Александр Михайлович Плеханов, Андрей Александрович Плеханов
Военная контрразведка НКВД СССР. Тайный фронт войны 1941-1942

© Плеханов А.М., Плеханов А.А., 2016

© ООО «Издательство «Вече», 2016

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2019

Слово к читателю

Уважаемый читатель!

Когда издательство обратилось ко мне как к участнику Великой Отечественной войны с первых ее дней с просьбой ознакомиться с этой книгой и высказать свое мнение о ней, я сразу согласился не только потому, что ее название показалось мне интересным, но и потому, что она написана известными историками в области исследования деятельности спецслужб – отцом и сыном Плехановыми.

Прежде всего после празднования 70-летия Победы советского народа в Великой Отечественной войне хочу отметить, что книга вызовет повышенный интерес у читателя. Она посвящена исследованию самого трудного для страны начального периода войны и, в частности, напряженной работе органов военной контрразведки, принявших на себя основную тяжесть борьбы с подрывной деятельностью фашистских спецслужб – РСХА, абвера и гестапо.

Поэтому, дорогой читатель, наберитесь терпения и страница за страницей ознакомьтесь с содержанием этого оригинального исторического исследования. Надеюсь, что вы легко одолеете все восемь глав этого талантливого произведения.

Уже с первой главы «Накануне» на вас повеет не совсем приятный ветерок тревожных предвоенных дней, когда, казалось бы, мы были готовы к отражению фашистской агрессии, а на деле все оказалось далеко не так. Не были завершены реорганизация органов безопасности, укомплектование их опытными кадрами, создание работоспособного аппарата негласных помощников. Остался нерешенным ряд вопросов взаимодействия органов военной контрразведки с военным командованием. Тем не менее задачи, возложенные на органы военной контрразведки, они сумели выполнить.

В этом читатель может убедиться сам, прочитав третью главу книги о деятельности военных чекистов в приграничных сражениях, где они лицом к лицу встретились со спецслужбами фашистской Германии, прежде всего с абвером.

Оригинально подан в книге материал о правовом положении органов военной контрразведки, чему в ранее опубликованных изданиях не всегда уделялось должное внимание. Основной мотив данного места исторического очерка – деятельность органов военной контрразведки, даже в таких сложных условиях, как начальный период войны, осуществлялась публично, в строгом правовом поле.

Хотелось бы обратить особое внимание читателя на шестую главу очерка, где характеризуются основные направления деятельности органов военной контрразведки в начальный период войны. Здесь авторы сумели доходчиво и интересно подать материал об информационной и фильтрационной работе особых отделов, их борьбе с фашистскими шпионами, диверсантами, а также дезертирами и паникерами.

Не обошли вниманием авторы и такие направления деятельности органов военной контрразведки в начальный период войны, как их участие в проведении эвакуационных мероприятий, охране тыла действующей армии, поддержании режима секретности и сохранения государственной и военной тайны. Для читателя будет небезынтересно и то место в книге, где повествуется о зафронтовой работе военных контрразведчиков в этот период. Не случайно зафронтовая работа военных контрразведчиков в этот период затем получила широкое распространение в деятельности центрального аппарата и республиканских (краевых, областных) управлений НКВД.

Для того чтобы по достоинству оценить напряженную деятельность органов военной контрразведки в начальный период Великой Отечественной войны, следует, дорогой читатель, подробно вникнуть в содержание заключительных, седьмой и восьмой глав книги, посвященных военной контрразведке в сражении за советскую столицу и во время контрнаступления под Москвой. В них отчетливо просматриваются два этапа в деятельности органов военной контрразведки. Первый – их работа в период оборонительного сражения за Москву и второй – во время контрнаступления советских войск, когда был развеян миф о непобедимости фашистской армии. Причем авторы сумели глубоко профессионально передать незаметный на первый взгляд механизм перестройки деятельности особых отделов от обороны к наступлению. Он касается задач, сил, средств и методов реализации тех или иных мероприятий.

Вот и перевернута последняя страница этого самобытного исторического исследования, который, я надеюсь, читатели прочтут на одном дыхании. И у каждого останется в памяти образ особиста, израненного, изможденного, пропахшего дымом, порохом и кровью, но честно сделавшего свое благородное дело в самый трудный период защиты родного Отечества от нашествия немецко-фашистских захватчиков.

Участник Великой Отечественной войны с 1941 по 1945 г., заслуженный деятель науки Российской Федерации, член Союза писателей России, Почетный сотрудник органов безопасности, доктор военных наук, профессор, полковник в отставке

А. Цветков

Дело Красной армии – защищать социалистическое Отечество. Наше дело – защищать армию от всего того, что может ослабить или замедлить ее удар, что может причинить ей вред или вызвать лишние жертвы.

Ф.Э. Дзержинский[1]

Это – наша война.

А.М. Плеханов

Предисловие

Великая Отечественная война 1941–1945 гг. занимает особое место в многовековой истории России. Исполнилось 70 лет Великой Победы нашего народа в этой самой тяжелой и кровопролитной войне ХХ века. Об этой войне написаны тысячи томов, но все равно историки, публицисты, журналисты и писатели снова и снова возвращаются к событиям тех далеких, долгих 1418 дней и ночей, чтобы осмыслить и описать события от трагического июня 1941 г. до победного мая 1945 г.

Бескомпромиссная, кровопролитная и жестокая война, особенно в начальном периоде, потребовала от нашей страны мобилизации и предельного напряжения всех ее сил и средств, оборонных возможностей и прежде всего срочной перестройки работы органов государственного управления, в том числе ведомства госбезопасности, применительно к нуждам военного времени. В основу решения этой задачи был положен принцип максимальной централизации политического, хозяйственного и военного руководства. Организационно это выразилось в создании системы руководящих органов, наделенных чрезвычайными полномочиями для решения народнохозяйственных задач в интересах обороны и обеспечения безопасности, переводе экономики и всего уклада жизни страны на военные рельсы, усилении боевой мощи Красной армии и Красного флота.

Особого внимания заслуживает большая часть начального периода войны, первые десять месяцев, с 22 июня 1941 г. по 20 апреля 1942 г., потому что они были самыми тяжелыми, героическими и трагическими, включившими в себя поражения на театре военных действий в приграничном сражении, стратегическую оборону Советских Вооруженных сил, к которой они перешли на советско-германском фронте в конце июня 1941 г.: отступление в глубь страны, ожесточенные кровопролитные бои на всех фронтах, Смоленское и другие сражения, разгром немецких войск в контрнаступлении под Москвой.

Первые месяцы войны наложили свой отпечаток на весь ее дальнейший ход. Именно в этот период фактически была воссоздана Красная армия, приобретен первый боевой опыт в борьбе с противником, осуществлена эвакуация значительных материальных средств в глубокий тыл страны. В органах госбезопасности проведена реформа, позволившая сосредоточить в одном ведомстве борьбу с разведывательными и контрразведывательными службами Германии и ее союзников. В условиях военного времени была перестроена кадровая политика, мобилизованы силы и средства на отпор врагу, четко определены основные направления, формы и методы борьбы с противником, правовое положение органов и войск НКВД, налажено взаимодействие с другими наркоматами. В результате этого военная контрразведка внесла существенный вклад в разгром вермахта под Москвой и крушение плана нацистской Германии – «молниеносной войны» («блицкриг»).

Понеся большие потери в живой силе и технике в приграничье, Советский Союз сумел отстоять Москву и остановить врага. Ни в Польше, ни во Франции и Бельгии, ни в Греции и Югославии ничего подобного не происходило. Наша страна сражалась с Германией и ее союзниками на каждом рубеже[2].

Атмосфера развертывавшейся всенародной борьбы была полной противоположностью тем апатии и безразличию, которые предопределили падение Франции и других государств в 1939–1940 гг. Тогда независимость европейских стран и их институты были принесены в жертву правителями в обмен на личную безопасность. В той же Франции мелкие удовольствия и привычную удобную жизнь можно было, как казалось многим жителям этой страны, сохранить, просто отказавшись воевать. Наши соотечественники в 1941 г. были далеки от подобных мыслей, а полны решимости отстоять свободу и независимость своей Родины.

Нацисты не ожидали встретить такого упорного сопротивления, стойкости и мужества оборонявшихся при всей их на первых порах явной неподготовленности к обороне, недооценили особенности и возможности Советского Союза. «С того момента, – писал немецкий исследователь Хаффнер, – когда русскому народу стали ясны намерения Гитлера, немецкой силе была противопоставлена сила русского народа. С этого момента был ясен также исход: русские были сильнее прежде всего потому, что для них решался вопрос жизни и смерти»[3].

Исход войны был решен в результате неимоверных, нечеловеческих усилий и жертв миллионов простых людей, которые вопреки просчетам и преступлениям политиков, идеологической пропаганде сами определяли для себя ценности и идеалы. Эта победа досталась очень дорогой ценой. И совершенно прав историк советских спецслужб И.И. Леган, утверждающий, что «война – это и неудачи, и отступления, и ошибки, и кровь, и гибель солдат и офицеров, и мирных граждан, слезы родных и близких. Война – это и радость победы, которую словами не объяснишь, ее надо прочувствовать. На войне решается вопрос: быть или не быть стране?»[4].

Для народов Советского Союза война носила справедливый характер, в ходе которой она стала освободительной войной. Ведь речь шла о независимости государства, о судьбе нашего народа, который должен был одолеть противника во что бы то ни стало. В Декларации Советского Правительства от 24 сентября 1941 г. указывалось на недопустимость того, чтобы «шайка вооруженных до зубов гитлеровских разбойников, возомнивших и объявивших себя высшей расой, безнаказанно громила города, села, опустошала земли, истребляла многие тысячи и сотни тысяч мирных людей во имя осуществления бредовой идеи, господства гитлеровской банды над всем миром»[5].

Взаимоотношения России и Германии имеют многовековую историю и не всегда были безоблачными. Предшествующая история наших народов свидетельствует не только о войнах и военных конфликтах, но и о сотрудничестве и взаимовлиянии наших народов и культур, что, естественно, отразилось на глубинном, генетически обусловленном, взаимном тяготении. Но в XX в. наши государства дважды противостояли друг другу в мировых войнах. Многие публицисты и журналисты постарались, чтобы в сознании каждого из нас утвердилась фактически ненаучная точка зрения: будто бы 22 июня 1941 г. началась война только двух идеологий – нацистской и коммунистической, двух государств – Германии и Советского Союза. На деле же на полях сражений в смертельной схватке сошлись два народа – немецкий и «новая историческая общность» – советский. Один, одурманенный нацистской, расистской идеологией превосходства немецкой нации над другими народами, опьяненный победами своей армии на европейском континенте, подкормленный за счет выкачивания ресурсов из побежденных стран, в своем абсолютном большинстве веривший в своего фюрера, с лучшей армией, пожалуй, не только в Европе, но и в мире, и другой – недавно восстановивший свое народное хозяйство после Первой мировой и Гражданской войн и еще не оправившейся после «Большого террора», разделявший в своем большинстве коммунистическое мировоззрение и веривший в мощь своей «несокрушимой и легендарной» Рабоче-Крестьянской Красной армии.

Исходя из своих политических интересов на краткосрочный период, советское руководство перед войной не занимало четкой позиции по отношению к нацистской Германии, которая почти два десятилетия являлась одним из союзников СССР. Перед роковым 22 июня 1941 г. советские средства массовой информации постоянно сообщали новости о победах вермахта над войсками англо-французской буржуазной коалиции. И ничего не было удивительного в информации советских контрразведчиков в начале войны о том, что некоторые красноармейцы отказывались выполнять приказания командиров стрелять по солдатам вермахта. Даже среди советских руководителей на самом высоком уровне было убеждение, что «немецкий рабочий не позволит Гитлеру совершить агрессию против нас». Но реальность была другой.

Руководители нацистской Германии сделали все, чтобы отравить, посеять раздор между нашими народами. Поэтому отношение советских людей к немцам постепенно менялось: от доброжелательности до откровенной ненависти не только к немцам, но и ко всему немецкому. Война на многие десятилетия привела к забвению всего позитивного. Накануне войны, 30 марта 1941 г., на совещании политических и военных руководителей германского рейха А. Гитлер заявил: «Наши задачи в отношении России – разгромить ее вооруженные силы, уничтожить государство. Уничтожающий приговор большевизму не означает социального преступления, речь идет о борьбе на уничтожение. Мы ведем войну не для того, чтобы законсервировать своего противника. Будущая картина политической карты России: Северная Россия отойдет к Финляндии; протектораты – в Прибалтике, на Украине, в Белоруссии. Эта война будет резко отличаться от войны на Западе. На Востоке сама жестокость – благо для будущего»[6]. В плане «Барбаросса» утверждалось: «Создание военной державы западнее Урала не может снова стать на повестку дня, хотя бы нам для этого пришлось воевать сто лет. Все последователи фюрера должны знать: империя лишь тогда будет в безопасности, если западнее Урала не будет существовать чуждого войска»[7]. Однако реализовать эти планы нацистам не удалось по многим причинам, в том числе и той, о которой писал автор книги «Тотальный шпионаж» Курт Рис (1945 г.): «Русская авантюра Гитлера с первого же часа была обречена на провал из-за недостатка достоверных и полных данных, представленных военной разведкой». И в этом бесспорная заслуга военных контрразведчиков НКВД СССР. Но лишь в результате колоссального напряжения сил и многомиллионных жертв народам Советского Союза удалось отстоять свою независимость и освободить народы Европы от «коричневой чумы». Вооруженная борьба между СССР и Германией, продолжавшаяся почти четыре года, была жестокой и кровопролитной – от московского народного ополчения 1941 г. − до берлинского фольксштурма 1945 г.

При рассмотрении проблем истории Великой Отечественной войны следует учитывать и тот факт, что другие государства мира в ХХ в. не испытали столько потрясений, сколько их выпало на долю России, которая прошла через три революции, изнурительную Первую мировую и братоубийственную Гражданскую войны, через красный и белый террор, преобразований такого масштаба, как индустриализация и коллективизация, репрессии 1930-х гг., ломку всего уклада общественно-политической жизни в конце 1910-х и 1990-х гг. При этом нельзя забывать, что к началу 1940-х гг. прошлого столетия часть населения страны до конца не примирилась ни с коммунистической идеологией, ни с политикой советской власти и была настроена враждебно к ней.

Когда речь идет о настроениях советских людей в те годы, то следует иметь в виду, что на них не могли не сказаться события недавнего прошлого. Проследим судьбу советского человека, родившегося в 1900 г.: в 1919 г., в самый разгар Гражданской войны, он был или «белым», или «красным», но никак не нейтральным; в 1931 г. – активист по раскулачиванию, кулак или подкулачник, 1941 г. для него был годом зрелости с четко определившимся отношением к власти. Оно было разным у бывшего красноармейца и бывшего белогвардейца. Последний мог «разоружиться», стать сторонником власти, мог быть и лояльным гражданином, выполнявшим все решения органов власти под угрозой уголовного преследования, и оставаться ее врагом до конца своих дней. Понять это явление поможет ознакомление с выступлением писателя Ф.И. Панферова на ХVII съезде ВКП (б) («съезде победителей» в 1934 г.), в котором он говорил об отношении к преобразованиям в стране его земляка, односельчанина – крестьянина Матвея.

Во время Гражданской войны Матвей сражался за землю, в перерыве между боями брал ее в руки и говорил: «Сеять и пахать охота»; в годы нэпа, получив землю, дневал и ночевал в поле; во время коллективизации хотел остаться «индивидуалом», но вынужден был вступить в колхоз и плакал, когда вел свою лошадь в колхозную конюшню. Затем стал конюхом. Во время отпуска писатель спросил земляка: «Как тебе живется?» Тот ответил: «Хорошо. Хорошо с советской властью живется, с ней по пути идти, да по пути-то ей вилы в бок воткнуть!» Через несколько лет новая встреча. Дядя Матвей стал бригадиром тракторной бригады и как передовик прибыл на съезд колхозников в Москву. И на вопрос Панферова «Как тебе живется при советской власти?» ответил: «Душа на место встала!» У крестьянина Матвея ушло много лет на признание власти. А у сотен тысяч других? Ведь только в ходе «Большого террора» было арестовано более 1,5 млн человек, из них осуждены 1 млн 344 тыс., в том числе расстреляны почти 700 тыс. И в 1941 г. многие родственники этих людей, имевшие весьма смутное представление об идеологии и политике нацистов, избавление от диктаторского режима Сталина связывали с именем Гитлера.

Нацисты не без основания надеялись и на то, что сталинская внутренняя политика нанесла серьезный удар по национальным чувствам вступивших в состав СССР народов. Поэтому из числа обиженных и репрессированных появились предатели, дезертиры, пособники оккупантов, участники антисоветских вооруженных формирований. «При таком положении чему удивляться верней – тому ли, что приходу немцев было радо слишком много людей? Или еще слишком мало?», – справедливо пишет один из историков[8]. И совершенно прав писатель А.А. Проханов, указавший на эволюцию в сознании советских людей: «В 1941 г. в войну вступал разрозненный народ – раскулаченные и их палачи, наследники и белых, и красных. После Победы возник единый, спаянный, преображенный народ, которому за три года удалось восстановить страну, а потом запустить человека в космос[9].

И все же в годы войны, в это тревожное время, абсолютное большинство советских людей, забыв обиды и ошибки руководства страны, проявили отвагу и массовый героизм и на фронте, и в тылу. Подтверждением этому является труднейшая судьба Ольги Берггольц. Ее мужа расстреляли в 1937 г. как врага народа. Была арестована и Ольга, но потом ее отпустили. Ольга ответила горькими поэтическими словами на смерть мужа и дочери, которые заканчивались словами:

Как мы любили горько, грубо,
Как обманулись мы, любя,
Как на допросах, стиснув губы.
Мы отрекались от себя[10].

Ни одна страна мира не явила таких примеров жертвенности, самоотверженности и героизма, как несколько поколений бойцов и командиров, советских солдат и офицеров, не вернувшихся с войны. Из каждых ста юношей 1923–1924 гг. рождения, встретивших врага у рубежей Родины, до Победы дожил только один[11].

Казалось бы, Великая Отечественная война давно уже стала достоянием истории. Но, осмысливая ее, каждый из нас сталкивается с настоящим, потому что эта война связана с тяжелейшими испытаниями, со смертью соотечественников, родных и близких и никогда не будет только прошлым, а останется на долгие годы в сознании народа. Мы, авторы, можем гордиться тем, что и наши родные внесли свой вклад в Великую Победу: отец и дед, Плеханов Михаил Яковлевич, был начальником РО НКВД в Омской области, тесть, Важенин Георгий Александрович, – офицером «Смерш», теща, Важенина Мария Павловна, – выпускница Пермского мединститута, ушла на фронт и закончила войну в Инстербурге (Черняховск Калининградской области), дядя, Плеханов Федор Яковлевич, прошел всю войну, участвовал в обороне Ленинграда, встретил победный май в Вене, его жена, Анна Ивановна, – медицинская сестра в действующей армии, вернулся с войны дядя, Степанов Иван Тимофеевич, на полях сражений пали смертью храбрых Николай и Федор Матвеевы. Этот список можно продолжить. Трудности военной поры на своих плечах вынесли многодетные матери: Важенина Екатерина Павловна и Плеханова Анна Тимофеевна.

Старший из нас принадлежит к детям военного времени, которые не стояли в стороне: будучи школьником, выступал в военном госпитале с чтением стихов, помогал раненым писать письма и вместе со всем народом испытал трудности военного времени.

Все дальше и дальше от нас, мальчишек и девчонок военных лет, уходит война, уже десятилетия минули после ее окончания, но с прожитыми годами она как бы снова начинает приближаться, и все чаще и пронзительнее начинаешь понимать, что именно эта война и была главным событием в жизни старшего поколения. То, что поначалу нам казалось обыденным и несущественным, со временем стало значительной величиной, заслоняющей многое из того, что когда-то волновало и даже потрясало нас. Поэтому-то очевидцу начала 1940-х гг. выступать в роли историка сложнее, чем тем, кто непричастен лично к минувшим событиям.

Память человеческая не вечна, потому что люди смертны. И остается от них то, что запечатлено на бумаге и в воспоминаниях очевидцев. Память судит, будоражит Совесть. Это один из великих законов бессмертия. И каждый из нас будет лучше понимать историю Родины, если она станет восприниматься через судьбу дедушек и бабушек, отцов и матерей, независимо от того, кем они были. И совершенно прав писатель П.И. Ткаченко в своем утверждении: «Только упрощенное, ущербное сознание, лишенное живого восприятия жизни, может с такой легкостью отказываться от одних и принимать другие мировоззренческие ориентиры. Разве не урок для нас, что за неполный век, по сути, на протяжении одной человеческой жизни, нас пытаются втянуть в решительный бой за… уже противоположные «идеалы». Но жизнь народная не может поворачиваться, как флюгер, в одночасье, принесенные жертвы и пролитая кровь не пустят»[12]. И это свидетельство не догматического мышления, а реальных раздумий о своей судьбе, судьбе дела, которому посвятили всю жизнь.

Старший из нас имеет полное право отнести и в свой адрес слова поэта-суворовца Леонида Филатова из его обращения 20 декабря 2010 г. к выпускникам Ташкентского и Ленинградского СВУ НКВД-КГБ СССР, надевших погоны в 10–12 лет:

Славлю тех, кто носил погоны
С детских и юных лет.
Для кого уже стало законом
За все держать личный ответ.
Кто с поры той послевоенной
В суете нашей жизни обыденной
Не предал мечты дерзновенной
И не вычеркнул все до обидного.
Кто с десяти лет неустанно
Не давал в сердцах дружбе угаснуть,
Кто ряды смыкал постоянно,
Брешь закрыв расчету согласно.
Славлю тех, кто живет и поныне
По законам людским, а не стаи
За правдивость, что горше полыни,
И за то, что жить не устали.

Одной из причин обращения авторов к событиям тех лет является то, что споры о причинах, ходе и итогах войны не утихают до сих пор.

Авторам нет необходимости подробно останавливаться на самом ходе боевых операций, поскольку они достаточно подробно описаны во многих исторических трудах. Их внимание обращено на малоизвестные станицы истории одной из советских спецслужб, на трудную повседневную и специфическую работу в частях и подразделениях армии и флота, преимущественно на фронте и в прифронтовой полосе.

Что же написано о деятельности предтечи Смерша – военной контрразведки НКО и НКВД? Насколько эта тема разработана? В чем необходимость ее дальнейшего исследования? Дадим краткую справку.

Начнем с того, что в отечественной историографии эта проблема до последнего времени оставалась малоизученной. На то были свои причины: во-первых, господство определенных идеологических установок в историографии советского периода, где о борьбе чекистов не принято было говорить; во-вторых, закрытость источников по изучаемой проблеме; в-третьих, специфика работы органов безопасности, руководство и сотрудники которых не заинтересованы в раскрытии форм и методов деятельности.

С начала Великой Отечественной войны вышли книги и статьи «по горячим следам». У истоков изучения истории советских органов безопасности стояли непосредственные участники сражений на фронтах Великой войны. В январе 1942 г. была создана Комиссия по истории Великой Отечественной войны Академии наук СССР для научного изучения документов и материалов о войне и проведения исторических исследований во главе с профессором Г.Ф. Александровым. Следует иметь в виду, что сбор и обобщение документов о работе органов НКВД и НКГБ велись с начала войны также сотрудниками аппаратов этих ведомств, особых отделов НКО и НКВМФ СССР, Высшей школой НКВД. Но, как правило, эти материалы носили закрытый характер и не были доступны широкой общественности.

Дальнейшее изучение деятельности ОО НКВД получило в послевоенный период до середины 1950-х гг. Масштаб публикаций весьма незначителен из-за узости источниковой базы и «одномерного идеологического мышления». К тому же, действовала практика, сложившаяся с середины 1920-х гг. – почти ничего не писать о работе органов и службе войск ведомства безопасности. Она утвердилась еще при первом председателе ВЧК-ОГПУ Ф.Э. Дзержинском, который считал, что историю органов безопасности можно будет писать лишь после того, как исчезнет нужда в них»[13].

Ограничение доступа к материалам центральных и ведомственных архивов, фактическое отсутствие научных публикаций способствовали утверждению официоза и рождению различных мифов. В ход шло все что угодно, по принципу «чему-нибудь да поверят», лишь бы не верили в то, что войну выиграл русский народ. И мифы множились в диапазоне от «войну начали выигрывать только после того, как Москву облетела на самолете чудотворная икона» до «кровавой гэбни», которая только и заставила «русских рабов» воевать[14]. В годы войны эти мифы можно было как-то оправдать, но сегодня от мифов следует отказаться во имя исторической правды, как бы они ни были привлекательными. Но 1950-е годы – время и начала осмысления такого грандиозного явления, как Великая Отечественная война, когда была задана его идейно-политическая направленность, что оказало значительное влияние на последующее изучение проблемы. Существовала как бы «официальная» история, состоявшая из постановлений партии и правительства и комментариев к ним в пределах решений последнего партийного съезда. Право на жизнь имели «нормативные» знания в отрыве от реальной действительности. Идеологическое клише заменяло аргументацию, и отечественная история проигрывала от этого, потому что не было возможности сравнить различные точки зрения на пути к познанию истины.

Углубленное изучения истории Великой Отечественной войны началось с середины 1950-х гг. Частичный допуск к закрытым архивным фондам дал мощный импульс ученым, и историческая наука с известными издержками продолжила развиваться. При этом шло постоянное расширение тематики исследований: были изданы мемуары и очерки, написанные ветеранами разведки и контрразведки, начальниками управлений НКВД и НКГБ, сотрудниками этих ведомств, в том числе и особых отделов. Было положено начало изданию книг о деятельности чекистов. Вышли первые научные исследования по истории советской контрразведки в годы Великой Отечественной войны, в которых наряду с другими рассматривались и проблемы начального периода войны. Были изданы работы немецких исследователей. Их появление во многом помогло понять действия немецких спецслужб на различных участках фронтов.

С середины 1980-х гг. создаются новые условия для творческой деятельности историков: настает время дискуссий, разного рода конференций, «круглых столов» во имя более объективного освещения деятельности чекистов. Этому способствовали открытый допуск ко многим фондам архивов, рассекречивание и публикация неизвестных документов ЦК КПСС, НКВД, НКГБ и военной контрразведки, издание большого количества мемуаров и научно-популярных работ, посвященных изучению ранее закрытых тем. Параллельно начался процесс, который все более набирал силу прежде всего стараниями либеральных публицистов. Особенно обидно, когда в СМИ образ военного контрразведчика преподносился в искаженном виде, ничего общего не имевшем с героической профессией. Знакомясь с публикациями многих историков, часто встречаешься с негативной оценкой деятельности органов госбезопасности. На наш взгляд, это является автоматическим перенесением событий 1930-х гг. на 1940-е. Было бы глупо отрицать, что многие негативные стороны деятельности органов НКВД, «нажитки» сказывались и в работе военных контрразведчиков. Многие сотрудники НКВД 1940-х годов, не могли в корне изменить свое поведение, свои взгляды на борьбу с «врагами народа» в 1941–1942 гг.

В числе дискуссионных вопросов оказалась и история особых отделов. При этом, как правило, «новооткрыватели» старались принизить их роль. Безусловно, в критике деятельности военных чекистов НКВД, которая носила фундаментальный характер, существовало много направлений, но ряд из них вышел за рамки плюрализма.

Особенно опасными стали субъективные, непрофессиональные суждения, которые уводили в сторону от истины. В пылу политической полемики некоторые историки стали давать отрицательную оценку работы военной контрразведки чаще всего из-за незнания или при выполнении социального заказа. При решении служебных задач тысячи чекистов отдали свои жизни. Но вместо светлой памяти этих людей, их героического труда в ряде средств массовой информации, на экранах телевидения и кинотеатров зрителей потчуют развесистой клюквой вроде многосерийных телефильмов «Штрафбат», «Диверсант» и прочих нелепых фантазий нынешние «открыватели неизвестных страниц войны». Нам не мешало бы обратиться к опыту США и Европы, где писаке или режиссеру фильма, очерняющему даже в обобщенной форме военнослужащего периода войны, дорога в издательство или на студию закрывается. В этих странах само участие людей в боевых действиях считается священным, а прошлое становится неприкосновенно для грязных рук[15].

В результате субъективного подхода на смену былой апологетике и иконизации чекистов как «защитников Отечества» пришли их дегероизация и обличение. Новыми «исследователями» велся односторонний подбор документов во благо новой политической конъюнктуры, а сама трактовка не только не приближала к исторической истине, а отдаляла от взвешенных и исторически достоверных оценок. «Герои дня» – разного рода публицисты «делали погоду» на сенсационных фактах большей частью сомнительного свойства, «недоказанной достоверности».

У нас свободная страна. В сложнейших условиях после уничтожения Советского Союза многие представители неолибералов изображают историю войны как сплошную цепь безобразий и преступлений, даже заявляют, что никакой Великой Отечественной войны не было, а была позорная война, в которой мы, оказывается, потерпели поражение. При этом предпринимаются попытки пересмотреть всю отечественную историю. Одни заявляют, что «русский фашизм страшнее немецкого»[16]. Другие сравнивают сотрудников военной контрразведки с эсесовцами. Эти люди открыто стремятся присвоить себе монопольное право на трактовку событий нашего прошлого. Хотя большинство из них скомпрометировали себя тем, что с начала 1990 гг. сознательно преподносили обществу грубо сфальсифицированные объяснения мотивов и механизма крупных событий в нашей внутренней и внешней политике. А слово историков и участников войны, пытающихся рассматривать прошлое с объективных позиций и руководствующихся здравым смыслом, и сегодня подвергается нападкам.

Конечно, измышления фальсификаторов являются обманом и находят отклик в определенной части народа лишь потому, что честной истории советского периода так и не было создано. Еще недавно тысячи и тысячи специальных людей в институтах, академиях, управлениях, издательствах воспроизводили специальное Военное Вранье. В нашей официальной истории несколько десятилетий назад были заложены мины государственной исторической неправды[17].

А борьба с прошлыми, уже преодоленными несправедливостями, использовалась для создания несправедливостей новых, революционного беззакония. Но не велика ведь мудрость бороться с несправедливостями прошлыми, когда-то бывшими, уже изжитыми, в то время, когда это безопасно и велено…По сути, бороться со своей историей, тем самым вовсе не устанавливая справедливость, а разрушая свою нынешнюю жизнь[18]. Обращаться к тому времени столь тенденциозно, да еще и не подготовленным можно разве что с целью дальнейшего поддержания в обществе состояния гражданской войны. Других целей, тем более научных, здесь не просматривается[19].

Нашему вдумчивому читателю навязывается негативный взгляд даже на героические страницы истории войны. Как исследователи, которые называют гитлеровскую агрессию «превентивным ударом» и рассуждают о «неприемлемой цене победы», так и псевдопатриоты, находящие причины наших военных неудач в чем угодно, только не в серьезных стратегических ошибках политического руководства и, прежде всего И.В. Сталина, принимавшего единоличные решения по всем важнейшим вопросам жизни страны.

Пусть предвзятость и необъективность «новооткрывателей» останутся на их совести. Вольно или невольно некоторые журналисты стараются присвоить себе исключительное право на «объективность». Пользуясь легальными возможностями, они стараются сформировать общественное мнение в определенном «правильном» направлении. С нами ведут борьбу не недоучки, фанатики и бандиты, а образованные, подготовленные в идеологическом и финансовом отношении люди. В условиях всеобъемлющей коммерционализации часто берут верх не гражданская позиция и профессионализм. Выход на первый план непрофессиональных историков вполне объясним. Историку нужны не только документы, но и время для их осмысления, проверки, сопоставления, выработки своей точки зрения. И для читателя всегда важно проводить четкую градацию, отделив научные работы от сочинений различных журналистов, публицистов, социологов, политологов и пр. И речь идет не о принижении роли представителей этих профессий, просто это другие профессии. Они больше ставят вопросов, чем дают на них ответов. Их работы зачастую написаны без тщательной проверки документов, во многих случаях на эмоциональном подъеме и пр., что свойственно «желтой» прессе. Наступившую свободу слова многие из них восприняли однозначно как свободу без всякой ответственности. Само освещение тематики приобрело негативную направленность. К сожалению, и сегодня некоторые исторические исследования о начале войны строятся исключительно на публицистических посылах, на критике оппонентов и апологетике послевоенных взглядов. Именно в официальной истории этого периода и закладывались мины исторической неправды.

Сейчас, как никогда, для правдивого исследования истории советской военной контрразведки важны труды российских ученых, которыми за последние годы сделано немало. Важнейшее значение для изучения событий 1941 г. имеют книги профессиональных разведчиков и фронтовиков. Они много внимания уделяют исследованию причин предательства Родине, дезертирства, коллаборационизма (сотрудничества с оккупантами). Историческая литература о Великой Отечественной войне пополнилась книгами иностранных авторов о вермахте и абвере, мемуарами немецких военных.

Важным событием в исследовании истории советских органов госбезопасности явился выход по указу Президента России в 2013 г. ряда томов 12-томного издания о Великой Отечественной войне 1941–1945 гг., в том числе и «Великая Отечественная война 1941–1945 годов. Том шестой. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны». – М.: Кучково поле, 2013. Впервые в отечественной истории всесторонне показана работа сотрудников органов безопасности, которые внесли значительный вклад в победу над нацистской Германией. Данный том является результатом совместного труда представителей спецслужб и других ведущих ученых России. В основе его лежат уникальные документы и материалы центральных и региональных архивов, воспоминания ветеранов, научные исследования специалистов по данной проблеме. Но даже в таком солидном исследовании ввиду ограничения объема издания не отражена в полном объеме многогранная работа военных контрразведчиков в начале войны. Среди ряда авторов утвердилась «облегченная» точка зрения, которую они провели в томе. Суть ее сводится к тому, что следует показать роль военной контрразведки только в борьбе со шпионами, диверсантами, террористами, остальное, мол, это не наше. Но это совершенно не отражает события 1941 г. – начала 1942 г. Можно прямо сказать, что она ЗАНИМАЛИСЬ ВСЕМ, к чему ее вынуждали политическое положение и оперативная обстановка. В первые недели войны военные контрразведчики решали в оперативном порядке и несвойственные им задачи, на что отвлекалась значительная часть сил и средств.

В связи с выходом шестого тома и изданием десяти томов сборников документов по истории органов безопасности в годы Великой Отечественной войны начали звучать голоса о завершении изучения их опыта под наивным предлогом «Все написано!». Это «добросовестное» заблуждение или элементарное незнание истории Отечества?! Смеем утверждать, что наши историки по существу только делают первые шаги в осмыслении Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. Отметим, что в то время, пока в Советском Союзе писали 12-томную историю боевых действий Красной армии, в Великобритании издали 40, а в Японии – 110 томов, посвященных Второй мировой войне.

Следовательно, несмотря на наличие большого количества работ историков и публицистов, все же не даны ответы на многие вопросы о конкретной работе ОО НКВД в июне 1941 г. – апреле 1942 г. А это крайне важно для формирования мировоззрения нашего народа. Важно соблюдение одного из требований не только к историкам: с прошлым обращаться очень осторожно, не драматизировать то, что было негативным, поскольку хорошо быть умным потом, а не тогда. Об этом следует помнить нам, изучающим войну и занятым поисками истины. Тем более что на многих шкафах и дверях архивов еще висят «амбарные» замки, и до сегодняшнего дня огромные пласты документального материала все еще скрываются от народа без всякого пристойного объяснения. Тем не менее того, что уже стало достоянием исследователей, вполне достаточно, чтобы в общем оценить события 1941–1945 гг., но все еще не хватает многих деталей, чтобы разобраться по существу и дать ответы на многие вопросы, особенно по истории советских спецслужб. При этом все, что относится к воинским подвигам, должно возводиться в культ: русские всегда уничтожали своих врагов, должны уничтожать и будут уничтожать. Нельзя отрывать русских от своих корней и забывать традиции – от прибивания щитов на вратах Царьграда до установки Красного флага над Рейхстагом.

Нас порой удивляет пофигизм молодых людей. Может, оттого, что война уже далеко, может, родители ничего не объяснили, может, потому, что сегодня фашистом называют кого ни попало. Последнее, пожалуй, самое важное. Простота, с которой фашистом именуется любой, кто не мил нашей политике, та безответственность, с которой этот ярлык вешается любому несогласному в политических передачах. Все это снижает трагизм воистину героической Победы.

Сегодня, как и в прошлые времена, историческая наука выполняет две основные функции: познание прошлого и «воспитание историей». В ходе постоянной работы по воспитанию историей нельзя отклоняться от принципа правды, даже если она сурова и неприятна. Любое умолчание или приукрашивание фактов минувшего делает историю бесплодной в научном и общественном отношении, ибо всякая полуправда приносит только вред. И хорошо известно, что история состоит не только из позитивных, достойных высокой оценки фактов, но и из негативных, вызывающих протест и осуждение. «Правда о войне, даже самая горькая, нисколько не принизит величие подвига народа, а помогает еще глубже его осознать, увидеть героизм масс, позволяет правильно понять уроки и сделать необходимые выводы», – писал историк А.М. Самсонов[20]. Но правда о трагических страницах нашей истории в последнее тридцатилетие воспринималась некоторыми нашими гражданами крайне болезненно. Во времена, когда председателем КГБ СССР был Ю.В. Андропов, был взят курс на открытость этого ведомства, и профессорско-преподавательский состав Высшей школы КГБ им. Ф.Э. Дзержинского часто выступал по линии парткома и общества «Знание» с лекциями в трудовых коллективах, перед студентами вузов и др. Нам особенно памятна поездка по районам Липецкой области, августовские встреча с учителями. Мы работали вдвоем, с преподавателем Военно-воздушной академии им. Жуковского полковником С. Згоржельским: он рассказывал о новых страницах истории Красной армии, я – органов госбезопасности. Однажды получили записку такого содержания:

«В президиум, лекторам лично.

Уважаемые товарищи!

Мы благодарны Вам за интересные факты из нашей истории. О чем-то мы уже слышали, что-то узнали впервые. Но по-прежнему, а, может быть, даже еще острее встает вопрос: как же жить? Во что верить? На что надеяться. Ответьте залу. Очень тяжело жить без веры и правды».

Но мы рассказывали правду очень осторожно, не драматизируя события. И оказалось, что часть аудитории не была готова воспринять объяснение недавнего прошлого. Это потому, что задавший вопрос «…много видел счастья в бурной \ И удивительной стране. \ Она – что хорошо, что дурно, \ Не сразу втолковала мне»[21].

И все-таки зачем нам изучать историю? Тем более, что жизнь убеждает нас в том, что история ничему не учит. Каждый из нас, историков, утверждая правду, должен помнить слова известного писателя П.И. Ткаченко о том, что «никакие разоблачения и увещевания не уберегают людей от новых бед, не уберегают по той простой причине и очевидности, что история не знает повторений. Знание прошлого, его живое восприятие необходимо, но оно не спасительно. А разоблачение его, повторяюсь, бессмысленно потому, что оно невозвратно и неповторимо. Обычно в Него впадают тогда, когда не вполне понимают его истинный смысл или преднамеренно искажают его… Не только произведения литературы, не только даже самые обжигающие человеческие документы и свидетельства, но даже заповеди Божьи не ограждают еще людей от новых ошибок, не спасают от новых бед. Все равно они повторяют предшествующие ошибки с удивительной последовательностью и, кажется, неотвратимостью»[22].

Заглянуть в прошлую эпоху, всмотреться в ее персонажи нас побуждает, может быть, не вполне осознанно то, что все повторяется с пугающей последовательностью и, кажется, никакая сила не может прервать эту апоплексическую цепь. И мы всматриваемся в ту эпоху в большей мере не только для того, чтобы понять, что было там, а уяснить, что происходит теперь. И самое удивительное, как ни странно, может быть, нас ждут находки не только в архивах, а на пути трезвой оценки уже хорошо известных фактов, на которые не обращали внимание[23].

Данная книга – продолжение многолетнего исследования героической и трагической истории ОО НКВД начала войны. Она написана в условиях нарастания интереса российского общества к отечественной истории, его готовности самостоятельно оценить прошлое и понять историческую правду. Но сделать это можно лишь опираясь на труды историков.

Значимость вклада военной контрразведки в нашу Победу так велика, так масштабна, так всеохватывающа, что описать его даже в десятках книг не по силам отдельным историкам. Нужна работа многих коллективов ученых. Наш скромный труд – лишь несколько страниц будущей многотомной истории.

Авторы выражают глубокую благодарность коллегам, всем тем, кто оказал как конкретное консультативное содействие, так и моральную поддержку при подготовке, написании и выпуске книги: М.В. Алексееву, С.Г. Бандурину, К.Э. Безродному, Н.Н. Булатову, В.П. Галицкому, А.П. Горячевскому, Т.Н. Грозмани, Я.Н. Едынаку, А.А. Здановичу, В.М. Прилукову, Н.В. Передерий, В.Ф. Тимофееву, Г.А. Тихомирову, Г.К. Уторбаеву, В.Н. Хаустову и А.И. Цветкову.

Особая благодарность Людмиле Георгиевне Плехановой, которая более полувека, будучи женой и мамой, сопровождает нас по жизни, за ее бесконечное терпение и поддержку, во многом обеспечившим успех в работе.

Глава I. Накануне

Итак, каково же было международное и внутреннее положение Советского Союза? Что представляли собой Красная армия и Военно-Морской флот СССР? Каков был противник в лице армии и спецслужб нацистской Германии и ее союзников? В каком состоянии находилась советская военная контрразведка к концу июня 1941 г.?

К началу 1940-х гг. ХХ в. на Западе многие столетия внедрялся миф о русской опасности. И совершенно прав писатель В. Кожинов, утверждающий, что «многократно и громогласно возвещавшееся в Европе предупреждение, что де Россия собирается ее завоевать – не более чем пропагандируемый в тех или иных целях идеологический миф, или, вернее сказать, блеф, который, в частности, призван был оправдать походы с Запада на Россию в Смутное время, при Петре I, в 1812, 1854-м и т. д.»[24].

В 1941 г. основной ударной силой противников Советского Союза с конца 1930-х гг. стала нацистская Германия. По состоянию на 18 сентября 1940 г. угроза с ее стороны советским руководством явно недооценивалась. В этот день, ведя речь о силах вероятных противников СССР, нарком обороны С.К. Тимошенко, начальник Геншаба К.А. Мерецков представили в ЦК ВКП (б) И.В. Сталину и В.М. Молотову записку «Об основах развертывания Вооруженных Сил Советского Союза на Западе и Востоке на 1940 и 1941 гг.». В записке не без основания отмечалось, что документальными данными об оперативных планах вероятных противников Генштаб не располагает. Данное замечание отражало серьезный недостаток, имевшийся в деятельности Разведупра, сотрудники которого к концу 1940 г. не смогли добыть документальные материалы по этому вопросу, так как ослабленная репрессиями военная разведка еще не смогла завербовать агентов, работавших в высших штабах германской и японской армий[25].

20 марта 1941 г. генерал Ф.И. Голиков представил руководству доклад, содержавший сведения исключительной важности, в том числе и свое заключение: «1. На основании всех приведенных выше высказываний и возможных вариантов действий весной этого года считаю, что наиболее возможным сроком начала действий против СССР будет являться момент после победы над Англией или после заключения с ней почетного для Германии мира.

2. Слухи и документы, говорящие о неизбежности весной этого года войны против СССР, необходимо расценивать как дезинформацию, исходящую от английской и даже, может быть, германской разведки»[26].

Накануне Великой Отечественной войны обстановка на европейском континенте оставалась крайне сложной. Наряду с Германией, враждебные по отношению к СССР позиции занимали правительства Италии, Финляндии и Польши. Так, польское руководство во главе с Ю. Пилсудским вынашивало идею продвижения границ Польши на Восток за счет территории Советского Союза, главным образом, Советской Украины. Ее спецслужбы вели активную разведывательно-подрывную работу против СССР, в которую поляки настойчиво втягивали белоэмигрантские и националистические антисоветские организации[27].

Стремясь взять реванш за поражение в «зимней войне» 1939–1940 гг., Финляндия во второй половине мая 1941 г. приняла решение об участии в войне против СССР на стороне Германии. К весне 1941 г. Германия захватил почти всю Европу: в 1939 г. за 17 дней разгромила буржуазную Польшу, за шесть недель 1940 г. победила Францию, Бельгию и Голландию; весной 1941 г. оккупировала Болгарию, Югославию и Грецию.

В связи с нападением Германии на Польшу Англия и Франция 3 сентября 1939 г. объявили ей войну, но военных действий практически не вели. Эту войну сами немцы называли «сидячей войной» (Sitzkrieg).

Гитлеровские войска вышли непосредственно на границу нашей страны. До 22 июня 1941 г. Советский Союза неукоснительно соблюдал договор о ненападении, заключенный с Германией 3 августа 1939 г., по которому «Договаривающиеся Стороны обязуются воздерживаться от всякого насилия, от всякого агрессивного действия и всякого нападения в отношении друг друга как отдельно, так и совместно с другими державами». Политическое, экономическое и военное сотрудничество СССР с нацистской Германии в 1939–1941 гг. является достоверным фактом[28], и планов нападения на Германию у советских руководителей не было.

Прав историк Р. Иринархов, утверждающий, что совершенно неподтвержденной фактами является версия готовящегося превентивного удара Красной армии по войскам Германии, о чем свидетельствовала политическая обстановка, сложившаяся к 1941 г. в Европе. Вся она была или оккупирована войсками вермахта, или находилась в союзнических отношениях с Германией. «Так зачем Сталину воевать со всей Европой? Если бы он хотел нанести удар по Германии первым, то лучшего момента не было, когда немцы воевали с Францией или с Югославией. Тогда Германии пришлось бы вести боевые действия на два фронта»[29].

О несостоятельности этой версии свидетельствуют и бывшие руководители вермахта. Так, генерал В. Мюллер вспоминал: «За все время подготовки к войне против СССР вопрос о превентивном нападении со стороны России ни разу серьезно не рассматривался. Необходимые на этот случай оборонительные мероприятия не проводились – ни в пограничных районах, ни в глубине расположения германских войск не было создано никаких укрепленных рубежей… Стратегические резервы противника находятся в глубине русской территории. Это обстоятельство особенно убедительно подтверждало чисто оборонительные намерения русских»[30]. И даже известный фашистский пропагандист Фриче признал на Нюрнбергском процессе: «Никаких оснований к тому, чтобы обвинять Советский Союз в подготовке военного нападения на Германию, у нас не было»[31].

После заключения пакта о ненападения Германия не собралась выполнять все пункты договора, а старалась его максимально использовать в своих политических целях. В мае 1940 г. через источник в чешской разведке было добыто содержание выступления Й. Геббельса в узком кругу своих соратников в декабре 1939 г. Разъясняя внешнеполитическую линию гитлеровского режима, он заявил: «…Мы используем сейчас русских во имя туманного союза, а в действительности же для того, чтобы они помогали нам победить Францию, Англию, чтобы нам разместиться повсюду, где это найдет необходимым сделать наш главный штаб, и чтобы окончательно свести наши старые счеты с самой Россией… Наш самый большой враг – Франция, политически и морально. Наш экономический враг – Англия. Наш географический враг – Италия. Мы должны помешать ее влиянию в Центральной Европе, на Балканах, на Средиземном море. Но нашим смертельным врагом всегда останется СССР»[32]. Уничтожение Советского Союза должно было стать итогом молниеносной войны (Blitzkrig). Главнокомандующий Сухопутными войсками вермахта генерал-фельдмаршал В. Браухич в апреле 1941 г. заверил фюрера, что Красная армии будет разбита в ходе «ожесточенных приграничных сражений» за четыре недели, после чего «нужно будет считаться лишь с незначительным сопротивлением»[33]. А его подчиненный, начальник Генерального штаба Сухопутных войск генерал-полковник Ф. Гальдер заявил: «Советская Россия все равно, что оконное стекло: нужно только раз ударить кулаком, и она вся разлетится на куски»[34].

Однако дальновидные немецкие генералы уже тогда считали, что на стратегическую внезапность германское командование не могло рассчитывать. Самое большее, чего можно было достигнуть, – это сохранить в тайне срок наступления, чтобы тактическая внезапность облегчила вторжение на территорию Советского Союза. Уже после начала войны, 23 ноября 1941 г., английский министр иностранных дел А. Иден в письме к своему сотруднику Г. Никольсону от 13 ноября 1941 г. заявил следующее: «Старые немецкие генералы не только высказывались против кампании в России, но даже придерживались особой точки зрения в отношении наступления. А генерал фон Лееб дважды подавал в отставку»[35]. 31 января 1941 г. А. Гитлер одобрил секретную директиву Главного командования Сухопутных войск Германии. В документе, носившем название «Директива по стратегическому сосредоточению и развертыванию войск» (операция «Барбаросса»), указывалось, что операция должна быть проведена таким образом, чтобы посредством глубокого вклинивания танковых войск была уничтожена вся масса русских войск, находящихся в Западной России. При этом необходимо предотвратить возможность отступления боеспособных русских войск в обширные внутренние районы страны»[36].

30 апреля 1941 г. нацистское руководство на совещании высшего командного состава вермахта наметило начать восточный поход 22 июня 1941 г., который должен был проводиться с невероятной жестокостью. В директиве А. Гитлера речь шла о поголовном истреблении пленных комиссаров Красной армии, работников органов безопасности, представителей советской интеллигенции и военнослужащих еврейской национальности. Об этом было официально сообщено высшим командирам и начальникам штабов вермахта несколько ранее, на совещании 30 марта 1941 г., то есть за три месяца до нападения на Советский Союз.

22 ноября 1945 г. на Нюрнбергском процессе Ф. Гальдер заявил о том, что А. Гитлер прямо сказал: «Война в России будет такой, которую нельзя будет вести по рыцарским правилам. Это будет борьба идеологий и расовых противоречий, и она будет вестись с беспрецедентной и неутомимой жестокостью. Все офицеры должны отвергнуть от себя устаревшую идеологию… Я категорически требую, чтобы мои приказы беспрекословно выполнялись. Немецкие солдаты, виновные в нарушении международных правовых норм… будут прощены»[37]. Замыслы немецких нацистов по колонизации территории Советского Союза, уничтожению местных жителей и заселению захваченных земель немецкими колонистами отражены в т. н. генеральном плане «Ост». Этим планом предусматривалось выселить в течение 30 лет около 31 млн человек с территории Польши и западной части Советского Союза (80–85 % польского населения Западной Украины, 75 % населения Белоруссии, значительной части населения Литвы, Латвии и Эстонии) и поселить на эти земли 10 млн немцев. В соответствии с этим планом должны были быть истреблены целые нации и народы – поляки, евреи, русские, украинцы, белорусы, а остальные подлежали онемечиванию[38].

С февраля 1941 г. Германия начала переброску войск к советским границам. Поступавшие в Генеральный штаб, Наркомат обороны и Наркомат иностранных дел СССР данные все более свидетельствовали о непосредственной угрозе агрессии[39]. К этому времени армия нацистской Германии была одной из самых сильных и не только в Европе, но и в мире, что было следствием серьезной подготовки к современной войне. Об этом свидетельствовали и советские военачальники. Так, командующий Белорусским военным округом командарм И.П. Белов (впоследствии необоснованно расстрелянный), побывав в служебной командировке в Германии, еще 7 октября 1930 г. писал наркому обороны СССР К.Е. Ворошилову: «…Когда смотришь, как зверски работают над собой немецкие офицеры – от подпоручика до генерала, как работают над подготовкой частей, каких добиваются результатов, болит нутро от сознания нашей слабости…»[40].

Мощь вермахта значительно возросла с началом Второй мировой войны. На него работала промышленность 11 оккупированных стран: около 6,5 тыс. предприятий, в распоряжение германской армии перешли орудия, боеприпасы и снаряжение 180 дивизий – 92 французских, 30 чехословацких, 22 бельгийских, 12 английских, 18 голландских и 6 норвежских[41]. К лету 1941 г. высокая степень моторизации немецкой армии делала его дивизии маневренными, давала возможность быстро покрывать большие расстояния. К тому же к июню 1941 г. вермахт приобрел некоторый боевой опыт. Ее командный состав получил практическую школу современной войны на полях сражений в Польше, Бельгии, Дании, Голландии, во Франции, Югославии, Греции и других странах. К исходу 21 июня основные военные силы нацистской Германии – почти три четверти всей ее армии – сосредоточились вдоль советской границы. Армия вторжения насчитывала 5,5 миллионов солдат и офицеров, 3712 танков, 4950 боевых самолетов, 47 260 орудий и минометов. Вместе с немцами против Советского Союза выступили 900 тысяч европейцев. На Восточном фронте вермахт развернул группы армий: «Север» (командующий – фельдмаршал В. Лееб), «Центр» (фельдмаршал Ф. Бок), «Юг» (фельдмаршал Г. Рундштет), отдельную германскую армию «Норвегия». К нападению подготовились финляндская, две румынские армии и венгерская корпусная группа. В первом стратегическом эшелоне противника находились 153 дивизии и 19 бригад (из них немецких – 125 дивизий и 2 бригады) общей численностью почти 4,4 млн человек[42]. Никогда еще не создавалась такая мощная военная группировка для вторжения.

Пользуясь безнаказанностью, немецкое командование с помощью авиационной разведки в течение 1940–1941 гг. собрало важные данные о наших военных объектах в Прибалтике и западных областях Украины и Белоруссии, которые в сочетании со сведениями, добытыми наземной войсковой агентурной разведкой, позволили составить представление о группировке войск Красной армии и состоянии системы обороны на западной границе СССР.

С каждым днем немецкая авиация вела себя все наглее. С октября 1939 г. до 22 июня 1941 г. более 500 раз немецкие самолеты вторгались в наше воздушное пространство, в том числе 152 раза – в 1941 г. Но инструкция запрещала зенитной артиллерии открывать огонь на поражение, не сбивать нарушителей. Им предлагалось принуждать немецкие самолеты к приземлению на один из наших аэродромов, но те уклонялись и свободно уходили на свою территорию. Значительно возросло количество нарушений государственной границы. В мае и за 10 дней июня 1941 г. был задержан 461 нарушитель государственной границы[43].

В докладе от 21 мая 1941 г. немецкая военная разведка с чувством глубокого удовлетворения констатировала: «…Восстания в странах Прибалтики подготовлены, и на них можно надежно положиться. Подпольное повстанческое движение в своем развитии прогрессирует настолько, что доставляет известные трудности удержать его участников от преждевременных акций»[44].

Учитывая серьезность угрозы войны и зная, что СССР к отпору врага еще не готов, Советское правительство и руководство Красной армии и Военно-Морского флота начали принимать срочные меры, направленные на подготовку населения к войне.

Отметим, что важнейшее значение для повышения обороноспособности Советского Союза имело вхождение в его состав трех прибалтийских республик, в результате чего государственная граница СССР была отодвинута на 250–300 км. Если бы эти превентивные меры не были приняты, то Польша была бы полностью оккупирована Германией и нападение последней с польского плацдарма в июне 1941 г., когда пространственный фактор играл далеко не последнюю роль, могло бы иметь более грозные последствия для судеб нашей страны и всей Европы[45].

В июне 1941 г. западная граница благоустраивалась, и предстояло еще многое сделать. Но наше население было глубоко убеждено в правдивости популярного выражения: «Советская граница на замке», хотя это было далеко до реальности. И в наши «приграничные села иногда проходили каким-то путем подвыпившие латвийские унтеры и солдаты, действовали контрабандисты из числа местных жителей»[46].

В начале 1941 г. ряд советских дивизий, проводивших скрытую мобилизацию под видом больших учебных сборов, принял в свой состав свыше 750 тыс. человек из Приволжского, Орловского, Северо-Кавказского и Харьковского военных округов[47]. А в мае 1941 г. правительство объявило мобилизацию[48] и был создан Центральный Совет из представителей НКГБ СССР, НКО, НКВМФ и НКВД СССР в составе народного комиссара госбезопасности СССР, народного комиссара внутренних дел СССР, начальника Третьего управления НКО и начальника Третьего управления НКВМФ, а на местах, в военных округах – аналогичные советы в составе руководителей местных органов НКГБ и НКВД СССР и начальников соответствующих периферийных органов Третьих управлений НКО и НКВМФ. Образованные советы должны были координировать борьбу с антисоветскими элементами, вырабатывать общие методы работы, давать установки и указания по отдельным делам и вопросам, затрагивавшим интересы соответствующих органов НКО, НКВМФ, НКГБ и НКВД, разрешать возникавшие в процессе работы разногласия и др. Центральный Совет и советы на местах должны были собираться «по мере необходимости, но не реже одного раза в месяц». Отметим, что до сих пор исследователями в архивах не найдено документов о работе данных советов. Видимо, потому что с созданием Государственного Комитета Обороны, сосредоточившего в своих руках всю полноту власти в стране, надобность в них отпала.

В Красной армии были предприняты меры по повышение боевой готовности войск прежде всего западных приграничных военных округов. Но эти мероприятия проводились на основе новой военной доктрины, принятой в конце 1930-х гг. Она исключила длительную стратегическую оборону, предписывая Красной армии в кратчайший срок ответит на удар врага более мощным ударом, перенести боевые действия на территорию противника. Вследствие этого были прекращены работы по подготовке кадров и закладке баз, расформированы спецшколы, и в войсках ни командный, ни тем более рядовой состав уже не получал знаний, которые дали бы им возможность уверенно действовать в тылу врага[49]. А боевые действия на собственной территории с целью отражения агрессии не были интересны советскому руководству даже как тема для оперативной игры[50].

К тому же, как и органы НКВД, Красная армия была значительно ослаблена массовыми репрессиям 1937–1938 гг. «Без тридцать седьмого года, – отмечал маршал А.М. Василевский, – возможно, и не было бы вообще войны в сорок первом году. В том, что Гитлер решился начать войну в сорок первом году, большую роль сыграла оценка той степени разгрома военных кадров, который у нас произошел… Был ряд дивизий, которыми командовали капитаны, потому что все, кто был выше, были поголовно арестованы»[51]. Сам Гитлер незадолго до войны, 23 ноября 1939 г., говорил: «Фактом остается, что русские вооруженные силы в настоящее время имеют низкую боеспособность. В ближайшие один или два года сохранится нынешнее положение»[52]. К июню 1941 г. Вооруженные силы СССР находились в стадии «коренных военных реформ», поиском новых способов использования боевой техники, технического перевооружения и совершенствования организационно-штатной структуры[53].

Для усиления Западного военного округа еще во второй половины апреля 1941 г. началось формирование десяти противотанковых бригад резерва Главного командования и четырех воздушно-десантных корпусов; из внутренних округов, с Дальнего Востока и из Забайкалья перебрасывались восемь стрелковых дивизий и две воздушно-десантные бригады; 13 мая 1941 г. Генеральный штаб дал указание о переброске к западным границам еще 28 сд (стрелковых дивизий) и четырех армейских управлений, которые должны были войти в состав трех армий второго стратегического эшелона и одной армии для усиления войск Киевского Особого военного округа; через два дня Генеральный штаб разрешил держать боезапас в танках и запретил командованию западных приграничных округов все перемещения войск[54].

15 мая 1941 г. на стол И.В. Сталина легла написанная по поручению наркома обороны С.К.Тимошенко и начальника Генштаба Г.К. Жукова записка с соображениями по стратегическому развертыванию, в которой содержалось предложение о нанесении предупреждающего удара. В последние годы вокруг этого документа было много споров. «Добросовестный и непредвзятый подход к оценке предложения военных об упреждающем ударе, как справедливо считают авторы исторических очерков «Великая Отечественная война…», позволяет с полным основанием утверждать, что упреждение не планировалось заранее, а предложение о нем явилось следствием действий германского командования по созданию своей группировки вторжения»[55]. И.В. Сталин не принял предложения военных, всячески стремясь избежать столкновения в 1941 г. В то же время он разрешил провести в мае-июне частичный призыв около 800 тыс. человек для пополнения приграничных округов.

27 мая Генеральный штаб распорядился в каждом округе немедленно начать строительство полевых командных пунктов; 12–16 июня Главный Военный совет дал указание подтянуть войска вторых эшелонов округов ближе к государственной границе, районы сосредоточения которых были выбраны в нескольких суточных переходах от нее; с 14 июня началось скрытное выдвижение к границе сд, расположенных в глубине территории пограничных округов. Соединения первого эшелона армий прикрытия, располагавшиеся вблизи границы, перемещению не подлежали. Их выдвижение непосредственно к границе могло быть осуществлено только по особому приказу.

В итоге на западном участке государственной границы, от Баренцева до Черного моря, была сосредоточена огромная группировка войск Красной армии, Военно-Морского флота, пограничных и внутренних войск НКВД, имевших подготовленный личный состав и большое количество боевой техники: около 39,4 тыс. орудий и минометов, 9,1 боевых самолетов и 11 тыс. танков, из них 1861 единицу не имевших себе равных по тактико-техническим данным танков «Клим Ворошилов» и «тридцатьчетверок» с противоснарядным бронированием, 481 «устаревший», но все равно превосходивший любую вражескую технику, надежный и хорошо отработанный танк Т-28. Расположение советские войск имело глубоко эшелонированный характер. В первом эшелоне армий прикрытия на расстоянии до 50 км от границы находились 56 стрелковых и кавалерийских дивизий и две отдельные стрелковые бригады. Во втором эшелоне армий на удалении 50-100 км от границы дислоцировались 52 дивизии, еще 62 дивизии находились в резерве командования западных приграничных округов, располагаясь в 100–400 км от границы. Каждая дивизия РККА имела в своем составе по 8–9 тыс. человек, но не располагала полностью предусмотренной по штату боевой техникой. Кроме того, здесь же дислоцировались 7 дивизий, 2 бригады, 11 оперативных полков внутренних войск и 49 пограничных отрядов[56].

В первых эшелонах армий прикрытия каждой стрелковой дивизии выделялся рубеж обороны от 33 до 40 км. При этом в непосредственной близости от границы располагались лишь отдельные роты и батальоны. Главные же силы дивизий размещались в местах постоянной дислокации – в военных городках или лагерях, где занимались боевой подготовкой.

Выполняя решения Политбюро ЦК ВКП (б), советские войска были организованы следующим образом: Северный фронт (командующий генерал-лейтенант М. Попов), Северо-Западный (генерал-полковник Ф. Кузнецов), Западный (генерал армии Д. Павлов), Юго-Западный (генерал-полковник М. Кирпонос), Южный (генерал армии И. Тюленев). Для повышения боевой готовности войск западных военных округов маршал С.Тимошенко дал указание в период с 21 по 25 июня вывести управления укрепленных районов на полевые командные пункты, провести мероприятия по маскировке аэродромов, воинских частей и важных объектов. Несколько ранее, 19 июня 1941 г., в соответствии с решением Политбюро ЦК ВКП (б) были созданы Северо-Западный, Западный, Юго-Западный, а несколько позднее и Северный фронты. 21 июня Политбюро решило организовать еще один фронт – Южный.

При подготовке к отражению агрессии высшим политическим руководством страны 8 февраля 1941 г. была проведена очередная реорганизация органов государственной безопасности. Из всех наркоматов, пожалуй, только на НКВД было возложено непомерное количество разных задач, которые снижали его эффективность в борьбе с противником. Это защита государственной безопасности, охрана общественного порядка и государственных границ, войсковая охрана особо важных промышленных предприятий и железнодорожных сооружений, руководство местами заключения, противопожарная охрана, местная противовоздушная оборона, управление шоссейными дорогами, содержание в лагерях и организация трудового использования осужденных, проведение крупнейших хозяйственных работ, освоение новых районов в отдаленных северных областях СССР, руководство архивным делом и запись актов гражданского состояния и др. Поэтому НКВД СССР был разделен на два ведомства: НКВД СССР и НКГБ СССР.

В связи с необходимостью максимального улучшения агентурной работы органов госбезопасности и возросшим объемом решаемых задач НКВД СССР, их многообразием в состав НКГБ вошли разведывательное, контрразведывательное, секретно-политическое управления, управление коменданта Московского Кремля, следственная часть и некоторые самостоятельные отделы. Главное экономическое и Главное транспортное управления были упразднены. Кроме того, из системы НКВД-НКГБ выведены особые отделы.

В совместном Постановлении ЦК ВКП (б) и СНК СССР от 8 февраля 1941 г. отмечалось: «В настоящее время, в связи с укреплением Красной армии и Военно-Морского Флота, значительным усилением их мощи и боевой готовности, ростом хорошо подготовленных и преданных делу партии Ленина-Сталина кадров командного и политического состава, ЦК ВКП (б) и СНК СССР считают целесообразным передать органы особых отделов из ведения НКВД в ведение Наркомата обороны и Наркомата Военно-Морского Флота». Третьи управления НКО и НКВМФ должны были вести борьбу с контрреволюцией, шпионажем, диверсией, вредительством и всякого рода антисоветскими проявлениями в Красной армии и Военно-Морском Флоте; выявлять и информировать НКО и НКВМФ о всех недочетах в состоянии частей армии и флота и имеющихся компрометирующих материалах на военнослужащих армии и флота. Вместе с тем, при НКВД СССР был организован 3-й отдел с функциями чекистского обслуживания пограничных и внутренних войск НКВД СССР. Постановление подробно регламентировало процесс передачи ОО НКВД в Третьи управления НКО и НКВМФ (кадры, подчинение, взаимодействие, структура, финансирование и другие вопросы) в течение пяти дней[57].

При внимательном анализе данного постановления следует согласиться с А. Стародубцевым, утверждающем, что особые отделы передавались в НКО и НКВМФ чисто формально и аргументация их передачи выглядит малоубедительно. Они оставались тесно связанными с ШСГБ, служившие в них сотрудники госбезопасности для конкретной работы по-прежнему использовали оперативные возможности (наружное наблюдение, сбор данных о людях по месту жительства, оперативная техника) подразделений родного ведомства. Забегая вперед, отметим, что «экскурсия» особистов в структуры НКО оказалась непродолжительной: спустя почти два месяца после начала войны они снова были переданы в возрожденный НКВД СССР.

НКГБ был освобожден от проведения всякой другой работы, не связанной с решаемыми им задачами. Он должен был обеспечить ведение разведывательной работы за границей; борьбу с подрывной, шпионской, диверсионной, террористической деятельностью иностранных разведок внутри СССР; оперативную разработку и ликвидацию остатков всяких антисоветских партий и контрреволюционных формирований среди различных слоев населения СССР, в системе промышленности, транспорта, связи, сельского хозяйства и пр.; охрану руководителей партии и правительства[58].

Руководителем НКГБ был назначен В.Н. Меркулов, Л.П. Берия возглавил НКВД. Кроме того, как зам. Председателя СНК СССР он курировал работу НКВД и НКГБ. Внешняя разведка вошла в НКГБ в качестве его 1-го Управления. Его начальником остался П.М. Фитин.

Накануне войны серьезные изменения произошли в пограничных войсках НКВД СССР, находившихся под общим командованием Л.П. Берии. В 1939–1940 гг. они были выведены на линию новой государственной границы. Кроме того, они охраняли зону заграждений по линии старой границы, участвовали в поддержании режима безопасности на новой территории, вели борьбу с бандитизмом и диверсионно-террористическими формированиями. С вхождением в состав СССР Прибалтики, Бессарабии, Западной Белоруссии и Западной Украины государственная граница была перенесена в Прибалтике на 670 км, в Белоруссии и на Украине – до 300 км. К 22 июня 1941 г. повышена плотность охраны ее западного участка от Баренцева до Черного моря. Граница тогда охранялась восемью пограничными округами, которые включали в себя 49 погранотрядов, 7 отрядов пограничных кораблей, 10 отдельных пограничных комендатур и 3 отдельные авиационные эскадрильи. Их общая численность составляла 87 459 человек, из которых 80 % личного состава находились непосредственно на государственной границе, в том числе на советско-германской границе – 40 963 человек. Штатная численность погранзастав в июне 1941 г. была от 42 до 64 человек в зависимости от конкретной обстановки. На вооружении заставы были 1 станковый пулемет «Максим», 3 ручных пулемета Дегтярева и 37-мм пятизарядная винтовка образца 1891/30 г.; боезапас погранзаставы составлял патронов калибра 7,62 мм – по 200 штук на каждую винтовку и по 1600 штук на каждый ручной пулемет Дегтярева, 2400 штук на станковый пулемет, ручных гранат РГД – по 4 единицы на каждого бойца и 10 противотанковых гранат на всю погранзаставу. Каждая погранзастава круглосуточно охраняла постоянный участок государственной границы протяженностью от 6 до 8 км. Отсюда вполне понятно, что состав и вооружение заставы позволяли ей успешно вести борьбу с одиночными нарушителями границы, РДГ и небольшими отрядами противника (от отделения до двух взводов пехотной роты).

Предпринимаемые военно-политическим руководством страны меры способствовали пресечению разведывательно-диверсионной деятельности спецслужб противника в условиях надвигавшейся войны. Конечно, секретных планов Гитлера на столе у Сталина никогда не было, но фактическая передислокация немецких войск отслеживалась советской агентурной, авиационной и радиоразведкой достаточно подробно[59].

В мае 1941 г. в Центре стало известно о том, что германские власти запретили движение пассажирских поездов в районах сосредоточения своих войск вдоль советской границы, стали создавать склады, формировать дополнительные военные пункты медицинской помощи, отозвали германских специалистов из других стран, активизировали строительство сооружений военного предназначения, усилили систему противовоздушной обороны восточных районов Германии.

Советские органы безопасности приняли меры по пресечению диверсионных актов в приграничных районах, выяснению причин прибытия подозрительных лиц в местах расположения объектов, представлявших интерес для нацистской разведки, активизировали ведение разведки и приняли другие меры.

При вхождении прибалтийских стран в состав Советского Союза в условиях активизации иностранных разведок и антисоветских организаций одновременно с вводом войск на их территории активно действовали оперативные группы НКВД. Они захватили архивы разведывательных и полицейских органов, арестовали крупных чиновников аппарата управления, предотвратили грабежи и в интересах контрразведывательных органов получили сведения об агентуре, работавшей по иностранным государствам. Еще 4 декабря 1939 г. Политбюро ЦК ВКП (б) возложило на НКВД СССР реализацию решения о выселении всех проживавших в Западной Украине и Западной Белоруссии осадников вместе с их семьями. Такого рода меры исходили из того, что «Союз осадников» был создан после окончании советско-польской войны 1920 г. специальным законом польского правительства, утвержденного сеймом, и рассматривался как военно-политическая опора властей и пограничной стражи в отошедших к Польше украинских и белорусских областях. Целью насаждения осадников являлось укрепление пограничной полосы преданными государству элементами, создание боевых дружин для борьбы с революционным движением украинцев и белорусов, связанных с СССР. Осадники наделялись лучшими землями, и им предоставлялся ряд льгот. Они могли стать опорой и создаваемого подпольного движения, а также привлекаться для проведения диверсионно-террористической деятельности и шпионажа.

16 мая 1941 г. был подготовлен проект постановления ЦК ВКП (б) и СНК СССР «О мероприятиях по очистке Литовской, Латвийской и Эстонской ССР от антисоветского, уголовного и социально опасного элемента», по которому предполагалось привлечение к уголовной ответственности и выселение «активных членов контрреволюционных партий и участников антисоветских националистических организаций»[60]. Поэтому органами НКВД СССР из прибалтийских республик в районы Красноярского края, Новосибирской, Омской и Кировской областей были административно высланы 38 928 человек: «бывших людей», семьи националистов, различный антисоветский элемент. За два дня до начала войны, в 2 часа ночи, была проведена операция во всех западных областях Белорусской ССР. К 6 часов утра арестован 501, выселены 2425 человек.

Аресты и выселение по своим последствиям имели двойные значение. С одной стороны, они, без сомнения, нанесли удар по националистическому подполью Прибалтики, на что указывал обзор Полиции безопасности и СД Латвии, составленный в декабре 1942 г., в котором отмечалось, что «советами весной 1941 г. было арестовано около 5000 лиц, связанных с германской агентурой». С другой стороны, они нанесли определенный ущерб авторитету советской власти ввиду того, что значительное число было выслано без достаточных на то оснований.

Одним из важнейших направлений деятельности советских органов госбезопасности было всестороннее изучение международного и внутреннего положения страны и оперативной обстановки и на основе этого информирование руководства страны об агрессивных устремлениях нацистской Германии. Несмотря на достоверную информацию, И.В. Сталин не принимал необходимых мер, хотя еще в марте 1940 г., отправляя военную делегацию в Берлин, он сказал старшему группы: «У нас, конечно, договор с Германией о ненападении, но вы учтите, что фашизм – злейший враг, и война у нас с ним неминуема». Невольно возникает вопрос: почему политическое руководство страны пренебрегало получаемой информацией внешней разведки, военной контрразведки, пограничных войск, территориальных и транспортных органов, по дипломатическим каналам и от друзей СССР и даже руководителей капиталистических государств?

Нельзя не учитывать того, что в сообщениях на имя Сталина не было объективной информации ГРУ РККА. По утверждению всех высших военных руководителей того времени, Генеральный штаб Красной армии не располагал данными о планах вероятного противника. Вернее, советская разведка сумела добыть определенную, но не всю информацию о подготовке к нападению на СССР. В апреле 1941 г. начальник его особого отдела А.Н. Михеев направил на имя наркома обороны СССР С.К. Тимошенко документ, в котором отмечалось, что Разведупр никаких агентурных позиций в Германии не имеет, а в Японии только «какой-то Рамзай» дает сомнительные данные, в Китае и Монголии агентуры также нет.

Как можно говорить об объективной информации ведомства, которое с июля 1940 г. возглавлял Ф.И. Голиков – человек, писавший так, как хотелось Сталину. Он был неспособен идти ему наперекор в оценке общеполитической обстановки. У всех в памяти еще были недавно минувшие годы, и заявить вслух, что Сталин неправ, что он ошибается, попросту говоря, могло тогда означать, что еще не выйдя из здания, ты уже поедешь «пить кофе» к Берии[61]. А те, кто предупреждал политическое руководство страны о грозившей опасности, были репрессированы: в 1936–1940 гг. расстреляны пять начальников ГРУ Генштаба: С.П. Урицкий, Я.К. Берзин, С.Г. Гендин, А.Г. Орлов, И.И. Проскуров. Но к июню 1941 г. Сталин, как никто другой, особенно после военных конфликтов на оз. Хасан, у р. Халхин-Гол и советско-финляндской войны понимал: Красная армия и страна в достаточной степени к войне не подготовлены. Сознание этого и недостаток времени для приведения Вооруженных сил страны в надлежащий вид заставляли его с фанатическим упорством соблюдать «дух и букву» договоров 1939 г.: «не поддаваться на провокации», «не дать врагу никакого повода для агрессии». К тому же общая обстановка в Европе давала возможность все же рассчитывать на то, что нацисты не начнут войну против Советского Союза, не обеспечив тылы на Западе, не рискнут пойти на авантюру борьбы на два фронта. У Сталина, кроме того, была надежда в случае предъявления Германией претензий к СССР оттянуть время путем дипломатических переговоров.

Поэтому советское политическое руководство не боялось нападения Германии. В апреле 1941 г. в ответ на сообщение югославского посла о возможном нападении немцев на Советский Союз Сталин сказал: «Мы готовы, если им угодно – пусть придут»[62]. Его убеждение основывалось также на том, что Красная армии имела большое количество подготовленных боеспособных соединений, артиллерии, многочисленные укрепленные районы, превосходило войска вермахта по танкам и самолетам. А всероссийский староста М.И. Калинин, выступая 5 июня 1941 г. перед слушателями Военно-политической академии, сказал: «На нас собираются напасть немцы… Мы ждем этого! И чем скорее они нападут, тем лучше, поскольку раз и навсегда свернем им шею»[63].

В июньские дни 1941 г. поток информации о подготовке вторжения частей вермахта шел по нарастающей. Сотрудники зарубежных резидентур Разведупр Генштаба Красной армии в мае-июне 1941 г. своевременно добыли достоверные сведения о подготовке Германии к войне с Советским Союзом. Эти сведения в виде докладов, разведывательных сводок и специальных сообщений направлялись высшему политическому руководству СССР, наркому обороны СССР и начальнику Генштаба РККА. Среди многочисленных сообщений о германских военных приготовлениях у советских границ за период с 15 по 21 июня 1941 г. наибольший интерес вызывает «Календарь сообщений агентов берлинской резидентуры «Корсиканца» и «Старшины» с 6 сентября 1940 года по 16 июня 1941 года». 16 июня в последнем предупреждении агентов «Старшины» и «Корсиканца» из Берлина, в частности, говорилось: «1. Все военные мероприятия Германии по подготовке к вооруженному выступлению против СССР закончены, и удар можно ожидать в любое время…»[64]. Сталин вызвал к себе наркома госбезопасности В.Н. Меркулова и начальника 1-го Управления НКГБ СССР П.М. Фитина. Генсека интересовали подробности об источниках берлинской резидентуры НКГБ «Старшине» и «Корсиканце». Отвечая на вопросы, Фитин объяснил, почему разведка им доверяет. Завершая беседу, Сталин заметил: «Идите, все уточните, еще раз перепроверьте эти сведения и доложите мне». Выполняя указание Сталина, «немецкое» отделение разведки подготовило к 19 июня указанный «Календарь…», включая в него сообщения этих агентов с 6 сентября 1940 г. по 16 июня 1941 г. В этом документе, подготовленном зам. нач. отделения З.И. Рыбкиной, ставшей позднее известной писательницей З.И. Воскресенской, были сконцентрированы все основные донесения, предупреждавшие о подготовке к войне. Следует также особо подчеркнуть, что информация «Старшины» и «Корсиканца» подтверждалась также и многочисленными сообщениями иных источников НКГБ, как разведывательными, так и контрразведывательными, а также данными разведотделов пограничных войск НКВД СССР. В частности, пограничная разведка докладывала: немцы создают военно-фашистские организации из числа украинских националистов, перешедших на германскую территорию из Западной Украины, концентрируют вновь созданные подразделения в городе 3асане и местечке Радомно. В районе Карпат формируется воинская часть «Сечь Великая» численностью 15 тысяч человек[65]. Работник 5 отделения 23 Краснознаменного пограничного отряда НКВД майор Антонюк на протяжении нескольких месяцев перед войной информировал управление войск НКВД о готовившемся нападении на СССР. Он, имея в достаточной степени правдивую закордонную агентуру, сумел добыть важные стратегические документы фашистского Генштаба и сообщил о них в Управление войск НКВД Молдавской ССР. Антонюка сочли за дезинформатора, а агентуру, с которой он работал и которая связала свою судьбу с Советским Союзом, назвали двойниками, которые с целью провокации вводят советскую разведку в заблуждение.

В интервью с молодым летчиком (в дальнейшем Героем Советского Союза) С.Ф. Долгушиным, опубликованном в газете «Красная звезда» 18 декабря 2001 г., тот говорил: «В ясную погоду с высоты двух тысяч метров мы видели немецкий аэродром, забитый разными машинами. А двадцать первого июня, в шесть вечера, закончив полеты, получили приказ: снять с самолетов пушки, пулеметы, ящики с боеприпасом и хранить все это на складе. Но это же… Даже говорить страшно… Похоже на измену! Все тогда недоумевали, пытались узнать, в чем дело, но нам разъяснили: это приказ командующего войсками округа, а приказы в армии не обсуждаются…»[66].

17 июня 1941 г. нарком госбезопасности В.Н. Меркулов направил в ЦК ВКП (б) и СНК СССР сообщение, в котором, ссылаясь на источник, работавший в штабе германской авиации, отмечал: «Все военные мероприятия Германии по подготовке вооруженного выступления против СССР полностью закончены, и удар можно ожидать в любое время…»[67]. В тот же день нач. 1-го Управления НКГБ СССР П.М. Фитин направил на имя И.В. Сталина и В.М. Молотова агентурное сообщение, полученное из Германии, о готовности Германии к вооруженному выступлению против Советского Союза. Но Сталин не поверил в это и написал следующую резолюцию: «Т-щу Меркулову. Может, послать ваш «источник» из штаба герм. авиации к еб-ной матери. Это не «источник», а дезинформатор. И. Ст.». В тот же день, после сообщения адмирала флота Советского Союза Н.Г. Кузнецова члену ЦК ВКП (б) Г.М. Маленкову о некоторых подготовительных мероприятиях на флоте, тот посмеялся над ним и сказал: «Вы хотите действовать так, как будто уже завтра будет война!»[68]

И все же на основании полученных разведывательных данных И.В. Сталин составил довольно четкое представление о неизбежности военного нападения немцев и его сроках. Об этом он уверенно заявил, в частности, в беседе с премьер-министром Англии У. Черчиллем во время приезда британского руководителя в Москву в августе 1942 г. Отвечая на вопрос Черчилля по поводу английских предупреждений, Сталин сказал: «…Мне не нужно было никаких предупреждений. Я знал, что война начнется, но думал, что мне удастся выиграть еще месяцев шесть или около этого»[69].

В июне 1941 г. руководство СССР было твердо уверено в том, что Вооруженные силы страны смогут отразить удар войск вермахта и перейти в победоносное наступление. Считалось, что даже при неблагоприятном исходе боев на границе наша армия сумеет остановить дальнейшее продвижение войск противника. К этому времени уже была создана глубоко эшелонированная оборона, в которой, как считало советское командование, «увязнут» ударные группировки врага. Вот тогда и перейдут в решительное наступление части Красной армии. И когда основная масса войск второго стратегического эшелона, перебрасываемая из глубины территории страны, начала занимать предназначенные им районы сосредоточения, последовал приказ об отводе войск от границы. Немецкому руководству как бы демонстрировали, что СССР не готовится к войне, и удар войск вермахта будет действительно неожиданным для Красной армии.

Следовательно, советское политическое руководство было хорошо информировано о готовности Германии к началу военных действий, но ошиблось в дате нападения. И за эту ошибку советский народ заплатил миллионами погибших людей и поломанных судеб.

Любопытно обсуждение членами Политбюро ЦК КПСС текста статьи «90 лет со дня рождения И.В. Сталина», подготовленной для публикации в газете «Правда», где речь шла об определении И.В. Сталиным сроков нападения Германии. На дворе был декабрь 1969 г. Л.И. Брежнев добавил в текст слово «определенный» просчет в оценке сроков возможного нападения гитлеровской Германии на СССР. А.Н. Косыгин подчеркнул слова «допустил просчет в оценке сроков нападения гитлеровской Германии на СССР» и написал: «Это вызовет недоумение у многих и вызовет новую волну обсуждения этого вопроса». П.Е. Шелест зачеркнул слова: «Допустил просчет в оценке сроков возможного нападения гитлеровской Германии на СССР» и написал: «Исключить. Это противоречит утверждениям многих видных военных деятелей»[70]. В статье, опубликованной в «Правде» 21 декабря 1969 г. за подписью К.У. Черненко, было написано: «допустил определенный просчет в оценке сроков возможного нападения гитлеровской Германии на СССР»[71]. Как видим, руководство КПСС даже в 1969 г. не дало объективной оценки действий Сталина накануне Великой Отечественной войны.

Последние предвоенные дни прошли в Москве в тревожном ожидании. Однако магия уверенности в том, что столкновения с Германией удастся избежать, настолько овладела Сталиным, что даже получив от Молотова подтверждение об объявлении Германий войны, в директиве, отданной 22 июня в 7 часов 15 минут Красной армии на отражение вторгнувшегося врага, он запретил нашим войскам, за исключением авиации, пересекать линию немецкой границы. Значит, дезинформационная операция нацистских спецслужб своей цели достигла[72].

Шапкозакидательские настроения господствовали и в Красной армии от рядового до генерала. Одной из причин такого положения было прекращение антинацистской пропаганды с осени 1939 г. Оно оказало резко отрицательное воздействие на общественное сознание народа, подготовке к отражению военного нападения на СССР. Этот поворот был связан с заключением в августе-сентябре 1939 г. советско-германского договора. Уже на другой день после подписания пакта о ненападении, 24 августа 1939 г., «Правда» опубликовала редакционную статью с настораживающими словами об отсутствии вражды между СССР и Германией. Из советской печати и устной пропаганды исчезло обличение нацизма, антинацистская пропаганда свертывалась[73]. Свою лепту внесло дезинформационное сообщение ТАСС от 14 июня 1941 г., в котором опровергались слухи о возможности войны между Советским Союзом и Германией. Это сообщение многие советские люди, в том числе и военные, восприняли со вздохом облегчения, сделав вывод, что войны в ближайшее время может не быть[74]. Данное заявление фактически поставило Красную армию, органы госбезопасности и советский народ перед внезапностью нападения.

О настроении личного состава Красной армии тех дней свидетельствует не только настроение пограничников: «Любой враг разобьет свой медный лоб о советский пограничный столб». Красноармейцы 1930-х гг. запомнили слова Полевого устава 1936 г., в 1-м параграфе которого утверждалось: «Всякое нападение на социалистическое государство рабочих и крестьян будет отбито всей мощью Вооруженных сил Советского Союза, перенесением военных действий на территорию напавшего врага»[75].

В строевых частях царило благодушное настроение. От бойцов до старших и высших командиров – все воины считали, что трудящиеся капиталистических стран в случае опасности вооруженного столкновения агрессора с СССР единодушно выступят в защиту первого в мире пролетарского государства. Занятия с командирами по изучению армий основных капиталистических стран почти не проводились, и их вооружение практически не изучалось. Как вспоминал генерал И.И. Федюнинский (в 1941 г. командир 15-го ск КОВО): «Среди бойцов и молодых командиров имели место настроения самоуспокоенности. Многие считали, что наша армия легко сумеет одержать победу над любым противником, что солдаты армий капиталистических государств, в том числе фашистской Германии, не будут активно сражаться против советских войск. ‹…› Недооценивались боевой опыт германской армии, ее техническая оснащенность. Надо признать, что недооценка гитлеровской военной машины в первых боях нанесла нам большой вред. То, что враг оказался сильнее, чем его представляли, для некоторых командиров явилось неожиданностью»[76].

Маршал артиллерии В.И. Казаков (в июне 1941 г. начальник артиллерии 7-го механизированного корпуса) писал: «По подразделениям ползли тревожные слухи, различные догадки. О войне офицеры думали и говорили по-разному. Молодежь вообще мало верила в реальность военной опасности, а старшие и наиболее дальновидные офицеры понимали, что война назревает, но и они не теряли надежды на возможность избежать ее. Только в одном все были единодушны – если грянет война, то она будет короткой и завершится полным разгромом врага. Так уж мы были воспитаны»[77]. А вот что вспоминал о подготовке к выезду в Тернополь накануне войны маршал Советского Союза И.Х. Баграмян: «Невозмутимое спокойствие командования округа, деловитость и четкость при формировании и сборах в дорогу аппарата фронтового управления подействовали на всех благотворно. Особой тревоги никто не проявлял. Кое-кто из административно-хозяйственного аппарата высказал даже надежду, что это плановый выезд учебного порядка, что не позднее следующей субботы все возвратятся в Киев»[78].

Для судьбы нашей страны, хода и исхода войны особое значение имели два дня ее истории: 21 и 22 июня 1941 г.

21 июня 1941 г. информация о начале вторжения вермахта поступила от нескольких перебежчиков. В 20 часов 21 июня на погранзаставу около г. Владимир-Волынского перебежал фельдфебель германской армии Альфред Лисков, коммунист из г. Гамбурга. Он сообщил начальнику заставы о том, что отдан приказ немецкой армии в 4 часа утра 22 июня начать войну против Советского Союза. Это сообщение и сам немец были отправлены в высшие погранинстанции. В этот же день на советскую территорию перешел ефрейтор 222-го саперного полка вермахта. Он показал, что выступивший перед ними в этот день командир взвода сказал, что в ночь на 22 июня после артиллерийской подготовки будет форсироваться река Буг на плотах, лодках и понтонах[79].

Последнее сообщение от перебежчиков германской армии о начале войны было получено около 1 часа ночи 22 июня. Перешедший военнослужащий 602-го артполка германской армии заявил, что вторжение немецких войск в СССР начнется через несколько часов[80].

В 3 часа 10 минут 22 июня 1941 г. разведывательный отдел штаба Западного Особого военного округа сообщил нач. ГРУ генералу Ф.И. Голикову:

«1. По имеющимся данным, которые проверяются, основная часть немецкой армии в полосе ЗапОВО заняла исходное положение.

2. На всех направлениях отмечается подтягивание частей и средств усиления к границе»[81].

Еще вечером 21 июня Сталин разрешил привести войска в боевую готовность после получения шифровки авторитетного резидента: «В германском посольстве в Москве считают, что наступившей ночью будет решение. Это решение – война». Но было уже поздно[82].

Приграничным округам (фронтам) была направлена директива за подписью народного комиссара обороны С.К.Тимошенко и нач. Генерального штаба Красной армии Г.К. Жукова, в которой говорилось: «В течение 22–23.6.41 г. возможно внезапное нападение немцев». Предлагалось в течение ночи скрытно занять огневые точки укрепленных районов на границе, все части привести в боевую готовность, держать войска рассредоточенно и замаскированно, перед рассветом рассредоточить авиацию по полевым аэродромам, привести в боевую готовность противовоздушную оборону, подготовить затемнение городов. В директиве указывалось, что «нападение немцев может начаться с провокационных действий», и при этом подчеркивалось, что «задача наших войск не поддаваться ни на какие провокационные действия, могущие вызвать крупные осложнения»[83].

Директива начала передаваться в войска по средствам связи в 23 часа 30 минут 21 июня, и ее передача закончилась в 00 часов 30 минут 22 июня 1941 г., когда до начала войны оставались считанные часы. Ни нарком обороны, ни нач. Генерального штаба далее не предприняли никаких других действий, чтобы как-то сориентировать руководящий состав западных округов о времени возможного удара и посланной им директивы для ускорения приведения войск Красной армии в боевую готовность.

Сам Сталин, переговорив напоследок о чем-то с Берия, около часа ночи 22 июня 1941 г. спокойно отправился к себе на дачу в Кунцево, возлагая большие надежды на боеспособность Красной армии[84].

В военных округах многое зависело от поведения и решений командного состава, особенно в критической обстановке. Одни действовали, как командующий Западным Особым военным округом генерал Д.Г. Павлов, командующий 10 армией генерал-майор И.Г. Голубев, генерал-майор Коробков, другие – как нач. пограничных войск Ленинградского пограничного округа генерал-лейтенант Г.А. Степанов, генерал-майор М.М. Иванов и др.

Вечером 21 июня руководство Западного округа спокойно отдыхало в театре, предоставив событиям развиваться в своем направлении. Во время концерта к командующему ЗапОВО подошел нач. разведотдела С.В. Блохин и доложил, что на границе очень неспокойно. «Этого не может быть, чепуха какая-то, разведка сообщает, что немецкие войска приведены в полную готовность и даже начали обстрел отдельных участков нашей границы», – сказал Павлов и, приложив палец к губам, показал на сцену[85].

Перед началом военных действий поступало много неясных распоряжений и указаний войскам военных округов, вызывавших вопрос: это предательство или чья-то вопиющая неграмотность? Речь шла о запрете на рассредоточение авиации; изъятии боекомплектов из дотов и танков и сдаче их на склады; просушке топливных баков самолетов; изъятии с пограничных застав автоматического оружия для проведения его осмотра; запрете на ведение огня по самолетам, нарушившим государственную границу и др. Да и последующие действия руководящего состава Красной армии, корпусов, дивизий, полков и батальонов даже при переходе противника в наступление не были заранее четко определены, все упиралось в слова «Ждать дальнейших указаний!».

Командование Западного особого военного округа ограничивалось только докладами в Москву о надвигающейся опасности, хотя имело возможность принять многие неотложные меры по повышению боевой готовности вверенных им войск. Но этого не произошло. В военном округе под давлением сверху было приостановлено выполнение некоторых, отданных ранее приказаний: запрещалось начавшееся минирование на опасных участках обороны, у бойцов сд отбирались боеприпасы и сдавались на гарнизонные склады. Генерал-майор А.А. Коробков хотел поднять по боевой тревоге 42-ю сд, находившуюся в Брестской крепости, но генерал Д.Г. Павлов не разрешил. А в штаб командующего 10-й армией генерал-майора И.Г. Голубева поступил из округа приказ: ждать распоряжений. Примерно в 1 час ночи 22 июня Павлов позвонил по ВЧ и приказал привести войска в полную боевую готовность, заявив, что приказ полностью сообщит шифром. Около 3 часов ночи все средства связи были нарушены. К 10–11 часам утра шифровка, подписанная Д.Г. Павловым, А.Я. Фоминых и В.Е. Климовским, была получена, но в ней говорилось, что необходимо привести войска в боевую готовность, не поддаваться на провокации и границу не переходить. А к этому времени войска противника уже углубились на нашу территорию местами на 5-10 км.

Следует отметить, что части и соединения Западного Особого военного округа, предназначенные для непосредственного прикрытия границы, так и не получили распоряжения немедленно приступить к выполнению боевой задачи – прикрытию границы. Кодовый сигнал «Гроза» запоздал. В штабах 3-й и 4-й армий успели только дать войскам некоторые распоряжения о его выполнении, а командование 10-й армии не сделало и этого.

О поведении других высших военных чинов в эти критические дни в исторической литературе и архивах встречаются противоречивые оценки. Так, в сборнике «Великая отечественная катастрофа. 1941 год. Причины трагедии» указывается, что 21 июня командующий Прибалтийским военным округом генерал-полковник Ф.И. Кузнецов предупредил войска о возможном нападении Германии и приказал вывести части из военных городков в ближайшие леса, привести их в боевую готовность. Причем механизированным частям собираться на одном направлении запрещалось, чтобы не попасть под бомбардировку на марше[86].

В других источниках, наоборот, отмечается беспечность Кузнецова и члена Военного совета Диброва, культивировавших благодушные настроения: «Немец не нападет, и нечего приводить части в боевую готовность», «Хотя Германия и фашистская страна, но момент, когда она может начать войну против СССР, еще не назрел, и просто у нас от страха расширяются зрачки». Будучи в 125 сд, Дибров дал распоряжение разминировать поля и отобрать у бойцов боевые патроны, оставить их только у постовых и караульных, мотивируя это тем, что может получиться провокация со стороны красноармейцев. Начальник ОПП 125 сд Левченко показал: «Я доложил, что, по полученным сведениям от начальника разведотдела Кукренко, на нашем участке немцы сосредоточили 8 дивизий и эвакуировали семьи из городов Тильзита и Клайпеды… Диброву было доложено, что нами приняты меры на случай начала военных действий, а именно минированы мосты, некоторые дороги и личному составу дивизии выданы боеприпасы. Дибров на это заявил, что мы не трусы и паникеры, и здесь же приказал никого из семей начальствующего состава не эвакуировать. 21 июня 1941 г. вечером мосты и дороги разминированы и боеприпасы отобраны…». А в ночь на 22 июня 1941 г. командование армий вообще получило приказ от начальника штаба ПрибОВО на отвод войск от границы[87].

Генерал-майор П.А. Теремов (в 1941 г. – офицер разведотдела штаба ЗапОВО) вспоминал: «Время было очень тревожное. Мы, офицеры, работавшие на западной границе, видели, что война накатывается на рубежи Белоруссии. Немецкие самолеты вели разведку. Множество жителей Польши, спасаясь от фашистского варварства, бежали к нам, сообщали о передвижении к нашей границе крупных немецких войск. По имеющимся данным, на рубеже Остроленка – Гольдап и западнее сосредоточилось около 1 млн немецких солдат. Хотел передать сведения о сосредоточении немецких войск, Минск не стал принимать, ушел со связи. Радиосвязь со штабом ЗапОВО не была восстановлена и на следующий день.

И сейчас, 23 года спустя, у меня нет удовлетворительного ответа на этот вопрос. Самое страшное для командира – потерять управление. Мое начальство не теряло управления, оно само отказалось управлять»[88].

Как приговор военному командованию звучат слова маршала Советского Союза К.К. Рокоссовского: «Из тех наблюдений, которые я вынес за период службы в КОВО и которые подтвердились в первые дни войны, уже тогда пришел к выводу, что ничего не было сделано местным командованием в пределах его прав и возможностей, чтобы достойно встретить врага… Войска этого округа с первого же дня войны оказались совершенно неподготовленными к встрече врага. Их дислокация не соответствовала создавшемуся у нашей границы положению явной угрозы возможного нападения. Многие соединения не имели положенного комплекта боеприпасов и артиллерии, последние вывезли на полигоны, расположенные у самой границы, да там и оставили».

Но было бы несправедливо бросать упрек в адрес тех командиров и начальников, не растерявшихся в сложных, противоречивых условиях и принявших необходимые меры к отражению нападения врага. Так, более благополучно обстояло дело на Военно-Морском флоте, так как маршал Тимошенко напрямую предупредил наркома адмирала Кузнецова о необходимости приведения флота в боевую готовность № 1. Тот сразу же установленным паролем отдал соответствующие распоряжения. В результате флот и войска Одесского военного округа были приведены в боевую готовность за 3–4 часа до начала войны. После получения по аппарату ВЧ сообщения из Москвы генерал-майор 3ахаров в 23 часа 21 июня 1941 г. решительно, без всякого промедления отдал войскам следующий приказ: штабы и войска поднять по боевой тревоге и вывести из населенных пунктов; частям прикрытия занять свои районы; установить связь с пограничниками. Командующему ВВС округа генерал-майору Ф.Г. Мичугину немедленно, не ожидая рассвета, рассредоточить авиацию по полевым аэродромам[89].

По данным военной контрразведки, лучше, чем остальные, оказался подготовленным к боевым действиям и 16-й ск генерал-майора М.М. Иванова. Еще в мае 1941 г. личный состав 5-й и 33-й сд обустроил свою полосу обороны: отрыл окопы, хода сообщений, оборудовал дзоты, на некоторых участках установил проволочные заграждения. К 22 июня командир корпуса своим решением выдвинул на огневые позиции часть артиллерии и приказал выдать артполкам снаряды. Именно поэтому немцы не застали врасплох батальоны прикрытия, расположенные на границе, им оказала своевременную поддержку артиллерия[90].

Командование 5 сд правильно оценило обстановку и приняло на себя ответственность, отдав частям боевой приказ: огнем отразить нападение противника. Боевые действия разворачивались в полную силу, когда опять раздался звонок из штаба корпуса: «Не ввязываться в боевые действия, а то будете отвечать»[91].

5 июля 1991 г. в газете «Красная звезда» была опубликована статья начальника пограничных войск СССР генерала армии В.А. Матросова. Он утверждал, что «пограничные войска до начала боевых действий не получили указаний на случай нападения войск фашистской Германии на СССР»[92]. Это соответствует действительности, но следует отметить, что так же, как и в Красной армии, были командиры, принявшие необходимые меры для подготовки к отражению врага. Например, 21 июня 1941 г. нач. пограничных войск Ленинградского пограничного округа генерал-лейтенант Г.А. Степанов по своей инициативе отдал приказ заставам о занятии оборонительных сооружений в опорных пунктах[93]. Подобный приказ в начале ночи на 22 июня был отдан и нач. 106-го Таурагского отряда пограничных войск Белорусской ССР подполковником Л.А. Головковым. Благодаря их разумной инициативе потери среди личного состава были значительно меньшими, чем в соседних погранотрядах. Другой пример: поскольку частей прикрытия Красной армии на участке Либавского пограничного отряда Прибалтийского пограничного округа не было, нач. отряда принял продиктованное обстановкой решение – отвести все пограничные заставы к штабам пограничных комендатур, сформировать из них взводы и роты и сдержать противника до подхода частей Красной армии. К 12.00 пограничные заставы были стянуты к штабам пограничных комендатур и переформированы[94].

Ввиду того, что политическое и военное руководство страны не дало разрешения на приведение войск в полную боевую готовность до позднего вечера 21 июня 1941 г., нацистскому командованию удалось достичь внезапности, на что и рассчитывали Гитлер и его генералы.

Война началась 22 июня 1941 г. с приграничного сражения и продолжалась 1418 дней.

Глава II. Нацистские спецслужбы

При подготовке к войне против Советского Союза нацисты сделали основную ставку на свои вооруженные силы, но вместе с тем в планах военного командования важнейшее место отводилось спецслужбам, которые развили активную подрывную работу, ставя главной задачей изучение объектов первоочередного нападения вермахта. В связи с тем, что немецкое руководство планировало провести молниеносную войну против СССР, основная цель агентов немецкой разведки состояла в выявлении дислокации частей Красной армии. С этой целью абвер стремился использовать прежде всего местное население.

Одно из главных мест среди спецслужб нацистской Германии занимал абвер (в переводе «опор», «защита», «оборона») – военный разведывательный и контрразведывательный орган. Он был создан еще в 1919 г. на правах отдела в составе военно-статистического отдела Войскового управления Имперского военного министерства и официально значился как контрразведывательный орган рейхсвера. После прихода нацистов к власти в феврале 1934 г. абвер был включен в отдел Войскового управления Имперского военного министерства.

С 1938 г. в связи с переходом нацистской Германии к открытой подготовке войны была проведена реорганизация, в результате которой при штабе Верховного командования вооруженных сил (ОКБ) появилось Управление «Абвер-заграница». Перед этим управлением стояла задача организовать широкую разведывательную и подрывную деятельность против стран, на которые готовилась напасть Германия, особенно против Советского Союза.

С конца 1939 г. на советско-германской границе немцы создали широкую сеть вербовочных и переправочных пунктов. Наиболее активно работали немецкие разведывательные органы в пограничных с Германией республиках и областях СССР. Они использовали установление в 1939 г. нормальных взаимоотношений с СССР для переброски к нам по легальным каналам большого количества квалифицированной нацистской резидентуры. Эти шпионские кадры были засланы как беженцы из занятых немцами районов Польши, жители прибалтийских стран, реэмигранты, представители торговых фирм. Сотрудники абвера восстановили связи со своей старой агентурой, осуществляли новые вербовки и значительно усилили шпионско-подрывную работу. Однако в своей деятельности они встречали серьезные трудности, потому что в СССР был жесткий контрразведывательный режим, осуществлялся полномасштабный контроль за иностранцами, велась эффективная работа агентурного аппарата советской контрразведки. Все находившиеся в стране германские граждане были взяты под плотное агентурное наблюдение. Только в 1937–1939 гг. из страны были высланы многие немецкие инженеры и техники, трудившиеся на наукоемких промышленных производствах. На каждого выявленного разведчика велось досье, тщательно фиксировались все его связи. И речь здесь не идет о какой-то «шпиономании». Разведкой в немецком посольстве занимались почти все. Достаточно сказать, что в числе установленных сотрудников резидентуры германской военной разведки оказался даже личный камердинер посла Шуленбурга Г. Флегель[95].

До 1941 г. правом ведения разведки на территории других стран наряду с абвером обладало и 6-е управление РСХА, которое являлось главным организатором и исполнителем подрывной работы, нацеленной на СССР. В середине 1941 г. к ним присоединилось и МИД Германии[96].

В мае 1941 г. для организации разведывательно-диверсионной и контрразведывательной деятельности всеми немецкими спецорганами на будущем советско-германском фронте в системе абвера создан разведывательно-оперативный центр «Штаб Валли». А 1 июня 1941 г. в составе групп армий «Юг», «Центр» и «Север» организованы специальные подразделения абвера – «фронтовой разведки». Членами этих формирований стали военнослужащие полка, укомлектованные националистами и эмигрантами из России. В группу армий «Север» для этой цели направлены 7-я (командир – обер-лейтенант В. Котешке) и 5-я (командиры – обер-лейтенант 3. Граберт и лейтенант В. Кнаак) роты батальона полка «Бранденбург-800». Перед ними поставлена задача: сбор развединформации о стратегических объектах и фортификационных сооружениях, а для выполнения специальных поручений предназначены подразделения «Бранденбург-800». Все его военнослужащие являлись агентами абвера, обученные диверсионно-разведывательному делу. Каждый из них имел по две солдатские книжки: одну на вымышленную фамилию – для использования во фронтовой обстановке, а другую, с подлинной фамилией, – для немецкого командования.

Для руководства этой деятельностью был создан специальный орган Управления «Абвер-заграница» на советско-германском фронте, условно именовавшийся штаб «Валли», полевая почта № 57219. В подчинении «Валли 1» находились разведывательные команды и группы, приданные штабам армейских группировок и армий для ведения разведывательной работы на соответствующих участках фронта, а также команды и группы экономической разведки, проводившие сбор разведывательных данных в лагерях военнопленных.

Отдел «Валли 2» руководил абверкомандами и абвергруппами по проведению диверсионной и террористической деятельностью в частях и в тылу Красной армии.

Отдел «Валли 3» руководил всей контрразведывательной деятельностью подчиненных ему абверкоманд и абвергрупп по борьбе с советскими разведчиками, партизанским движением и антифашистским подпольем на оккупированной советской территории и в зоне фронтовых, армейских, корпусных и дивизионных тылов[97].

Одной из самых зловещих полицейских организаций в Германии была государственная тайная полиция («Гехаймстатсполицай») – гестапо, в компетенцию которого входила только территория самой Германии и Западной Польши, включенной в состав Третьего рейха, и оккупированная часть Франции. Гестапо тесно сотрудничало с СД, при этом СД, как правило, занималась сбором информации о подрывной деятельности, а гестапо осуществляло аресты противников нацистов[98].

К числу вспомогательных учреждений немецкой разведки принадлежал специальный институт-библиотека, в котором был собраны все материалы о России, имевшиеся в Германии. Перед войной институт находился в г. Бреслау и занимался сбором сведений о советской экономике, шоссейных и железных дорогах, отношениями между народами, населявшими СССР, о политической жизни в стране и др.[99].

В сентябре 1939 г., во время вторжения в Польшу, по распоряжению А. Гитлера к каждой из пяти германских армий была присоединена специальная эйнзацгруппа, каждая, как правило, насчитывала до 100 человек. С началом войны с СССР были сформированы четыре айнзатцгруппы: группа «А» для действий на территории, занимаемой армейской группой «Север», группа «В» – на территории действий армейской группы «Центр» и группы «С» и «Д» – на территории, занимаемой группой армий «Юг». В дальнейшем сформированы еще четыре айнзатцгруппы: «Е», «D» и «Н», а также эйнзацгруппа «Хорватия»[100].

С конца 1939 г. на советско-германской границе немцы создали широкую сеть вербовочных и переправочных пунктов. Наиболее активно работали разведывательные органы в пограничных с Германией республиках и областях СССР, особенно в западных районах Украины, Белоруссии и прибалтийских республик. Так, «Бюро Целлариуса» (филиал абвера) при содействии финской разведки готовило диверсионные группы из эстонцев, проживавших в Финляндии, для заброски в тыл Красной армии, захвата стратегически важных пунктов и организации националистических повстанческих отрядов в Эстонии. При подборе агентуры немцы использовали доверенных лиц из украинских националистов и белогвардейцев, которые вели работу по своим обширным связям среди участников различных антисоветских формирований, самостоятельно проводя вербовки, инструктаж и выброску агентуры на территорию СССР. Заброска вражеских агентов в тыл Красной армии в 1941 г. возросла по сравнению с 1939 г. в 14 раз. В 1940–1941 гг. центр тяжести деятельности иностранных разведок переместился на территорию западных областей СССР. По мере укрепления нацистского государства фактически все контакты иностранцев с советскими людьми, которые в качестве потенциальной базы в иностранных разведок, находились под контролем органов госбезопасности. В определенной мере пресекались попытки сообщения за границу фактов о реальных проблемах социально-экономического развития СССР, а также отдельные попытки «инициативного шпионажа»[101]. При подготовке к ведению боевых действий против Советского Союза особое место в планах нацистской Германии занимала Прибалтика. Еще до начала войны нацисты приложили серьезные усилия к созданию на этой территории «пятой колонны», которая поддержала бы наступление частей вермахта и ударила в тыл Красной армии. Советская внешняя разведка располагала сведениями о том, что Прибалтика рассматривалась как удобное предполье для нападения и ведения войны. Находясь на маршруте предстоящего движения немецких войск, она представляли для Берлина важный элемент будущего театра военных действий.

Вопрос о судьбе Прибалтики неоднократно обсуждался германским руководством на самом высоком уровне. Так, 29 мая 1939 г. на совещании в рейхсканцелярии А. Гитлер заявил: «Для нас речь идет о расширении жизненного пространства и обеспечения снабжения, а также о решении балтийской проблемы. Продовольственное снабжение можно обеспечить только из районов с невысокой плотностью населения. Население негерманских областей не несет военной службы и поэтому должно использоваться как рабочая сила»[102].

На территории Прибалтики шпионажем в пользу Германии занимались практически все организации балтийских немцев, плотно курируемые «Великогерманским балтийским союзом» под управлением А. Розенберга и рядом нацистских спецслужб (от абвера и морской радиоразведки, «Нахрихтендинст» до «Иностранной организации НСДАП»), а также важные военные и государственные чиновники Литвы, Латвии и Эстонии.

Настоящими кузницами агентуры для немецкой разведки были находившиеся под ее контролем такие националистические организации, как «Организация обороны Литвы», «Комитет спасения Литвы», «Фронт литовских активистов», «Союз литовцев в Германии», латышские «Айзсарги», «Перконкруст», эстонские «Изамаалиит», «Легионерское движение Востока» и другие. Помимо названных организаций, с помощью абвера и СД готовили вооруженные восстания в республиках, начало которых было приурочено к моменту перехода частями вермахта советской государственной границы.

За несколько месяцев до нападения на СССР в Прибалтийские республики стали засылаться немецкие агенты и эмигрантские эмиссары с целью установления контактов и координации действий «лесных братьев», отряды которых по распоряжению германского военного командования стали переходить к активным действиям. Только из эстонцев подготовлены и заброшены в советский тыл РДГ численностью до 900 человек. Непосредственно перед нападением на Советский Союз для активных националистов немцы назначили пароли: для литовцев – «Дюнкирхен», для латышей – «Дебериц», для эстонцев – «Мюнхен». Кроме паролей особо обученные специалисты по саботажу получили специальный опознавательный знак в виде темно-красного куска ткани размером с носовой платок с желтым круглым пятном в центре, который они должны предъявлять представителям немецких войск»[103].

С весны 1941 г. деятельность немецких и союзных им спецслужб приняла прямой характер подготовки к военным действиям. Началась переброска в пограничные советские республики подготовленных агентов из числа русских белоэмигрантов, латышей, литовцев, эстонцев, поляков и чехов, окончивших специальные школы в Штеттене, Кенигсберге и Вене, снабженных портативными приемно-передающими радиостанциями. Наряду с другими перед ними были поставлены следующие задачи: создавать в советском тылу сеть нелегальных радиостанций для связи в военное время; устанавливать ориентиры для бомбардировки объектов военной обороны и государственного значения; обучать кадры сигнальщиков, обеспечивавших немецкой авиации бомбардировку советских объектов; создавать опорные базы для германских парашютных десантов; готовить вооруженные антисоветские выступления украинских и других националистов; осуществлять теракты против командования и партийно-советских руководителей.

В связи с крайне узкой информационной базой немецкой разведки в СССР нацистским спецслужбам приходилось поддерживать активные контакты со спецслужбами сопредельных с СССР государств, прежде всего Японии, Словакии, Финляндии, Румынии и др. Так, «Бюро Целлариуса» при содействии финской разведки готовило диверсионные группы из эстонцев, проживавших в Финляндии, для заброски в тыл Красной армии, захвата стратегически важных пунктов и организации националистических повстанческих отрядов в Эстонии. При подборе агентуры немцы использовали доверенных лиц из украинских националистов и белогвардейцев, которые вели работу по своим обширным связям среди участников различных антисоветских формирований, самостоятельно проводя вербовки, инструктаж и выброску агентуры на территорию СССР.

На советской границе были сосредоточены мощные разведывательный, контрразведывательный и диверсионный аппараты: не только военная разведка и контрразведка (абвер), но и органы имперской безопасности (РСХА), основу которых составляли полиция безопасности (гестапо), служба безопасности (СД), разведка Министерства иностранных дел и иностранного отдела Министерства безопасности. Каждой армейской группировке, которой предстояло действовать на советско-германском фронте, были приданы соответствующие абверкоманды. Помимо этого были созданы оперативные группы (айнзатцгруппы) для карательной деятельности. К началу войны значительно расширен аппарат Главного управления имперской безопасности. В оперативных группах полиции безопасности и СД, при армейских группировках «Север», «Центр» и «Юг» насчитывалось около 3 тысяч сотрудников гестапо и политической разведки и свыше 20 подчиненных им особых и оперативных команд в составе более 4 тысяч человек.

Перед началом военных действий против СССР усилили свою деятельность румынская и финская разведки по изучению нашей приграничной полосы, дислокации частей и системы оборонительных сооружений. Они также стали активно перебрасывать своих агентов на советскую территорию[104]. На предвоенные и первые недели военных действий приходится заброска через демаркационную линию, а затем и за линию фронта наибольшего числа заблаговременно подготовленных агентов абвера и СД. В 1941 г. по сравнению с 1939 г. заброска вражеских агентов в тыл Красной армии в 1941 г. возросла в 14 раз[105].

В ориентировке 3-го Управления НКО СССР от 25 мая 1941 г. о деятельности германской разведки приведены конкретные задания, получаемые агентурой противника, и, в частности, отмечено, что «основным контингентом агентуры, используемой германскими разведывательными органами, забрасываемой к нам через западную границу, являются поляки – 52,4 %; второе место по численности среди агентуры занимают украинские националисты, которые составляют около 30 %; около 20 % агентуры составляют белорусы, литовцы, латыши, эстонцы, русские белоэмигранты и незначительное количество евреев. Среди агентуры – до 10 % женщин молодых, с красивой внешностью… Больше половины всей агентуры, засылаемой на советскую территорию, имеет возраст до 25 лет»[106].

И все же наиболее серьезным противником была профессиональная агентура, прошедшая специальную подготовку, имевшая значительный опыт работы и находившаяся в советском глубоком тылу. Она была заброшена или внедрена в советский и хозяйственный аппарат еще в довоенный период. НКВД СССР информировал органы внутренних дел союзных и автономных республик и начальников УНКВД краев и областей о том, что располагает многими данными о задержании в самых отдаленных местах Советского Союза германских шпионов и диверсантов.

По традиции германская военная разведка и контрразведка располагала наиболее квалифицированными кадрами профессионалов, сыгравшими далеко не последнюю роль в осуществлении политики агрессии, в планировании, подготовке и ведении войны против Советского Союза и антигитлеровской коалиции в целом.

Руководителями абвера являлись адмирал Канарис[107][108], генерал-лейтенант Ф. Бентивенья, адмирал Л. Бюркнер, генерал-майор Г. Остер, полковник Г. Пиккенброк и полковник Э. Лахузен[109].

Что это были за люди? Ответ на это вопрос дает краткая справка о Канарисе и Г. Пиккенброке.

В 1935–1944 г. абвер возглавлял адмирал В. Канарис1. Руководитель отдела Генштаба «Иностранные армии Востока» Рейнхард Гелен отмечал: «…В Канарисе, наряду с его религиозностью и верностью офицерской чести, пожалуй, сильнее всего поражала фундаментальная образованность – явление довольно редкое среди высших офицеров…»[110]

С 1936 по 1943 г. абвер 1 возглавлял Ганс Пиккенброк, выходец из богатой католической семьи, участник Первой мировой войны, который начал сотрудничать с немецкой военной разведкой в 1921 г. в бытность своей службы в рейхсвере. Его связи с абвером в еще большей степени упрочились с переходом в гитлеровский вермахт, где ему вскоре было присвоено звание майора, в 1937 г. – подполковника и в 1940 г. – полковника. Среди своих коллег по работе в военной разведке и контрразведке Пиккенброк, отличавшийся высоким интеллектом и широким кругозором, слыл одной из наиболее заметных и влиятельных после Канариса фигур. Неудивительно, что тот считал его своей «правой рукой», «непосредственным заместителем во всех случаях и по любым поводам».

В качестве тайного эмиссара нацистской верхушки Пиккенброк, наделенный чрезвычайными полномочиями и пользовавшийся полным доверием Гитлера, исколесил всю Европу, побывал на Ближнем Востоке, навещал и временно оккупированные районы Советского Союза. Пиккенброку периодически поручались и тайные миссии, связанные с активизацией пронацистских сил в странах, которым грозило нападение фашистской Германии. Гитлер за верную службу Пиккенброка нацистскому режиму наградил многими высокими наградами, в том числе «Золотым германским крестом» и «Дубовыми листьями» к «Рыцарскому кресту».

Исходя из стратегического замысла плана «Барбаросса» – разгрома и покорения СССР в летне-осенней кампании – абвер основной упор сделал на оперативно-тактическую разведку и масштабную подготовку диверсионно-повстанческих подразделений. Это несмотря на то, что накануне войны высшее военное руководство Германии располагало весьма обширным данными, собранными и обобщенными германской разведкой о Советском Союзе и Красной армии, особенно о войсках, дислоцированных в западных приграничных округах.

В ходе начавшейся войны с Советским Союзом сотрудники абвера должны были обеспечить сбор разведывательных данных как на фронте, так и в тылу советских войск; организовывать диверсии на оборонных предприятиях, аэродромах, электростанциях, линиях связи, железнодорожном транспорте; распространять панические слухи среди личного состава Красной армии и гражданского населения с целью их деморализации; срывать эвакуацию предприятий, работающих на оборону; создавать в советском тылу сеть нелегальных радиостанций для связи в военное время; устанавливать ориентиры для бомбардировки объектов военной обороны и государственного значения; организовывать опорные базы для германских парашютных десантов; готовить вооруженные антисоветские выступления националистов; создав диверсионные группы и банды для действия в тылу Красной армии, осуществлять теракты против ее командования, партийно-советских руководителей и решать другие задачи[111].

В начале войны абвер показал свою эффективность в борьбе с советскими органами военной контрразведки, во многом обеспечив наступление частей вермахта. Так, многие агенты спецслужб Германии весьма успешно действовали против Ленинградского, Волховского и Карельского фронтов. В их числе были два территориальных органа (Рига, Таллинн), три абверкоманды (Псков), 11 абвергрупп, 14 разведывательных и диверсионных школ[112]. Против частей Красной армии Калининского фронта в основном вели разведывательную деятельность 103-я и 104-я абверкоманды и ряд подчиненных им абвергрупп. В тыл фронта направлялась агентура, окончившая разведывательные школы в м. Мыза Кумна, Борисовскую и разведывательно-диверсионную школу в Витебске[113].

Агенты абвера противостояли военной контрразведке НКВД. И в этом достигли серьезных успехов. Например, они постоянно информировали руководство Германии о действиях советской агентуры. Об этом дают представление сводки, направленные айнзатцгруппой А начальнику полиции безопасности и СД в Берлин 10 декабря 1941 г., 9 и 12 января 1942 г. В них сообщалось, что на Ленинградском фронте практической засылкой агентов и отчасти партизан занимаются особые отделы и отделы разведки 42-й и 55-й армии; особый отдел и разведотдел Балтийского флота; разведкоманда Зверева; разведподразделения Л.12 и Л.13; разведывательное и партизанское подразделения Института им. Лесгафта. Каждое из подразделений располагает местами по вербовке агентов при различных советских учреждениях. ОО (Особый отдел) 55-й армии содержит для своих агентов две частные квартиры, в то время как агенты других разведподразделений находятся вместе на казарменном положении. Институт им. Лесгафта располагает специальным центром подготовки в Кавголово.

На конспиративных квартирах проводится инструктаж предполагаемых для использования в разведывательной работе лиц, которым часто лишь здесь сообщается, что они завербованы для осуществления разведывательной деятельности. После получения задания агенты получают довольствие и номер части. Как правило, они не ходатайствуют об отпуске в городе.

Советские органы по-прежнему посылают агентов в занятые области с разведывательными целями. Большинство из них доставляется на место назначения самолетами и затем десантируется, а не пробирается через линию фронта, как это было прежде. Во время полета агенты должны сидеть на крыльях самолета. В качестве транспортного средства обычно используются истребители-бипланы типа «Чайка», экипаж которого состоит из одного пилота и одного бортстрелка. За один вылет доставляют двух человек, которые сидят на конце нижних крыльев спиной к направлению полета и опираются на стропы. По сигналу, который пилот дает карманным фонариком, они должны повернуться так, чтобы сидеть по направлению движения самолета. По следующему сигналу они должны выдернуть кольцо парашюта, чтобы раскрылся маленький парашют, который вытягивает большой парашют, стаскивающий, в свою очередь, парашютиста с крыла. Таким образом становится возможным прыжок с небольшой высоты. Сразу же после прыжка агентов на багажном парашюте в специальной упаковке сбрасываются довольствие, снаряжение, а часто также и рация. Кроме одежды и предметов жизнеобеспечения, сбрасывают довольствие в среднем на 15 дней.

Сводка № 144 о событиях в СССР из г. Красногвардейска сообщила начальнику полиции безопасности и СД в Берлин о разведке Ленинграда: «Разведка Ленинградского фронта в последнее время вновь осуществляет засылку агентов, при этом количество женщин незначительно, а в основном отправляют молодежь в возрасте до 16 лет и мужчин старше 60 лет. Во многих случаях агенты имели задание раздобыть на оккупированной территории документы с немецкими печатями и соответственно поручать лицам из числа местного населения систематически похищать документы. Кроме того, ряд агентов получают задание в случае отступления немецких войск отходить вместе с ними, и в каждом населенном пункте у последнего колодца или в другом заранее обусловленном месте (например, в Луге таковым был тайник на вокзале) закапывать донесение о немецких укреплениях, направлении отступления и т. д.

В целом достижения советской разведки, как явствует из показаний советского офицера контрразведки, стали очень незначительными. Например, ничего не известно о численности противостоящих немецких войск, а также о месторасположении высших немецких штабов. Так, предполагается, что командование армий находится в Красном Селе, а командование группы армий – в Луге»[114].

Руководство абвера внимательно следило за деятельностью своего ведомства и при необходимости вносило коррективы. Так, некоторые итоги работы сотрудников подвел Канарис в докладной записке Верховному командованию вермахта от 4 июля 1941 г., то есть уже через две недели после начала вероломной агрессии: «В распоряжение штабов немецких армий направлялись многочисленные группы агентов из коренного населения – из русских, поляков, украинцев, грузин, финнов, эстонцев и т. п. Каждая группа насчитывала 25 или более человек. Во главе этих групп стояли немецкие офицеры. Группы использовали трофейное советское обмундирование, военные грузовики и мотоциклы». Они должны были просачиваться в советский тыл на глубину 50-300 километров перед фронтом наступающих немецких армий, с тем чтобы сообщать по радио результаты своих наблюдений, обращая особое внимание на сбор сведений о резервах Красной армии, состоянии железных и прочих дорог, а также о всех мероприятиях, проводимых противником[115]. Но масштабы вторжения, политические амбиции и экономические расчеты были столь непомерны, что ограничиваться в агентурном обеспечении блицкрига оказались недостаточными. Требовались новая «агентурная политика», набор агентурного инструментария самого разного применения: шпионы, способные оценить обстановку и своевременно ориентировать руководство; сигнальщики для обозначения целей бомбардировки; подрывники на путях отступления советских войск; распространители панических слухов среди мирного населения; наемные убийцы для совершения террористических актов против государственных деятелей и др.

Нач. штаба оперативного руководства вооруженными силами Германии генерал-полковник Йодль – самый главный военный советник Гитлера, сформулировал новые требования к разведке. На нынешнем этапе, говорил он, Генеральный штаб меньше всего нуждается в информации о доктрине, состоянии, вооружениях Красной армии в целом. Задача абвера – внимательно следить за изменениями, происходящими в войсках противника на глубину пограничной зоны. От имени Верховного командования Йодль фактически отводил абвер от участия в стратегической разведке, ограничив его действия узкими рамками сбора и анализа конкретной, чуть ли не сиюминутной оперативно-тактической информации.

Скорректировав программу своих действий в соответствии с данной установкой, Пиккенброк занялся организацией целенаправленного шпионажа. Были тщательно отработаны задачи каждого подразделения абвера, запланировано вовлечение в разведывательные операции возможно большего числа агентов. Специальные и общевойсковые разведывательные подразделения отдельных армий и армейских групп усилили заброску агентуры. Но территорию, на которой должны были осуществляться все такого рода операции, предстояло ограничить прифронтовой зоной. Показательно, что директива Йодля имела долговременные последствия, о которых вскоре после капитуляции на допросе 17 июня 1945 г. генерал-фельдмаршал В. Кейтель вынужден был констатировать: «В ходе войны данные, поступившие от нашей агентуры, касались только тактической зоны. Мы ни разу не получали сведений, оказавших бы серьезное воздействие на развитие военных операций. Например, нам так и не удалось составить картину, насколько повлияла потеря Донбасса на общий баланс военного хозяйства СССР». Разумеется, в столь категорическом утверждении начальника штаба Верховного командования немецких вооруженных сил следует усматривать и попытку переложить ответственность за провалы на фронте на абвер и другие службы «тотального шпионажа»[116].

В переориентации служб «тотального шпионажа» против Советского Союза значительную роль сыграли результаты инспекционной поездки Канариса и его ближайших помощников на Восточный фронт, предпринятой в сентябре 1941 г. по указанию Гитлера. Знакомясь с работой подчиненных абверу подразделений, Канарис пришел тогда к выводу, что сопротивление, на которое наткнулся блицкриг, поддержка мировым общественным мнением мужественной борьбы советского народа против фашистской агрессии требуют серьезного пересмотра разведывательной стратегии в целом и многих тактических приемов в частности. И вместе с перестройкой работы абвера с учетом рекомендаций Йодля, возвратившись в Берлин, Канарис издал приказ, обязывавший все подразделения абвера принять меры к стремительному наращиванию разведывательной активности за пределами прифронтовой полосы, целеустремленно и упорно продвигаться в глубинные районы Советского Союза. Повышенный интерес проявлялся к Кавказу, району Волги, Уралу и Средней Азии. В тылу Красной армии предполагалось усилить диверсионную и террористическую деятельность.

С учетом итогов первых месяцев сражений на Восточном фронте, в марте 1942 г. РСХА был создан специальный разведывательно-диверсионный орган под условным наименованием «Унтернемен Цеппелин» («предприятие Цеппелин»). Какие же обязанности возлагались на этот новый разведывательный орган? Как сказано в приказе рейхсфюрера СС Гиммлера от 15 февраля 1942 г., руководство страны предписывало «Цеппелину» программу масштабных военно-политических действий. Во-первых, от «Цеппелина» требовали произвести «расшифровку» морально-политического единства СССР; во-вторых, ослабить экономические возможности Советского Союза путем диверсий, саботажа, террора и других средств. Поэтому в свое деятельности «Цеппелин» руководствовался т. н. «планом действий для политического разложения Советского Союза». Главные тактические задачи «Цеппелина» определены этим планом следующим образом: «…Надо стремиться к тактике возможно большего разнообразия. Должны быть образованы специальные группы действия, а именно:

1. Разведывательные группы – для сбора и передачи политических сведений из Советского Союза.

2. Пропаганистские группы – для распространения национальной, социальной и религиозной пропаганды.

3. Повстанческие группы – для организации и проведения восстаний.

4. Диверсионные группы – для проведения политических диверсии и террора»[117].

Необходимо отметить, что содержание приказа рейхсфюрера СС было косвенным признанием того факта, что для нацистской разведки (и, более того, для гитлеровского руководства) политико-моральное единство советского народа оставалось сложным шифром. Непонимание природы советского общества, источников его силы явилось одним из главных просчетов гитлеровского руководства.

«Цеппелин» тесно взаимодействовал с абвером, главным штабом командования немецкой армии и имперским министерством по делам оккупированных восточных областей. Подрывные акции осуществляли четыре зондеркоманды, укомплектованные опытными разведчиками. К их формированию были привлечены разведывательно-диверсионные школы «Цеппелина», размещавшиеся в то время в местечке Яблонна (под Варшавой), в Евпатории и Осипенко, в местечке Освитц (близ Бреславля), а также под Псковом, недалеко от деревни Печки.

В повышении активности абвера и других спецслужб Германии важнейшее значение имела не только подготовка профессиональной агентуры, требовавшей значительного времени, но и массовой агентуры из военнопленных, исходя из того, что ее можно быстро подготовить для разведывательной работы и легче внедрить в части Красной армии[118].

Массовая заброска агентуры давала противнику возможность получить необходимую информацию о частях, непосредственно расположенных на линии фронта, распространять листовки, слухи, вести антисоветскую агитацию и пр.

Хорошо известно: для того, чтобы человек стал агентом, его следовало завербовать. В кругах нацистской ставки бытовал такой афоризм: «Россию можно победить только Россией». Применительно к деятельности разведки этот афоризм означал необходимость привлечь попавших в беду советских людей для нанесения ущерба их же собственной стране. «Тотальный шпионаж» против СССР – порождение германской разведки в годы Второй мировой войны – можно было осуществить лишь руками тысяч и тысяч попавших в плен воинов Красной армии.

Можно с полным основанием утверждать, что первоначальному успеху вербовочных акций абвера и СД не могло не способствовать и то обстоятельство, что какая-то часть наших людей была потенциально подготовлена для контактов с любым военным противником задолго до начала войны.

Само собой разумеется, абверу и СД нетрудно было найти подход к таким лицам и, склонив их к сотрудничеству, использовать во враждебных Советскому Союзу целях. Агенты из подобной среды представляли серьезную опасность для нашей страны прежде всего тем, что на них возлагалось выполнение наиболее сложных заданий диверсионно-террористического характера. Известны многие случаи, когда, чтобы завладеть личными документами советских военнослужащих, они шли на убийства. При захвате таких агентов они, как правило, оказывали отчаянное сопротивление, пуская в ход все оружие, которым были снабжены. Но относительно к общей массе военнопленных число этих людей было сравнительно невелико.

С продвижением частей вермахта в глубь нашей территории германская разведка перешла к упрощенным методам вербовки. В основном абвер осуществлял вербовку в тюрьмах и лагерях военнопленных. К тому же вербовочные пункты «Цеппелина» возникли во многих лагерях для советских военнопленных, которые со временем стали основной базой пристального изучения контингента, способного, по мнению нацистского командования, послужить мощным источником агентурных резервов.

Вербовочная работа шла буквально днем и ночью. Сначала она продвигалась медленно, но скоро нацисты набили руку, и темп и результативность ее стали, по их собственной оценке, более высокими. Ее суть заключалась в том, что главные работники, преимущественно офицеры, оформляя вербовку в лагерях военнопленных, тюрьмах, отдельных квартирах и блиндажах, опрашивали объекта по биографическим данным и предлагали сотрудничать с немецкой разведкой.

На линии фронта вербовка носила несколько упрощенный характер: после 2–3 допросов, обработки в направлении «неизбежности поражения Советского Союза», обещания выдать хорошее вознаграждение и при положительном ответе вербуемому предлагали освобождение из плена, тюрьмы, материальную помощь или разрешение проживать на родине. Нередко вербовка сопровождалась угрозами, относившимися как непосредственно к объекту, так и к близким родственникам. В целом ряде случаев вербовка оформляется без подписки. У вербуемого предварительно отбирались все известные ему данные о частях Красной армии. Имелись также факты, когда согласие на вербовку давалось под угрозой расстрела. Задержанных у себя для вербовки военнослужащих немцы направляли обратно на нашу сторону через два-три дня с тем, чтобы отсутствие военнослужащего не вызвало подозрения.

Сама же технология вербовочной работы в спецслужбах Германии была хорошо отработана. Нацисты открыто заявляли, что отбираемых кандидатов из числа советских военнопленных надо было прежде всего ошеломить, сбить с толку. Действовали по принципу: чем наглее ложь, тем больше вероятность, что ей поверят. Это, по замыслу нацистов, облегчало дальнейшую психологическую и идеологическую обработку избранных жертв и достижение конечного результата – получения «добровольного» согласия на тайное сотрудничество. Но уже на первой стадии выяснилась ненадежность значительной части завербованных таким путем агентов, в том числе тех, кого привлекали к сотрудничеству прямо в прифронтовой полосе. Будучи заброшены в тыл Красной армии, многие из них либо не выходили на связь с разведцентрами, надеясь уклониться от контроля противника, либо добровольно являлись с повинной в органы Советской власти.

Усвоив этот отрицательный опыт, нацисты пришли к выводу, что одного «добровольного согласия» оказавшегося в плену советского военнослужащего сотрудничать с ними мало. Для закрепления вербовки надо было поставить человека в положение, когда бы он почувствовал, что обратного хода нет. Смысл вербовочной тактики сводился при этом к тому, чтобы принудить вербуемого к нарушению воинского долга и заставить его сообщить известные ему сведения о Красной армии, что можно было бы интерпретировать как выдачу врагу военной тайны. Другой прием: с помощью откровенной провокации опорочить его, превратив в источник информации об антифашистски настроенных солагерниках. Наконец, наиболее верный путь связать ему руки – участие в расстрелах, карательных операциях против партизан и местного населения на оккупированной территории[119].

Это видно на многочисленных примерах, на судьбе бывших красноармейцев: Бенедежных, Литвиненко, Петухова, Сиротина, Харитонова, Штрейт и тысяч других.

Красноармеец Бенедежных из 256-й сд с группой бойцов в количестве пяти человек попал в окружение противника, где был пленен. В плену он находился всего несколько часов. Там его накормили, угостили вином, ознакомились с его биографией, завербовали и направили в расположение наших частей с заданием шпионского характера.

Сын репрессированного из Полтавской области Литвиненко сдался в плен добровольно и, когда немцы предложили ему сотрудничать, охотно согласился. Вербовка Литвиненко была закреплена следующим образом: сначала его использовали в розыске местных коммунистов и комсомольцев. После того, как он обнаружил двоих и их расстреляли, оказался надежно «привязан» к абверу как предатель, и нацисты переправили его через линию фронта, где он принялся было за выполнение полученного задания, но был разоблачен.

Красноармеец Петухов в октябре 1941 г. в районе г. Ржева отстал от своей части и в пути следования к с. Медное был захвачен в плен немцами. На допросе немецкий офицер накормил его, угостил папиросами и на следующее утро отпустил, подчеркнув при этом, что немцы хорошо обращаются с [пленными], в чем Петухов сам убедился. Никаких подписок немецкий офицер у Петухова не брал. Здесь был расчет на то, что Петухов в своей части расскажет о хорошем обращении немцев с пленными.

Красноармеец Сиротин из 421-го сп дезертировал с поля боя, сдался в плен врагу и был завербован. После пленения Сиротин четыре раза допрашивался немецким офицером. Допрос сопровождался избиениями. Сиротин сообщил все, что он знал о своей дивизии. Допрашивавший его немецкий офицер стал убеждать его в непобедимости германской армии, что Советская власть ничего хорошего для трудящихся не сделала, а крестьяне только после прихода немцев получают землю. Сиротину заявлено было, что он будет освобожден из плена после того, как даст согласие на выполнение заданий шпионского характера. При переходе линии фронта Сиротин был арестован[120].

Красноармеец Харитонов из 256-й сд был захвачен немцами с передовой линии фронта и через несколько часов отпущен обратно в свою часть с заданиями шпионского характера. При переходе линии фронта Харитонов был задержан.

Красноармеец Штрейт, арестованный по подозрению в шпионаже 2 декабря 1941 г., показал, что, будучи в течение двух суток в плену у немцев, несколько раз допрашивался немецким офицером и, в конечном счете, под угрозой расстрела дал согласие на выполнение заданий шпионского характера.

При вербовке немцы в ряде случаев отбирали подписку о сотрудничестве в пользу Германии[121].

Первоначальная эйфория, охватившая руководящие круги абвера после того, как они приобрели в лице сотен тысяч пленных красноармейцев и командиров огромный источник рекрутирования агентуры, прошла довольно быстро. Настоящие профессионалы, столкнувшись с тем, как трудно шла вербовка этого контингента, поняли, что среди советских военнопленных было не так уж много таких, кто готов был всерьез связать свою жизнь с вражеской разведкой и наносить ущерб собственной стране. Конечно, в огромной массе советских военнослужащих, попавших в плен, оказывались люди разные. Были среди них неустойчивые, просто паникеры, трусы, антисоветски настроенные и добровольно перешедшие на сторону врага. Но при вербовке немецкие спецслужбы допустили серьезный просчет, который потом признали и сами их руководители. Он состоял в переоценке степени влияния драматически сложившихся обстоятельств первого этапа войны, при которых многие красноармейцы и командиры оказались в плену, на все дальнейшее их поведение и отношение к «победителям». В Берлине считали, что советские граждане, сдавшиеся или захваченные в плен, самим ходом военных событий уже подготовлены к союзу с нацистской разведкой. Но это было не так.

Во-первых, подавляющее большинство попавших в плен советских воинов, несмотря на ужасающий террор, дикие зверства, остались непокоренными, мужественными борцами против нацизма. Так, отказались от сотрудничества с немцами командующий 5-й армией Потапов, командующий 20-й армией Ершаков, командующий 19-й армией Лукин, командир 8-го ск Снегова, командир 10-й танковой дивизии Огурцов и др.[122]. Немало было таких, кто предпочел смерть в гитлеровских концлагерях и тюрьмах сделке с совестью.

Во-вторых, многие военнопленные, как вскоре стало ясно, не выдержав неимоверного психического и физического воздействия, хотя и давали согласие сотрудничать с разведкой врага, в действительности и не помышляли выполнять ее задания. Считая себя обреченными, они в самом предложении видели выход из тяжелого положения, в котором оказались в плену. Альтернатива одна – смерть за колючей проволокой. А согласие на вербовку предоставляло шанс вырваться из неволи – ведь даже беспримерные по дерзости побеги из плена редко кому удавались. А тут возникала надежда, пусть иллюзорная, с трудно предсказуемыми последствиями, но позволяющая рассчитывать на возможность прийти к своим, воссоединиться с семьей на родной земле. Ради этого некоторые, чтобы привлечь внимание абверовских вербовщиков, сознательно выдавали себя за выходцев из кулацких семей, священнослужителей, приписывали себе несуществовавшие судимости, громогласно высказывали обиду на советскую власть. Оценив по достоинству их поведение, добавим, что многие из них отдавали себе отчет: в обстановке, унижающей человека всеобщей подозрительностью к бывшим военнопленным в собственной стране, их ждет суровое наказание по законам того времени за «измену Родине» и «предательство».

Руководство абвера в своих планах тайных операций на Восточном фронте отводило важную роль русской эмиграции. Шелленберг писал, что «это был значительный «ресурс», из которого могла рекрутировать агентов советская разведка. «Со своей стороны мы намеревались использовать этот источник и в собственных целях, перевербовывая многих работающих на Советы агентов и организуя их работу по системе троек…»[123]. Бывший генерал-майор императорской и белой армий, член Русского общевоинского союза (РОВС) В.П. Бресслер показывал, что с 1941 г. до середины 1943 г. некоторые члены РОВС служили в немецкой армии переводчиками, как и члены «Союза русских офицеров», «Союза служивший в Российском флоте», «Балтийского союза»[124]. Как покажет на следствии на Нюрнбергском процессе Штольце, в числе специальных агентов, которых ему удалось привлечь к работе против СССР, были бежавшие на Запад в годы Октябрьской революции Достовалов, в прошлом царский генерал; Дурново, бывший царский полковник, основавший по заданию нацистской разведки опорный пункт в Белграде; капитан в отставке Кляйн, плацдармом для шпионских действий которого стал Каунас[125]. Но практика показала, что агенты из белоэмигрантов плохо ориентировались в советской действительности. К тому же, немцы не очень-то доверяли белой эмиграции. И для этого были основания. 25 июня 1941 г. лондонская газета «Таймс» опубликовала письмо князя Всеволода – племянника Николая II – царя, казенного в 1918 г.: «Мы сражаемся, – писал князь, – против общего врага, и, каковы бы ни были наши разногласия в прошлом, я чувствую, что пришло время всем славянским народам объединиться, чтобы избавить мир от нацизма». В одном из немецких документов осени 1941 г. зафиксировано: «На политических основаниях в новом строительстве не могут быть использованы ни эмигранты и их потомки, ни православная церковь, несмотря на их однозначные антибольшевистские настроения»[126].

Таким образом, за первые полгода войны с СССР изменения позиции, занятой абвером по отношению к эмиграции, не произошло.

Просчет, заключавшийся в ставке на военнопленных и эмигрантов, СД и абвер пытались восполнить усилением вербовочной работы среди населения оккупированных немецкими войсками районов советской территории. Но и эта затея не достигла цели. В такой обстановке абвер начал использовать в качестве диверсантов детей и подростков, рассчитывая на то, что они вряд ли могли привлечь внимание советской контрразведки. К тому же и население снисходительно относится к ним.

Абвер и союзнические ему спецслужбы не чуждались вербовкой и уголовников. Так, в ночь с 4 на 5 сентября 1941 г. 13 пехотный полк 17 дивизии финнов вышел к Лодейному Полю. В его авангарде двигались два батальона шведской добровольческой бригады. На пути шведов совершенно неожиданно оказался Лодейнопольский исправительно-трудовой лагерь, спецконтингент которого органы советской власти не успели эвакуировать из-за стремительного продвижения противника[127]. Многие лица, содержавшиеся в ИТЛ, стали агентами финской разведки.

В связи со значительными потерями квалифицированных агентов и недостаточно эффективной работой массовой агентуры с начала 1942 г. немецкая разведка делает ставку на более качественный отбор вербуемых элементов и на лучшую их подготовку. Постепенно шел отказ от практики, при которой завербованным из числа рядового и младшего начсостава Красной армии не давали явок и связей, а рекомендовали связываться с высаживаемыми десантами и в качестве пароля и связи поднимать правую руку вверх и идти им навстречу. Новоиспеченных агентов не стали направлять в тот же день на выполнение задания.

Улучшилась индивидуальная подготовка агентов из числа советских военнопленных, особенно в тех случаях, когда это было связано с выполнением каких-то важных заданий. Сразу же после вербовки они получали гражданскую одежду и жили большей частью на частных квартирах, где и проходили индивидуальное обучение. Это были одиночки, не знавшие о существовании друг друга, их поведение и настроение контролировались настолько тщательно, что вероятность измены с их стороны, как считали в Берлине, сводилась к минимуму.

В большей своей части разведывательные операции против Советского Союза, и, в частности, связанные с достаточно широким использованием советских военнопленных, нацистские спецслужбы готовили с особой тщательностью. Как правило, у агентов была практически безупречная экипировка, прочная легенда, подкрепленная надежными, хотя и фальшивыми документами. Безукоризненно сработанные удостоверения личности, командировочные предписания, обраставшие отметками этапно-заградительных комендатур, продовольственные аттестаты способны были ввести в заблуждение большинство людей, проверявших документы. Нужен был профессиональный навык, чтобы обнаружить фальшь в документации. Эта подготовка агентов спецслужб противника велась в специальных школах и на курсах. Сначала эти школы комплектовались кадрами, завербованными из белоэмигрантской молодежи и членов различных антисоветских националистических организаций (украинских, польских, белорусских и др.). Опираясь на опыт разведывательных школ, существовавших в Германии до нападения на СССР, в присоединенной Австрии, в оккупированных Варшаве, Гааге и Белграде, абвер и СД в первые же месяцы войны развернули подобные учреждения на оккупированной советской территории. Первые такие школы возникли в Риге, белорусском городе Борисове, в местечке Катынь под Смоленском, позже – в Харькове, Орле, Курске и других городах и селах. Разведывательные школы и курсы для обучения подростков-диверсантов и подростков-шпионов существовали в Белоруссии (Орша и Бобруйск), в Донецкой области Украины (г. Славянск и пос. Райгородок), в Харьковской области (пос. Протопопово), на территории России в городах Смоленск, Мценск и Белгород. Густая сеть разведывательных и контрразведывательных школ охватила многие города Ленинградской области, например, Любань, Тосно, Шапки, Сланцы. В Пскове имелось пять разведшкол абвера.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

На защите революции. Киев, 1971. С. 165–166.

Вернуться

2

Михеенков С. Серпухов. Последний рубеж. 49-я армия в битве за Москву. 1941.− М., 2011. С. 166.

Вернуться

3

Хаффнер Себастиан. Самоубийство Германской империи.− М., 1972. С. 5.

Вернуться

4

Останемся верными их памяти (Книга памяти). Составитель Леган И.И.−М., 2006. С. 15.

Вернуться

5

См.: Внешняя политика Советского Союза в период Отечественной войны. Т. 1. М., 1946. С. 127.

Вернуться

6

Сталинград: Уроки истории. Воспоминания участников битвы. М., 1976. С. 7–8.

Вернуться

7

Сидоренко А.Г., Тихомиров Ю.В. Терроризм и антитеррористическая безопасность в контексте истории и современной геополитики. М., 2011. С. 82.

Вернуться

8

Великая Отечественная катастрофа II. 1941 год. Причины трагедии. Сборник. С. 105–106.

Вернуться

9

Аргументы и факты. № 41, 2015 г. С. 7.

Вернуться

10

Кручинкин С. Воспоминания бывшего солдата-пограничника. Подъем и падение Российской империи в ХХ веке. Автобиографическая повесть. Книга первая. Петрозаводск, 2014. С. 182.

Вернуться

11

Мы были первыми. М., 2013. С. 5.

Вернуться

12

Соленая подкова. Авторский литературно-публицистический альманах Петра Ткаченко. Выпуск пятый.− М., 2008. С. 251.

Вернуться

13

Плеханов А.М. Дзержинский – первый чекист России. М., 2007. С. 8.

Вернуться

14

Василий Живов. Победа и мифы / Спецназ России. № 05 (116) май 2006 г. С. 6.

Вернуться

15

Терещенко А. Женское лицо Смерша. М., 2013. С. 226

Вернуться

16

Единство фронта и тыла в Великой Отечественной войне (1941–1945). М., 2007. С. 56.

Вернуться

17

Московский комсомолец, 25 ноября 2013 г.

Вернуться

18

Соленая подкова. Авторский литературно-публицистический альманах Петра Ткаченко. Выпуск седьмой. М., 2010. С. 111, 309.

Вернуться

19

Там же. С. 401.

Вернуться

20

Самсонов А.М. Память минувшего. События, люди, история. М., 1988. С. 260.

Вернуться

21

Соленая подкова. Авторский литературно-публицистический альманах Петра Ткаченко. Выпуск пятый. М., 2008. С. 289.

Вернуться

22

Соленая подкова. Авторский литературно-публицистический альманах Петра Ткаченко. Выпуск седьмой. С. 183; Там же. Выпуск четвертый. М., 2007. С. 39.

Вернуться

23

Там же. Выпуск пятый. С. 240.

Вернуться

24

Кожинов В. Россия. Век ХХ (1939–1964). М., 2002. С. 38

Вернуться

25

Разведывательные сводки по Западу № 8. Статья «Изменения в стратегическом развертывании Германской армии». Ноябрь 1940. С. 3.

Вернуться

26

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. М., 1974. Т. 1. С. 351.

Вернуться

27

См.: Секреты польской политики 1935–1945 гг. Рассекреченные документы Службы внешней разведки Российской Федерации / Сост. Л.Ф. Соцков. М., 2010. С. 269.

Вернуться

28

Солонин М. Мозгоимение. Фальшивая история Великой войны. М., 2011. С. 28.

Вернуться

29

Иринархов Р.С. Красная Армия в 1941 году. М., 2009. С. 403.

Вернуться

30

Мюллер В. Я нашел подлинную Родину. М., 1974. С. 279, 281.

Вернуться

31

Нюрнбергский процесс над главными военными преступниками. Сб. материалов в 7 томах. Т. 2. М., 1958. С. 454.

Вернуться

32

Агрессия. Рассекреченные документы Службы внешней разведки Российской Федерации. С. 219–221.

Вернуться

33

Мировые войны ХХ века. В 4 кн. Кн. 3. Вторая мировая война. Исторический очерк. М., 2002. С. 132.

Вернуться

34

Нюрнбергский процесс над главными немецкими военными преступниками. Сб. материалов в 7 томах. Т. 2. М., 1958. С. 674.

Вернуться

35

Великая Отечественная война 1941–1945 годов. Том шестой. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. М., 2013. С. 798.

Вернуться

36

Fall Barbarossa. Berlin, 1970. S. 151–155.

Вернуться

37

Сергеев Ф. Тайные операции нацистской разведки 1933–1945 гг. М., 1991. С. 225.

Вернуться

38

Новости разведки и контрразведки. № 11–12 (204). 2005.

Вернуться

39

Василевский А.М. Дело всей жизни. Мн., 1988. С. 98, 99.

Вернуться

40

Дъяков Д.Л., Бушуева Т.С. Фашистский меч ковался в СССР. М., 1992. С. 272.

Вернуться

41

Панкратов Н. Война всенародная – победа Великая. М., 1966. С. 45.

Вернуться

42

См.: Великая Отечественная война 1941–1945 гг. Военно-исторические очерки. В четырех книгах. Книга первая. Суровые испытания. С. 88.

Вернуться

43

См.: Пограничные войска СССР. 1939–1941 гг. С. 390.

Вернуться

44

Солонин М. 22 июня. Анатомия катастрофы. М., 2011. С. 413.

Вернуться

45

Иванов Ю.В. Очерки истории российско (советско) – польских отношений в документах 1941–1945 годов. М., 2014. С. 206.

Вернуться

46

Никольский В. Аквариум-2. М., 1999. С. 24.

Вернуться

47

Известия ЦК КПСС. 1990. № 6. С. 215.

Вернуться

48

Бюллетень Музея истории МВД по Республике Карелия. № 3 (50). Петрозаводск, 2015 г. С. 17.

Вернуться

49

Козяев Р.А. К вопросу о правовом регулировании партизанского движения в начальный период Великой Отечественной войны / Исторические чтения на Лубянке. 2003. М., 2004. С. 155.

Вернуться

50

Солонин М. 23 июня «день М». М., 2014. С. 116.

Вернуться

51

Симонов К.М. Глазами человека моего поколения / Знамя. 1988. № 5. С. 81.

Вернуться

52

Страницы истории советского общества: Факты, проблемы, люди. М., 1982. С. 301.

Вернуться

53

Дайнес В.О. 1941. Год Победы. М., 2009. С. 32.

Вернуться

54

Иринархов Р.С. Красная армия в 1941 году. С. 392–394.

Вернуться

55

Беларусь в годы Великой Отечественной войны. 1941–1945. Мн., 2005. С. 57.

Вернуться

56

Великая Отечественная война 1941–1945 гг. Военно-исторические очерки. В четырех книгах. Книга первая. Суровые испытания. М., 1991. С. 94.

Вернуться

57

Стародубцев А. Дважды невидимый фронт. Ленинградские чекисты в тылу врага. М., 2010. С. 13–15.

Вернуться

58

Там же. С. 11–13.

Вернуться

59

Солонин М. 23 июня «день М.». С. 281.

Вернуться

60

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 1. Кн. 2. С. 145–146.

Вернуться

61

Военно-исторический журнал. 1987. № 12. С. 54.

Вернуться

62

Там же. 1994. № 6. С. 23.

Вернуться

63

Иринархов Р.С. Красная Армия в 1941 году. С. 400.

Вернуться

64

Новости разведки и контрразведки. № 11–12 (204). 2005.

Вернуться

65

Боярский В., Цветков А. Хронотоп генерала Масленникова. Забытый полководец. М., 2010. С. 75.

Вернуться

66

Солонин М. 23 июня «день М». С. 292–293.

Вернуться

67

Дайнес В.О. Жуков. Рожденные побеждать. М., 2008. С. 81.

Вернуться

68

Яровой А. От Рядового до Генерала армии. М., 2010. С. 244.

Вернуться

69

Черчилль У. Вторая мировая война. Поворот судьбы / Пер. с англ. М., 2010. Т. 4. С. 567.

Вернуться

70

Российский государственный архив социально-политической истории (далее – РГАСПИ). Ф. 588. Оп. 11. Д. 1414а. Л. 16, 27, 32.

Вернуться

71

Правда, 1969, 21 декабря.

Вернуться

72

Великая Отечественная война 1941–1945 годов. Том шестой. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. М., 2013. С. 135.

Вернуться

73

Колычев В.Г. Накануне войны (партия в предвоенные годы). М., 1991. С. 51.

Вернуться

74

Анфилов В. Начало… / Красная звезда. 1988, 22 июня.

Вернуться

75

Долматовский Е. Зеленая брама. Документальная легенда об одном из первых сражений Великой Отечественной войны. М., 1985. С. 41.

Вернуться

76

Федюнинский И.И. Поднятые по тревоге. М., 1961. С. 9.

Вернуться

77

Казаков В.И. На переломе. М., 1962. С. 6.

Вернуться

78

Баграмян И.Х. Так начиналась война. Изд. 2-е, испр. М., 1977. С. 84.

Вернуться

79

См.: Пограничные войска СССР. 1939–1941 гг. С. 404.

Вернуться

80

Чугунов А.И. Граница накануне войны. М., 1985. С. 97.

Вернуться

81

Анфилов В.А. Грозное лето 41-го года. М., 1995. С. 115.

Вернуться

82

Данилов В.Д. Ставка ВГК, 1941–1945. М., 1991. С. 14.

Вернуться

83

История Коммунистической партии Советского Союза. Т. 5. Коммунистическая партия накануне и в годы Великой Отечественной войны, в период упрочения и развития социалистического общества. 1938–1958 гг. Книга первая (1938–1945 гг.). С. 145.

Вернуться

84

Иринархов Р.С. Красная Армия в 1941 году. С. 432.

Вернуться

85

Болдин И.В. Страницы жизни. М., 1961. С. 81.

Вернуться

86

Великая Отечественная катастрофа II. 1941 год. Причины трагедии. Сборник. С. 162.

Вернуться

87

Военно-исторический журнал. 1989. № 5. С. 24.; Великая Отечественная война 1941 год. С. 266.

Вернуться

88

Теремов П.А. Пылающие берега. М., 1965. С. 164.

Вернуться

89

Иринархов Р.С. Указ. соч. С. 420.

Вернуться

90

Там же. С. 448.

Вернуться

91

Севастьянов П.В. Неман – Волга – Дунай. М., 1961. С. 8.

Вернуться

92

См.: «Красная звезда», 5 июля 1991 г.

Вернуться

93

Сечкин Г. Граница и война. Пограничные войска в Великой Отечественной войне советского народа 1941–1945. М., 1993. С. 93.

Вернуться

94

Там же. С. 99.

Вернуться

95

Лебедев В.А. Борьба советской внешней разведки со спецслужбами фашистской Германии накануне Великой Отечественной войны / Политическая история России. Прошлое и современность. Исторические чтения. Выпуск VIII. «Гороховая, 2». СПб., 2010. С. 8.

Вернуться

96

Великая Отечественная война 1941–1945 годов. Том шестой. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. С. 331.

Вернуться

97

Служба безопасности. 1995. № 3–4. С. 6.

Вернуться

98

Уильмясон Г. СС – инструмент террора. Смоленск, 1999. С. 165.

Вернуться

99

Некрич А.М. 1941, 22 июня. М., 1965. С. 40.

Вернуться

100

Уильямсон Г. Указ. соч. С. 157.

Вернуться

101

Великая Отечественная война 1941–1945 годов. Том шестой. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. С. 161.

Вернуться

102

Документы и материалы кануна Второй мировой войны, 1937–1939. В 2-х т. / МИД СССР. Т. 2. М., 1981. С. 97.

Вернуться

103

Петров Б.Н. 1941: работа над ошибками. От летней катастрофы до «чуда под Москвой». М., 2012. С. 133.

Вернуться

104

Пограничные войска СССР в Великой Отечественной войне. 1941. Сборник документов и материалов. М., 1976. С. 395.

Вернуться

105

См.: История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг. Т. VI. С. 136.

Вернуться

106

http://militera.lib.ru/docs/da/gbvov/index.html

Вернуться

107

Канариса как причастного к заговору против Гитлера заковали в тяжелые кандалы в концлагере Флоссенбюрг, избивали, перебили ему нос, гнали на плаху голого и повесили 8 апреля 1945 г.

Вернуться

108

Мельников Д., Черная Л. Империя смерти. Аппарат насилия в нацистской Германии. 1933–1945. М., 1987. С. 367.

Вернуться

109

Лузан Н.Н. (Н. Абин). Лубянка: подвиги и трагедии. С. 209.

Вернуться

110

Гелен Р. Война разведок. Тайные операции спецслужб Германии. 1942–1971. М., 2004. С. 42–43.

Вернуться

111

Чекисты на защите столицы. Документы и материалы об участии сотрудников Московского управления госбезопасности в разгроме немецко-фашистских войск под Москвой. М., 1982. С. 3.

Вернуться

112

Документы свидетельствуют. Армейская контрразведка в годы войны. 1941–1945 гг. СПб., 1994. С. 8.

Вернуться

113

http://militera.lib.ru/docs/da/gbvov/index.html

Вернуться

114

Национальный архив США. Сводки о положении в СССР начальника полиции безопасности и СД. № 170. Микрофильм. Т-175/233. С. 1–14. Н.А. Ломагин. Неизвестная блокада Ленинграда. Приложение № 4. Документы 37, 38, 39.

Вернуться

115

Сергеев Ф. Указ соч. С. 234.

Вернуться

116

Там же. С. 217.

Вернуться

117

Служба безопасности. 1995. № 3–4. С. 28.

Вернуться

118

Там же. С. 23.

Вернуться

119

Сергеев Ф. Указ соч. С. 227.

Вернуться

120

http: //militera.lib.ru/docs/da/gbvov/index.html

Вернуться

121

http: //militera.lib.ru/docs/da/gbvov/index.html

Вернуться

122

Свердлов Ф.Д. Советские генералы в плену. М., 1999.

Вернуться

123

Schellenberg W. The Labyrinth. Memoirs. P. 139.

Вернуться

124

Великая Отечественная война 1941–1945 годов. Том шестой. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны С. 333.

Вернуться

125

Полторак А.И. Нюрнбергский эпилог. М., 1969. С. 280.

Вернуться

126

Война Германии против Советского Союза 1941–1945. Документальная экспозиция. Берлин, 1994. С. 83.

Вернуться

127

Бюллетень Музея истории МВД по Республике Карелия. № 3 (50). Петрозаводск, 2015 г. С. 42.

Вернуться