду старые печали,
новую придумаю печаль.
Я и полюбить тебя – не чаял.
Мне и разлюбить тебя – не жаль.

Так ли? Зубоскаля над собою,
я сижу на кухне, как сверчок,
просклоняв «любовь, любви» – с любовью
разминаю пальцами бычок.

Дремлет кот, уткнувшись носом в угол,
тикает будильник-стукачок…
До конца положенного круга
сколько нам осталось, старичок?

Забывая старые замашки,
соблюдаю сдержанность в письме.
За окошком – клочья промокашки —
из снежинок состоящий снег.

Состоящий сплошь из аллегорий,
лунный свет ложится на бугор…
Дважды два – четыре. Горе – горе.
Счастья – нет. И кончим разговор.

Осень

Эта осень
пришла и дунула
серой сыростью
по полям.
Эта осень
сплеча придумала
почерневшие тополя.

Отыскав, проложила скатертью
к нам дорогу
издалека.
Перекатною голью катятся
перелетные облака.

То они закурлычут, жалуясь,
то они загогочут, злясь,
то на землю дождем пожалуют —
и разжалуют землю
в грязь…

Эта осень пришла
недобрая,
необычно пришла, не в срок.
Эта осень
перроном дрогнула,
убегающим
из-под ног.

И скатились
к нулю по Цельсию
две слезинки в колесный стон.
Неожиданна, как агрессия,
сыплет осень
сухим
листом.

* * *

Мир был еще таким новым,

что многие вещи не имели названия,

и на них приходилось показывать пальцем.

Г.Г.Маркес. «Сто лет одиночества»

Когда бы я знала, что ты уже был у меня

тогда, когда мир еще только терпел сотворенье,

когда еще не было белого стихотворенья,

когда еще не было ночи и не было дня,

когда бы я знала, когда б разглядела, любя,

тогда, когда тверди и тверди едва обозначив, —

«А может быть, как-нибудь все это переиначить

и сделать не так?» – так Творец размышлял про тебя,

поскольку еще про кого же ему размышлять?

Ни духа вокруг. Ни души. Ни слезинки, ни слова.

И переиначивал, и сотворял тебя снова.

Когда бы я знала. Когда б я могла это знать.

И был ты – и не был. И снова ты не был – и был.

И вот завершилось творенье. Когда бы я знала!

И мир, торопясь, становился всемирным вокзалом,

но в нем еще слышалось чистое пенье трубы.

Тогда, когда все объяснялись одним языком,

когда еще не родилось мастерство перевода,

и слово «свобода»… да не было слова «свобода»,

свобода еще не надела словесных оков.

Свобода была – как младенец: светла и нага,

никак не звалась и ничем себя не выдавала.

Она ликовала! Она, как дитя, ликовала!

Была она светом дневным – и теплом очага.

Слова не нужны, где теплом согревает очаг.

Где царствует свет – не важны очертанья предметов.

Когда бы я знала, когда б догадалась об этом —

все шло бы иначе. Скорее. Не так, как сейчас.

Не знала.

И время застыло на мертвых часах.

И сердце заныло, по жилам гоняя водицу.

И я поняла: еще час не назначен родиться

и мне, и тому, кто качнет мою жизнь на весах.

И небо моля, на лицо уложила ладонь,

закрыла глаза – и услышала голос далекий:

«Я был у тебя! Я давно уж стою на пороге!

Когда бы ты знала – я твой негасимый огонь!»

И вот я увидела: там, на краю, на краю,

у самой черты горизонта, на грани покоя

стоишь, молчаливый, и машешь кому-то рукою,

и машешь рукою – и в сторону смотришь мою.

Мария

1

Простишь ли, Мария, мне звук опрометчивый тот,

который, два имени накрепко соединивши,

смятенного духа и плоти уродливый плод,

свободу однажды обрел – о, Мария, простишь ли?

Простишь ли заплеванный пеной морскою причал,

куда я тебя провожать выходил на рассвете,

где после, с восходом луны, осторожно встречал,

где мокрый песок да рыбацкие дряхлые сети

висели на белых от высохшей соли столбах…

Ты каждую ночь приплывала на узенькой лодке.

И весело было – избавить тебя от рубах,

себя – от тоски и от страха!..

Звериной походкой,

точнее – побежкой неслась за окошком луна.

В рыбацкой лачуге шарахались тени под лавки.

Простишь ли, Мария… Бокал азиатский вина

сильнее пьянил, чем теперешний спирт без разбавки.

Коптила свеча или лампа с плохим фитилем.

Под грязным стеклом рыжеватое морщилось пламя.

Лачуга казалась не то чтоб совсем кораблем —

скорлупкой рыбачьей, замученной в море штормами.

А море и правда штормило. Мы слышали, как

ломаются волны о берег, просоленный, крепкий,

как ветер кряхтит, отрывая от гор облака,

швыряя с размаху их в белые хищные гребни.

И не было в мире греха, что считался б грехом,

поскольку хозяйничал дьявол от тверди до тверди.

И весело, весело было – единым глотком

бокал осушить, ожидая рассвета, как смерти!

Простишь ли, Мария… Рассвет был изящен и сух.

Уже не штормило, и берег блестел от ракушек.

И было расстаться легко.

Только, названный вслух,

тот звук опрометчивый крепче вязал наши души,

чем узел морской.

Щекотнула губами висок,

толкнулась легко, заскользила – все дальше… все ближе…

Причал опустевший, заплеванный пеной песок,

да волны ленивые берег просоленный лижут.

Мария! Мария! Бывает – шумит за окном,

то ливень шумит, то следы заметающий ветер, —

покажется вдруг: это море царапает дно,

совсем не фонарь, а луна одуревшая светит.

И я в подоконник упрусь, припадая к окну,

и вижу: на белых столбах – полусгнившие сети.

И узкая лодка плывет, попирая волну.

Все дальше от берега, все – вдалеке – неприметней.

2

Шьет Мария рубаху себе из холста.

Над Марией ночная висит темнота,

неподвижна. Лишь пламени чуткая тень

чуть качнется порой – и поскачут со стен

тень Марии, холста, тень иголки в руке,

тень свечи, тень печи, тень кольца в потолке,

на которой качается тень колыбели.

Спит младенец. Ах, как ему все надоели!

Как вы, Господи, все надоели ему!

Он проснется, уставится в теплую тьму,

что висит над Марией, над хижиной, над

колыбелью, над миром, который не рад

ни Марии, ни новой рубахе ее,

ни младенцу, над миром, что весь – забытье.

Что ему этот сморщенный отпрыск недельный?

И заплачет в своей колыбели младенец.

И Мария, склонившись, отложит шитье,

и качнет колыбель, и на чадо свое

поглядит, как на чудо, увидеть стремясь

эту легкую нить, эту дивную связь

меж младенцем, что страхом полночным влеком, —

и холодного берега черным песком,

и заплеванным пеной прилива причалом,

у которого лодку волною качало…

А когда за окном задрожит темнота,

и Мария рубаху дошьет из холста,

и послушные тени отпляшут свое, —

на мгновенье Марию возьмет забытье.

И она в небесах не увидит звезду

и волхвам не откроет. А те подойдут

и, тихонечко стукнув доскою дверною,

не услышав ответа, пройдут стороною…

Рождество. Иосиф

1

Ах, у любви свои резоны,

свои златые купола.

Опять, тепла не по сезону,

зима зимы не сберегла.

Снега становятся водицей,

к земле спешившею зазря.

И радость пьяная светится

на мокрой морде января.

И я бы выпил белой водки

или хоть красного вина…

И осязаемо, и кротко

раздвинет облако луна.

Возьму и выпью, я не гордый.

В бокал литого хрусталя

плесну – и чокнусь с мокрой мордой,

свою тревогу оголя.

И вновь. И разобью посуду!..

Ах, дорогой мой пьяный друг!

Ведь сколько ни готовься к чуду,

оно всегда приходит вдруг.

Оно всегда наступит сразу,

и горло сдавит немота.

И заготовленную фразу

не смогут вымолвить уста.

2

…Ну вот, ну вот: стезей ведомы,

робки, возвышенны, тихи,

идут тропой, подходят к дому,

плащами скрыты, пастухи.

И – чу! – меняется погода.

Слеза застынет на бегу.

И белой стружкой с небосвода

прорехи скроет на снегу.

И мир, и суетный, и бренный,

прозрачным станет, как слюда.

Светает. Пахнет свежим сеном.

А в небе

теплится

звезда.

Сретенье

Симеон не может умереть:

он Христа покудова не видел.

Дверь в его холодную обитель

смерть никак не может одолеть.

Что же за тревога Симеону?

Он хоть стар, пожить еще не прочь,

аккуратно счет ведет поклонам,

молится и молится всю ночь.

И снедает тайная мечта

праведника в тишине обители:

вот бы никогда ему не видеть

этого блаженного Христа.

Так бы он и жил, другим на зависть,

и на убыль не пошли б года…

Но над Вифлеемом показалась

как-то ночью новая звезда.

Сделались и четче, и ясней

очертанья пламени над свечкой.

Пастухи, забыв своих овечек,

принесли младенца из яслей.

Все, что дальше будет, знал заране

праведник усердный Симеон:

в Иерусалимском Божьем храме

нового Христа увидит он,

и тогда возьмет его Господь

и зачтет молитвы и поклоны…

Ах, как не хотелось Симеону

покидать дряхлеющую плоть!

Но, когда к назначенному сроку

в храм внесли младенца, – пьян от слез,

Симеон, назначенный пророком,

вслух ему осанну произнес.

После вышел и не оглянулся,

промыслом Господним угнетен.

Той же ночью лег и не проснулся

праведник усердный Симеон.

Акварель

Валерию Кудринскому

Здесь так тихо и благостно так.
Солнце яркое, небо пустое.
Пахнут яблони терпким настоем,
утопает рябина в цветах.

Все струится желанием жить,
все стремится достичь совершенства.
И при помощи слова и жеста
ничего невозможно решить.

Ничего невозможно понять
в щебетании птичьем беспечном.
«Мир достроен, но жизнь бесконечна», —
очень просто на веру принять.

Очень просто поверить в себя
и в себе разобраться – и ахнуть.
Ах, как яблони искренне пахнут
и рябины цветами рябят!

Очень трудно сюда не прийти,
а придя – очень просто остаться,
с маетой повседневной расстаться
и былинку покоя найти.

Но прошел ветерок, и увлек
за собою мечтанья пустые.
И посыпались с яблонь цветы. И
я вспомнил, что путь мой – далек.

Художник

Юрию Попову на юбилей

Куда приводит наше ремесло,
которое мы втайне обретаем?
Холодный мир людей необитаем,
и нас сюда случайно занесло.

Как будто лампу вздули в темноте —
и озарили скудное пространство.
Неровен свет, он весь – непостоянство.
Фитиль дрожит – и внемлет пустоте.

Но выступает тень из темноты,
из пустоты выходят горлом звуки,
рождая образ, заставляя руки
готовить краски, грунтовать холсты.

Художник слеп, покуда в темноте
случайный свет не озарит детали.
Но – ремесло! Его мы обретали,
глотая тьму и внемля пустоте.

Оно теперь уводит за порог,
мешает жить, полощет криком горло,
и, подхватив, возносит к высям горним,
хоть мир людей уже не так убог.

И вот уж с кистью спаяна рука,
и Чаша Озера явилась из тумана.
И Бог вздохнул, раздвинул облака —
и поглядел на мир глазами Пана.

Три Грации

Марине Саввиных,

Румяне Внуковой,

Анне Киселевой

Явились мне три Грации вчера,

одна другой прекраснее сестра.

Явились наяву, а не во сне.

Теперь живут три Грации во мне.

Твоих картин магическая ясность,

Твоих стихов кавказская пастель,

Твоих романсов подлинность и страстность —

и Светлый Лик, и Промысел, и Цель.

Будь счастлив, Дом, в котором это было,

в котором слово множится на звук!

Живут цветы, хоть озеро остыло.

Звучат стихи. Искусство сходит с рук.

Зачем поешь, и пишешь, и колышешь

Ты гладь холста, невинную досель?

Мы – не вольны, нам все дается свыше:

вот – Светлый Лик, и Промысел, и Цель.

Прекрасен мир, где царство светотени,

где слог в цене и музыка – в весне!

По моему ль, по Вашему хотенью —

прекрасен мир!

Три Грации – во мне!

Грузия. Фрагменты

1

О, горы Грузии! Языческий восторг

и христианский трепет неподдельный!

Горел сентябрь. Наш отпуск двухнедельный

стоял в зените. Плавился восток,

а вечерами запад напоказ

катил закат на алой колеснице.

И нам порой казалось: только снится

нам вольный край по имени Кавказ.

Тифлис дышал покоем и родством,

струил вино и аромат хинкали.

И «мамин хлеб» из дедовых пекарен

был так пахуч, что пахло волшебством!

И волшебством дышало всё: река —

ее валы желтели под мостами, —

и над рекой волшебный Пиросмани

держал барашка в бережных руках.

Волшебно пел булыжник под ногой,

мы шли наверх, к короне Нарикала.

И синева прозрачно намекала,

что пропустить пора бокал-другой.

Пылал в стекле рубиновый пожар.

Бокал вскипал лозою Алазани.

И мы у груши сердце вырезали —

нас грушей щедро одарил Важа.

И это было тоже волшебство —

грузин Важа (хоть правильнее – Важа;

порой, ища изящного пассажа,

мы не щадим буквально никого!),

и виноград, и сливы сизый бок,

и спелой груши мягкая истома!..

Нам хорошо. Мы далеко от дома.

Тифлис дышал.

И плавился восток.

2

Скульптор Акакий Кабзинадзе

Бронза от времени не стареет, лишь покрывается патиной.

Патина – не паутина, хоть время – паук.

Будь удача щедрей, она платила бы золотом или платиной

за одно только золотое сечение,

выходящее из-под этих рук.

Золотое сечение, бронзовое свечение.

Патина – тусклый отблеск ушедшего. Плотина. Преграда

у забвения на пути.

Бросить ли карты веером? Вздремнуть над кофейной гущей?

Впасть в искус столоверчения,

понять чтобы: чего он хочет?

Какую сагу бормочет?

Какой мотив?

Патина – не паутина. Искусство – не искус.

Культура – культова.

Бронза от времени не стареет. Она от времени требует

жарких объятий, лютой любви огня.

Будь удача мудрей, из паутины щедрот она б соткала мастерскую скульптору,

такую, чтобы вся бронза мира могла поместиться в ней —

и покрываться патиной, победно звеня.

Старому другу

1

Был январь.
На станции «Тайга»
мы вошли в святилище буфета.
Столики на выгнутых ногах
приняли измученных поэтов.

Мы вина спросили, а еда
нас тогда не слишком занимала.
На двоих была одна беда,
да и та бедой не называлась.

Бледный свет облизывал столы,
обходя стаканы с темной влагой.
Наши мысли были так стройны,
что пера просили и бумаги.

За окном кричали поезда,
от перрона счастье уплывало.
Нас манила дальняя езда.
Шел январь.
И денег было мало.

Мы тянули терпкое вино.
Был январь. Погода подвывала.
Мы не знали, сколько нам дано, —
вот беда.
А горя было мало.

2

Редеют старые леса.
Их не осталось
Мой друг уходит на глазах.
Виной – не старость
и не усталость, не недуг
непоправимый.
Я сам – виной.
И старый друг
проходит мимо.

Идет потерянный, ничей.
Кому-то нужен?
Река ссыхается в ручей.
Мелеет дружба.
Идет туда, где есть вино
и нет вопросов.
Нам было многое дано.
Талант – как посох.

И обопрешься, шаг шагнешь —
туда ли? Так ли?
К трактирной стойке припадешь —
конец спектакля.
В бокале крепкого вина
утонет Вера.
И вот – бессонница одна,
и нет Гомера.

…Поют хмельные голоса
под хлопот кружек.
Талант летит под небеса.
Кому-то нужен?

3

А помнишь терпкое вино
под бледный свет, под вой метели?
Как много было нам дано!
Как мало мы вернуть успели…

* * *

Оле и Мише

Вы, греки древние! Вы, славные этруски!

И ты, Израиль – переполненный вокзал!

Анализ крови показал, что я – не русский,

но, к сожалению, кто я – не показал.

Мой доктор, кланяясь истории болезни,

под микроскопом каплю крови изучал.

Его старанья оказались бесполезны:

он не сумел сыскать концов моих начал.

Туманно прошлое. А будущее – странно.

Как жить, не зная – кто ты: курд или мордва?

Какие страны для тебя – родные страны?

Какие буквы для тебя – свои слова?

Да так ли важно? Жизнь – сплошное лицедейство!

Арапство Пушкину поставить ли на вид?

В моей крови ничтожной толикой – еврейство,

а по культуре я – простой космополит.

Ну, вот и сказано. И можно ставить точку.

Вот-вот двенадцать будет – середина дня.

…В Москве живет моя единственная дочка,

с еврейским мужем на два голоса звеня.

Они звенят – и сердце тает, отлетая,

и мне плевать, кто я – хохол или грузин?

И мы живем – и дни по-разному считаем,

а дней все меньше, но все больше лет и зим.

…Двенадцать бьет. В Покровке выстрелила пушка.

День обозначился рожденною строкой.

Анализ слова показал, что я – не Пушкин.

Он показал, что я – Васильев. Но – какой!..

* * *

Живите, дети! Радуйтесь всему,

что вас отныне радовать возьмется:

и дальним – нам, и ближнему – тому,

в ком признаки слепого благородства.

Дивитесь хлебу – он теперь для вас

черней и солоней, белей и слаще.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.