Виктор Поротников
Утонуть в крови. Вся трилогия о Батыевом нашествии

Батыево нашествие. Повесть о погибели Русской Земли

Часть первая

Глава первая
Диковинная игрушка

Золотые руки были у Мирошки, сына Фомы, что жил в Рязани близ Исадских ворот. Ремесло, коим Мирошка занимался всю жизнь, вроде и ремеслом-то нельзя назвать по сравнению с трудом плотников и кожемяк или по той пользе, какую приносят людям, к примеру, кузнецы и смолокуры. Несмотря на это, Мирошка пользовался известностью в Рязани наравне с лучшими оружейниками, бронниками и древоделами. Занимался Мирошка изготовлением детских игрушек. Он лепил их из глины, вытачивал из мягкого камня-змеевика, вырезал из дерева, шил из кожи. Мирошкины игрушки продавались не только в Рязани и Муроме, за ними приезжали купцы даже из Новгорода и Суздаля.

Мирошка вкладывал в свои изделия измыслы разные и секреты всевозможные. Глиняные волки у него выли, а медведи рыкали, нужно было лишь подуть в специальное отверстие. Кузнецы деревянные начинали молотками бить по наковальне, если за нижнюю планку подвигать. Сундучки игрушечные сами открывались, а детские лошадки сами ногами переставляли, если их поставить на наклонную плоскость.

Вот и сегодня, вернувшись с торга, Мирошка заперся в своей мастерской, чтобы разобраться в устройстве куклы чужеземной в виде сидящего божка с поджатыми под себя ногами и шишечкой на голове. Игрушечный божок был сделан из меди. Стоило коснуться пальцем его маленькой головки, как она начинала равномерно покачиваться из стороны в сторону. И движе-ния эти могли продолжаться, пока не остановишь.

Игрушку эту Мирошка купил у одного знакомого булгарского купца, который привез ее из далекого Хорезма.

Мирошкины игрушечные воины и скоморохи почти все были с двигающимися руками и ногами, поскольку состояли из сборных частей. Такую куклу можно без труда усадить на стул или верхом на игрушечного коня. А эта диковинная кукла сама запросто головкой качает!

Полдня Мирошка возился с медным божком, вертел его и так и эдак, обмерял, взвешивал, обстукивал маленьким молоточком.

Когда в дверь мастерской постучали, Мирошка нехотя прервал свое занятие, отодвинув дверную щеколду.

На пороге возникла его шестнадцатилетняя дочь Пребрана.

– Ну, чего тебе? Чего? – недовольно спросил Мирошка.

– Тятя, матушка зовет тебя полдничать, – промолвила Пребрана, заглядывая через отцовское плечо в тесную мастерскую. Чем это отец тут занимается?

Мирошка только сейчас почувствовал, что проголодался.

– Иду. Уже иду! – проворчал он, оттесняя любопытную дочь от двери.

Однако Пребрана успела заметить маленького медного истуканчика, стоящего на столе среди разбросанных тёсел, ножей, ножниц и прочего инструмента.

Покуда Васса, супруга Мирошки, наливала в глиняные тарелки горячую уху, Пребрана поглядывала на отца с хитринкой в очах.

Наконец девушка спросила:

– Тятя, что там у тебя за человечек медненький с круглой головкой? Откель он у тебя?

– Сегодня поутру на торгу купил, – ответил Мирошка, принимаясь за уху. – Ишь, глазастая, все-таки углядела!

– Углядела, – улыбнулась Пребрана. – Что в этом плохого? На то мне и глаза дадены.

– Лучше бы жениха себе приглядела, – пробурчал Мирошка, прихлебывая уху деревянной ложкой. – Вон, целая ватага мо́лодцев за тобой увивается, а ты и не взглянешь ни на одного, будто боярышня какая!

– Вот еще! – Пребрана скривила свои красиво очерченные уста. – На кого там глядеть-то! Знаю я их всех как облупленных, мы же росли вместе.

– Аникей чем плох? – заметил Мирошка. – Иль сын купеческий тебе тоже не ровня?

– Глупый он! – засмеялась Пребрана, переглянувшись с матерью.

За столом ненадолго водворилось молчание.

После ухи Васса подала клюквенный кисель.

Пребрана поморщилась и отодвинула свою кружку с киселем.

– Опять кисель, матушка. Не хочу!

Васса лишь молча вздохнула, зная, что дочь ей не переспорить.

Мирошка и тут ввернул свое:

– Вот выходи замуж за Родиона, гридня княжеского, будешь каждый день меды да разносолы вкушать. Родька молодец хоть куда! И глаз на тебя, кажись, положил.

– Бабник он, твой Родька! – отрезала Пребрана. – Будто я не знаю.

– А мужики они все такие, дочка, – вставила Васса. – Либо глупцы, либо бабники. И отец твой по молодости за чужими женами волочился и за молодухами бегал, покуда я его не окрутила.

Пребрана изумленно взглянула на мать:

– Раньше ты мне этого не говорила, матушка!

– Надобности не было, вот и не говорила, – промолвила Васса. – Я даже побаивалась, краса моя, как бы ты нравом в батеньку своего распутного не уродилась. Однако Господь миловал.

Васса осенила себя крестным знамением.

– Ой, ну хватит звонить-то! Хватит! – сердито воскликнул Мирошка, чуть не поперхнувшись киселем. – Поимей совесть, Васса. Не с той ноги ты сегодня встала, что ли?

Дабы разрядить обстановку, Пребрана принялась упрашивать отца показать ей медного болванчика.

Мирошка согласился и принес игрушку из мастерской, хотя это было не в его правилах. Своими секретами он не любил делиться даже с женой и дочерью.

– Глядите-ка, какой чудной болванчик! – сказал Мирошка и привел в движение круглую головку божка с чуть раскосыми глазками и коротким носом.

Пребрана от восторга захлопала в ладоши.

На румяном лице Вассы расползлась мина непередаваемого изумления.

– Надо же, как живой! – прошептала она, разглядывая маленькую медную фигурку на ладони у мужа. – До чего же забавно сделано! Тебе, Мирон, такую куклу, наверно, смастерить не по силам. Тут особое умение надобно.

– Как бы не так! – обиделся Мирошка. – Вот отверну головенку этому истуканчику и узнаю, какая хитрая загвоздка у него внутри спрятана. Сам таких же истуканчиков понаделаю, даже лучше. Вот увидите!

– Тятенька, – взмолилась Пребрана, – не губи ты этого божочка. Он такой славненький! Подари его мне, а себе другого купи.

– Подарю, когда распознаю его нутро, – стоял на своем Мирошка. – Такие игрушки не продаются на каждом углу. Купец-булгарин, продавший мне этого истуканчика, привез его аж из Хорезма за тыщи верст отсюда. Сам он в Хорезм больше не ездит, ибо страну эту дикие мунгалы разорили дотла. Нету там больше ни городов, ни торговли. Прошлой зимой мунгалы и Волжскую Булгарию огню и мечу предали, так что бедным булгарам, кто уцелел, приходится по русским городам скитаться.

Пребрана так просила отца, так умоляла его, словно речь шла не об игрушке бездушной, а о живом существе.

– Ладно, – уступил дочери Мирошка, – не буду я отрывать головку у этого болванчика. И так дознаюсь, что к чему. А покуда не дознаюсь, божок этот у меня в мастерской храниться будет.

– Тятя, почто ты думаешь, что это божок? – спросила Пребрана. – Может, это просто знатный муж или князь бохмитский?

– Божок это, – насупившись, проговорил Мирошка. – Зовут его Будда. Мне про него купец-булгарин поведал. Где-то за Хорезмом, за высокими горами, есть далекая страна, где люди ему поклоняются. И такие вот игрушки ставят у себя в домах, как мы ставим иконы святых великомучеников, либо берут с собой в дорогу.

– Господи Иисусе! – прошептала Васса и перекрестилась. – Может, не надо, Мирон, кукол на манер этого истуканчика мастерить, коль вещица эта священная?

– Я веры чужеземной не приемлю и тем, что секрет истуканчика этого разгадаю, бога ихнего никак не оскорблю, – возразил жене Мирошка. – Я о хлебе насущном промышляю, а греха в том нету. Вот так-то, женушка.

Мирошка удалился с горделивым видом, зажав медную фигурку в кулаке.

Васса вздохнула и стала убирать со стола.

– Чудное имя у этого бога, – с задумчивой улыбкой вымолвила Пребрана. – Будда! – Она вдруг нахмурилась и спросила с тревогой: – Матушка, а злобные мунгалы до нас не доберутся?

– Не доберутся, доченька, – ответила Васса. – От Хорезма до Руси многие тыщи верст. Ты же слышала, что отец говорил.

– Однако до волжских булгар мунгалы добрались, – не унималась Пребрана, – а река Волга от Рязани недалече.

– В той стороне, говорят, сплошные равнины и лесов мало, потому там степняки и буйствуют, – сказала Васса. – В наших лесах и дебрях для конницы мунгалов раздолья нету, опять же, князья наши гораздо сильнее князей булгарских. Они сами не единожды побеждали и булгар, и мордву, и половцев…

Такой ответ матери успокоил Пребрану.

Глава вторая
Уноты и молодицы

Стояли теплые июньские деньки. За высоким тыном боярских усадеб буйно цвели вишни и яблони. Раскидистые кроны дубов шумели свежей листвой под порывами ветра.

По вечерам в ольшанике над Окой выводили трели соловьи.

В сумерках часто можно было слышать звонкий девичий смех и дружный хохот парней на дремлющих улицах Рязани. Иногда раздавались недовольные голоса взрослых, прогоняющих неугомонную молодежь от своих окон, или кто-то из родителей загонял домой непослушную дочь.

Как-то раз Пребрана попросила отца и мать отпустить ее вечером за городскую стену на дальний луг.

– Стояна и Фетинья пойдут туда, и я хочу с ними, – сказала Пребрана. – Чай, не маленькая уже!

Васса хотела было возразить, но не успела. Супруг опередил ее с ответом.

– Коль пообещаешь жениха себе высмотреть, тогда отпущу, – заявил дочери Мирошка.

– Виданное ли это дело, чтоб девица сама себе жениха выбирала! – возмутилась Васса. – Что ты такое молвишь, Мирон!

– Так ведь дочь-то у нас умна на диво! – съязвил Мирошка. – Сваты за последний год трижды к нам приходили, не за уродов сватали, сама знаешь, жена. Токмо доченька наша ни в какую! А силком, видишь ли, нельзя. Счастья не будет, сама же говоришь. Пущай идет на гулянье, поищет себе умника-разумника!

Васса уступила мужу, хотя и с большой неохотой.

– От подруг не отходи ни на шаг! – напутствовала дочь Васса.

Пребрана украсила голову очельем из тонкой тисненой кожи с серебряными подвесками у висков. Платье на ней было белое длинное, расшитое голубыми цветами на рукавах и по нижнему краю подола. На шее было ожерелье из мелкого речного жемчуга, в косу была вплетена алая лента.

Подруги поджидали Пребрану возле старой покосившейся бани, за которой виднелась избушка деда Евстрата, лучшего знахаря в Рязани.

Бойкая смешливая Фетинья доводилась внучкой деду Евстрату. Она частенько убегала к нему от своих строгих родителей. Фетинью возмущало, что ее постоянно равняют с младшей сестрой, чиня ей запреты на каждом шагу.

Вот и на этот раз Фетинья жаловалась Стояне на мать, которая чуть косу ей не оторвала, не пуская вечером из дому.

– Я ли отлыниваю от работы? За весь день ни разу не присела: то воду из колодца ношу, то холсты валяю, то у печи с караваями вожусь… Устала, мочи нет. Но ни слова против матушке не молвлю. Она же вот как за все мне отплатила!

Стояна сочувственно кивала, слегка позванивая серебряными височными колтами. В отличие от Фетиньи, Стояна пользовалась полной свободой благодаря своему старшему брату, коему было поручено родителями присматривать за сестрой.

При появлении Пребраны Фетинья мигом позабыла про свои печали, радостно воскликнув:

– Отпустили или без спросу удрала?!

– Отпустили, – улыбнулась Пребрана.

– А я едва косы не лишилась, из рук матушки вырываясь, – со смехом сообщила Пребране Фетинья. – Хорошо, батюшки дома не было, а то он всыпал бы мне розог.

– Как же ты после домой вернешься? – забеспокоилась Пребрана, знавшая про крутой нрав плотника Петрилы, пьяницы и драчуна. – Задаст тебе батюшка за непослушание.

Фетинья беспечно махнула рукой:

– Горевать завтра буду, ныне буду веселиться. Идемте же!

На поляне за городом, которую с трех сторон обступили деревья, горел костер. Вокруг костра, взявшись за руки, юноши и девушки водили хоровод, более похожий на длинную змею, поскольку парни, пройдя круг, застывали на месте, а девицы вереницей скользили между ними, изящно поводя плечами. При этом девушки пели хороводную песню-гадалку. Когда песня смолкала, юноши и девушки опять брались за руки и шли по кругу под пение запевалы. Ею была та из девушек, которая всякий раз оказывалась в голове этой «змеи».

– Ну вот, – огорчилась Фетинья, – опоздали! Теперь все разобьются на пары, чтобы через костер прыгать, а мы останемся одни. В одиночку прыгать через костер нельзя.

– Почему? – спросила Пребрана.

– Без жениха можно остаться в этом году, – пояснила Фетинья.

Фетинье не терпелось поскорее выйти замуж, чтобы вырваться наконец из постылого родительского дома. Фетинья и не скрывала этого от своих подруг.

Выйдя из городских ворот, похожих на тоннель в высоченном земляном валу, три подружки сначала шли по дороге, идущей немного под уклон, в сторону деревни Ольховки, низкие домишки которой вытянулись вдоль высокого берега Оки. Не доходя до деревенской околицы, девушки свернули с дороги в рощу, заметив за деревьями рыжеватый отблеск костра. Вскоре до них долетело девичье пение. Нетерпеливая Фетинья, подобрав подол своего льняного летника, припустила бегом по узкой тропинке, вьющейся среди берез. Стояна и Пребрана еле успевали за ней.

И все-таки они опоздали.

Однако Фетинья приободрилась, увидев в сторонке кучку молодцев, не участвующих в хороводе.

– Глядите, глядите! – зашептала Фетинья, толкая подруг локтями. – Вон Родька стоит, гридень княжеский. Какая на нем шапка! А сапоги-то какие! И Нежата с Саввой там же, разоделись-то как оба! А вон и Аникей-увалень, все семечки свои грызет. Ну, Пребрана, все женихи твои тут. Выбирай любого!

Фетинья захихикала, прикрыв рот ладонью.

В этот миг девичья песня прервалась, хоровод распался на пары, которые со смехом и прибаутками столпились шагах в тридцати от костра, собираясь с разбега преодолевать это пышущее жаром препятствие.

Кто-то из парней-озорников подбросил в костер две большие вязанки хвороста. Стреляющее искрами пламя с треском взметнулось высоко вверх, озарив верхушки ближних деревьев.

– Кому охота пятки себе подпалить? Давайте, прыгайте! – раздался чей-то насмешливый голос из группы парней.

– Это же Любим, братец твой, – шепнула Пребрана Стояне. – На такие потехи он горазд!

Ни одна из пар не отваживалась прыгать первой. Если кто-то из юношей и выражал готовность ринуться в огонь, то их напарницы отчаянно противились этому, упираясь и визжа.

К Пребране приблизился Аникей, сын купца Нездилы.

– А не скакнуть ли нам с тобой через пламень, Пребрана? – проговорил он, небрежно сплевывая себе под ноги шелуху от семечек.

– Сапожки свои подпалить не боишься? – насмешливо спросила Пребрана, переглянувшись с подругами.

– Да у меня сапог разных дома знаешь сколько! – ухмыльнулся Аникей. – Ежели хочешь знать…

Похвальбу купеческого сына бесцеремонно прервали:

– Проваливай отсель, пока зубы целы!

Аникей обернулся и застыл с открытым ртом.

Перед ним стоял плечистый Родион в лихо заломленной малиновой шапке с меховой опушкой, в белой рубахе с красным узорным оплечьем. На лице у Родиона была озорная улыбка, но голубые глаза его грозили.

– Ты чего это? – робея, проворчал Аникей.

– Проваливай, говорю, пока бока тебе не намял! – пригрозил Родион, шагнув вплотную к Аникею. – Пребрана со мной прыгнет. Понял?

– Ишь, прыткий какой! – процедил сквозь зубы Аникей, зло сощурив глаза. – Прыгнет ли? У нее спросить надо!

Аникей хоть и побаивался Родиона, однако уступать ему при девицах не хотел. Он отряхнул ладони от семечек, изготовившись к потасовке.

Пребрана, не желая, чтобы из-за нее вспыхнула драка, и еще из желания уязвить спесивого купеческого сына, протянула гридню руку.

– Я согласна, Родион, – решительно промолвила она.

Фетинья не растерялась и уцепилась за локоть Аникея:

– А я тебя выбираю, молодец! Уж больно ты мне приглянулся!

Родион взглянул на Аникея с улыбкой превосходства и повел Пребрану туда, где толпились другие пары. Аникей не остался в долгу, окинув Родиона надменно-снисходительным взглядом. Мол, и я парень не бросовый, на меня девки сами вешаются! Под руку с Фетиньей Аникей направился туда же.

К Стояне подошел юноша в богатой голубой рубахе и роскошном узорном поясе, на шее у него была массивная золотая цепь. На вид ему было, как и Родиону, лет двадцать. Рыжеватые длинные волосы юноши вились густыми кудрями, над верхней губой у него пробивались небольшие усы. Гордый прямой нос и эти усы придавали облику юноши зрелой мужественности.

Стояна знала в лицо почти всех местных боярских сыновей, но этого знатного юношу она видела впервые.

«Не иначе, он из пришлых боярских сыновей, коих приглашает в свою дружину рязанский князь, – мелькнуло в голове у Стояны. – Какой красавчик! Вот повезло мне сегодня!»

Оказалось, что незнакомца зовут Вячеславом и родом он из Чернигова.

Вячеслав и Стояна рука об руку зашагали к столпившимся на краю поляны парням и девицам. Там были слышны говор, смех, подтрунивания…

Вдруг из этой толпы вырвалась пара и бегом устремилась к костру.

– Это же Родька и Пребрана! – изумился Вячеслав, невольно замерев на месте. – Ох и отчаянные!

– Куда же они?! – с ужасом воскликнула Стояна. – Сгорят же!..

Пребрана плохо соображала, когда Родион предложил ей прыгнуть через костер без промедления. Она согласилась, дабы Родион не посчитал ее трусихой. Когда они набирали разбег и перед ними возникла огненная стена, то сердце девушки было готово разорваться от страха. Пребрана с такой силой оттолкнулась от земли, словно хотела взлететь, как птица. На мгновение ей показалось, что огонь охватил ее платье, волосы, щеки и уши, что она вспыхнула, как сухая лучина.

Опомнилась Пребрана уже за костром, не веря в то, что сумела перескочить через такое высокое пламя. Родион восхищенно тряс Пребрану за руки, заглядывая ей в глаза и осыпая похвалами. Пребрана улыбалась Родиону немного растерянной улыбкой и все никак не могла отдышаться после столь стремительного разбега.

Следующими отважились прыгать Аникей и Фетинья. Предложила прыгать Фетинья. Аникей был вынужден согласиться, чтобы не стать посмешищем перед друзьями-ровесниками.

Разбегаясь, Фетинья подняла такой пронзительный визг, будто за ней гналась свора злобных псов. Мчавшийся рядом с Фетиньей Аникей своими выпученными глазами и широко открытым ртом был похож на помешанного. Перелетев через костер, Аникей и Фетинья приземлились так неудачно, что оба разом свалились на траву.

К ним подбежали Родион и Пребрана, помогли им встать на ноги.

Фетинья залилась истеричным смехом, держась за бока.

– Шапка, Аникей!.. – выкрикивала она сквозь смех. – Твоя шапка!.. Она упала в огонь!

– Да и черт с ней! – махнул рукой Аникей. – Все равно она была мне маловата.

У Аникея был вид человека, чудом избежавшего смертельной опасности. До шапки ли ему было!

– А ты, Аникей, не из пугливых, как я погляжу, – с уважением произнес Родион и похлопал купеческого сына по плечу. – Иди к нам в дружину. Князь Юрий Игоревич храбрых молодцев шибко привечает, в накладе не будешь.

– Не… – отказался Аникей. – Это дело не по мне. Да и отец хочет отправить меня с товаром в Муром.

– Верно, Аникей, – вставила вездесущая Фетинья, – чем без толку мечом размахивать и свой зад о седло отбивать, лучше добра побольше нажить и деньжат скопить.

При этом Фетинья заботливо стряхнула с рубахи Аникея приставшие к ней сухие травинки.

– И я о том же помышляю, – ощутив поддержку, заговорил Аникей своим привычным, немного развязным голосом. – Я же один у отца своего. Сестра не в счет, она все равно что ломоть отрезанный. Посему мне отцово наследство блюсти надлежит.

Их беседу прервали подбежавшие Вячеслав и Стояна, растрепанные и довольные тем, что тоже сумели перемахнуть через огромное пламя.

– Я ей говорю, погоди чуток, когда огонь будет поменьше, а она стоит на своем: побежали, и все тут! – взволнованно молвил Вячеслав, приглаживая свои непослушные рыжие кудри.

– Мне и прыгать-то особо не пришлось, – делилась впечатлениями Стояна, – Вячеслав так рванул меня за руку, что я полетела по воздуху за ним следом. Силы-то у него немало!

Вячеслав смущенно улыбнулся:

– Да есть немного.

– Какое там немного! – Родион пощупал мускулы на руках Вячеслава. – Одно слово – богатырь! Ты и нас с Аникеем перетащил бы через костер, как щенят. – Родион подмигнул Аникею.

Девушки засмеялись.

Между тем пары одна за другой с громкими выкриками и девичьим визгом перелетали через пламя костра уже не столь высокое и жаркое. Ночная тишь окутывала все вокруг. В этой тиши звонкие юные голоса и смех долетали до деревни Ольховки и до ремесленного посада Рязани, раскинувшегося за пределами городских валов.

Глава третья
Вестник хана Котяна

Домой Аникей пришел уже под утро, переполняемый самыми приятными впечатлениями. Аникей прежде не мог и представить, что с Фетиньей, насмешницей и непоседой, ему будет так хорошо. Скрывшись от всех, Аникей и Фетинья обнимались и целовались на обратном пути к Рязани, намеренно выбрав дорогу подлиннее. Фетинья, конечно, не так красива по сравнению с Пребраной и Стояной, зато она неплохо сложена и не строит из себя недотрогу. Страстность, с какой Фетинья обвивала руками шею Аникея, приникала жадными устами к его губам, позволяя при этом Аникею прикасаться к самым сокровенным местам на своем теле, вызвала в душе купеческого сына нечто похожее на сладостное потрясение. Подобного опыта в общении с девушками до сего случая у Аникея не было, поэтому победа над собственной робостью была ему вдвойне приятна.

Однако выспаться Аникею в то утро не пришлось. Его разбудила мать, что очень не понравилось избалованному Аникею.

Он не замедлил выразить матери свое недовольство:

– Устинья небось еще дрыхнет, а меня уже будят ни свет ни заря! Ну что за наказанье!

Устиньей звали младшую сестру Аникея.

– Вставай, Аникеша! – настаивала мать. – Отец тебя кличет. Гости у нас нынче, тебе показаться им надобно.

Аникей сердито отбросил одеяло и сел на кровати, свесив ноги на пол.

– Что за гости, матушка?

– Какой-то знатный половчанин с сынами и дочкой, – ответила мать.

– Отцовский побратим, что ли?

– Наверное, сынок.

Аникей принялся торопливо одеваться. Ему еще не доводилось видеть воочию отцовского побратима, хотя вся семья купца Нездилы частенько слышала о нем из уст хозяина дома. Этого знатного половца звали Ташбек. Однажды в степи он выручил Нездилу, когда на торговый караван русичей напали разбойные черемисы. С той поры Нездила несколько раз ездил по торговым делам в кочевья донских половцев и всякий раз встречался там со своим спасителем-побратимом.

Мать заставила Аникея умыться и одеться понаряднее.

С волнением в душе Аникей вступил в ту часть дома, где обычно проводились застолья и принимали гостей.

Знатный половец и его сыновья восседали на почетных местах за столом, уставленном разнообразной снедью. Напротив гостей сидел купец Нездила. Это был стройный темноволосый мужчина, с удивительно подвижными глазами и бровями.

При виде вошедшего Аникея купец громко воскликнул:

– А вот и мой сын, друже Ташбек! Зовут его Аникей.

Половцы, все трое, перестали жевать и уставились на Аникея.

Тот неловко поклонился гостям.

– Присаживайся сюда, Аникей, – Нездила указал сыну на стул подле себя. – Вот познакомься, это храбрый Ташбек, коему я жизнью обязан. А это его славные сыновья Нурали и Кутуш.

Аникей сел за стол. Половцы продолжали его разглядывать.

– Они по-нашему разумеют? – тихо спросил у отца Аникей.

– Еще как разумеют! – засмеялся Нездила.

Половцы заулыбались, сверкая белыми зубами. Эти белозубые улыбки сразу бросились в глаза Аникею, как и волосы степняков желто-соломенного цвета, заплетенные в косички.

Темное от загара лицо Ташбека с тонким горбатым носом и слегка раскосыми глазами придавало ему сходство с хищной птицей. В левом ухе Ташбека покачивалась золотая серьга, на шее в два ряда лежали золотые ожерелья. Его мускулистое тело было обтянуто рубашкой без рукавов из тонкой дорогой ткани синего цвета. На правой руке повыше локтя виднелась татуировка в виде головы сокола.

Молодые половцы внешне очень походили на отца, оба такие же узколицые и остроносые, потемневшие под горячим степным солнцем. Нурали на вид было около двадцати лет. Кутуш года на два был моложе брата. Ташбек носил короткую бородку и усы, а его сыновья оба были безусы.

Нездила возобновил прерванный разговор с Ташбеком, из которого Аникею стал понятен этот внезапный приезд степных гостей.

– Так ты молвишь, друже Ташбек, что из заволжских степей надвигается орда татарская и спасения от нее нету, – с тревогой в голосе заговорил Нездила. – Что же ханы половецкие собираются делать? Беда эта вряд ли обойдет стороной ваши кочевья.

– Среди наших ханов нет единства, – сетовал Ташбек, забыв ненадолго про кушанья. – Хан Котян собирается сражаться с татарами. Хан Чаур намеревается бежать к Сурожскому морю. Еще несколько ханов вознамерились в случае опасности откочевать на запад, за Днепр.

– К русским князьям ханы за подмогой обратиться не желают? – спросил Нездила.

– Разве среди русских князей больше единства? – печально вздохнул Ташбек. – Если русские князья забыли поражение на реке Калке, то половецкие ханы это хорошо помнят.

– Да уж, – нахмурился купец, – всыпали нам тогда татары! Стыдно вспомнить!

– Хан Котян хочет упредить князей рязанских, а через них и суздальского князя Георгия, что как разделаются татары со всеми степными племенами от Дона до Кавказа, то, скорее всего, на Русь двинутся, – сказал Ташбек. – Русским князьям нужно забыть распри и собираться с силами, ибо татары – враг страшный.

За столом водворилась гнетущая тишина.

Сыновья Ташбека молча жевали хлеб с салом. Аникею же кусок не шел в горло. Что за татары такие? Откуда они взялись? Ежели татары уже до мордовских земель добрались, то напасть эта и до рязанских владений докатиться может! Как же ему, Аникею, ехать с товаром в Муром? Не опасно ли это?

Аникей хотел было спросить об этом у отца, но не успел.

Купец Нездила вновь обратился к своему побратиму:

– Ты хотел просить меня о чем-то, друже Ташбек. Я слушаю тебя.

Ташбек помолчал, словно собираясь с мыслями, затем промолвил:

– Поддержат ли хана Котяна прочие половецкие ханы, о том я не ведаю. Сам же я решил твердо: буду биться с татарами насмерть вместе с братом своим, сыновьями и племянниками под знаменами храброго Котяна. Уже сейчас многие половецкие беки и беи стекаются к Котяну, бросая своих трусливых ханов. Может статься, друг Нездила, что все мы головы сложим, а кочевья наши татары в полон возьмут. Поэтому я хочу оставить у тебя свою единственную и любимую дочь. Может, и не осмелятся татары пойти войной на Русь, а ежели все-таки пойдут, то стены русских городов крепки и высоки, за ними можно отсидеться. У нас в степи такой преграды для татар нет. А как схлынет беда, то я приеду к тебе, друг Нездила, за своей драгоценной Нушабийке, коль жив буду… Или же брат мой приедет за нею. Или из сыновей кто-нибудь.

Нездила внимательно выслушал своего побратима, глядя ему в глаза. Потом налил хмельного меда себе и гостю, встал из-за стола.

– Ты храбрый воин и честный человек, друже Ташбек, – промолвил купец. – Хочу столкнуть свою чашу с твоей за отважного хана Котяна, за вашу победу над татарами. За дочку же свою не беспокойся, буду беречь и лелеять ее, как родную. Никакой враг до нее не доберется.

Побратимы чокнулись краями серебряных чаш и осушили их до дна.

После трапезы Ташбек и оба его сына заторопились в терем к рязанскому князю, чтобы передать Юрию Игоревичу устное послание от хана Котяна. Нездила решил сопровождать половцев до самого княжеского подворья, чтобы те не заплутали на улицах Рязани.

Аникей вышел из трапезной с унылым видом. Если вдруг начнется война с татарами, то Аникея могут забрать в войско, ибо ему уже восемнадцать лет. Опасности и оружие Аникей не любил, крови и вовсе боялся.

Увидев мать, Аникей спросил у нее про дочь Ташбека: где она?

– Устя увела ее к себе в светелку, языку нашему ее учит, – с улыбкой ответила мать. И тут же добавила: – До чего же собою пригожая эта половчанка! Сходи, сынок, погляди на нее.

Аникей отправился к сестре.

Наклонив голову в низких дверях, Аникей переступил порог светлицы, куда он обычно заглядывал крайне редко, поскольку жил с сестрой не очень дружно.

Разложив на столе свои украшения, Устинья объясняла что-то своей гостье, подкрепляя слова жестами. Девушки стояли спиной к вошедшему Аникею и не замечали его присутствия, увлеченные своей беседой.

Аникей стоял истуканом, не зная, что сказать. Взгляд его приковался к половчанке, стоящей рядом с Устиньей.

Половчанка была чуть пониже ростом Устиньи и заметно стройнее ее. На ней было приталенное белое платье с узкими длинными рукавами, на которых были вышиты замысловатые красные узоры. Склоненная голова половчанки была покрыта круглой красной шапочкой, отороченной белым мехом горностая. Из-под шапочки свешивались две длинные косы соломенного цвета.

Наконец Устинья заметила Аникея и недовольно спросила, повернувшись к нему:

– Зачем пожаловал?

– Так… – Аникей глупо ухмыльнулся и слегка покраснел, когда юная Ташбекова дочь устремила на него свой взгляд.

Аникею никогда еще не приходилось видеть столь красивые девичьи очи. Глаза половчанки были чуть вытянуты к вискам, их обрамляли длинные изогнутые ресницы. Красивым дополнением к этим дивным очам были длинные, чуть надломленные брови. Глаза юной дочери степей были светло-песочного оттенка, внимательные, с некой внутренней глубиной. Казалось, взгляд этих глаз может проникнуть в мысли человека, постичь суть его души! И уж, конечно, эти глаза могли взволновать любое мужское сердце!

Лицо половчанки имело форму вытянутого овала. Ее нежный закругленный подбородок и высокий открытый лоб в сочетании с прямым носом и чувственными устами являли то совершенство черт, на коих было невозможно не задержать взгляд.

Половчанка без всякого смущения встретила взгляд Аникея.

– Это братец мой непутевый, – с ехидцей в голосе сказала Устинья половчанке.

Половчанка на ломаном русском обратилась к Устинье:

– Что есть «непутевый»?

– Растяпа, значит, – с усмешкой пояснила Устинья.

Но половчанке и это слово было непонятно. Она вновь спросила серьезным голосом:

– Что означает «растяпа»?

Щеки Аникея вспыхнули огнем. Сверкнув очами на сестру, он сердито бросил:

– Я тебе это припомню, толстуха! – и выскочил за дверь.

* * *

Предупреждение хана Котяна не на шутку встревожило Юрия Игоревича. Рязанский князь послал гонцов к пронским князьям, которые доводились ему двоюродными племянниками, а также к своему родному брату Олегу Игоревичу в Белгород, к своему старшему сыну Федору в Борисов-Глебов и к родным племянникам, державшим княжеские столы в приокских городах к западу от Рязани.

Князья без промедления съехались в Рязань.

Поведав собравшимся на совет имовитым родственникам обо всем услышанном им от Ташбека, Юрий Игоревич спросил напрямик:

– Что делать станем, мужи? Донесем слова хана Котяна до ушей суздальского князя иль обождем?

– А куда торопиться, брат? – пожал плечами Олег Игоревич. – О том, что татары Волжскую Булгарию разорили, суздальский князь и так знает. Побьют татары половцев иль нет, Бог ведает. Чего раньше времени суетиться?

– Георгий Всеволодович ныне ввязался в распрю из-за Киева, поэтому ему явно не до татар, – усмехнулся Всеволод Михайлович, князь пронский. – Я тоже думаю, незачем нам беспокоить суздальского князя раньше времени. К тому же в наши лесные края татары вряд ли сунутся.

– Половчин, может, приврал о многочисленности татар, а мы до сроку тревожиться начинаем, – заметил Олег, сын Всеволода Михайловича.

– Приврал ли, нет ли, но коль половцы в степях зашевелились и к сече изготовились, значит, и нам надо ухо востро держать, – промолвил Юрий Игоревич. – Хан Котян старый воин и с мунгалами уже сталкивался. Ему можно верить.

Князья принялись обмениваться своими мнениями относительно недавних военных успехов татарской орды в Волжской Булгарии и на мордовских землях. И булгар, и мордву русские князья в прошлом побеждали, и не раз. Поэтому никто из собравшихся особенно не удивлялся тому, что татары так быстро разбили и тех и других.

– Не пойму, чего нам опасаться татар этих? – вновь подал голос Олег Игоревич. – Такие же степняки, вроде половцев. Секли мы половцев не единожды, доведется, посечем и татарву!

– Тринадцать лет тому назад князья наши, похваляясь, встретились с татарами на реке Калке, да токмо назад не все воротились, – хмуро произнес Юрий Игоревич.

– Тогда полки русские полегли в битве из-за того же хана Котяна, – смело возразил старшему брату Олег Игоревич. – Это его батыры не выдержали натиска мунгалов, повернули коней и смяли полки Даниила Волынского и Мстислава Удатного. Об этом всяк знает. Вот пошли бы князья наши на татар одни без половцев, то воротились бы с победой.

Разговор в гриднице переключился на воспоминания о Калкской битве, в которой полегло немало русичей, одних только князей погибло тогда одиннадцать человек. Рязанцы в том печальном сражении не участвовали. Подробности этого тяжелого поражения стали известны рязанцам от тех черниговцев, кто ходил к Калке и сумел вернуться домой. Рязань и Чернигов связывали давние родственные и дружеские узы, еще со времен Ярослава Мудрого, при котором земли вятичей по Оке принадлежали Чернигову.

В удельное княжество Рязань и Муром обособились уже при внуках Ярослава Мудрого.

Во многих распрях в Залесской Руси участвовали рязанские князья, стремясь поставить Рязань вровень с Ростовом и Суздалем. Немало потрудился для этого правнук Ярослава Мудрого, рязанский князь Ростислав Ярославич. Много сил потратил на это и сын его, Глеб Ростиславич, дед нынешнего рязанского князя Юрия Игоревича.

Однако не по силам вышло князьям рязанским тягаться с воинственными суздальскими князьями. Сначала Юрий Долгорукий показал им свою силу и непреклонную волю, потом сын его, Андрей Боголюбский, принудил к покорности не только Рязань и Муром, но и Новгород Великий. После внезапной смерти Андрея Боголюбского, павшего от рук заговорщиков, князья рязанские воспрянули было духом и очертя голову ринулись в очередную свару с Суздалем. Но и на этот раз не было им удачи на поле ратном. Разбил рязанцев и союзных им черниговцев младший брат Андрея Боголюбского, князь Всеволод Юрьевич, прозванный впоследствии за множество детей своих Большим Гнездом.

С той поры Рязань признавала над собой главенство суздальских Мономашичей, склонившись перед их военной мощью. Черниговские Ольговичи как ни пытались вырвать Рязань из-под владычества суздальских князей, так и не смогли это сделать.

После поражения на Калке черниговские Ольговичи увязли в длительной распре с южными Мономашичами из-за Киева. Если смоленских Мономашичей Ольговичи одолели, то своего самого упорного врага, Даниила Волынского, они осилить никак не могли. Михаил Всеволодович, глава черниговских Ольговичей, опираясь на половцев и венгров, сумел отнять у Даниила богатый Галич. Черниговцы собирали силы, чтобы прибрать к рукам и Киев, но Даниил обратился за помощью к суздальским Мономашичам, предложив им взять старшинство в Южной Руси. Георгий Всеволодович без промедления отправил на юг своего брата Ярослава с сильными полками.

Ярослав Всеволодович, до этого не единожды разбивший литовцев и немецких крестоносцев, опустошил Черниговское княжество и занял Киев. Михаил Всеволодович, брошенный всеми своими союзниками, был вынужден укрыться в Галиче.

В этом походе на Киев были вынуждены принять участие и рязанцы, зависимые от суздальских князей. Рязанские полки возглавляли Ингварь Игоревич с сыном Игорем и племянником Ярополком Романовичем.

Глава четвертая
Смотрины

Однажды утром пришел к Мирошке тиун княжеский и с порога объявил:

– Собирайся, Мирон! Старший сын князя нашего видеть тебя желает.

Мирошка долго ждать себя не заставил, мигом оделся во все самое лучшее.

Сосед Мирошки, плотник Петрила, вытянув шею, удивленно глазел из-за частокола на Мирошку и тиуна в ярком кафтане, покуда те не скрылись за поворотом улицы.

Едва Мирошка вернулся из терема княжеского – Петрила тут как тут!

– Видел я, какие гости к тебе с утра захаживают, Мирон Фомич! – балагурил Петрила, сидя на скамье у печи. – Ну что, отведал медов княжеских, сосед? Какую же думу вы с князем Юрием Игоревичем думали?

Мирошка, видя, что сосед его слегка навеселе, добродушно ворчал:

– Жену к сестре спровадил и бражничаешь напропалую, Петрила. И кто токмо тебе наливает?

– Рязань не без добрых людей, – усмехнулся плотник и игриво шлепнул проходившую мимо Вассу пониже спины.

Дородная Васса, не выносившая подобных вольностей, с разворота огрела Петрилу тряпкой по голове, да так, что того со скамьи будто ветром сдуло.

Мирошка захихикал, глядя на поднимающегося с полу плотника.

– Ох и сильна же ты, Васса! – почесывая голову, проговорил Петрила. – Тебе следовало за молотобойца замуж выходить, а не за кукольника. Каких бы богатырей нарожала!

Васса ничего не ответила на это, двигая горшками на шестке у печи.

– Что же князю Юрию Игоревичу от тебя надобно было? А, сосед? – опять приступил к расспросу Петрила.

– К Федору Юрьевичу я ходил. Наказал он мне коня из дерева выстругать для сыночка своего и укрепить его на крутых салазках, чтобы на конике этом качаться можно было, – хвастливо ответил Мирошка. – Еще велел мне Федор Юрьевич игрушечный меч смастерить. Даже плату вперед дал. Вот!

Мирошка показал на ладони три куны серебром.

– Доверяет тебе, стало быть, Федор Юрьевич, – завистливо вздохнул Петрила, – а мне вот никто наперед денег не дает. И взаймы ни у кого не выпросишь. Не доверяют мне люди. Почто так, Мирон?

Мирошка пожал плечами.

Вместо него ответила Васса:

– Это от того, Петрила, что веру к себе ты в том пойле утопил, из-за которого и на человека-то скоро походить перестанешь. Бросай-ка бражничать да за ум берись!

– А я и не скрываю, что непутевый я есмь, – с неким вызовом проговорил Петрила. – И жена у меня такая же. И дочери обе непутевые. Особливо старшая! Целыми ночами черт-те где шляется! Но я управу на нее нашел, видит Бог. Едва жена моя уехала, я всю одежку Фетиньи в печи сжег. Нагишом-то она никуда не убежит! Ха-ха!

Вошедшая в горницу Пребрана при последних словах Петрилы смутилась.

Петрила схватил Пребрану за руку и заговорил с нею, пьяно улыбаясь:

– Небось потеряла подружку свою, а? Ни в лес, ни на реку дочура моя больше не ходит. Думаешь, я силком Фетинью дома держу? Да ничуть! Сама она из дому никуда не выходит.

Петрила вновь засмеялся.

– Оставь ее! – вмешалась Васса и строго кивнула дочери: – За водой сходи.

Пребрана торопливо выскользнула за дверь.

Направляясь к колодцу, Пребрана постучала в ворота Петрилова дома. Ворота были заперты изнутри, на стук никто не вышел.

Встревоженная Пребрана пробралась огородами и с заднего хода проникла во двор Петрилы.

По двору ходили куры с цыплятами. В углу у забора кучей были навалены дрова. У крылечка в три ступени стояла бочка с дождевой водой. В эту бочку с водой любила смотреться Фетинья.

Пребрана оставила ведра и коромысло под навесом, взбежала на крыльцо, рванула на себя дверь за железное кольцо. И столкнулась лицом к лицу с Фетиньей.

От неожиданности Пребрана негромко ойкнула.

На Фетинье из одежды была лишь грубая холстина вокруг бедер. Темно-русые длинные волосы Фетиньи были распущены по плечам и окутывали ее ниже талии, как покрывалом.

– Здравствуй! – пробормотала Пребрана. – Почто ты в таком виде? Почто из дому не выходишь?

Фетинья пригласила подругу в дом и уже там поведала ей о своем несчастье:

– Матушка моя позавчера уехала к сестре в Ольгов и Варьку с собой забрала. Я было обрадовалась, что волю наконец-то обрела. Да не тут-то было! Батюшка мой залил глазоньки и побросал в огонь все мои платки и сарафаны. Ничего не оставил, окаянный! Дома-то ходить не в чем, не то что на посиделки куда-то пойти.

Пребрана сочувственно покачала головой, пораженная увиденным и услышанным.

Фетинья тем не менее была далека от того, чтобы лить слезы из-за этого. Она была не из плаксивых. Сидя у окна, затянутого бычьим пузырем, Фетинья нервными движениями накручивала на палец свой длинный локон. С распущенными волосами и с нетронутой загаром кожей она была похожа на русалку.

Пребрана сказала ей об этом.

Фетинья улыбнулась, отчего на щеках у нее появились две ямочки.

– Так, может, мне и разгуливать всюду нагой, как русалке? – Фетинья со смехом завертелась по комнате, сдернув с себя холстину. Затем Фетинья вновь подсела к Пребране, прижавшись к ней плечом. – Лучше расскажи, как у тебя с Родионом. Ладите ли?

Пребрана смутилась.

– Пока ладим, – сказала она, опустив глаза.

– Ты за него держись, милая, – серьезным голосом промолвила Фетинья. – На Родиона многие девицы заглядываются. Он же красавец и боярский сын, такие молодцы на дороге не валяются!

– Твой Аникей тоже всем хорош… – начала было Пребрана.

Фетинья перебила ее:

– Уже не мой. Половчанка у них в доме поселилась, так Аникей по ней теперь вздыхает. Устинья ко мне вчера заходила, она и поведала.

* * *

На другой день Васса, узнав от дочери о житье-бытье Фетиньи, пригласила плотника Петрилу к себе домой. Пребрану Васса спровадила в гости к Стояне, а Мирошка с утра был занят у себя в мастерской.

– Не дело это, Петрила, родную дочь унижать, всякой одежды ее лишая, – молвила Васса. – Фетинья уже не отроковица малая, ей ныне семнадцать лет исполнилось. Она себя блюсти должна. А ты, пьяное рыло, таращишься на наготу ее. Иль стыда в тебе нету?

– Дочь она моя, что хочу, то с ней и делаю! – огрызнулся Петрила.

Он собрался было уходить, но Васса своей могучей рукой пригвоздила плотника обратно к скамье.

– Сиди! Я еще не все сказала. – Голос и грозный вид Вассы подействовали на Петрилу отрезвляюще. Эта сильная женщина умела быть доброй и ласковой, но могла и твердую волю показать. – Вот что, Петрила, Чурилов сын, приглядела я жениха твоей Фетинье. Думаю, пора девку замуж выдавать, пока она из отчего дома не сбежала.

– Рано ей еще замуж! – отмахнулся плотник.

– Сам же вчера говорил, что Фетиньи целыми ночами дома не бывает, – сказала Васса. – Значит, пришла ее пора. У девиц это происходит раньше, нежели у дурней-молодцев.

– Что «это»? – не понял Петрила. Он был с похмелья, поэтому соображал с трудом.

– Косу на повой менять, вот что, – пояснила Васса.

– Да у нас и приданого-то нету, – в легкой растерянности промолвил Петрила.

– А ты и не соберешь никогда родной дочери приданого, уж я тебя знаю! – негодовала Васса. – Иль пропьешь все до нитки, иль сожжешь! Вот в чем бедной Фетинье перед женихом показаться?

– По душе ли ей придется женишок-то твой, кума? – Петрила растянул свои толстые губы в кривой ухмылке.

– Этот не приглянется, я ей другого подыщу, но все равно из-под твоей власти Фетинью вырву. А ты соси свою бражку, куманек, может, и захлебнешься когда-нибудь! – Не сдерживая раздражения, Васса брезгливо оттолкнула от себя потянувшуюся к ней руку плотника.

– Кваску бы мне, – жалобно попросил Петрила и снова протянул руку: – Дай квасу, кума. От твоих слов у меня в горле пересохло.

– Пересохло у тебя от выпитого вчера, сосед, – проворчала Васса, но квасу все же налила.

Петрила с жадностью припал к ковшу.

Утолив жажду, он повеселел:

– Добрый у тебя квас, кума. Ядреный! Может, пива иль бражки поднесешь?

– Этого не дождешься, – холодно отрезала Васса.

– Тогда не столкуемся мы с тобой, – сокрушенно покачал головой плотник, – ведь я добрый токмо во хмелю, а на трезвую голову я обычно злой. Вот пойду сейчас домой, Фетинью за волосы оттаскаю, дабы отца пуще почитала. Может, и розгами постегаю ее за прошлые грехи.

Говоря все это, Петрила искоса поглядывал на Вассу своими опухшими от пьянства глазами. На его грубом лице с толстым мясистым носом и куцей бороденкой притаилась хитрая полуусмешка. Мол, мне ведомо, кума, чем тебя пронять!

Васса догадалась, куда гнет Петрила. Она живо сообразила, как ей лучше действовать.

– Сегодня устроим смотрины, – выставила условие Васса. – Коль все пройдет гладко, то вечером получишь корчагу браги.

– Две! – жадно воскликнул Петрила.

– С тебя и одной хватит, – сказала Васса. – Ты приведешь Фетинью сюда. Я за женихом схожу. Устроим им свидание честь по чести.

– Так приданого же нету, – напомнил Петрила.

– Этот человек возьмет Фетинью и без приданого, – промолвила Васса.

– Может, жених твой из бывших холопей, кума, так мне такой зятек не надобен! – насупился Петрила. – Такого оставь для своей Пребраны.

– Не беспокойся, не из холопей он, – сказала Васса. – Я знаю, каких женихов выбирать! Погоди, я сейчас подберу платье твоей Фетинье.

Васса скрылась в соседней комнате.

Петрила озабоченно вздохнул и, дотянувшись до ковша на столе, допил остатки холодного квасу.

* * *

Фетинья, когда узнала от отца, что для нее подыскали жениха, от изумления и неожиданности сначала лишилась дара речи. Но уже через минуту Фетинья обрела свою прежнюю уверенность. Она охотно нарядилась в белое льняное платье Пребраны, принесенное отцом. Умываясь и заплетая волосы в косу, Фетинья была полна нетерпеливого желания поскорее увидеть своего суженого. Он представлялся Фетинье то светловолосым, как Родион, то рыжим, как Вячеслав, то темно-русым, как Аникей, высоким и не очень, с усами и без усов, но непременно молодым и красивым!

Придя в дом Вассы, Фетинья замирала от сладкого волнительного страха, дожидаясь прихода своего жениха, за которым ушла мать Пребраны. Их долго не было. Так долго, что Фетинье стало казаться, будто они и не придут вовсе.

После полудня пришел из своей мастерской Мирошка, немногословный и важный. Ведь заказчик у него ныне не кто-нибудь, но старший сын рязанского князя!

Затем вернулась от Стояны Пребрана.

Сели полдничать.

Мирошка и Пребрана усадили за стол и Петрилу с Фетиньей.

Покуда щи хлебали, то все помалкивали, а когда принялись за жареную рыбу, вдруг завязался разговор о том да о сем. Пребрана догадывалась, что неспроста Фетинья в ее нарядном летнике в гостях у них сидит, но вида не показывала. Мирошка знал обо всем от супруги, однако заговаривать об этом даже не пытался. Мол, мое дело – сторона!

Наконец пришла Васса и с нею мужичок коренастый, с черной бородкой. Одет мужичок был в полосатые черно-бело-голубые порты, заправленные в сапоги из мягкой добротной кожи, и синюю рубаху с золотым узором на плечах. Руки у незнакомца были заскорузлые, темные то ли от загара, то ли от работы.

Фетинья так и впилась в него глазами.

«Вот, – подумала она с радостью, – отец моего суженого пожаловал! Сына своего почему-то не привел. Может, приболел он? Иль позднее подойдет?»

Фетинья ожидала, что Васса сейчас объяснит ей, почему жених не пришел. Но вместо этого Фетинья услышала такое, чего совсем не ожидала и во что никак не могла поверить! Оказывается, этот чернобородый мужичок и есть ее жених!

Изумление Фетиньи сменилось жутким разочарованием. Это, видимо, отразилось у нее на лице, так как Пребрана живо поспешила удалиться в свою светелку. Ушел и Мирошка, сославшись на какие-то неотложные дела.

Васса, делая вид, что не замечает расстроенного лица Фетиньи, представила ей жениха:

– Это Ивор Бокшич, лучший среди сапожников в околотке близ Пронских ворот. Работает на заказ. Живет в достатке. Супруга у него померла четыре года назад. Сын умер еще раньше…

Фетинья сидела бледная, неразговорчивая, с опущенными глазами.

Васса принялась знакомить жениха с отцом невесты.

Петрила подбоченился, заметив, что жених по возрасту ему почти ровня и по достатку не намного богаче его. Узрел плотник и то, что Фетинья губы надула, значит, даст этому сапожнику от ворот поворот! А посему Петрила решил с гостем особо не церемониться.

Васса усадила сапожника за стол напротив Фетиньи, промолвив, будто ненароком:

– А это наша Фетинья-краса – длинная коса! Девица скромная и работящая.

– Да уж, – самодовольно вставил Петрила, – дочка у меня на загляденье! Всякому ко двору придется, но не всякий ей по сердцу будет.

Плотник многозначительно ухмыльнулся, взглянув на сапожника.

Тот, однако, не смутился и держался со спокойным достоинством, говорил мало, больше приглядывался к Фетинье и ее отцу.

– Я в нашем Успенском околотке среди плотников лучший! – похвалялся Петрила и ударял себя кулаком в грудь. – Ворота у купца Данилы Олексича видел? Мною сработаны, причем одним топором. Подручный мой руку себе поранил. Вот и пришлось мне одному те ворота ставить. Ничего, за три дня управился.

– Потом не просыхал шесть дней кряду, – проворчала Васса и придвинула к немногословному сапожнику глиняную мисочку с солеными грибами. – Угощайся, Ивор Бокшич, чем Бог послал. Сама солила.

Сапожник неспешно принялся за грибы, вылавливая их из миски деревянной ложкой. Ел да похваливал.

Васса старалась разговорить Фетинью, но, кроме кратких «да» и «нет», ничего не могла от нее добиться.

Тут еще Петрила лез к гостю со своими вопросами:

– Скажи-ка мне, Ивор Бокшич, годов тебе сколько?

– В Ильин день сорок три стукнет, – прозвучал ответ.

– Так-так. – Петрила посмотрел на дочь, потом на Вассу. – Значит, ты меня всего на три года моложе. А сколь разов ты женат был?

– Единожды.

– Хворями никакими не мучаешься, случаем?

– Поясница стала побаливать временами, а так ничего, жив-здоров.

– Ну, поясница-то в такие годы у многих начинает болеть, – закивал Петрила.

Он заговорил было о том, чем лучше всего лечить больную спину.

Однако Васса прервала его:

– Чего это ты про хвори и про возраст заговорил, куманек? Сам-то шибко ли здоров, коль по нескольку раз в месяц знахарка Акулина то зубы тебе заговаривает, то суставы лечит?

– Так я и жениться более не собираюсь, кума, – ввернул Петрила и дружелюбно улыбнулся сапожнику: – Не серчай на меня, Ивор Бокшич. Душа моя об дочери радеет, вот я и…

– Я понимаю, – промолвил Ивор Бокшич, – и не осуждаю. Такую паву и боярскому сыну, поди, жаль отдавать, не то что мне.

При этом Ивор Бокшич такими глазами посмотрел на Фетинью, что та залилась краской смущения.

Петрила ухмыльнулся, заметив это. Приглянулась сапожнику его дочь!

Дальнейший разговор происходил уже без Фетиньи, которую Васса спровадила в светлицу к Пребране.

Фетинья удалилась с большой охотой.

Пребрана встретила подругу в сильнейшем волнении. Она схватила Фетинью за руки, заглянув ей в очи.

– Ну что? Ну как? – громким шепотом спросила Пребрана.

– Да никак! – раздраженно ответила Фетинья, высвобождая свои руки из пальцев Пребраны. – Поклон твоей матушке за такого женишка! Ему вот-вот сорок три года исполнится, а он выглядит на все сорок пять!

– Это из-за бороды, наверно, – несмело промолвила Пребрана.

– Вот счастье-то привалило – замуж за старика идти! – не унималась Фетинья. – Да меня хоть золотом осыпь, не пойду за такого!

– Я думаю, никто тебя неволить не станет, – заметила Пребрана. – Это же просто смотрины. Сядь же, успокойся.

– Насиделась уже! Благодарю! – огрызнулась Фетинья.

Пребрана печально вздохнула и опять села за прялку. От этого занятия ее оторвало появление Фетиньи.

У взрослых разговор получился короткий.

Вскоре Фетинью вновь позвали в трапезную. Ивора Бокшича там уже не было.

– Ну, дочь, переодевайся! – с усмешкой проговорил Петрила. – Спровадили мы твоего жениха! Полагаю, больше ты его не увидишь. Васса, дай Фетинье платье поплоше, а я тебе за это дровишек принесу.

– Три вязанки принесешь, – сердито обронила Васса.

Было видно, что Васса осталась недовольна тем, как вели себя перед Ивором Бокшичем Петрила и его дочь.

– Три так три, – безропотно согласился плотник. – Сейчас же и принесу.

Переодевшись в старенький поношенный летник с дыркой на подоле, Фетинья вдруг ощутила в себе какую-то пустоту. Идти домой ей не хотелось. Остаться у Пребраны она не осмеливалась: ведь она так обидела ее мать, которая искренне желает ей добра.

– Тетя Васса, прости меня ради Христа! – пролепетала Фетинья уже возле ворот. – Боязно мне дарить себя такому вот жениху… Мне бы кого помоложе, так я бы с великой радостью замуж за него пошла!

Васса, собиравшаяся закрыть ворота, прижала к себе Фетинью, поцеловала ее в лоб и проговорила растроганно:

– Разве ж я не понимаю, дочка! Да токмо иной старичок троих молодцев стоит. Ты еще молода и не разумеешь этого. Так и быть, поищу тебе жениха безбородого. Жди.

Фетинья едва не прослезилась после этих слов. Она расцеловала Вассу в обе щеки.

– Ну, будя лобызаться-то! – раздался с улицы язвительный голос Петрилы. – Чай, не навек прощаетесь.

Глава пятая
Саломея

В Волжской Булгарии, стоящей на богатом торговом пути с севера на юг, жило немало иудеев, промышляющих торговлей и ростовщичеством. Когда татарская орда обрушилась на Булгарию, то на Русь из-за Волги устремились толпы беженцев, многие ушли от отчих очагов в одной одежде, прихватив с собой детей. Голодные и измученные трудной дорогой беглецы-булгары делились с русичами пережитыми ужасами татарского нашествия. Ни мужество, ни крепостные стены не спасли булгар от стрел и сабель татарских. Все города Булгарии были сожжены татарами, а их столицу Биляр татары, по приказу хана Батыя, сровняли с землей. Тысячи жителей Булгарии погибли в сражениях с татарами, десятки тысяч угодили в тяжкую неволю.

Суздальский князь расселил беженцев из Булгарии в поволжских городах: Новгороде-Низовском, Радилове, Юрьевце и Костроме.

Немало булгар осело и в приокских городах, уповая на защиту рязанских князей.

В те дни всеобщего бегства булгар из-за Волги на Русь поселился в городке Ольгове богатый иудей Пейсах со своей семьей. Ольгов лежал всего в одной версте от Рязани при впадении в Оку реки Прони. В Ольгове держал свой княжеский стол Давыд Юрьевич, младший сын рязанского князя.

Была у Пейсаха дочь-красавица, в которую влюбился рязанский боярин Бронислав, увидев однажды прекрасную иудейку на рязанском торжище. Бронислав Дернович был мужчина видный, роста немалого, широк в плечах, с голубыми глазами и окладистой русой бородой. Супругу свою Бронислав схоронил несколько лет назад, очень скорбел по ней и вновь жениться не собирался, покуда не встретил Саломею. Бронислав живо вызнал, где живет Пейсах, и нагрянул к нему домой нежданным гостем. Он сразу же огорошил изумленного Пейсаха своей настойчивой просьбой отдать Саломею ему в жены.

Расчетливый Пейсах мигом сообразил, какие выгоды сулит ему, чужеземцу, родство с имовитым рязанским боярином. То, что семнадцатилетняя Саломея годится сорокалетнему Брониславу в дочери, Пейсаха нисколько не смущало. У них в роду все мужчины женились уже после тридцати, обретя дом и богатство, и неизменно брали в жены совсем юных дев. Дед Пейсаха был старше своей супруги на двадцать лет, отец Пейсаха женился на его матери, когда той исполнилось шестнадцать. Сам Пейсах был старше своей жены на тринадцать лет.

После недолгого раздумья Пейсах ответил Брониславу согласием выдать за него свою дочь.

Боярин Бронислав Саломее не понравился своей излишней властностью и заносчивостью. Однако противиться воле отца Саломея не стала. В Ольгове ее снедала безысходная тоска. Все подруги Саломеи остались в Булгарии, что с ними стало, ей было неизвестно. Возможность перебраться в многолюдную Рязань, в роскошные хоромы знатного боярина, окрылила Саломею честолюбивыми мечтами стать вровень с другими боярскими женами, заиметь новых подруг среди родственниц местной знати.

В начале лета повенчался боярин Бронислав с дочерью Пейсаха в главном рязанском храме. Перед венчанием Саломее пришлось перейти в православную веру, как того требовал обычай.

Родня Бронислава с неодобрением отнеслась к его женитьбе на иудейке. А когда стало известно, что родственники Саломеи тоже норовят в Рязань перебраться, то Брониславу от своей родни и вовсе житья не стало.

«Мало нам сраму от тебя из-за жены твоей, так ты еще сродников ее нам на шею повесить хочешь! – молвили Брониславу его братья. – Погнался за красой басурманской, а о чести своей не подумал. А заодно и о нашей! Чтоб ноги твоего тестя-иудея в Рязани не было!»

Пришлось Брониславу пойти на хитрость. Сказал он тестю своему, что купил ему дом в Рязани – это было непременное условие Пейсаха перед бракосочетанием Саломеи и Бронислава, – но на самом деле Бронислав никакого дома не покупал. Спустя какое-то время Бронислав с печальным видом сообщил Пейсаху, мол, дом его в Рязани сгорел дотла. Бронислав даже свозил Пейсаха в Рязань, показал ему обгоревшие остатки рухнувшего дома близ вечевой площади, умолчав при этом, что то была месть лихой рязанской вольницы княжескому мытнику Сдиле, обиравшему до нитки всех и каждого. Когда посреди ночи заполыхал дом мытника, то его и спасать-то никто не поспешил, кроме ближайших соседей.

Пейсах посокрушался, поохал и вернулся обратно в Ольгов.

Дабы тесть не осерчал на него за несоблюдение уговора, Бронислав пристроил сына Пейсаха в младшие княжеские гридни. Перед этим Моисею, как и его сестре, пришлось перейти из иудаизма в православие. Подавляющее большинство волжских булгар исповедовали ислам. Однако среди булгарской знати имелись и приверженцы иудаизма, ростки которого занесли в Булгарию поволжские хазары.

Моисей был старше Саломеи на три года. Он неплохо ездил верхом, умел держать в руках меч и копье, метко стрелял из лука. По-русски Моисей говорил без акцента. Дело в том, что к нему и Саломее в раннем детстве была приставлена рабыня с Руси. Еще у Пейсаха был конюх-половчанин, от которого Моисей неплохо освоил половецкое наречие.

От первой жены у Бронислава были сын и дочь. Сына Бронислава звали Гурятой. Ему было семнадцать лет, он жил еще в отцовском доме. Дочь Бронислава звали Милоликой, она была на два года старше брата. Милолика вышла замуж всего за полгода до вторичной отцовской женитьбы и ныне жила в доме мужа.

Саломея очень быстро обзавелась подругами среди боярских жен и дочерей, которые наперебой приглашали Саломею в гости, восхищенные ее красотой, весьма броской и необычной среди здешних женщин. Самым главным украшением Саломеи были ее волосы – черные, густые и блестящие, вьющиеся длинными спиралевидными локонами. Овальное лицо Саломеи с большими темно-карими очами в обрамлении этих вьющихся пышных волос было схоже с обликом древних языческих вавилонских богинь, коим поклонялись люди в далекие допотопные времена и изображения которых на пергаментных свитках пришли на Русь из империи ромеев.

Вдобавок Саломея была далеко не глупа, сметливость ее ума неизменно восхищала всякого, кто имел возможность общаться с нею. Многие суждения Саломеи о жизни и женской судьбе отличались той продуманной простотой и ясностью, кои более присущи седым старцам, нежели совсем еще юной девушке. Это было так необычно и притягательно. Красота и ум Саломеи служили неким дивным гармоничным венцом облику юной жены Бронислава, о которой ходило немало восхищенных отзывов среди боярской знати. Это необычайно льстило Брониславу, который благодаря своей красивой и смышленой жене стал известен всей Рязани.

* * *

Как-то в разгар лета в гости к Брониславу пришел его брат Вериней.

Саломея встретила гостя с поклоном, поднесла ему вина греческого в дорогой чаше на подносе.

Бронислав был рад приходу брата, поскольку Вериней стал редко заходить к нему с той поры, как в терем Бронислава вступила жена-иудейка.

Братья выпили виноградного вина, поговорили о подскочивших ценах на кожу и воск, вспомнили воскресную службу в Успенском храме, когда прилюдно случился обморок у старой княгини Агриппины Ростиславны, матери рязанских князей Юрия, Ингваря и Олега Игоревичей.

Дождавшись, когда Саломея удалилась из горницы в женские покои, Вериней понизил голос и повел совсем другие речи:

– Можешь считать меня излишне мнительным, токмо мой братний долг предупредить тебя, Бронислав. А там поступай, как знаешь. По старшинству я тебе и Яволоду вместо отца, поэтому не горячись и выслушай меня спокойно.

Бронислав поставил недопитую чашу на стол и придвинулся поближе к Веринею.

– Молви, брат, – сказал он.

– Не гневайся на резкость слов моих, Бронислав, но, похоже, снюхалась твоя Саломея с младшим сыном Юрия Игоревича, – продолжил Вериней.

Бронислав несколько мгновений молча глядел в глаза Веринею, затем резко произнес:

– Быть этого не может!

– Вот чего не может быть, так это чтобы жеребец ожеребился, – проворчал Вериней, – а неверность жен всегда была, есть и будет, пока стоит белый свет. Мне ведь это не во сне приснилось. О том уже все в княжеском тереме шепчутся. Токмо ты ни о чем не догадываешься! Любуешься тут улыбками женушки своей и не ведаешь, что она на стороне другому ласки свои дарит. Предчувствовал я, что найдет Саломея возлюбленного помоложе тебя, брат. Я же предупреждал тебя, дурня, об этом! Но ты уперся, как баран!

Вериней слегка постучал костяшками пальцев по лбу Бронислава.

– Может, пустые те слухи? – неуверенно промолвил Бронислав, потирая лоб. – Мне ведомо, что Саломея частенько в княжеский терем наведывается. Так ведь у нее брат в княжеских гриднях служит. К брату она и ходит.

– Саломея лишь для виду навещает брата, а сама к Давыду Юрьевичу льнет! – раздраженно бросил Вериней.

– От кого узнал такое? – Бронислав схватил брата за рукав объяровой свитки.

– Ишь, прыткий какой! – Вериней усмехнулся. – Очами засверкал, как филин! Тебе скажи, так ты дров наломаешь! В таких делах нужно действовать тихо и неспешно.

– Может, оболгали Саломею злые языки, а ты и рад! – Бронислав сверлил брата недовольным взглядом. – Отчего не говоришь, кто тебе нашептал такое?

– Ладно, – сказал Вериней и выражение его лица чуть смягчилось, – приведу я этого человека к тебе в дом, сам его послушаешь.

– Когда приведешь? – нетерпеливо спросил Бронислав.

– Да хоть завтра поутру, – ответил Вериней. – Токмо сделать нужно так, чтобы Саломея этого человека не увидела. Лучше бы, конечно, ему вовсе здесь не появляться…

– Тогда в свой дом его приведи, а я к тебе загляну завтра утром, – живо нашелся Бронислав.

Порешив на этом, братья распрощались.

Весь день Бронислав места себе не находил, терзаясь услышанным от брата. Его так и подмывало учинить Саломее строжайший допрос, самому дознаться, лежит ли у нее сердце к Давыду Юрьевичу? И когда успела Саломея знакомство с ним свести?

Уже поздно вечером в опочивальне Бронислав, любуясь Саломеей, снимающей с себя одежды и украшения, негромко окликнул жену:

– Любишь ли ты меня, Саломеюшка?

Оставшись в одной исподней сорочице, Саломея повернулась к мужу, лежащему на ложе. Язычок пламени светильника озарил румяное лицо иудейки, ее чувственные приоткрытые уста. Лишь глаза Саломеи были скрыты тенью от слегка растрепанных кудрей.

В лице Саломеи промелькнуло что-то едва уловимое: не то смущение, не то испуг.

У Бронислава невольно сжалось сердце: вдруг Саломея скажет сейчас, что не люб он ей!

Саломея неторопливо и грациозно возлегла на ложе рядом с мужем. В ее молчании было что-то завораживающее, как и в блеске ее глаз. Словно играя, Саломея принялась нежно гладить мужа по груди и плечам, склонив над ним голову с распущенными волосами.

Бронислав взирал на жену снизу вверх, стараясь разгадать ее молчание, понять ее таинственный взгляд.

Внезапно Саломея схватила голову супруга обеими руками и впилась губами в его уста.

В груди Бронислава разлилась горячая волнительная радость. Он млел от счастья. Все его подозрения мигом рассеялись. Он желанен Саломее! Значит, она его любит!

Вскоре Бронислав заснул глубоким умиротворенным сном, досыта вкусив сладостной истомы от крепкого юного тела Пейсаховой дочери.

Саломея же долго не смыкала глаз, перебирая свои густые растрепанные локоны, тревожные мысли отражались на ее румяном прекрасном лице.

* * *

В дом брата Бронислав пришел в полной уверенности, что на Саломею наговаривают злые люди из зависти или по другой причине. Ему не столько хотелось послушать этого человека, сколько увидеть его воочию. Этим человеком оказался княжеский гридень Терех, белобрысый и толстогубый.

Терех держался с той легкой развязностью, какая присуща юношам, не по возрасту и заслугам вкусившим почестей и власти. К тому же, как выяснилось из разговора, к Тереху благоволила ключница княгини Агриппины Давыдовны, супруги рязанского князя. Через ключницу Терех и узнавал многие тайны обитателей княжеского терема.

– Поначалу Саломея появлялась на княжеском подворье вроде как бы брата навестить, – рассказывал словоохотливый гридень, потягивая хмельной мед из кубка. – Потом княгиня Агриппина Давыдовна стала приглашать Саломею в свои покои, познакомила ее с дочкой своей Радославой. Бывало, что Саломея допоздна у княгини засиживалась.

Как-то стою я на страже у дверей, что в сад выходят. Вижу, спускается по ступенькам из женских покоев фигурка женская. Темненько уже было. Я сразу-то не распознал, кто это. Сначала подумал, что Гликерия моя идет. Хотел было окликнуть ее. Вдруг, вижу – Саломея! Спускается неторопливо и все оглядывается, будто ожидает кого-то.

Я притаился в уголке, жду, что дальше будет. Гляжу, появился князь Давыд, и тоже сверху. Причем спускается вниз осторожно, старается не топать сапогами. Я сразу смекнул, что неспроста это. Схватил Давыд Саломею за руку и потащил за собой по переходу к угловой теремной башне. Саломея последовала за Давыдом без сопротивления. Я шмыг за ними, крадусь, как рысь. Давыд и Саломея шасть в башню и заперлись изнутри. Я встал под дверью… Ну и услышал, чем они там занимались.

– Чем же они занимались? – бесстрастно спросил Вериней. – Молви, Терех, не стесняйся, а я тебе еще медку налью. Ты слушай, Бронислав, слушай!

– Чем занимались… – Терех ухмыльнулся. – А тем, что улеглись на лежанку, и полились стоны да охи!

– Лжешь, собака! – вскричал Бронислав и резким движением выбил из руки гридня недопитый кубок.

Терех испуганно захлопал глазами, глядя то на рассерженного Бронислава, то на его брата.

– Угомонись! – Вериней хлопнул Бронислава по плечу. – Ишь, горячий какой! Продолжай, Терех.

– Чего продолжать-то… – Гридень опасливо покосился на мрачного Бронислава. – Недолго я там прислушивался, поскольку смениться должен был вскоре. Ушел я обратно к выходу в сад и встал настороже в дверях. В ту же ночь я с Гликерией встретился. Ну и поведал ей про увиденное, удивить ее хотел. – Терех усмехнулся краем рта. – Да токмо Гликерии это было не в диковинку. Как оказалось, ей уже было ведомо про тайные свидания Давыда Юрьевича с Саломеей.

– Лжешь, выползень змеючий! – вновь не сдержался Бронислав. – По глазам вижу, что лжешь!

– Терех, побожись! – повелел гридню Вериней и предостерегающе привстал над столом, опасаясь невыдержанности брата.

Гридень без колебаний перекрестился.

– А, безбожник! Левой рукой крестишься, значит, точно солгал! – злобно вымолвил Бронислав и двинул Тереха кулачищем в челюсть.

Тот слетел со стула на пол, только локти сбрякали.

– Ты что, белены объелся! – накинулся на брата Вериней. – Кабы я знал, что так все получится, то не стал бы и затевать это дело. Милуйся со своей неверной женушкой всем на потеху! Терех, ты как? Не ушибся?

– Дурной у тебя брат, боярин, – отозвался гридень, сидя на полу. – Нечего с ним толковать! Скажи ему, что я – левша, поэтому для меня левая рука, что для него правая.

– Истина это, Бронислав, – подтвердил Вериней. – У Тереха даже прозвище есть – Левша. А ты его по зубам ни за что ни про что!..

– За свой лживый язык получил он от меня вознаграждение! – гневно промолвил Бронислав. – Небось сам на Саломею облизывается, вот и наговаривает на нее. У, злыдень белобрысый! Пшел вон отсюда!

– Ступай, Терех, – кивнул дружиннику Вериней и протянул ему небольшой слиток серебра: – Вот, возьми гривну и не держи зла на моего брата.

Терех молча взял гривну и с поклоном удалился.

Бронислав, не глядя на брата, нервно барабанил пальцами по столу.

Вериней поднял с полу серебряный кубок и поставил на стол.

– Каких еще доказательств тебе нужно, брат? – спросил Вериней после долгой паузы.

– Пойду я, брат, – ответил Бронислав и встал из-за стола. – Прощай покуда!

– Ступай с Богом! – глядя в окно, сказал Вериней.

* * *

Собрался как-то Моисей навестить родителей в Ольгове и уговорил Бронислава отпустить с ним Саломею.

Пейсах был несказанно рад приезду сына и дочери. Он все приговаривал, обращаясь к супруге:

– Гляди-ка, Шейна, каким молодцем стал наш Моисей! Какие на нем сапоги, какой плащ, а шапка какая!.. А Саломея-то наша как расцвела! От нее просто глаз не оторвать. Не дети, а загляденье!..

Шейна расцеловала дочь, прижала к себе сына. Затем, сидя за трапезой, Шейна с довольной улыбкой слушала Моисея, как ему живется на княжеском подворье. В отличие от брата, Саломея была более молчалива, хотя и хмурой она не выглядела.

Вечером Пейсах пришел в комнату дочери, чтобы побеседовать с ней по душам.

– Я ведь сразу заметил, что какие-то невеселые думы одолевают тебя, дочка. – Пейсах ласково коснулся распущенных волос Саломеи своей холеной рукой. – Доверься мне, моя девочка. Я же всегда понимал тебя, всегда желал тебе блага.

Это было правдой. Пейсах всегда уделял дочери больше внимания, нежели сыну, распознав в Саломее с самых юных лет натуру незаурядную и честолюбивую.

Саломея взяла отцовскую руку и прижалась к ней щекой. Она часто так делала в детстве.

Несколько долгих мгновений отец и дочь пребывали в молчании.

Наконец Саломея промолвила:

– Я влюблена в Давыда Юрьевича, младшего сына рязанского князя, а Бронислав мне противен. Мы встречаемся с Давыдом украдкой, но, кажется, это перестало быть тайной для моего мужа.

– Вот оно что! – взволнованно произнес Пейсах. – Вот какие, значит, дела!

Саломея взглянула на отца, желая понять по его лицу, осуждает он ее или нет. Ей было важно услышать отцовское мнение по этому поводу.

– Ты держишь в одной руке повод удачи, дочь моя, – сказал Пейсах, отвечая на молчаливый вопрос Саломеи, – а в другой руке держишь повод счастья. Тебе самой решать, за какой из этих двух поводьев ухватиться обеими руками.

– Отец, я выбираю повод счастья, – без раздумий ответила Саломея. – Ты не осуждаешь меня за измену мужу?

– Как я могу осуждать тебя, сделавшую такой удачный выбор, – ответил Пейсах с одобрительной улыбкой. – Давыд Юрьевич уже сейчас удельный князь, а в будущем может стать и рязанским князем. В Брониславе я разочаровался. Он скуп и недальновиден, мною пренебрегает. Обещал купить нам с Шейной дом в Рязани, но так и не выполнил обещание.

– Мне кажется, в Ольгове жить намного спокойнее, отец, – заметила Саломея. – Здесь меньше посторонних глаз, меньше любопытных ушей и злых языков.

– Богатых людей здесь тоже меньше, чем в Рязани, – озабоченно проговорил Пейсах, усаживаясь на стул. – А я ведь ростовщик, милая моя. Не могу же я давать деньги в рост кому попало. Нет, в Рязани мне жилось бы лучше. Становись-ка поскорее княгиней, тогда мы с твоей матерью свой век доживать будем в княжеском тереме.

Саломея грустно улыбнулась, всем своим видом показывая, что и она мечтает о том же, однако обстоятельства покуда сильнее ее.

– Понимаю, что все не так просто, – закивал Пейсах, поглаживая свою узкую бородку. – Надо все обдумать и взвесить. Оступиться в таком деле никак нельзя, моя девочка. Ясно одно: от Бронислава нужно избавиться.

– Как… избавиться? – Голос Саломеи дрогнул.

– Об этом еще надо подумать, – невозмутимо произнес Пейсах. – Ко всему на свете нужно относиться с предвкушением возможной выгоды. От невыгодного товара избавляются, увечную скотину пускают под нож, поломанным стулом растапливают печь, вороватых рабов продают куда-нибудь в дальние страны… Так всегда было, дочка.

– Но Бронислав сильно любит меня, отец, – тихо промолвила Саломея.

– Поведай Брониславу о своих отношениях с Давыдом Юрьевичем, и ты увидишь, как быстро любовь к тебе Бронислава сменится ненавистью, – сказал Пейсах, глядя на дочь с многозначительным прищуром. – Что есть человеческие чувства? С чем их можно сравнить? Они изменчивы, как весенние ветры. Они могут окрылить человека, а могут утянуть его в бездну разочарований. К чувствам тоже надо относиться, как к выгоде. Ведь жизнь наша – это всего лишь сделка с Богом. У кого-то она выгодная, у кого-то нет. У русичей есть хорошая поговорка: «На Бога надейся, но сам не плошай». Так-то, дочь моя.

Саломея задумалась. Она частенько ловила себя на мысли, что легче всего живется тому, кто ставит выгоду выше человеческих чувств и божеских заповедей. Так, к примеру, живет ее отец, который никогда не терзается угрызениями совести. Не охладеет ли со временем Пейсах к любимой дочери, если увидит, что Саломея не принесла ему ожидаемой выгоды?

Четыре дня гостили Моисей и Саломея у отца с матерью. Все это время коварный Пейсах по вечерам наставлял Саломею, как лучше всего спровадить на тот свет Бронислава, после чего без помех выйти замуж за Давыда Юрьевича. Со слов Пейсаха выходило, что вернее всего действовать ядом.

– На возлюбленного своего не надейся, – поучал дочь Пейсах, – коль Давыд Юрьевич честный христианин, он может отвернуться от тебя из-за твоих недобрых помыслов. А ежели князь Давыд и одобрит твое намерение отравить Бронислава, то по горячности своей он может все испортить. К тому же, дочь моя, из двух супругов один непременно должен быть безгрешен ради будущих детей.

Вот я немало грешил в жизни, зато мать твоя чиста перед Богом. Ты и Моисей в нее уродились. Ни украсть, ни обмануть толком не можете. Плохо, ежели сын или дочь с младых лет к подлости приучены, это сразу в глаза бросается. На таких детях Сатана свою отметину ставит. С такой отметиной хоть в лепешку разбейся, а счастлив не будешь.

– Что за отметина такая? – заинтересовалась Саломея.

– Это язвы, бородавки, пятна разные на теле, – ответил Пейсах. – Иногда у женщины усы могут вырасти, а у мужчины – женские груди. Но самая страшная отметина – это разноцветные глаза. Один глаз, скажем, голубой, а другой зеленый или серый. Если пятна на теле не заметны под одеждой, усы женщина сбрить может, то разноцветные глаза никак не спрячешь. Разве что повязку на один глаз надеть.

– А на взрослого человека Сатана может отметину наложить? – спросила Саломея. – Например, за свершенное злодеяние.

– За злодеяния наказывает Бог, а не Сатана, – пояснил Пейсах и многозначительно повел бровью. – Поэтому всякий неказистый поступок лучше всего совершать чужими руками, дочь моя.

Глава шестая
Недобрые вести

Август выдался жаркий и засушливый.

Пребрана и ее подруги чуть ли не каждый день бегали купаться на Оку.

В один из солнечных августовских деньков девушки привычной дорогой опять отправились к облюбованной ими тихой речной заводи, где было много ивовых зарослей, скрывающих их наготу от нескромного постороннего глаза. Вместе со своими русскими подругами ходила к речному берегу и половчанка Нушабийке, которую Устинья старательно учила плавать. Половчанке было в диковинку, что все ее русские подружки умеют плавать, а иные даже не боятся нырять на глубине. Устинья и ее родители называли половчанку Аннушкой, слегка переиначив ее степное имя на русский манер. Также называли Ташбекову дочь и ее русские подруги.

Обычно девушки, раздевшись донага, сначала с визгом играли в догонялки на мелководье, потом доплывали до песчаного мыса, где они ложились позагорать и отдохнуть. Но в этот день песчаную косу облюбовали ольховские ребятишки, бродившие по ней шумной гурьбой в поисках ракушек и рачьих нор.

В ожидании, когда ольховская ребятня наиграется и накупается на их излюбленном месте, девушки уселись под ивами на низком бережке и завели свои разговоры.

Сначала Фетинья сетовала на свою горемычную судьбу. Мол, у Пребраны вон как все гладко складывается с Родионом. И Вячеслав к Стояне тянется явно с серьезными намерениями. Устинье брат Стояны улыбки дарит и за руку постоянно берет. Только она одна горемычная!

– Сначала Аникей поманил меня и бросил, потом тетка Васса подыскала мне жениха бородатого да в суставах скрипучего, – вздыхала Фетинья. – Намедни матушка еще одного женишка для меня приглядела. Вроде и не старый, и не страшный, но опять беда – шепелявый. Он не говорит, а словно дразнится. Такого послушаешь, со смеху помрешь. Ей-богу!

Пребрана и Устинья принялись утешать Фетинью, мол, какие еще твои годы!

– Мне Вячеслав хоть и нравится очень, но замуж за него я не собираюсь, – неожиданно заявила Стояна. Она тут же пояснила, предвидя вопросы подруг: – Вячеслав признался мне недавно, что он вовсе не боярский сын. Отцом его является Михаил Всеволодович, князь черниговский, а мать его из невольниц польских кровей. В Рязань Вячеслав приехал вместе с прочими заложниками из черниговских и новгородских бояр, коих сослал сюда Ярослав Всеволодович, брат суздальского князя. Ярослав же ныне Киевом владеет, диктует свою волю всем южнорусским князьям!

– Вот это да! – изумилась Фетинья. – Черниговский княжич на тебя глаз положил, а ты, дуреха, от него нос воротишь!

– Вячеслав-то княжич, а я кто? – обиженно воскликнула Стояна. – Кузнецова дочка! Не пара я Вячеславу. К тому же он все равно в Чернигов вернется рано или поздно. Вся родня у Вячеслава там.

Пребрана обратилась к половчанке:

– Скажи, Аннушка, как половчанки замуж выходят?

Внимательные очи немногословной дочери степей встретились с синими глазами Пребраны. В них появилась грусть, отчего ее задумчивое лицо обрело печать некой замкнутости. Ей словно не хотелось говорить об этом.

– В степи такой обычай, – после краткой паузы промолвила половчанка, – если родители девушки знатные и богатые, то они очень рано обручают свою дочь с сыном хана или бека. Зачастую обрученные впервые видят друг друга уже на свадьбе. Если, к несчастью, жених внезапно умирает, то невесту выдают замуж за его младшего брата, даже если тот гораздо моложе ее. Бывает, что девушка становится третьей, четвертой или пятой женой хана, если она очень красива. Дочери бедных людей тоже выходят замуж рано. Иногда небогатые родители отдают дочерей за долги в наложницы бекам или беям.

– Стало быть, у половчанок житье и вовсе несладкое, – печально вздохнула Фетинья, когда рассказчица умолкла.

Дочь Ташбека согласно покачала головой.

* * *

– Где вас нелегкая носит? – мать встретила Устинью неласково. – К Ольгову ходили купаться, что ли?

– Что случилось-то? – огрызнулась Устинья. – Уж и погулять нельзя!

– К Аннушке брат приехал, – ответила мать. И шепотом добавила: – С недобрыми вестями.

– Так это его конь стоит у крыльца? – спросила Устинья.

– Его, горемычного.

– Почему горемычного? – насторожилась Устинья.

– Аннушка где? – спросила мать, не слушая Устинью.

– В отцовские покои побежала, – сказала Устинья. – Она сразу того коня узнала, аж засветилась вся!

– Ох, бедняжка! – На глазах у купчихи появились слезы. – Каково ей будет узнать такое. Вот горе-то!

– Что случилось? – Устинья решительно подступила к матери: – Говори же!

– Убили мунгалы отца и одного из братьев нашей Аннушки, – промолвила купчиха, утирая слезы. – И всех дядьев ее мунгалы порубили в битве, а мать ее в полон угнали. Токмо Кутуш и спасся.

Пораженная услышанным, Устинья бессильно опустилась на стул.

– Как же это?.. – растерянно проронила она. – Воистину горе-горькое!..

– Чего расселась! – мать дернула Устинью за рукав. – Иди, успокой Аннушку. Ты ведь для нее теперь как сестра. Кому, как не тебе, поддержать Аннушку в беде.

Устинья вскочила и стремглав выбежала из светлицы.

Она примчалась в мужские покои и увидела там бледного растерянного Аникея.

Аникей хотел было удержать сестру:

– Не ходи туда, Устя.

– Пусти! – Устинья оттолкнула брата и вбежала в трапезную.

Взору Устиньи предстали две обнявшиеся фигуры, замершие посреди просторной светлицы. Это были Кутуш и его сестра. Нушабийке плакала навзрыд, уткнувшись лицом в плечо брата.

Кутуш стоял с суровым непроницаемым лицом. На нем была рубаха из выделанной лошадиной кожи с нашитыми на ней круглыми металлическими бляшками, на поясе у него висела сабля.

На скамье, у стены, были брошены мохнатая половецкая шапка и плащ, подбитый волчьим мехом.

Ни брат, ни сестра не заметили Устинью.

Находившийся тут же купец Нездила молчаливым жестом велел дочери удалиться.

Попятившись, Устинья скрылась за дверью.

Аникей подошел к сестре, стал рассказывать ей о том, как татары на рассвете напали на половецкий стан. Обо всем этом Аникею и его отцу поведал Кутуш.

Устинья, не слушая Аникея, направилась прочь. Ее саму после увиденного душили слезы. Устинья вдруг явственно осознала, как это страшно потерять почти всех своих близких.

Тяжелая гнетущая печаль поселилась в доме купца Нездилы с приездом брата Нушабийке.

Глава седьмая
Любовь и яд

Встреча двух влюбленных произошла в сенях княжеского терема, на втором ярусе. Сени не отапливались зимой, эти помещения с большими окнами годились для жилья только в теплое время года. Комната, где уединились на этот раз тайные любовники, принадлежала ключнице Гликерии, с которой у Саломеи были приятельские отношения.

Давыд и Саломея сидели на скамье, тесно прижавшись друг к другу.

Собравшись с духом, Саломея завела речь о том, что Бронислав явно что-то заподозрил.

– Не иначе, кто-то из челяди подглядел за нами, – с тревогой в голосе проговорила Саломея. – Что же нам делать, любый мой? Я не могу жить без тебя!

Саломея намеренно сделала ударение на слове «нам».

– Я мыслю, бежать нам надо отсюда, – сказал Давыд. – Бронислав добровольно от тебя не отступится, Саломеюшка. Русь велика, городов в ней много! На Волыни или в Подвинье никто нас не сыщет, а мы с тобой заживем душа в душу!

– С тобой, сокол мой, хоть на край света! – промурлыкала Саломея. И добавила, понизив голос: – Токмо у меня есть задумка похитрее. Ежели Бронислав вдруг умрет, тогда я, как его вдова, унаследую половину его богатств. Тогда я смогу сочетаться с тобой законным браком, ненаглядный мой.

Саломея поцеловала Давыда в щеку.

– Муж твой крепок, как медведь! – промолвил Давыд. – Никакая хворь его не возьмет. У них в роду на здоровье никто никогда не жаловался.

– Брониславу можно в питье смертельного зелья подсыпать, – чуть слышно обронила Саломея. – Не лучший ли это будет выход?

Давыд, чуть отстранившись, изумленно взглянул на Саломею.

– Не надо смотреть на меня такими глазами! – жестко промолвила Саломея, смело встретив взгляд Давыда. – Знаешь ли ты, какая это мука дарить ласки постылому человеку, изображая при этом радость и удовольствие!

– Вот я и говорю, бежать нам нужно, – хмуро заметил Давыд.

– Чтобы скитаться и нищенствовать! – В голосе Саломеи прозвучали нотки неприятия. – Мы с тобой достойны лучшей доли, Давыд. И мы должны ее добиться! Даже если нам придется шагать по трупам!

И снова Давыд бросил на свою возлюбленную изумленный взгляд. Он и не подозревал, что в этой хрупкой на вид девушке таится душа беспощадного убийцы!

– В общем, Бронислава придется отравить, – холодно подвела итог Саломея.

– Как?! У меня нет смертельного зелья, – сказал Давыд.

– У меня есть, – сказала Саломея непреклонным тоном.

– Это же тяжкий грех, Саломеюшка! – после долгой паузы проговорил Давыд. – Как же мы станем жить потом с грехом-то эдаким на душе?

– Всякий грех замолить можно, – стояла на своем Саломея. – Иль я не желанна тебе? Будь же мужественным, Давыд. Тебе и делать-то ничего не придется. Я все сделаю сама.

Однако сказать, это еще не означает сделать. Легко подсыпать яду в питье, но нелегко дать это питье человеку, который искренне любит тебя, угождает всем твоим желаниям и капризам. Мысль о том, что, выпив яд, Бронислав еще несколько дней будет мучиться у нее на глазах, приводила Саломею в нервную дрожь. Всеми силами своей души Саломея пыталась заставить себя дать яду Брониславу, эта внутренняя борьба терзала Пейсахову дочь днем и ночью. Саломея старалась возненавидеть Бронислава самой лютой ненавистью, чтобы под воздействием этого чувства справиться со своей душевной слабостью, одолеть в себе жалость. Но всех усилий и ухищрений Саломеи хватало лишь на то, чтобы приготовить смертельный напиток. Когда же ядовитое зелье нужно было подать супругу, то в Саломее поднималась волна отвращения к себе самой. И она тут же шла на попятный.

Так продолжалось больше месяца.

За все это время Давыд и Саломея встречались лишь дважды.

Давыд при этих встречах с волнением справлялся у Саломеи о здоровье Бронислава. Саломея всякий раз с хмурым видом отвечала, что у нее не поднимается рука на злодейство.

Убедившись окончательно, что ей не хватит мочи загубить нелюбимого мужа, Саломея поставила условие Давыду: либо тот изводит Бронислава ядом, либо они встречаются последний раз.

– Как же я подсыплю яду Брониславу? – недоумевал Давыд. – Не в гости же мне идти к нему?

– У Юрия Игоревича пир намечается, и Бронислав приглашен туда будет, – сказала на это Саломея. – Вот на этом застолье ты и сделаешь то, чего я не смогла. Желаю тебе удачи, сокол мой!

Саломея поцеловала Давыда в лоб.

Иудейка видела по лицу Давыда, какая внутренняя борьба происходит в нем, поэтому не торопилась уходить, ожидая, что возьмет верх в Давыде: любовь к ней или боязнь тяжкого греха. Любовь все же победила христианскую добродетель, но при этом у Давыда был такой несчастный вид, что это слегка разозлило себялюбивую Саломею.

Перед уходом Саломея не удержалась и зло пошутила:

– Токмо не заплачь, мой милый, когда увидишь, что Бронислав наконец-то проглотил смертельное питье.

* * *

Этот пир в княжеском тереме Саломея ожидала и с тайной радостью, и с душевным трепетом. Чтобы Бронислав не вздумал и ее взять на это застолье, Саломея загодя уехала из Рязани к родителям в Ольгов. Бронислав не удерживал жену, изрядно устав от ее нервозных капризов. Он надеялся, что, погостив в родительском доме, Саломея излечится от своей раздражительности.

Бронислав и не догадывался, с какими мыслями прощается с ним его юная прелестная супруга перед тем, как сесть в крытый возок, запряженный тройкой белых лошадей.

«Какое счастье, что я больше не увижу живым этого гордеца! – думала Саломея, едва коснувшись кончиками губ мужниных уст, обрамленных густыми темно-русыми усами и бородой. – Лишь бы Давыду достало духу сотворить зло ради нашего будущего счастья!»

Пейсах пришел в неописуемое волнение, узнав от дочери, что, вопреки его наставлениям, Бронислав все еще жив-здоров.

– Я дал тебе яд не для того, чтобы это зелье кочевало по чужим рукам, – сердито выговаривал дочери Пейсах, оставшись с нею наедине. – Любимому своему доверилась, глупая! Ох, подведешь ты меня под монастырь, доченька!

– Давыд не раз в сече бывал, – сказала Саломея. – Ему храбрости не занимать!

– Травить человека ядом – это тебе не мечом врагов рубить, тут не храбрость, а подлость нужна, – зашипел Пейсах, приблизив к лицу Саломеи свои недовольно прищуренные выпуклые глаза. – В таком деле совесть свою надо уметь усыпить или не иметь совести вовсе. А Давыд, судя по всему, страдает излишним благородством. Жизни он не нюхал, княжич твой! Испортит он все дело, чует мое сердце!

Живя в родительском доме, Саломея все ждала, что из Рязани примчится гонец с известием о скоропостижной смерти ее супруга. Дни проходили за днями, а печальный гонец все не появлялся.

«Неужели яд не подействовал? – недоумевала Саломея. – А может, Давыд так и не решился на это? Оробел, раскаялся?..»

Прогостив у родителей семь дней, Саломея вернулась в Рязань.

В мужнином тереме Саломею встречал ее пасынок Гурята, рослый и нескладный. Гурята охотно облобызал свою юную мачеху в обе щеки, приобняв ее за плечи.

Изобразив на лице приветливую улыбку, Саломея спросила у пасынка про супруга. Где он? Здоров ли?

– Батюшка с утра отправился на крестины к племяннику, – ответил Гурята, переминаясь с ноги на ногу. – Он тебя еще вчера ожидал, баню для тебя велел протопить.

Подбежавшие служанки окружили Саломею, оттеснив Гуряту в сторону.

Слушая вполуха болтовню служанок, Саломея направилась в свои покои. Тревога по-прежнему сидела у нее в сердце. Саломея не знала, на что решиться: дождаться мужа или поспешить на встречу с Давыдом. Желание Саломеи увидеть своего возлюбленного оказалось сильнее.

Сказав Гуряте, что ей нужно на торжище, Саломея выскользнула за ворота. Никого из служанок Саломея с собой не взяла. По глазам пасынка Саломея смекнула, что тот не поверил ее лжи. Обеспокоенная своими тревогами, Саломея не придала этому значения. Она почти бежала по многолюдной Успенской улице в сторону Соколиной горы, на которой стояли княжеские терема.

Близ Ильинской бревенчатой церкви Саломею окликнула ключница Гликерия.

– Куда бежишь, подруга? – промолвила ключница, когда Саломея приблизилась к ней. – Не на княжеское ли подворье?

Саломея промолчала, утирая пот со лба. Выражение лица ключницы ей сразу не понравилось. Саломея приготовилась услышать худшее.

– Не ходи на княжеское подворье, подруга, – сказала Гликерия, утянув Саломею в ближайший тенистый переулок. – Дело твое дрянь. Кто-то донес Юрию Игоревичу о твоей тайной связи с княжичем Давыдом. Сразу говорю, то не моя вина. Юрий Игоревич Давыда в поруб посадил на хлеб и воду, а тебя и близко не велено подпускать к теремным воротам.

У Саломеи чуть ноги не подкосились. Она бессильно оперлась рукой о березовый частокол, над которым вздымали свои ветви яблони, отягощенные красно-желтыми плодами.

– Это еще не все, подруга, – с грустным вздохом продолжила Гликерия. – Вчера к Юрию Игоревичу приехали сваты из Трубчевска, они сговаривают князя выдать за ихнего княжича нашу княжну Радославу. Юрий Игоревич намерен отправить своих людей в Трубчевск, чтобы поглядеть на тамошнего жениха, а заодно подыскать невесту княжичу Давыду. Говорят, у трубчевского князя две дочери на выданье.

Увидев, что Саломея изменилась в лице, Гликерия заволновалась и взяла ее за руку.

– Не горюй, подруга, – молвила ключница. – Я через такие же страдания прошла. В твои годы тоже бегала за одним княжичем, даже забеременела от него. Княжич побаловался со мной и женился на боярышне, а я от страданий высохла, как щепка. Из-за этого младенчик у меня родился мертвый. Я старше тебя на восемь лет, милая. Послушай моего совета: держись за супруга своего. Он хоть и бородат, зато боярин. И ты благодаря ему в боярское сословие вступила. Любовь любовью, но и знатность в этом мире имеет очень большое значение!

Узнав, что Гликерия направляется на торговую площадь, Саломея увязалась с нею. Ей хотелось расспросить ключницу поподробнее о последних событиях в княжеском тереме.

Словоохотливая Гликерия призналась Саломее, что Юрий Игоревич всем слугам в тереме учинил строжайший допрос перед тем, как посадить Давыда под замок.

– Меня тоже водили на дознавание ко князю, – рассказывала Гликерия по пути на рынок. – Сколь слез я пролила, валяясь в ногах у Юрия Игоревича. Кабы не заступничество моей госпожи, то прогнали бы меня из терема в шею. Я же не боярышня, а дочь смерда.

Говоря все это, Гликерия делала большие глаза, то понижая, то повышая голос. Она то и дело оглядывалась на прохожих, боясь столкнуться на улице с кем-нибудь из теремной челяди.

Оказавшись на торжище, Гликерия и Саломея зашли в дощатую лавку Мирошки Кукольника, где в этот момент не было никого из покупателей.

– Ведомо ли тебе, что Давыд наговорил своему отцу? – допытывалась Саломея, глядя в глаза Гликерии.

– Да как не ведать! – молвила в ответ всезнающая ключница. – Давыд не стал таить от отца, что любит тебя, что тайком встречается с тобой. Еще Давыд заявил, что хочет отнять тебя у Бронислава. Ох и разозлило это Юрия Игоревича!

– Ах ты, Боже мой! – невольно вырвалось у Саломеи. – Что же это Давыд наделал! Совсем разума лишился, что ли?

– Не умеет Давыд хитрить и изворачиваться, всегда напрямик рубит, – посетовала Гликерия. – Ну, я побегу, Саломеюшка. Мне еще кое-куда успеть надо. Прощай покуда!

Гликерия торопливо поцеловала Саломею в щеку и выскочила из тесной лавки на многолюдную торговую площадь.

От всего услышанного Саломея пребывала в каком-то полусне, из которого ее вернул в действительность угодливый голосок Мирошки Кукольника:

– Довольно кручиниться, боярышня-краса! Лучше купи у меня игрушку-веселушку. Она хоть и безделица, но глаз порадует и душу повеселит. Гляди-ка!

Саломея подняла глаза и увидела на ладони у Мирошки маленькую боярышню в длинном широком сарафане красного цвета и голубом кокошнике. Головка куклы равномерно покачивалась из стороны в сторону, словно это и не кукла была, а маленькое живое существо.

На устах у Саломеи появилась невольная улыбка.

Глядя на Саломею, заулыбался и Мирошка.

– Почем такая куколка? – спросила Саломея.

– Всем за две куны продаю, тебе за одну отдам, – сказал Мирошка и протянул игрушку Саломее: – Бери, не пожалеешь. Эта кукла того стоит.

Саломея расплатилась и направилась к выходу из лавки с куклой в руке.

– Заходи еще, красавица, – промолвил на прощание Мирошка. – Мои игрушки лучшие в Рязани! За ними купцы приезжают сюда даже из Новгорода Великого!

Придя домой, Саломея уединилась в своей светлице, поставила игрушку на стол. Она полагала, что куколка сразу же начнет покачивать головкой, но та оставалась неподвижной. Игрушечная боярышня, словно подсмеиваясь, таращила на Саломею свои большие очи, нарисованные синей краской, и широко улыбалась алым ртом.

«Неужто поломалась? – забеспокоилась Саломея. – Иль обманул меня торговец?»

Взяв игрушку в руки, Саломея принялась ее рассматривать, затем осторожно тронула пальцем маленькую кукольную головку. Саломея едва не рассмеялась, увидев, как головка куклы равномерно закачалась из стороны в сторону. «Ожила, голубушка!»

Поставив игрушку перед собой, Саломея положила локти на стол, не в силах оторвать глаз от этого маленького чуда, не понимая, каким образом рождается движение в этой раскрашенной деревяшке.

Минуты утекали одна за другой…

Саломея не заметила, как задремала.

Пробудившись от громких голосов за дверью, Саломея встрепенулась и провела ладонью по своей разгоряченной щеке. Взгляд ее упал на игрушку.

Деревянная боярышня продолжала ритмично покачивать головкой в кокошнике. Улыбающееся лицо куклы как бы говорило Саломее: «Все печали проходят, милая. Пройдет и эта твоя печаль!»

«Печаль-то пройдет, – с грустью подумала Саломея, – не прошла бы любовь…»

Глава восьмая
Фетинья

Когда пожелтела листва на березах и кленах, в любвеобильной душе Фетиньи затеплилась робкая надежда обрести наконец-то личное счастье. На Фетинью положил глаз молодой княжеский гридень Терех Левша. Красотой белобрысый веснушчатый гридень не блистал, умом тоже, но Фетинья и не гналась за этим. Для нее главное было то, что Терех был при деньгах. Фетинья прознала, что Терех – младший сын у родителей, проживающих в маленьком городке Исадах.

«Ежели Терех младший из сыновей, значит, самый любимый! – решила для себя Фетинья. – Отец у Терехи княжеский подъездной, налоги собирает со смердов, стало быть, человек не бедный. Мне бы токмо окрутить Тереху, жила бы с ним как у Христа за пазухой!»

Эти свои помыслы Фетинья таила от всех, лишь однажды поделившись ими с Пребраной, к которой относилась как к родной сестре.

Пребрана посчитала своим долгом предостеречь подругу.

– Не теряй голову, Фетинья, – сказала она. – Слышала, наверно, какая слава о Терехе идет. Он же за каждой юбкой бегает!

– Терех вон какие подарки мне дарит! – похвасталась Фетинья, показав Пребране серебряный браслет, украшенный бирюзой. – Мне ведь не важно, что Терех бабник. Мне бы женой его стать, а Тереха может и дальше гулять напропалую. Главное, я буду сыта, одета и в достатке. И еще – вольна. Понимаешь, Пребрана, буду вольна, как ветер!

– Зачем тебе гулящий муж? – нахмурилась Пребрана. – Сраму с таким не оберешься, перед людьми стыд. Ты об этом подумала, милая моя?

– А что мне люди? – Фетинья пожала плечами. – От людской молвы лишь праведники не страдают, а таких в Рязани всего двое: епископ местный да игуменья здешнего женского монастыря.

Фетинью и Тереха свел случай.

По осени вздумал князь Юрий Игоревич подновить все городские ворота, обязав ремесленный люд выставить с каждого околотка по одной плотницкой артели. Каждая артель должна была чинить ближние к своему околотку ворота.

Отец Фетиньи, находясь в артели от Успенского конца, две недели кряду стругал и пилил толстые дубовые доски, подновляя обветшалые Пронские ворота. Тогда-то Петрила и свел знакомство с княжескими гриднями, которые днем и ночью стерегли груды дубового теса и бруса, закупленные рязанским князем.

Петрила, любивший поговорить по душам, иногда задерживался после работы, если кому-то из стражей удавалось раздобыть браги или пива. Однажды Петрила пришел домой далеко за полночь, приведя с собой пьянешенького белобрысого гридня. Плотник объяснил жене, что это его новый приятель, который сегодня переночует у них.

Утром проспавшийся гридень, сидя за столом, сразу обратил внимание на старшую дочь Петрилы-плотника. То ли ему приглянулись ее озорные серо-голубые глаза, то ли привлекло в них некое лукавое выражение, пробудившее в Терехе плотское вожделение. Что-что, а завлекать парней многообещающим взглядом Фетинья умела!

После утренней трапезы Терех и Фетинья поболтали на крылечке, ожидая, покуда Петрила наточит свой топор, чтобы снова идти на работу. Вечером того же дня Терех вызвал Фетинью из дома условным свистом. Это было еще в сентябре. И вот уже октябрь на дворе…

Встречи Фетиньи и Тереха были короткими, но неизменно полными страсти.

Фетинья отдалась Тереху далеко не сразу, невзирая на его настойчивые уговоры. Она сдалась лишь после того, как Терех подарил ей разноцветные стеклянные бусы, серебряный браслет с бирюзой и угостил ее сладким миндалем. Нащупав слабое место Фетиньи, Терех теперь редко приходил к ней на свидание с пустыми руками.

Так было и на этот раз.

Терех принес Фетинье иноземное лакомство халву в берестяном туеске и сразу полез к ней целоваться. Однако Фетинья уклонилась от бурных ласк Тереха и даже не притронулась к халве. Она была необычайно серьезна и неприступна.

– Скажи мне честно, Терех. Я люба тебе? – спросила Фетинья, глядя гридню в глаза.

Вопрос Фетиньи и прямой девичий взгляд смутили Тереха. Он заморгал своими бесцветными ресницами и слегка заерзал на бревне, на котором сидели двое любовников, укрывшись в недостроенном срубе для новой бани, которую начал возводить Петрила рядом с покосившейся старой банькой.

Видя смущение Тереха, Фетинья повторила свой вопрос.

– Ко-конечно, люба, – заикаясь от волнения, ответил Терех. – Ты разве сомневаешься в этом?

– Просто ты ни разу не говорил мне об этом, – пояснила Фетинья, – а я несколько раз признавалась тебе, что ты мне люб.

– Видишь ли, не горазд я молвить слова такие, – пряча глаза, сказал Терех. – И потому… Ты ешь халву, Фетинья, она вкусная!

– Я ем, Терех, – отозвалась Фетинья, отправляя в рот маленький кусочек халвы. – И впрямь, вкусная. Так что ты мне хотел сказать?

– Я говорю, что в словах-то проку мало, – продолжил Терех. – Слова что – звук пустой. По-моему, свое отношение к человеку лучше всего выражать подарками, объятиями, поцелуями, ну и прочими нежностями.

Терех покраснел и замолчал.

– А ты обратил внимание, что до тебя у меня не было мужчин, – негромко промолвила Фетинья, словно делала некий далеко идущий намек. – По сути, я подарила тебе свою девственную непорочность. Уразумел ли ты это, Терех?

– Конечно, уразумел! – закивал Терех. – Мне приятно, Фетинья, что ты подарила свою девственность именно мне. Разве я не отблагодарил тебя за это своими подарками?

Однако Фетинья хотела услышать от Тереха нечто иное.

– Коль я люба тебе, Терех, значит, ты согласен взять меня в жены, так? – напрямик спросила Фетинья.

Терех опять заерзал на бревне.

– Я могу, конечно, взять тебя в жены, Фетинья, токмо зачем спешить с этим? – пробормотал он. – Мы еще можем охладеть друг к другу. Мы знаемся-то всего второй месяц.

– Лично мне этого времени хватило, чтобы сделать свой выбор, – сказала Фетинья. И негромко добавила: – Иначе я и не отдалась бы тебе. Отвечай же, Терех, готов ли ты заслать сватов к моему отцу?

– Нет, Фетинья, я покуда к этому еще не готов, – усмехнулся гридень. – Дело это такое… Тут покумекать надоть!

– Чего же кумекать-то?! – возмутилась Фетинья. – Ты же сам сказал, что люба я тебе. Иль солгал?

– Я от своих слов не отказываюсь, – зашипел Терех на Фетинью. – Но и ты пойми, дуреха, что любовь – это одно, а семья – совсем другое.

– По мне, где любовь, там и семья, – заявила Фетинья, – ведь одно без другого не бывает. Не должно быть, во всяком случае.

– Не-ет, – возразил Терех с ухмылкой простака, – семья есть опора и выгода. Семья – это, знаешь ли, как крепость. Ого-го! – Терех сжал кулак и потряс им. – А любовь – это так, шалости, лобзания по кустикам, игры у костра по вечерам. Развлечение, одним словом.

– Развлечение, говоришь! – Фетинья швырнула туесок с халвой себе под ноги и угрожающе повернулась к Тереху, который враз оробел, увидев так близко от себя ее злые глаза. – Так для тебя это шалости? А я-то, безмозглая, ношу под сердцем твоего младенчика и радуюсь, какая славная у нас семья будет!

– К-какого младенчика? – растерялся гридень, слегка отодвигаясь от рассерженной девушки. – Про младенчика уговора не было, Фетинья. Это уж слишком! Это твои бабьи штучки! Но меня этим не проймешь, не из таковских я. Вытравляй дите у бабок-знахарок. Как хочешь, так и избавляйся от него!

– Ах ты, глуздырь белобрысый! – Фетинья влепила Тереху звонкую пощечину. – Вона какие песни запел, подлюка!

Фетинья схватила гридня за волосы и рванула изо всей силы.

Терех вскрикнул от боли и кое-как вырвался из цепких девичьих рук. Выскочив из сруба как ошпаренный, Терех столкнулся нос к носу с Варькой, младшей сестрой Фетиньи.

– Ополоумел, что ли? – недовольно воскликнула Варвара, которую Терех едва не сбил с ног. – Где Фетинья? Мать ее кличет.

Ничего не ответив, Терех припустил бегом прочь по переулку.

Варвара недоумевающе посмотрела ему вслед, затем громко спросила:

– Фетинья, ты здесь ли?

– Здесь, – прозвучал из сруба голос старшей сестры.

По интонации этого голоса Варвара сразу догадалась, что у Фетиньи что-то стряслось.

Четырнадцатилетняя Варвара была девочкой рослой и крепкой. Она без особых затруднений перебралась через невысокую бревенчатую стенку сруба и предстала перед сестрой, сидящей на бревне с печалью на лице.

Варвара уже знала сокровенную тайну взаимоотношений между мужчиной и женщиной, а потому участливо спросила у сестры:

– Вляпалась?

Фетинья грустно кивнула, не глядя на младшую сестру.

– А Терех сбежал, узнав об этом? – вновь спросила Варька.

– Как видишь, – вздохнула Фетинья.

– У-у, кобель белобрысый! – зло промолвила Варвара и уселась на бревно рядом с сестрой. – А это что такое?

Варька указала пальцем на рассыпанную среди древесных стружек халву.

– Прощальное угощение, – невесело усмехнулась Фетинья. – Попробуй, если хочешь. Мне это пришлось по вкусу.

– Что делать-то думаешь? – озабоченно поинтересовалась Варька, собирая кусочки халвы себе в ладонь. – Тятя прибьет тебя, коль узнает, что ты непраздная.

– К знахарке Акулине пойду, – безразличным голосом ответила Фетинья, – а может, в реку брошусь. Все равно мне счастья в этой жизни не видать!

Плакать Фетинья не умела, но по ее лицу было видно, как тяжело у нее на сердце.

Варвара прижалась к сестре, обняв ее за плечи. В ней бурлила и клокотала ненависть к непутевому гридню Тереху, ко всему мужскому племени на свете!

* * *

Беспокоясь за сестру, Варвара сообщила Пребране о постигшем Фетинью несчастье. Пребрана тотчас передала все своей матери, которая по доброте душевной продолжала подыскивать жениха для Фетиньи. Привыкнув при любом затруднении советоваться с матерью, Пребрана поступила так и на этот раз.

Васса без промедления взялась за дело. Сначала она пригласила Фетинью к себе в гости и в беседе с глазу на глаз запретила ей даже помышлять об умерщвлении плода.

– Не вздумай брать такой грех на душу! – молвила Васса, глядя в очи Фетинье. – С таким грехом тебе и вовсе удачи в жизни не будет, уж поверь мне, милая.

– А с дитятей на руках кому я буду нужна? – чуть не плача, проговорила Фетинья.

– Добрый человек возьмет тебя в жены и с дитятей, – уверенно сказала Васса. – Неча раньше времени отчаиваться.

– Где же он этот добрый человек, тетя Васса? – простонала Фетинья. – Я уже за любого замуж пойти рада, лишь бы сраму избежать!

– Любому я и сама тебя не отдам, ибо ты – девица ладная и неизбалованная, – ободряюще произнесла мать Пребраны. – По-моему, лучший жених для тебя все-таки Ивор Бокшич. Пусть он гораздо старше тебя, зато с достатком и без ветра в голове в отличие от юнцов-сладострастников.

– Возьмет ли меня замуж Ивор Бокшич, коль узнает, что я непраздная? – засомневалась Фетинья.

– Ивор Бокшич тебя не забыл и по сию пору тобой интересуется, – сказала Васса. – Хватай удачу за хвост, девка, а не то Ивор Бокшич другой молодухе достанется!

– Я согласна стать женой Ивора Бокшича, тетя Васса! – торопливо проговорила Фетинья. – Согласна пойти с ним к алтарю хоть сегодня!

– Вот и славно! – Васса улыбнулась и запечатлела на лбу Фетиньи теплый материнский поцелуй. – А теперь ступай домой и никому ни слова! Как все уладится, я дам тебе знать через Пребрану.

Домой Фетинья не шла, а летела на крыльях! Как это замечательно, думала она, что на свете есть такие чуткие люди, как Пребрана и ее мать!

Венчание Ивора Бокшича и Фетиньи состоялось в начале ноября.

С переездом в дом мужа для Фетиньи началась совсем другая жизнь. Она стала хозяйкой небольшого, но добротного деревянного дома с погребом и пристройкой. Рядом с домом находился небольшой огород. Просторный двор был обнесен высоким тыном. С первого же дня совместной жизни Ивор Бокшич доверил своей юной жене ключи от всех клетей и сундуков.

Фетинья накупила дорогой ткани, нашила себе нарядов. Супруг сработал ей по ноге легкие чиры из тонкой кожи и еще для непогоды сшил из сафьяна добротные полусапожки, в каких боярышни ходят.

Пребрана и Стояна, придя как-то в гости к Фетинье, лишь завистливо вздыхали, видя, как похорошела и преобразилась их подруга, став замужней женщиной.

Глава девятая
Моисей

Пристрастился брат Саломеи в кости играть, благо желающих подразнить удачу среди молодых гридней было немало. Моисею обычно везло, и сноровка у него была заправская, кости почти всегда ложились удачно. Однако верна поговорка: не хвались силой, найдется более сильный; не хвались удачей, сыщется и более удачливый.

Лучшим игроком в кости среди младших дружинников рязанского князя был Терех Левша. Гридни, знавшие Тереха и игравшие с ним в кости, полагали, что везение его основывается на том, что тот кости левой рукой метает. Мол, с леворуким противником и в сече нелегко совладать, и в кости обыграть такого непросто.

Осознал это и Моисей, который однажды много денег поставил на кон, желая отыграться, но в результате остался в проигрыше. Тогда разгорячившийся Моисей стал играть с Терехом на свое будущее жалованье и опять проиграл. Не желая влезать в долги к ростовщикам, Моисей пришел домой к сестре и стал просить у нее взаймы восемь гривен серебром.

– Куда тебе столько? – недовольно спросила Саломея.

– Долг отдать нужно одному хорошему человеку, – пряча глаза, ответил Моисей.

– Этот хороший человек тебя, случаем, не в кости обыграл? – подозрительно прищурилась Саломея, знавшая о пагубном пристрастии брата. – Опять небось в кости проигрался! Забыл отцовские наставления, братец!

– Проигрался – не проигрался, какая тебе разница? – проворчал Моисей. – У твоего мужа гривен много, чай, не обеднеет.

– Гривен-то у Бронислава много, да токмо щедрости мало, – с усмешкой заметила Саломея. – Не выдает мне Бронислав по стольку гривен сразу.

– А сколько у тебя есть? – жадно спросил у сестры Моисей.

Саломея заглянула в шкатулку из слоновой кости, достав ее с полки.

– Три гривны наберется, – пересчитав серебряные монеты, сказала Саломея, – но эти деньги мне самой нужны. Так что, извини, братец!

Саломея захлопнула крышку шкатулки.

– Умоляю, сестричка! – простонал Моисей. – Выручи, иначе мне хоть в омут головой!

– Не даст мне Бронислав столько денег, ибо в раздоре мы с ним, – промолвила Саломея, оттолкнув брата.

– Хотя бы три гривны дай, – умолял Моисей.

– Сначала признайся, для чего тебе эти гривны надобны, – выставила условие Саломея и побренчала серебром в шкатулке, – тогда дам.

– Обыграл меня в кости Тереха-подлец! – раздраженно вымолвил Моисей, с надеждой взирая на сестру. – Ну, и требует расплаты, а мне до жалованья еще две седьмицы ждать.

Моисей умолчал, что будущее жалованье им тоже проиграно.

– Ты же обещал отцу больше не играть в кости, – рассердилась Саломея, – при мне же обещал! Опять за старое принялся! Проваливай отсель, не дам я тебе ни ногаты.

– Ты же обещала, змеючка! – нервно взвизгнул Моисей.

– Передумала я, – отрезала Саломея. – Проваливай, говорю! В омуте тебе и место!

Вышел Моисей из хором Бронислава на подкашивающихся ногах. Постоял на вечерней улице, теребя застежку на плаще. У кого еще можно взаймы попросить? Кроме Саломеи и ее мужа, у Моисея в Рязани родни больше не было.

«Поскачу к отцу в Ольгов!» – мысленно решил гридень.

Чтобы отлучиться из города на несколько дней, нужно было получить дозволение от гридничего. На свадьбу, похороны или к больным родителям обычно гридней отпускали без разговоров, но для этого был нужен человек, подтверждающий случившееся торжество или несчастье. За самовольную отлучку могли посадить под замок на хлеб и квас, могли тяжелой работой загрузить на конюшне или в кузнице. Для ленивого Моисея это было худшей из пыток.

Конечно, гридничему можно дать взятку, чтобы отлучиться из Рязани по своим делам на пару деньков. Обычно так и поступают те из гридней, которые ладят с гридничим и у которых водятся денежки. Впрочем, гридничий потворствует далеко не каждому, но лишь тому, кто преуспел в воинском мастерстве и за кого ему перед князем не стыдно. А Моисей к таковым дружинникам не относился.

Шагая ко княжескому терему, Моисей ломал голову над тем, как ему уговорить гридничего отпустить его в Ольгов, какую выдумать причину, если денег на взятку у него все равно нет.

Последующие два дня Моисей терзался теми же мыслями, упражняясь ли в стрельбе из лука, затачивая ли меч, находясь ли ночью на страже.

Помог Моисею случай.

Понадобилось Юрию Игоревичу отправить гонца в укрепленный городок Нузу, что на самой границе степей. Юрий Игоревич хотел известить тамошнего воеводу Воинега о том, что сын у него родился и по этому случаю тот может ненадолго приехать в Рязань, оставив гарнизон Нузы на своего помощника сотника Лукояна.

Гридничий хотел было поручить это дело Тереху, но у того внезапно конь захромал. Оказавшийся рядом Моисей вызвался заменить Тереха.

– Дорогу до Нузы знаешь? – спросил гридничий.

– Отлично знаю, – ответил Моисей, хотя сам бывал в Нузе лишь один раз.

– Тогда собирайся в путь, – скомандовал гридничий, – чтобы к вечеру ты уже был в Нузе. Обратно в Рязань вернешься вместе с Воинегом.

Обрадованный Моисей мигом оседлал своего коня, взял ествы на дорогу, оделся потеплее. Вскоре он уже мчался галопом по размокшей от осенних дождей дороге в сторону Ольгова. До Нузы вела и более короткая дорога, но Моисей выбрал дальний путь через Ольгов, желая непременно повидаться с отцом.

Пейсах очень удивился, увидев перед собой сына, облепленного грязью. Пейсах ожидал Моисея только в декабре.

– Надолго ли тебя отпустили, сынок? – суетилась вокруг Моисея мать, выставляя угощение на стол. – Что-то ты исхудал! И почему ты такой грязный?

Моисей, не слушая мать, потащил отца в его покои, делая ему молчаливые знаки, мол, есть серьезный разговор.

Пейсах был заинтригован.

Выслушав сбивчивые объяснения своего чада, Пейсах зашмыгал носом. Это означало, что он рассержен.

Начав с длинного нравоучения, из которого следовало, что во всяком деле нужно умение, а для игры в кости тем паче, Пейсах постепенно перешел к тому, что он на старости лет все больше разочаровывается в своих детях. Дочь не смогла княжеского сына окрутить, так и осталась боярской женой. От сына и вовсе проку никакого, одни только хлопоты и расходы.

– Я отдал тебя в дружину княжескую в надежде, что к тридцати годам ты в сотники выйдешь, а к сорока станешь тиуном или воеводой. Ну, на худой конец – княжеским подъездным, – выговаривал сыну Пейсах. – А у тебя, дурня, лишь игральные кости в голове! Гридничий тебя не хвалит, с княжескими сыновьями ты дружбу не водишь, среди боярских сыновей и то друзей не заимел.

– Давно ли я в дружине, отец! – защищался Моисей. – Дай срок, сведу дружбу и с княжичами, и с бояричами! Я же иудей, потому меня и сторонятся.

– Денег я тебе не дам, сын мой. Выпутывайся сам, как хочешь! – продолжал ворчать Пейсах. – Нам с матерью и для себя пожить хочется. И Саломея правильно сделала, что ничего тебе не дала.

Моисей чуть не зарыдал от отчаяния. Ему показалось, что весь белый свет ополчился на него!

– Так ты желаешь мне позора, отец? – дрогнувшим голосом спросил Моисей.

– А ты думал о позоре, садясь играть в кости? – вопросом на вопрос ответил Пейсах. – Может, ты надеешься на то, что твой отец до конца дней своих будет хлопотать за тебя?

– Отец, последний раз помоги, умоляю! – простонал Моисей. – Больше я не сяду играть. Богом клянусь!

– Ты уже клялся Богом, сын мой, – проворчал Пейсах. – Клятв своих и то не помнишь!

– Что мне сделать, чтобы ты мне поверил? – в отчаянии воскликнул Моисей.

– Повторяю тебе, сын мой, выпутывайся сам! – сказал Пейсах и брезгливым движением отнял свою руку из рук Моисея.

Рассерженный Моисей нагрубил матери, которая принесла ему чистую одежду. Наскоро похватав со стола самые лакомые куски, Моисей велел отцовскому слуге выводить коня.

Солнце было еще высоко, когда Моисей выехал из Ольгова, направляясь в южную, степную сторону. Он ехал то рысью, то галопом через заливные луга и перелески, мотался по дорогам, отыскивая широкий степной шлях. Какой-то путник указал ему направление, но, как вскоре выяснилось, не совсем верное. Дорога вывела Моисея к речке Купавне, на крутом берегу которой раскинулось село с таким же названием.

Дом, в котором Моисей остановился на ночлег, принадлежал местному торговцу льном.

Дабы произвести впечатление на хозяина, Моисей с важным видом намекнул ему, будто он пользуется особым доверием рязанского князя и тот поручает ему разные тайные дела.

– Никаких грамот я с собой не вожу, ибо память имею отменную, на лету все запоминаю, – разглагольствовал Моисей, сидя за столом и уплетая за обе щеки пироги с капустой.

Хозяин дома взирал с почтением на незваного гостя, имеющего такой зверский аппетит, то и дело подливая гридню в кружку медовой сыты.

– Разбудишь меня, как рассвет займется, – сказал хозяину Моисей, заваливаясь спать на печи.

От Купавны Моисей ехал в полной уверенности, что теперь-то он не заплутает.

Торговец подробно растолковал ему, где протекает река Пара и ее приток речушка Нуза, на которой и стоит одноименный с ней сторожевой городок.

Выбравшись из леса, Моисей лишь к полудню очутился на берегу реки Пары. Он поехал вдоль берегового ивняка, отыскивая брод. Объезжая глубокий овраг, Моисей вновь углубился в лес, уже растерявший листву и от этого казавшийся более редким и светлым.

Когда Моисей опять оказался на берегу реки, то его зоркий взгляд заприметил троих всадников на мохнатых приземистых лошадках. Эта троица тоже выехала из леса. Неизвестные всадники тоже заметили Моисея и поскакали к нему с такой прытью, словно именно за ним и охотились. При этом один из странных наездников изготовился пустить в дело аркан.

«Ну что за напасть! – сердито подумал Моисей. – Поганые шастают под самой Рязанью, а Юрий Игоревич и не чешется!»

Моисей повернул обратно к лесу. Он намеревался проскакать через лес и вырваться на простор, уповая на резвость своего скакуна.

«Мне бы токмо оторваться, а там и до Купавны недалече!» – размышлял Моисей, погоняя коня и уворачиваясь от веток.

Лес скоро кончился.

Моисей гнал коня по холмистым увалам. Невдалеке, за редкими деревьями, поблескивала в лучах солнца река Пара. Вот впереди показалась знакомая дорога, укатанная возами.

Моисей понукал коня, слыша сзади топот копыт. Степняки явно догоняли его. Их резкие гортанные выкрики раздавались все ближе и ближе.

На скользком от росы склоне холма жеребец Моисея поскользнулся, припав на задние ноги. При этом Моисей едва не вывалился из седла. В следующий миг Он услышал какой-то свист и почувствовал, как волосяной аркан крепко стянул ему плечи, прижав руки к телу. Затем последовал сильный рывок, и Моисей грянулся оземь, больно ударившись локтем.

Моисей отчаянно пытался вытащить из ножен меч, покуда его волокли по земле, но ему мешал плащ, в котором он запутался, как младенец в пеленках. Шапка слетела с головы Моисея.

Осознание того, что с ним случилось что-то непоправимое и ужасное, постигло Моисея в тот миг, когда он увидел над собой узкоглазые, скуластые, темные от загара лица в мохнатых шапках с высоким узким верхом. Короткие фразы на незнакомом языке, слетавшие с уст степняков, подсказывали Моисею, что это явно не половцы. Половецкий язык был хорошо знаком Моисею. Обликом своим и одеянием пленившие Моисея люди также совсем не походили на половцев. Отличались они и от мордвы, и от черемисов. И тех и других Моисею доводилось встречать в своей жизни.

«Что это за люди? – со страхом думал Моисей. – И зачем я им сдался?»

Моисей попытался было вступить в разговор со степняками, но те не стали с ним разговаривать, явно спеша куда-то. Сильный удар по затылку рукоятью кинжала погрузил Моисея в беспамятство.

Глава десятая
Чужаки неведомые

Очнувшись, Моисей обнаружил, что его везут связанным по рукам и ногам, перебросив поперек седла наподобие тюка. Под Моисеем был его угорский скакун.

Ехали долго.

Захватившие Моисея всадники таились от людских глаз, обходили стороной всякое жилье, о котором Моисей догадывался лишь по отдаленному лаю собак.

На опушке леса странные иноплеменники сняли Моисея с коня и посадили возле дерева. Сами, привязав коней поблизости, уселись на опавшую листву и стали подкрепляться пищей. Степняки жевали вяленое мясо, от которого исходил такой запах, что Моисей и при сильном голоде не взял бы его в рот.

Сидя у дерева, Моисей разглядывал три коренастые фигуры в вонючих овчинных шубах. От степняков сильно пахло лошадиным потом, дымом костров и еще какой-то неприятной вонью.

Из оружия у чужаков имелись большие тугие луки и у каждого по два колчана стрел. Причем стрелы в колчанах у этих неведомых воинов находились не оперением кверху, как было принято у русичей и половцев, а кверху наконечниками. Столь массивных и разнообразных наконечников стрел Моисею еще не приходилось видеть. По всему было видать, что обращаться с луками и стрелами эти вонючие чужаки умеют мастерски. Кроме луков и стрел узкоглазые иноплеменники имели при себе кривые сабли, ножи и арканы. У одного за поясом торчал легкий топорик-чекан.

Как ни приглядывался Моисей, но так и не смог разобрать, кто же из троих чужаков старший. Ни в одежде, ни в оружии у этой троицы не было никаких отличий. Обращались чужаки друг к другу запросто, по-товарищески.

Насытившись, чужаки принялись бормотать какие-то заклинания, став на колени и повернувшись лицом к заходящему солнцу. Потом двое отошли к лошадям и стали осматривать их копыта. Третий же, ловко забравшись на высокий вяз, стал нюхать ветер, налетавший порывами с северо-запада.

Едва начало темнеть, иноплеменники опять двинулись в путь. Моисея снова закинули на спину угорского иноходца, как мешок с соломой. Теперь они ехали степью, постоянно держа направление на юго-запад.

Когда совсем стемнело, крупными хлопьями повалил мокрый снег.

Ветер утих. Стало заметно теплее.

Во время очередной передышки Моисею развязали ноги и посадили его на коня, но при этом ему завязали глаза какой-то грязной засаленной тряпкой.

Глубокой ночью измученного долгой скачкой Моисея стащили наконец с седла и освободили от пут, сняли с глаз повязку.

Оглядевшись, Моисей увидел, что находится в глубокой лощине, где устроили стоянку около тридцати таких же узкоглазых и вонючих чужаков. Теперь-то Моисей сразу определил, кто здесь старший.

Моисея подвели к костру и посадили прямо на недавно выпавший снег. Перед этим с него сняли теплый плащ и яловые сапоги.

Костер горел в центре треугольной площадки, вершины которой были обозначены тремя шалашами из свеженарубленных ветвей тальника. У костра сидел на попоне, поджав ноги калачиком, немолодой воин в панцире из металлических пластин. За поясом у него торчал кинжал. На голове была войлочная шапка, опушенная хвостами черно-бурых лисиц.

Тут же у костра сидел молодой степняк с черными раскосыми подвижными глазами и длинными густыми бровями. У него были рыжие волосы, заплетенные в две косы, свисающие ему на плечи из-под мохнатой шапки.

Позади Моисея застыли два стражника с обнаженными саблями.

Воин помоложе заговорил с Моисеем на половецком наречии, перед этим перекинувшись несколькими фразами на своем непонятном языке с военачальником в шапке из черно-бурых лисиц.

– Перед тобой славный батыр Боурюк, предводитель полусотни в войске непобедимого Бату-хана, – сказал рыжеволосый, указав Моисею на пожилого воина. – Славный Боурюк хочет знать, кто ты и куда ехал?

– Я – дружинник рязанского князя, ехал в городок Нузу с поручением, – ответил Моисей, припоминая половецкие слова.

– Батыр Боурюк хочет знать твое имя, – вновь промолвил рыжеволосый.

– Меня зовут Моисей, – сказал гридень.

Рыжеволосый переводил все, сказанное Моисеем, угрюмому военачальнику чужаков. В чужой гортанной речи, лишенной мягких звуков, Моисей расслышал свое имя, прозвучавшее в устах рыжеволосого как «Мосха». Распознал он и слова «Рязань» и «Нуза», хоть и исковерканные на чужой лад.

Моисей старался вспомнить, слышал ли он раньше про Бату-хана. То, что среди половецких ханов такого не было, Моисей знал точно.

Рыжеволосый степняк опять обратился к Моисею:

– Если ты расскажешь славному Боурюку все, что знаешь про рязанского князя и соседних с ним князей, то останешься жив. Если нет, то умрешь.

По знаку рыжеволосого молчаливые стражи подняли Моисея на ноги и отвели его в сторону. Там, под кустами ольхи, лежало голое тело обезглавленного мужчины, уже припорошенное снегом. Судя по сложению, это был русич.

– Твой соплеменник не пожелал с нами разговаривать, даже когда ему прижгли пятки раскаленными углями, – сказал рыжеволосый толмач Моисею, которого стражи вновь усадили на снег возле костра. – Если не хочешь, чтобы тебя постигла та же участь, рассказывай все, что знаешь. И не вздумай хитрить, ибо ложь мы сразу распознаем.

Моисей торопливо закивал, выражая свое согласие, столь сильное впечатление произвело на него безголовое мертвое тело. Еще Моисея страшил главный из этих чужаков, у которого был вид прирожденного убийцы. Эти безжалостные узкие глаза взирали на Моисея из-под надвинутой на самые брови лисьей шапки. Боурюк был похож на рысь, которая наблюдает за своей добычей.

«Спаси и сохрани, Отец-Вседержитель!» – трясясь не столько от холода, сколько от страха, подумал Моисей, стараясь собраться с мыслями.

Половецкий язык казался Моисею той спасительной ниточкой, держась за которую он сможет избежать смерти. Моисей старательно выговаривал половецкие слова, тщательно подбирал фразы, и все лишь для того, чтобы у этого угрюмого военачальника с рысьими глазами не пропал интерес к нему. Моисей подробно отвечал на все вопросы рыжеволосого толмача.

Сначала Моисей поведал чужакам все, что знал про князя Юрия Игоревича, про его братьев Ингваря и Олега Игоревичей, про сыновей и племянников рязанского князя. Не забыл Моисей упомянуть и про дальних родственников рязанских князей, правивших в Муроме и Пронске. Затем Моисей завел речь про суздальских князей, надеясь в душе хоть немного напугать этих неведомых пришельцев мощью и воинственностью истинных владетелей Руси.

Оказалось, что узкоглазым чужакам кое-что известно про князя Георгия, которого они называли на свой манер «коназ Гюрга». Знали чужаки и про Ярослава Всеволодовича, имя которого на их языке звучало как «коназ Орусла».

– Правда ли, что князь Ярослав в недалеком прошлом не единожды разбил литовцев и рыцарей-меченосцев? – вопрошал рыжеволосый толмач. – Правда ли, что князь Ярослав вообще не знает поражений?

– Это правда, – ответил Моисей, наслышанный о победах Ярослава Всеволодовича. – Сей князь доселе побеждал всех, на кого войной хаживал: и немцев, и литовцев, и чудь…

– А правда ли, что князь Ярослав победил этим летом черниговского князя Михаила и отнял у него Киев? – прозвучал новый вопрос.

– Истинная правда, – промолвил Моисей, поражаясь осведомленности этих странных степняков. – Недавно в Рязань доставили заложников из числа родственников князя Михаила. Это князь Ингварь Игоревич убедил Ярослава передать этих людей к рязанским князьям на поруки. Сам князь Ингварь со своей дружиной пребывает покуда в Чернигове.

– Велика ли дружина у князя Ингваря? – поинтересовался рыжеволосый.

– Три тыщи конников, – приврал Моисей, увеличив число воинов Ингваря Игоревича почти втрое.

– Велико ли войско у князя Ярослава? – любопытствовал рыжеволосый.

– По слухам, около тридцати тысяч ратников, – врал Моисей, желая удивить и напугать кривоногих чужаков многочисленностью русских ратей.

– Сколько войска у князя Георгия? – не унимался рыжеволосый.

– Точно не скажу, но тысяч сорок наберется, – наугад ответил Моисей.

– Когда князь Ярослав собирается вернуться домой? – опять спросил толмач.

– Этого не ведаю, – на этот раз искренне сказал Моисей. – Михаил Всеволодович хоть и потерял Киев с Черниговом, но оружие не сложил. Война в Поднепровье еще продолжается.

– Мы знаем, что война в Южной Руси еще идет, – проговорил толмач, переглянувшись с военачальником в лисьей шапке. – Ты показался славному Боурюку не лживым малым. – Рыжеволосый улыбнулся Моисею: – Боурюк дарит тебе жизнь. Ты поедешь с нами в стан чингизида Бури и повторишь все сказанное здесь перед ханским советом.

Моисей невольно вздрогнул от услышанного: только этого ему не хватало! Он постарался изобразить радость на своем лице, дабы не рассердить мрачноглазого Боурюка.

Перед дальней дорогой Моисею позволили поспать, уложив его на овчинном тулупе в одном из шалашей. Рядом с Моисеем улеглись оба стражника, от которых так сильно несло лошадиным потом, что у Моисея разболелась голова. Сон не приходил к нему, несмотря на усталость.

Моисей лихорадочно соображал, как ему вырваться из плена.

«Ежели меня посадят на коня и не свяжут руки, то в пути можно будет попытаться сбежать!» – размышлял он.

Моисея действительно посадили на коня, не связав ему рук. По приказу Боурюка Моисею даже вернули плащ и сапоги, поскольку с утра дул довольно резкий пронизывающий ветер.

В серых рассветных сумерках отряд чужаков двигался по заснеженной равнине следующим порядком.

Далеко впереди скакали трое наездников, тех самых, что захватили в плен Моисея. За ними двигался на рысях основной отряд во главе с Боурюком. В этом отряде находился и Моисей. По обеим сторонам от дружины Боурюка на расстоянии полета стрелы скакало еще по трое наездников, неся дальний дозор.

Так ехали полдня.

Затем, когда передовой дозор отыскал укромное место близ русла пересохшей степной речушки, Боурюк позволил своим людям недолгую передышку. Боковые дозорные, как и головные, к удивлению Моисея, все это время продолжали вести наблюдение в степи на холодном ветру.

Остаток дня опять скакали без передышки.

Вечером отряд Боурюка соединился с другим отрядом своих соплеменников, у которых имелось много запасных лошадей. Как объяснил рыжеволосый толмач Моисею, эти воины оказались в этом месте не случайно. Все они были из полусотни Боурюка. Еще толмач пояснил Моисею, что у его народа в обычае, чтобы каждый воин имел в походе одну или две запасные лошади.

«Тогда войску не страшны любые расстояния», – сказал рыжеволосый.

Моисей осмелился спросить у толмача, далеко ли отсюда его родина.

– Очень далеко! – ответил толмач, махнув рукой куда-то на восток. – Два года надо ехать и ехать верхом, так далеко!

У Моисея сердце застыло в груди. Неужели его повезут в такую даль!

Ночью, лежа у костра, завернувшись в плащ, Моисей терпеливо ждал, когда заснут все чужаки на стоянке. Он собирался прокрасться к лошадям и бежать. Моисей плохо представлял направление своего побега. Он просто решил бежать наугад в ночь, лишь бы вырваться от этих диких людей с гортанными голосами и темными скуластыми лицами!

Моисей ждал долго, борясь со сном. Затем он не заметил, как уснул. Сказалась сильная усталость и прошлая бессонная ночь.

На рассвете отряд Боурюка двинулся дальше. Теперь чужаки постоянно пересаживались с усталых лошадей на свежих и ехали весь день без передышки. Они даже утоляли голод, сидя в седлах. К концу дня Моисей так вымотался от беспрерывной скачки, что еле держался в седле.

Прошла еще одна ночевка в степи.

Наконец на исходе третьего дня пути взору Моисея открылась темная лента довольно широкой реки, медленно текущей меж низких заснеженных берегов. Равнина за рекой пестрела множеством юрт и крытых повозок на больших деревянных колесах без спиц. Оттуда доносился рев верблюдов и блеянье бесчисленных овечьих стад, ютившихся в загонах, обнесенных плетеными изгородями. Вдалеке, за станом, на припорошенных снегом пастбищах буро-рыжими пятнами темнели огромные табуны лошадей.

Над юртами и шатрами поднимались к низкому осеннему небу многочисленные дымовые шлейфы, образуя в вышине беловато-сизое вытянутое облако.

Среди юрт сновали маленькие фигурки людей, мужчин и женщин. Тут и там проносились отдельные всадники и небольшие конные отряды.

Воины Боурюка стали спускаться на своих усталых лошадях по пологому береговому откосу к речному броду.

Моисей, ехавший бок о бок с рыжим толмачом, спросил у него, что это за стан. В ответ он услышал, что это ставка хана Бури.

Глава одиннадцатая
В ставке хана Бури

Мрачноглазый Боурюк передал Моисея другому военачальнику, коренастому и кривоногому, с желтым одутловатым лицом. Со слов толмача Моисей узнал, что это темник Дегай, друг и покровитель Боурюка.

Желтолицый темник пожелал побеседовать с Моисеем.

Разговор происходил в просторной юрте, круглой, как колокол. Темник восседал на небольшом возвышении, застеленном белым войлоком. Рядом с ним примостились Боурюк и толмач.

Моисей стоял перед ними на коленях, чувствуя спиной жар очага.

Из глубины юрты на Моисея таращились три женщины, одна старая и две молодые, в каких-то странных высоких головных уборах. У женщин были круглые лица, плоские носы, выступающие скулы и глаза-щелочки.

У дверного проема, завешанного плотным пологом, стояли два воина в кожаных панцирях, железных островерхих шлемах, с саблями у пояса.

Темник задавал вопросы Моисею, толмач переводил его слова на половецкий язык. Вопросы в основном были те же самые: о рязанских князьях, о численности их дружин, о суздальском князе Георгии и его брате Ярославе… Еще темник поинтересовался у Моисея о его родителях, знатные ли они люди и где живут?

Моисей рассказал о своих родителях все без утайки.

– Ты сможешь спасти своих родственников от рабства, если будешь преданно служить великому и непобедимому Саин-хану, – сказал темник Дегай Моисею.

– Я готов служить, – без колебаний промолвил Моисей.

Темник Дегай о чем-то оживленно заговорил с Боурюком, сделав знак стражникам, что пленника можно увести.

Моисею завязали глаза и повели куда-то, взяв за руки с двух сторон. Его долго вели по стану и наконец втолкнули куда-то без всяких объяснений.

– Никак свой? Русич? – прозвучал рядом чей-то удивленный голос.

Моисей сорвал с глаз повязку и увидел в полумраке небольшой юрты человека в славянской одежде, с русой бородой и такими же волосами.

Незнакомец радостно схватил Моисея за плечи:

– Кто ты, младень? Откуда?

– Из Рязани, – немного растерянно ответил Моисей. – Гридень я из дружины рязанского князя.

– Как зовут тебя, друже?

Моисей назвал незнакомцу свое имя.

– А меня Яковом величают, – представился незнакомец. – Я – купец из Костромы. Еще в сентябре угодил в полон к этим нехристям, возвращаясь из Дербента степным путем. А тебя где пленили, младень?

– Я из Рязани ехал в городище Нузу… В степи за Окой наткнулся на этих… – Моисей запнулся и вопрошающе посмотрел на Якова: – Что это за народ? И откель он взялся?

– Народ сей зовется мунгалами, хотя иные из них называют себя татарами, – ответил Яков. – А откель нагрянули сюда эти мунгалы, о том не ведаю. Давай присядем, друже. Чего мы стоим друг перед другом? – бодро добавил Яков.

Они уселись на овчинные шкуры в самом центре юрты, у них над головой было круглое дымовое отверстие, через которое внутрь степного жилища проливался дневной свет.

– Не те ли это мунгалы, что в прошлую зиму разорили дотла Волжскую Булгарию? – поинтересовался Моисей.

– Те самые, – мрачно проговорил Яков. – С той поры мунгалы еще половецких ханов примучили, да мордву, да алан, да черемисов… Теперь вот нехристи косоглазые на Русь напасть изготовились.

– А про Саин-хана ты знаешь? – опять спросил Моисей. – Кто это такой?

– Саин-хан по-татарски значит «светлый хан», – ответил Яков. – Так мунгалы величают Бату-хана, который верховодит ихними ордами. Сказывают, Бату-хан доводится внуком другому хану, коего татары величают не иначе как Потрясатель Вселенной или Чингис-хан, то есть «Великий хан». Чингис-хан будто бы собирался завоевать весь белый свет и многие земли прошел со своей дикой конницей, но помер от болезни в одном из походов. Теперь дело Чингис-хана продолжает Бату-хан, отпрыск его старшего сына. Уже вся Азия завоевана мунгалами, поэтому они повернули коней к западным странам. Вот такие дела, младень.

Купец тяжело вздохнул.

У Моисея душа ушла в пятки: так вот куда он попал! Моисей уже слышал про страшных мунгалов от бояр и дружинников рязанского князя, но он полагал, что сей жестокий враг далече от рубежей русских.

– Откуда знаешь, что мунгалы войной на Русь собираются? – обратился Моисей к Якову.

– Нешто я не разумею! – проворчал купец. – Зачем нехристям косоглазым понадобилось выспрашивать у меня про пути-дороги, ведущие ко Владимиру и Суздалю? Зачем им знать, сколько снегу у нас выпадает зимой и каковы наши реки в весеннее половодье? И глупец поймет, что мунгалы воевать с Русью намереваются. А князья русские небось и не ведают об этом!

Яков помолчал, затем продолжил:

– Я наплел, конечно, ханским советникам, будто у князей ростово-суздальских рати несметные, что князь Георгий до брани охоч, а брат его Ярослав и вовсе с мечом не расстается. Но мунгалов на испуг не возьмешь. Полководцы ихние птицы стреляные, и войска у них тьма-тьмущая! И войско-то сплошь конное. Видел я это войско на походе – силища несметная! Считать – не пересчитать!

– Откель же их столько набралось? – со страхом прошептал Моисей. – Неужто мунгалы без потерь всю Азию покорили? Неужто они гарнизонов в покоренных землях не оставили?

– Не оставляют татары гарнизонов там, где войной проходят. – Яков придвинулся к Моисею и понизил голос: – Там, где татары проходят, в живых никого не остается: ни старого, ни малого. Лишь пепел и развалины. В полон татары берут только умелых ремесленников и девиц красивых. Весь прочий люд вырезают до последнего человека. В становищах татарских пленников полным-полно, они скот пасут и помогают по хозяйству женам мунгалов. У сего народа жены и дети вместе с войском двигаются. Вот почему у татар так много повозок.

Тебя и меня пленили воины темника Дегая, который является нойоном хана Бури. Говоря по-нашему, Дегай – это боярин, а Бури – князь. А Бату-хан – это великий князь. Ведь он стоит над всеми татарскими ханами и нойонами. Уразумел?

Моисей кивнул и тут же спросил:

– Темник это кто?

– Военачальник над десятью тысячами воинов, – пояснил Яков. – Такой отряд по-татарски называется тумен. Однако в туменах у татар немало воинов из других племен, покоренных ими. Кого там токмо нет! Я о таких племенах и не слыхивал! Они хоть и узкоглазые тоже, но разговаривают не по-татарски и половецкого языка не разумеют.

Беседу Якова и Моисея прервал татарский воин, который принес им еду.

– Это что? – спросил Моисей, глядя на белые комочки, насыпанные горкой в деревянном корытце.

– Сушеный творог, – сказал Яков, видимо уже привыкший к такой пище в плену, так как он сразу же принялся набивать себе рот.

Проголодавшемуся Моисею кушанье мунгалов показалось очень вкусным, хотя и пресным. Насытившись, Моисей прилег отдохнуть и не заметил, как заснул.

* * *

Моисей проспал беспробудно остаток дня и всю ночь. Он, наверно, спал бы и дальше, если бы его не разбудил рыжеволосый толмач, поведавший ему, что на него желает посмотреть великий чингизид Бури.

– Ступай с Богом, младень, – напутствовал Яков Моисея. – Главное, не теряй головы. Да раболепствуй побольше, нехристи это любят!

Моисей выбрался из темной юрты и невольно зажмурился от яркого солнца и ослепительно-белого снега.

Сопровождаемый толмачом и тремя татарскими воинами, Моисей прошел через весь стан к огромной белой юрте, возле которой стояло на привязи два десятка оседланных разномастных лошадей. У входа в юрту стояло несколько мунгалов в железных панцирях и шлемах, с саблями и короткими копьями.

Рыжий толмач что-то долго объяснял начальнику стражи, широкоплечему татарину в блестящих доспехах, со шрамом через все лицо. Из-за шрама казалось, что узкие глаза начальника стражи расположены не на одном уровне и глядят как будто в разные стороны.

Слушая, что говорит ему толмач, татарин со шрамом свирепо зыркал на Моисея, хмуря густые черные брови. Наконец он повелел одному из своих воинов оповестить хана, что к нему привели пленника.

С замирающим сердцем Моисей прошел мимо татарской стражи и, нагнув голову в низком дверном проеме, следом за толмачом очутился в ханской юрте.

Внутреннее убранство ханской юрты ничем не отличалось от убранства юрты темника Дегая. Войлочное жилище хана было лишь гораздо просторнее, и кровля его была намного выше.

Моисей увидел на возвышении за очагом троих знатных мунгалов в цветастых шелковых халатах. Мунгалы сидели по-половецки, поджав ноги калачиком. Все трое были молоды, безусы и безбороды, их черные блестящие волосы были уложены в замысловатые прически с воткнутыми в них тонкими палочками из белого дерева. У одного, самого молодого, его длинные волосы были просто стянуты на макушке и пышным хвостом ниспадали ему на спину.

В руках знатные мунгалы держали круглые чаши без ножек, лениво потягивая из них какой-то напиток. Их неторопливая беседа сразу же прервалась, когда перед ними предстал Моисей.

Моисей низко поклонился знатным мунгалам. Он решил, что это сыновья хана Бури, а его самого в юрте нет.

Каково же было удивление Моисея, когда толмач сказал ему, что перед ним на белой кошме восседают: хан Бури, правнук Потрясателя Вселенной, хан Урянх-Кадан, внук Потрясателя Вселенной, и хан Кюлькан, самый младший из сыновей Потрясателя Вселенной. Им оказался юноша, волосы которого были стянуты бечевкой на макушке.

Хан Бури восседал посередке и выглядел важным и невозмутимым. Его широкое скуластое лицо с густыми, почти сросшимися на переносье бровями и круглыми щеками можно было бы назвать добродушным, если бы не его пристальный изучающий взгляд. Справа от Бури сидел Урянх-Кадан. Он был статен и крепок, на вид моложе Бури. У него было узкое лицо с сильно выступающей нижней челюстью.

Слева от Бури сидел Кюлькан. Черты его лица отличались правильностью, красивый тонкий нос придавал ему немалую толику благородства, как и красиво очерченные уста. Кюлькан был более светлокож по сравнению с двумя другими чингизидами, а его глаза имели не столь узкий разрез.

Бури первым заговорил с Моисеем.

– Ты русич? – спросил Бури у пленника.

– Нет, – ответил тот. – Я – иудей.

– Почему же ты служишь русскому князю?

– Так пожелал мой отец, – молвил на это Моисей. – Нужда вынудила мою семью перебраться из Волжской Булгарии на Русь.

– Вступай в наше войско, иудей, – сказал Урянх-Кадан. – Скоро мы повернем наших коней на Русь. Если ты будешь храбр, то сможешь обогатиться. Храбрецам у нас полагается немалая награда: лошади, золото, юные невольницы…

– Я готов вступить в ваше войско, – пробормотал Моисей, – но боюсь стать обузой. Я не умею так ловко ездить верхом, как это делают ваши воины.

Урянх-Кадан и Кюлькан заулыбались, когда рыжий толмач перевел им слова Моисея. Лишь Бури по-прежнему оставался невозмутим.

– Наши воины обучат тебя всему, что умеют сами, иудей, – промолвил Урянх-Кадан. – Если ты помимо храбрости проявишь смекалку, то сможешь стать военачальником. Наш повелитель Бату-хан жалует почестями всех, кто верно служит ему.

Затем Урянх-Кадан и Кюлькан стали расспрашивать Моисея: далеко ли от Рязани до Суздаля и Владимира? Сколь длинен путь от Владимира до Новгорода? Какие племена живут за Новгородом?..

Моисей отвечал на все вопросы столь подробно, как мог. Судя по лицам молодых ханов, они были довольны ответами Моисея. Особенно их порадовало то, что на Руси много богатых и многолюдных городов.

Вернувшись обратно в тесную юрту, Моисей стал делиться своими впечатлениями с Яковом.

– Видел я троих ханов. – Моисей перечислил их имена. – Так они все совсем еще молодые, чуть постарше меня. Интересно, каков из себя Бату-хан?

– Чуть постарше хана Бури, – промолвил Яков. – Видел я его как-то раз.

– Неужто у мунгалов войском такие молодые ханы верховодят? – удивился Моисей.

– Не скажи! – усмехнулся Яков. – У мунгалов имеются и седые воеводы, такие, как Субудай. Без них Бату-хан и шагу ступить не может. Они-то все битвы и выигрывают, поскольку набрались опыта, воюя еще под стягами Чингис-хана.

– А где становище Бату-хана? – шепотом спросил Моисей.

– Отсюда недалече, – ответил Яков, кивнув куда-то на юг. – С Бату-ханом находятся главные силы мунгалов. Бури, Урянх-Кадан и Кюлькан возглавляют головной отряд.

Глава двенадцатая
Батыевы послы

Моисея хватились на третий день. Юрий Игоревич отправил в Нузу другого гонца, который вернулся в Рязань вместе с воеводой Воинегом.

На расспросы князя Воинег поведал, что Моисей в пограничном городке не появлялся.

Юрий Игоревич отругал гридничего:

– Загулял твой гридень! Сыскать его немедля и в поруб посадить!

Однако поиски ни к чему не привели.

Стало известно, что Моисей по пути в Нузу заезжал к родителям в Ольгов. Надолго он там не задержался и в тот же день поскакал дальше, нашлись свидетели этого. Расширив круг поисков, люди Юрия Игоревича обшарили все деревни вокруг Ольгова по обоим берегам Оки и по ее притокам. Наведались они и в село Купавна. Местный торговец льном сознался, что ночевал у него княжеский гридень дней пять назад, описав при этом своего случайного гостя.

– Куда этот гридень подался? – допытывались княжеские челядинцы.

– В Нузу он искал дорогу, – сказал торговец. – Заплутал он малость. Я подсказал ему, как вернее добраться до Нузы.

Княжеские люди проехали по всем дорогам, ведущим к Нузе, обшарили берега реки Пары. Если Моисея убили лихие люди, полагали следопыты, то тело гридня нужно искать где-нибудь в реке или в придорожных кустах. Однако все поиски завершились ничем.

На десятый день Юрий Игоревич повелел поиски прекратить.

Саломее так и сказали, что сгинул ее брат незнамо где.

Саломея поплакала вечером в одиночестве, коря себя за то, что не дала Моисею денег. Она решила, что Моисей исполнил-таки свою угрозу и бросился в омут головой, а может, как-то иначе жизни себя лишил.

Повидавшись с отцом и матерью, Саломея рассказала им все, что знала о проигрыше Моисея в кости и об отчаянии его.

Старый Пейсах отнесся к услышанному на удивление спокойно, он даже сказал:

– Никогда бы не подумал, что у моего слабовольного сыночка хватит мужества лишить себя жизни. Это единственный достойный поступок, совершенный Моисеем по собственной воле. Упокой, Боже, душу его!

Супруга Пейсаха лила горькие слезы. Она любила своего единственного сына, не замечая в нем безволия и прочих недостатков.

– Что, скупец, сберег свои гривны? – укоряла мужа Шейна. – Богатство выше родного чада оценил. Таким, как ты, детей вообще иметь нельзя!

Саломея уехала от родителей, чувствуя, что невольно посеяла меж ними семена вражды и неприязни.

Между тем жизнь самой Саломеи в доме боярина Бронислава становилась все мучительнее и нестерпимее. Супруг взял себе за привычку постоянно унижать Саломею, давал волю рукам и даже за плеть брался, когда бывал во хмелю. При этом Бронислав зло приговаривал, что выбьет из Саломеи ее непокорность. Всем в окружении Бронислава было ясно, что боярин таким образом мстит Саломее за ее тайную связь с младшим сыном рязанского князя.

Однажды Бронислав так сильно избил Саломею, что она три дня пролежала не вставая. Едва оправившись от побоев, Саломея бесследно исчезла из терема. Боярские слуги искали ее по всей Рязани, но не нашли. Дружинники Бронислава наведались в Ольгов, все перевернули в доме Пейсаха, но и там Саломеи не оказалось.

«Не иначе, у Давыда Юрьевича нашла прибежище, распутница! – негодовал Бронислав. – Наверняка к нему подалась, змеюка! Куда же еще?»

Ворваться в Ольгов с дознанием Бронислав не посмел, понимая, что у Давыда Юрьевича дружинников больше, чем у него, а посему получит он там достойный отпор. Может и голову сложить на этом деле, ибо князь Давыд хоть и молод, но мечом владеет отменно.

«Сначала нужно Юрия Игоревича к себе расположить, а уж опосля за Давыда браться», – решил Бронислав и отправился в терем к рязанскому князю.

Юрий Игоревич, едва выслушав Бронислава, досадливо отмахнулся:

– Не до тебя мне, боярин. Вчера в Нузе объявились послы татарского хана Батыги. Требует Батыга нашей покорности и дани великой. Коль не покоримся мы добровольно, то Батыга грозит спалить огнем все наши города и села. А ты мне про женку свою сбежавшую толкуешь. Ступай, боярин, ищи ее сам!

Бронислав, ошарашенный таким известием, осмелился спросить:

– Что делать-то, княже? В вечевой колокол ударить иль гонцов послать к суздальскому князю?

– Гонцы уже посланы, – хмуро промолвил Юрий Игоревич, – а народ тревожить, думаю, пока рано. Хочу я сначала с ближними князьями переведаться. Я уже послал людей в Муром, Ижеславль, Белгород и Пронск. Послал и за Романом Ингваревичем в Коломну. Покумекаем все вместе, что да как, а там, глядишь, и подмога из Суздаля подойдет.

– Скоренько ты, княже, действуешь, – заметил Бронислав. – Без думы боярской сам все обмыслил и гонцов разослал.

В голосе Бронислава Юрию Игоревичу почудился упрек.

– По-твоему, не прав я, боярин? – Юрий Игоревич в упор посмотрел в лицо Брониславу. – Думаешь, хан татарский ждать будет, покуда бояре наши соберутся и головы свои чесать станут? Не выстоять нам одним против татар, это и без думы боярской понятно.

– Разве я осуждаю тебя, княже? – пробормотал Бронислав. – Я лишь подивился расторопности твоей, вот и все. Полагаю, слова и дела твои верные. Я и сам готов пойти за тобой по первому твоему зову, видит Бог.

– Тогда седлай коней, боярин, поедешь со мной в Нузу, – сказал Юрий Игоревич и дружески похлопал Бронислава по плечу: – Воевода Воинег придержал там послов Батыевых, хочу поглядеть на них.

После полудня повалил такой густой снег, что и в трех шагах ничего не было видно. Поездку в пограничный городок Юрию Игоревичу пришлось отложить.

К ночи снегопад прекратился.

На другой день в Рязань стали съезжаться князья. Первым прибыл из Белгорода Олег Игоревич. Затем приехал из Пронска Всеволод Михайлович. Из Борисова-Глебова примчался с небольшой свитой Федор Юрьевич. Из Ижеславля прибыл Глеб Михайлович. Последним пожаловал из Мурома Юрий Давыдович.

Ближе к вечеру опять начался снегопад.

Князья собрались на совет.

За решетчатым окном из толстого византийского стекла валил и валил снег.

В гриднице горели масляные светильники, потрескивали дрова в печи.

Князья сидели на стульях вокруг длинного стола, укрытого белой скатертью. У них за спиной по скрипучим половицам сновали слуги, убирая со стола остатки ужина.

Молвил князь пронский:

– Не ко времени подвалили к нам татары. Ох, не ко времени! Ингварь Игоревич с дружиной в поход ушел. Я ему полторы сотни удалых молодцев дал, сюда бы теперь молодцев этих! Коль не пособит нам князь Георгий, то все костьми ляжем.

– Чего ты раньше времени панихиду запел, брат! – рассердился Юрий Игоревич. – Я тоже дал брату Ингварю три сотни своих гридней и с ними своего лучшего воеводу Евпатия Коловрата. Что теперь плакать из-за этого? Иль мы сами ни на что не годны?

– Отсидимся за стенами, – вставил Олег Игоревич. – Степняки города брать не горазды. А тем временем и дружина Ингваря подоспеет!

– А я думаю, братья, надо выйти в поле и сечь татар там, где встретим! – сказал воинственный Федор Юрьевич. – Батыга ждет возвращения своих послов, но ежели вместо них наша рать на орду татарскую навалится, уверен, спеси у Батыги поубавится. Коль повезет, то разметаем всю орду татарскую, может, и самого Батыгу убьем!

– А коль не повезет? – заметил Глеб Михайлович. – Коль обступят нас со всех сторон полки татарские? Что нам тогда, Лазаря петь?

– Такое уже бывало, – не унимался Федор Юрьевич, – обступали нас полчища половецкие в Диком поле, но ни разу не смогли поганые сокрушить силу нашу!

– Татары – не половцы, сын мой, – мрачно проговорил Юрий Игоревич. – По слухам, Батыевы полчища многие земли прошли и нигде биты не бывали. В Диком поле татары не токмо половцев, но и саксин, и мордву, и черемисов под себя подмяли. Силища у Батыги несметная! В открытом поле нам одним Батыгу не одолеть.

До поздней ночи засиделись князья, обремененные тревогой за свои родовые уделы, на которые грозился обрушиться жестокий татарский хан.

Наутро Юрий Игоревич отправился в Нузу. С ним поехали Олег Игоревич, Всеволод Михайлович и Юрий Давыдович. Поехал с князьями и боярин Бронислав, который твердо решил находиться подле Юрия Игоревича в надежде, что тот при случае поможет ему отнять Саломею у Давыда Юрьевича, если она все-таки сбежала к нему.

Все дороги засыпало снегом, поэтому до Нузы князья добрались только под вечер.

В городке все было пронизано военной тревогой. На башнях стояла стража, сменявшаяся через каждые три часа. По приказу воеводы ратники обливали водой стену и вал крепости.

– На обледенелый-то вал нехристям взобраться будет труднее, – сказал Воинег Юрию Игоревичу.

– Верно мыслишь, воевода, – заметил Юрий Игоревич.

Князь стал расспрашивать Воинега про татар: далеко ли их стан и велика ли у них сила?

– Становища татарские находятся верстах в десяти отсюда, возле Черного леса, – молвил Воинег. – Посылал я дозорных в ту сторону, так из четверых всего один назад вернулся. По его словам, конные татары вокруг становищ так и рыскают. Стан у Батыги огромный, многие тыщи дымов. И коней вокруг пасется видимо-невидимо! Кони у татар такие, что сами добывают траву из-под снега.

– Ну, показывай нам посланцев хана Батыя, – сказал Юрий Игоревич, поднимаясь по ступенькам в дом воеводы.

Князья сняли с себя шубы и шапки, уселись кто на стул, кто на скамью в просторной горнице, на бревенчатых стенах которой висели щиты, мечи и топоры, а на полу была расстелена медвежья шкура.

Со двора долетали веселые голоса и громкий хохот дружинников, прибывших вместе с князьями из Рязани. Их веселили своими прибаутками ратники-острословы из дружины Воинега. Здесь, в тихом скучном мирке маленькой пограничной крепости, такие гости были в редкость.

В ожидании появления татарских послов князья негромко переговаривались между собой.

– Коль на Варлаама столь снегу навалило, то зима будет лютая и снежная, – молвил Юрий Давыдович. – На моей памяти такая же снежная зима была в год битвы на Калке.

– В позапрошлом году зима тоже выдалась на диво холодная, – сказал Олег Игоревич, борясь с зевотой.

В теплом помещении его стало клонить в сон.

– В позапрошлом году санный путь установился токмо в начале декабря, – промолвил Всеволод Михайлович.

– Много снегу – к урожаю, – заметил Юрий Игоревич. – Значит, будущей весной озимые хорошо уродятся.

– Хорошо бы, – обронил Олег Игоревич, – а то недороды замучили! То затяжные дожди весь хлеб на корню сгноят, то суховей из степи налетит…

Бронислав помалкивал, поглаживая свою темно-русую бороду, его мысли были о Саломее. Где же она скрывается?

Наконец в горницу вступили татарские послы, сопровождаемые Воинегом и двумя его ратниками.

Князья и Бронислав удивленно уставились на посланцев Батыя.

Послов было трое. Двое мужчин и женщина, настолько безобразная, что это невольно вызывало отвращение к ней.

На послах-мужчинах были короткие овечьи полушубки и штаны из толстой грубой ткани, заправленные в кожаные сапоги с загнутыми носками. На голове у них были островерхие шапки, отороченные мехом степной лисицы. Оба татарина были низкорослые и кривоногие, их темные раскосые глаза так и впились в сидящих перед ними князей.

Не успел Юрий Игоревич и рта раскрыть, как безобразная татарка, вся обвешанная амулетами из дерева и кости, вдруг затряслась, вытаращила глаза, как помешанная, и принялась совершать непонятные круговые движения руками, притопывая при этом ногами и изгибаясь всем телом. Растопыренные пальцы шаманки делали резкие хватающие движения.

Шаманка была одета в драный стеганый халат, настолько грязный, что было непонятно, какого он цвета. Черные волосы татарки были заплетены в две короткие косы, густо смазанные бараньим жиром. Ее лицо было размалевано красной охрой. Татарка скалила кривые желтые зубы, издавая непонятные хриплые звуки.

Оба татарина взирали на шаманку с нескрываемым почтением и даже слегка посторонились, дабы не мешать ей совершать свою дикую пляску.

Зрелище пританцовывающей перед ними грязной колдуньи не понравилось князьям, это отразилось у них на лицах.

Бронислав поморщился, почувствовав неприятный запах, исходящий от татарки.

Выплясывая и изгибаясь, шаманка приближалась все ближе и ближе к знатным русичам, тыча в их сторону растопыренными пальцами и страшно завывая.

– Слышь-ка, Воинег, убери от нас эту помешанную, – потеряв терпение, обратился к воеводе Юрий Игоревич.

– А ну-ка, молодцы, швырните-ка в снег старую ведьму! – кивнул своим воинам воевода.

Молодые ратники бесцеремонно схватили татарку за руки и выволокли за дверь. Ее возмущенный визг какое-то время был слышен во дворе, но вскоре стих, заглушенный громким хохотом княжеских гридней.

– С чем пожаловали? – неприветливо заговорил Юрий Игоревич, обращаясь к двум татарским мужам. – Выкладывайте!

Послы сняли свои мохнатые шапки и пожелали узнать, с кем они сейчас будут разговаривать. Один из послов неплохо говорил по-русски, другой изъяснялся только на половецком наречии.

Воинег представил послам князей и боярина Бронислава.

Послы сразу приосанились.

Тот, что знал русский, с надменным видом заговорил:

– Мой повелитель Бату-хан, внук Потрясателя Вселенной, говорит рязанскому князю на границе его земли: покорись мне и выдай десятую часть от имения своего и своих подданных. За это великий хан Бату почтит тебя своей милостью и позволит тебе стоять у стремени его коня.

Татарин умолк, выжидательно взирая на рязанского князя.

На скулах у Юрия Игоревича заходили желваки. Он с трудом сдержал гнев, рвущийся наружу. Какие-то вонючие узкоглазые нехристи, невесть откуда взявшиеся, будут условия ему ставить!

Тут еще Бронислав проговорил, с презрением глядя на послов:

– Что-то посланцы великого татарского хана одеты хуже наших смердов. Смех, да и только!

Юрий Игоревич сказал послам, что по реке Оке несколько русских князей владения имеют, мол, ему нужно до каждого из этих князей донести слова хана Батыя.

– На днях в Рязани соберутся все окрестные князья, – молвил послам Юрий Игоревич. – На общем совете князья примут единое решение: покориться хану Батыю или воевать с ним. О своем решении князья рязанские известят татарского хана.

Выслушав ответ Юрия Игоревича, татарские послы покинули Нузу.

Глава тринадцатая
Прощание

Слух о том, что у Черного леса стоит несметная татарская орда, быстро распространился по Рязани.

Пребрана чистила рыбу, когда услышала, как судачат об этом в сенях соседки, пришедшие к ее матери за солью. Материнский голос показался Пребране необычайно встревоженным. Пребрана вся обратилась в слух и не заметила, как порезала себе палец.

Вернувшаяся из сеней Васса увидела, что дочь стоит у стола бледная, зажав палец в кулаке. Васса сразу сообразила, в чем дело.

– Порезалась?

Пребрана молча кивнула.

– Потерпи, дочка. Сейчас перевяжу.

Васса живо отыскала кусок чистого тонкого полотна и разорвала его на узкие ленты. Обмыв порезанный палец дочери холодной водой, Васса произнесла заговор, останавливающий кровь, потом умело сделала перевязку.

Пребрана с тревогой в голосе спросила у матери:

– Неужто мунгалы до Рязани доберутся?

Глаза Вассы стали серьезными.

– Не пугайся, милая, – сказала она и погладила дочь по волосам. – Князья наши этого не допустят. А коль и дойдут мунгалы до Рязани, то ворваться в город они все равно не смогут, ибо валы и стены рязанские им не преодолеть. Ведь и половцы в былые времена не раз подступали к Рязани, но так ни с чем и уходили в свои степи.

За обедом Мирошка, наслушавшись на торжище разговоров про татар, завел речь о том же:

– Может, конечно, и так случиться, что промешкают князья наши, войско собирая, и татары под Рязанью объявятся. Токмо страшиться этого не стоит. – Мирошка ободряюще подмигнул жене и дочери. – Рязанские стены безбожным мунгалам не одолеть! Эти валы и стены возводил незабвенный князь Ростислав Ярославич, когда вышел из-под власти Чернигова и не желал склонять голову перед сильным в ту пору Муромом. Это было еще при моем прадеде, который сам валил деревья под срубы, на коих потом, засыпав их камнями, рязанцы возвели восточный и южный валы вокруг города. Столь высоких валов нету ни в Муроме, ни в Пронске, ни в Коломне. Сказывают, что в Суздале валы и то ниже рязанских. Вот так-то!

Мирошка отхлебнул из кружки квасу и горделивым голосом продолжил:

– При ратолюбивом князе Глебе Ростиславиче рязанцы дважды обновляли стены Рязани и перестраивали воротные башни. В те времена рязанцы постоянно враждовали с суздальцами. Мой дед, который всю жизнь с топором не расставался, помогал перестраивать те воротные башни. А при князе Игоре Глебовиче, помню, рязанцы целое лето всем миром углубляли рвы перед валами. Вынутой из рвов землей укрепляли вал вокруг детинца. Я тогда был молодой и работал за троих, – похвастался Мирошка.

– Так уж и за троих? – усомнилась Васса.

– Ну, за двоих! – насупился Мирошка.

Васса молча усмехнулась, тем самым выражая сомнение, что и на такое усердие ее супруг вряд ли был способен в молодые годы.

После обеда Пребрана вышла за ворота и столкнулась нос к носу со Стояной.

– Родион увидеться с тобой желает! – с ходу выпалила Стояна. – Уезжает он сегодня по воле князя в Чернигов! Беги скорее! Родион ждет тебя у часовни, близ женского монастыря.

Эта деревянная покосившаяся часовенка возле подворья женского монастыря была обычным местом свиданий Пребраны и Родиона.

Пребрана где бегом, где торопливым шагом добралась по узким улицам Рязани до бревенчатой монастырской стены, прошла вдоль нее, обогнув угловую башню, и вышла к древней часовне, увенчанной тесовой маковкой с православным крестом.

Родион, одетый по-дорожному, сидел на ступеньках у входа в часовню. Рядом стоял его рыжий конь, потряхивая гривой.

Увидев запыхавшуюся Пребрану, Родион бросился к ней.

Пребрана и не предполагала, что ее увлечение Родионом перерастет в столь сильную привязанность к нему. Прошедшие лето и осень были наполнены для Пребраны трепетной радостью именно по причине ее частых встреч с Родионом. Они уже без стеснения целовались друг с другом. А несколько дней назад Родион признался Пребране, что хочет взять ее в жены. Он собирался поговорить о засылке сватов со своими отцом и матерью…

– Уезжаешь? Надолго? – волнуясь, промолвила Пребрана, поцеловавшись с возлюбленным в уста. – К чему такая спешка?

– Орда татарская к землям нашим подвалила, так Юрий Игоревич рассылает гонцов к соседним князьям, уповая на их помощь, – сказал Родион, поправляя шапку на голове. – Мне велено добраться до Чернигова, передать грамотку тамошнему князю и призвать домой Ингваря Игоревича, который пребывает с дружиной в Чернигове и не ведает о напасти татарской. Князь повелел мне скакать без передышки, лучшего коня мне дали. Однако при любой спешке путь до Чернигова займет дней шесть, не меньше. А обратный путь будет еще более долгим, ибо обратно я с воинством Ингваря Игоревича проследую.

– Стало быть, долго не увидимся, – с грустной улыбкой обронила Пребрана, уткнувшись лицом в широкую грудь Родиона.

– Я буду думать о тебе в дороге и там, в Чернигове, горлица моя, – ласково проговорил Родион, мягко обняв Пребрану за плечи. – Вот увидишь, разлука мигом пролетит!

– Ты успел поговорить с отцом-матерью о… нашей свадьбе? – Пребрана заглянула в глаза Родиону.

– Успел, но лишь с матерью, а с отцом поговорю после возвращения из Чернигова, – ответил Родион. – Матушка одобрила мой выбор.

– Я тоже буду вспоминать тебя каждый день, – с улыбкой сказала Пребрана, хотя на душе у нее было горько.

Ее рука заботливо поправляла отвороты Родионова полушубка.

Родион потянулся губами к устам Пребраны. Она с готовностью отдалась его поцелую.

Их страстные лобзания прервала стая голубей, прилетевшая из-за бревенчатой монастырской стены на крышу часовни.

Родион поднял голову и пронзительно свистнул.

Голубиная стая, хлопая крыльями и распушив хвосты, взмыла высоко вверх сизо-белым облаком. Описывая круг в небесной синеве, голуби стремительно летели над заснеженными крышами домов и куполами церквей.

– Эх, мне бы их крылья! – мечтательно произнес Родион. – Я живо слетал бы до Чернигова и обратно!

* * *

Родион не сказал всей правды Пребране, не желая расстраивать ее в миг разлуки. У него накануне состоялся разговор с отцом о засылке сватов в дом отца Пребраны.

Однако боярин Твердислав выступил резко против женитьбы сына на простолюдинке.

– Ты бы еще на дворовой девке жениться надумал, сын мой! – негодовал Твердислав. – Вот к чему привели все эти хороводы и прыганья через костер по вечерам! Иль боярских дочерей вокруг мало, что ты таращишь глаза на девок безродных, у коих из приданого лишь сарафан да лента?

Мать Родиона, неплохо знавшая Пребрану, попробовала было заступиться за нее:

– Отец Пребраны не из бедных, он приданое за дочерью дать может.

– Да что он может?! – скривился Твердислав. – Иль не ведомо мне, чем он занимается! Небось игрушек настругает полный короб, вот и все приданое, прости, Господи!

– Я на Пребране не из-за приданого жениться хочу, – нахмурившись, промолвил Родион. – Люба она мне.

– Коль люба, значит, обождешь год-другой, – властно сказал сыну Твердислав. – Я в твои годы тоже быстро влюблялся, но и остывал вовремя.

Твердислав многозначительно постучал костяшками пальцев по лбу сына:

– А ты, дурень, сразу жениться!

Утешением Родиону было лишь то, что мать в этом деле была на его стороне. Пребрана ей очень нравилась. Боярыня Феофания сразу распознала своим женским оком, что красивая и статная Пребрана, с широкими бедрами и налитой грудью, может нарожать красивых и крепких деток. Да и почтения от невестки-простолюдинки к имовитой свекрови будет больше, нежели от иной избалованной боярышни.

Поэтому Феофания незаметно шепнула сыну, чтобы он не вешал нос и не порывал отношений с Пребраной. Мол, она придумает, как заставить боярина Твердислава изменить свое отношение к возлюбленной Родиона.

Глава четырнадцатая
Замысел Юрия Игоревича

По возвращении из Нузы Юрий Игоревич вновь собрал всех князей на совет. На этот раз княжеское собрание было более многочисленное, поскольку в Рязань прибыли из дальних приокских городов сыновья Ингваря Игоревича. Из Коломны приехал Роман Ингваревич, а из Ростиславля и Перевитска – Глеб и Олег Ингваревичи. Из Михайловска прибыл Кир Михайлович, младший брат пронского князя. Из Ольгова приехал Давыд Юрьевич.

Поначалу князья, обсуждая условия Батыя, подбадривали друг друга смелыми речами. Мол, татары такие же степняки, как и половцы, чего их страшиться? Против объединенных русских ратей половцы даже в большом числе никогда выстоять не могли, не устоят и татары.

Однако воинственный пыл рязанских князей разом поостыл, когда рязанский гонец привез ответ от суздальского князя.

Послание князя Георгия было устным.

– Князь Георгий велит рязанским князьям крепко стоять против татар, – сказал гонец. – Подмога от него не замедлит подойти, как только суздальская рать возвратится из Киева.

В гриднице повисла долгая, гнетущая пауза.

– В зимнюю-то пору суздальская рать из Киева до Владимира два месяца добираться будет, – проворчал Всеволод Михайлович, нарушив тягостное молчание собравшихся князей.

– Что делать будем, други? – обратился к собравшимся Юрий Игоревич, жестом руки повелев гонцу удалиться.

– Надо первыми напасть на татар! – пылко воскликнул Федор Юрьевич. – Помощи нам ждать неоткуда, поэтому нужно действовать самим!

Федора Юрьевича поддержал Роман Ингваревич, такой же горячий и бесстрашный:

– Чем сиднем сидеть, братья, лучше попытать счастья в битве.

Начались бурные споры: князья помоложе рвались в битву, князья постарше предлагали пересидеть беду за стенами городов, так как без суздальцев рязанское войско вряд ли сможет потягаться с татарами в открытом поле.

– Ясно, что не все города наши смогут выдержать долгую осаду, но какие-то все едино выстоят и сберегут в своих стенах наших ратников и множество прочего люда, – молвил Всеволод Михайлович. – А ежели ударим на татар, то зараз все наше воинство погубим и сами поляжем бесславно, оставив Рязань и прочие грады без защиты.

С пронским князем согласился его брат Глеб Михайлович, а также муромский князь.

Князья ждали, что скажет Юрий Игоревич, за которым было старшинство родовое и вотчинное.

– Отбиваться от нехристей каждому в одиночку глупо, – сказал Юрий Игоревич. – Нам нужно полки купно держать, ибо это какая-никакая, но сила. Время нам надо выгадать, братья. В Чернигов к брату Ингварю я послал уже гонца. Ингварь медлить не будет, сразу двинет к нам на помощь. Может, и черниговцев с собой приведет. Сегодня же отправлю во Владимир другого гонца, познатнее и посмелее в речах. Нужно любой ценой выпросить хоть какую-то подмогу у князя Георгия! – Сжав кулак, Юрий Игоревич пристукнул им по подлокотнику своего княжеского трона.

– Батый вряд ли станет долго ждать нашего ответа на свои условия, – заметил Олег Игоревич. – Не забывай, брат, татарам до Рязани всего-то день пути!

– А мы придержим Батыя у нашего порубежья, – с хитрым прищуром промолвил Юрий Игоревич. – Тем временем гонцы наши успеют добраться до Чернигова и Владимира.

– Как это придержим? – не понял Олег Игоревич.

У прочих князей в глазах был тот же вопрос.

– Отправим к Батыю посольство с дарами, – после короткой паузы заговорил Юрий Игоревич. – Послы наши станут бить поклоны Батыге и лить льстивую патоку в его поганые уши. Пусть Батый уверится в том, что князья рязанские готовы признать его власть. Надо такой пыли напустить в глаза Батыге, чтобы он поверил в то, будто русичей одними угрозами одолеть можно.

– Без толку все это! – проворчал Роман Ингваревич. – Не верю я, что Батыгу слащавыми речами умаслить можно. Батыга прошел со своей ордой многие страны, наверняка сталкивался уже и с хитростями, и с коварством.

– Да и кого послать на такое дело? – озадаченно проговорил Олег Игоревич. – Я вот за это не возьмусь. Не могу я перед нехристями спину гнуть.

– И я не могу, – вставил Глеб Михайлович.

– Я тоже на это не гожусь, – отозвался Всеволод Михайлович.

– И я не гожусь! – решительно заявил Кир Михайлович.

– К Батыю поедет мой старший сын, – заявил Юрий Игоревич.

Федор Юрьевич аж вздрогнул от услышанного!

– За что мне такая немилость, отец? – возмутился он. – Не гожусь я для этого! Не говаривал я угодливых речей и не собираюсь!

– Придется, сын мой! – строго и непреклонно произнес Юрий Игоревич. – Для спасения Рязани ныне одной храбрости мало, надо еще разум и хитрость употребить.

– Брат, не посылал бы ты Федора с посольством, – сказал Олег Игоревич. – Испортит он все дело! Езжай сам к Батыю.

– В том-то и задумка, что сначала с Батыем должен мой сын встретиться, – промолвил Юрий Игоревич. – Батый, конечно же, спросит у Федора, почто сам князь рязанский не приехал к нему на поклон. Федор на это скажет, мол, князь рязанский собирает дань, дабы не с пустыми руками прибыть в стан татарский. Как вернется Федор от Батыя, тогда и я к татарскому хану поеду. Нам ведь важнее время выиграть.

– А коль Батыга оставит Федора у себя в заложниках, что тогда? – спросил Всеволод Михайлович.

– Что ж, посидит мой сын в заложниках, покуда я с Батыем договариваться буду, – ответил Юрий Игоревич.

* * *

Юрий Игоревич такими словами напутствовал сына перед трудным и опасным делом:

– Гордыню свою, Федор, запрячь в себя поглубже, не к месту она теперь. В стане татарском длинных речей не молви. За тебя все скажут мои думные бояре Патрикей Федосеич и Любомир Захарич, они вместе с тобой поедут. Пусть Батыга увидит в тебе тихоню непутевого, заранее на все согласного. Ну, не хмурь брови-то! Слушай, что говорю! Нам ныне не до взбрыкиваний, помни об этом.

– Ладно, – хмуро произнес Федор, – уразумел я.

– Теперь главное, сынок, – добавил Юрий Игоревич, – по сторонам поглядывай. Велик ли стан у Батыя, где шатры стоят, где возы. Как одеты мунгалы, как вооружены. В каком состоянии их кони – все примечай. Для нас это сгодится, когда на Батыгу в лоб пойдем. Смекаешь?

Федор молча кивнул.

– Толмачом с тобой поедет мой сокольничий половчин Сентяк, – сказал сыну Юрий Игоревич. – Сентяк и степи знает, и на многих степных наречиях изъясняться умеет.

– Можно, я возьму с собой Апоницу? – промолвил Федор. – Он будет мне вместо оберега.

– Возьми, – кивнул Юрий Игоревич. – Пестун твой воин бывалый. И мне спокойнее будет.

Дружинник Апоница находился при Федоре с малых лет, обучая его ратному умению. За годы отрочества Федор так свыкся с Апоницей, что, возмужав, оставил его при себе на правах друга и телохранителя.

На другой день ранним утром с княжеского подворья выехало трое саней-розвальней, запряженных тройками крепких лошадей. Этот маленький обоз сопровождали пятнадцать всадников. Впереди на буланом коне ехал Федор Юрьевич в коротком меховом полушубке и собольей шапке. Рядом с Федором, чуть приотстав, уверенно правил вороным жеребцом плечистый одноглазый бородач в шапке с лисьей опушкой, надвинутой на самые брови. На нем поверх кольчуги был надет полушубок, сшитый из медвежьей шкуры. Это был Апоница.

Небольшой отряд промчался по заснеженным сонным улицам Рязани, лишь скрип полозьев и глухой топот копыт нарушали чуткую предрассветную тишину.

Было свежо и безветренно.

Из лошадиных ноздрей валил густой пар.

За городскими воротами тянулся санный путь мимо дремлющих деревенек и темных перелесков, теряясь в заснеженной дали. Это была дорога в Дикое поле.

Отъехав с полверсты, Федор остановил коня и бросил прощальный взгляд на Рязань. Он сдернул с головы шапку и перекрестился на блестящие купола Спасо-Преображенского собора, возвышавшиеся над бревенчатыми крепостными стенами и возносившие золоченые кресты к низкому хмурому небу, в котором уже занимался бледный зимний день.

«Пособи, Господь-Вседержитель, вынести все предначертанное мне судьбой!» – подумал Федор.

Апоница, тоже осадивший коня, широко зевнул, перекрестив при этом свой рот.

Глава пятнадцатая
Послы рязанские

Моисей не знал, радоваться ему или печалиться, узнав от рыжеволосого толмача, что отныне он и Яков будут служить славному хану Кюлькану. Моисея и Якова перевезли из ставки хана Бури в другой татарский стан, расположенный в двух верстах к югу.

– Повезло нам, младень, – сказал Яков Моисею. – Хан Кюлькан молод и горяч. Он непременно вперед рваться будет. Его тумен в татарском войске головной, как и тумен хана Бури. Хан Кюлькан наперед Батыя в русские земли вступит, а нам это на руку. – Яков подмигнул Моисею: – Как увидим наши леса, так и удерем от нехристей узкоглазых! В лесу-то мунгалы не столь прытки, как в степи.

Оказалось, что хан Кюлькан знает половецкий язык. Юный чингизид часто приглашал Моисея в свой шатер и расспрашивал его про обычаи русичей, про их вооружение и военную тактику. Моисей проникся невольной симпатией к хану Кюлькану, который держался с ним как с равным. Кюлькан угощал Моисея пловом и арзой – водкой из овечьего молока. Однажды хан Кюлькан позволил даже Моисею заночевать в своей юрте, желая побеседовать с ним еще и перед сном.

Каждый день конные разведчики мунгалов отправлялись в сторону приокских лесов.

По вечерам хан Кюлькан с помощью Моисея сверял данные своих лазутчиков с картой, нарисованной на желтом пергаменте. Это была карта окраинных русских земель. На пергаменте яркими китайскими красками были нанесены извилистые прожилки рек, широкие массивы лесов и непроходимые болота. Были отмечены все города и многие деревни Рязанского княжества.

Иногда для уточнения составляемой карты хан Кюлькан приглашал и Якова, но проку от него было мало. Яков лишь однажды в своей жизни побывал на Оке и то добрался только до Мурома, который стоит в окском низовье. Зато Яков прекрасно знал волжский речной путь и дороги, ведущие от Волги к главным городам Владимиро-Суздальского княжества.

Хан Кюлькан держал при себе Якова с расчетом, что тот может пригодиться ему, когда татарская конница через рязанские земли выйдет в Залесскую Русь.

Как-то поутру Яков растолкал спящего Моисея и взволнованным голосом сообщил ему, что в татарский стан прибыли послы от рязанского князя.

– Я подслушал, как об этом переговариваются стражи возле нашей юрты, – прошептал Яков, наклонившись к Моисею. – Во главе посольства стоит Федор, сын Юрия Игоревича. Это его старший, что ли?

– Да, старший, – протирая глаза, ответил Моисей. – Всего у рязанского князя двое сыновей и дочь-отроковица.

– Рязанцы хотят откупиться от Батыя данью, – продолжил Яков. – Стражники у нашей юрты восхищались богатыми дарами, привезенными Федором.

В душе Моисея всколыхнулась радостная надежда. Может, татары возьмут дань и обойдут Рязань стороной? Моисей сказал об этом Якову.

Купец с сомнением покачал головой:

– Вряд ли такое случится. Зачем Батыю довольствоваться малым, ежели он все может заграбастать? Эти мунгалы хуже диких разбойников!

В этот же день Моисею довелось самому увидеть рязанских послов.

Рязанцы были приглашены на пир в огромный шатер Бату-хана. Пришел на это пиршество и хан Кюлькан, взяв с собой Моисея.

Хан Бату сидел на золотом троне китайского императора. На нем была шелковая одежда, расшитая золотыми драконами, и шапка с высоким узким верхом, украшенная сверкающими драгоценными камнями. Слева от Бату-хана сидели на мягких подушках его жены – семь узкоглазых молодых женщин в ярких шелковых одеяниях и круглых отороченных мехом шапочках. По правую руку от Бату восседали одиннадцать царевичей-чингизидов, среди которых были четыре родных брата Бату, пять его двоюродных братьев, один внучатый племянник и сводный дядя. Этим сводным дядей и был хан Кюлькан, хотя по возрасту он был моложе Бату почти на девять лет.

Хан Кюлькан сидел на кошме между ханом Бури и Урянх-Каданом. Эта троица и здесь была неразлучна.

Позади трона и за спинами царевичей теснились знатные татарские военачальники в своих национальных одеждах и шапках. Вдоль войлочных стенок шатра расположились рядком на коврах, поджав под себя ноги, нойоны и ханские советники-мурзы.

В стороне от всех сидели шаманы, небритые и косматые, увешанные амулетами и погремушками.

У дверного проема стояло внутри и снаружи два десятка татарских воинов в блестящих доспехах, с саблями и короткими копьями.

Когда рязанские послы появились в ханском шатре, то им отвели место в центре шатра между двумя очагами, в которых трещало веселое пламя. Дым, поднимавшийся к отверстию в круглой войлочной кровле, смыкался над головами у русичей наподобие широкого сизого шлейфа. Отвратительного вида старуха-шаманка время от времени бросала в огонь какой-то порошок и бормотала заклинания.

Моисей уже знал, что мунгалы поклоняются огню и всех чужеземных послов обязательно обкуривают священным дымом.

Увидев всю татарскую знать, самого Бату-хана, его братьев и жен, Моисей совсем растерялся. Однако ему пришлось быстро собраться с мыслями, поскольку хан Кюлькан то и дело расспрашивал его вполголоса про Федора Юрьевича и про людей из его свиты. С небольшого возвышения, где сидели царевичи-чингизиды, рязанские послы были видны очень хорошо.

Послов было восемь человек. Моисею были знакомы в лицо только Федор Юрьевич и два седоусых боярина, которые часто бывали в тереме у рязанского князя. Остальные послы были ему незнакомы, хотя их внешний вид говорил о том, что это люди имовитые.

Перед тем как начать разговор с Бату-ханом, рязанские послы сняли шапки и отвесили низкий поклон. При этом Федор Юрьевич лишь слегка поклонился. Он был статен и могуч, возвышаясь среди прочих послов, подобно кряжистому дубу в окружении чахлого березняка. Старший сын рязанского князя пришел на встречу с Бату-ханом в роскошном кафтане из желтой золоченой парчи, на ногах у него были красные сафьяновые сапоги, узорный пояс был украшен золотыми накладными пластинками.

Моисей видел, как жены Бату-хана заерзали на подушках и начали перешептываться между собой, разглядывая синеглазого и золотоволосого Федора Юрьевича. Бату-хан был одногодком с Федором Юрьевичем, им обоим было по двадцать девять лет. Однако низкорослый и щуплый Бату-хан совершенно терялся в глазах женщин на фоне высокого красавца Федора Юрьевича.

Разговор между Бату-ханом и Федором Юрьевичем получился короткий. Повелитель татарской орды похвалил намерение рязанских князей покориться ему без сопротивления, пожелав при этом увидеть у своих ног отца Федора Юрьевича. Узнав, что Юрий Игоревич собирает дань, которую он намерен лично доставить в татарский стан, Бату-хан заулыбался и пригласил послов отведать его угощение.

Русичи уселись на ковре там же, где стояли. Было видно, как им непривычно сидеть, поджав ноги по-восточному.

Татарские слуги поставили перед рязанцами большие блюда с жареной бараниной, подносы с лепешками, сыром, изюмом и курагой. Послам раздали золотые чаши, наполненные кумысом.

Одновременно кушанья и напитки были принесены слугами и для татарской знати. Всей этой церемонией распоряжался баурчи, ханский стольничий. Баурчи стоял в сторонке, сложив руки на груди, и зорко следил, чтобы яства подавались в соответствии с рангом пирующих: лучшие куски мяса доставались Бату-хану, его женам и царевичам-чингизидам.

Жареное мясо знатные татары брали руками, вытирая жирные пальцы о мягкие белые полотенца или о голенища сапог. Лишь Бату-хану одна из его жен то и дело протягивала небольшую круглую чашку с водой, в которой он споласкивал пальцы.

Русичи, не привыкшие обходиться за трапезой без ножей и вилок, ели медленно, стараясь не заляпать жиром свои нарядные одежды.

Отвечая на вопросы любопытного хана Кюлькана, Моисей поведал ему все, что знал о боярах Любомире Захариче и Патрикее Федосеиче, а знал он о них очень мало. Немногим больше Моисей мог поведать и о князе Федоре. Впрочем, упоминание Моисеем того, что Федор Юрьевич женат на красавице-гречанке из рода византийских императоров, необычайно заинтересовало не только хана Кюлькана, но и прочих царевичей, с которыми тот поделился этим известием.

Моисей поглядывал на хана Бату, стараясь определить по выражению его скуластого круглого лица, доволен ли он приездом посольства из Рязани. Бату-хан смеялся над шутками братьев-царевичей, постоянно заговаривая с какой-нибудь из своих жен или обращаясь к кому-нибудь из нойонов. На рязанцев Бату-хан не обращал никакого внимания, словно их не было в шатре.

Вдруг кто-то из царевичей громко и развязно спросил о чем-то князя Федора.

Толмач перевел прозвучавший вопрос на русский язык:

– Светлый хан Берке желает знать, князь Федор, правда ли, что супруга твоя из семьи греческих василевсов?

– Правда, – ответил Федор после краткой паузы.

Моисей заметил, что при этом Федор отодвинул от себя жаркое и слегка нахмурился.

– Красива ли твоя жена, князь? – прозвучал вопрос от хана Бури.

– Красива, – промолвил Федор и нахмурился еще больше.

– Скажи, князь, что прелестнее у твоей жены, лицо или тело? – поинтересовался Гуюк-хан, смакуя маленькими глоточками кумыс из чаши.

Среди царевичей прошло оживление, они принялись со смехом переговариваться между собой и о чем-то спорить.

Федор хмуро проговорил, что не станет говорить об этом.

Гуюк-хан опять что-то сказал. Царевичи засмеялись еще громче.

Толмач перевел Федору сказанное Гуюк-ханом:

– Доблестный Гуюк-хан говорит, что в знак милости к тебе, князь Федор, он хочет взять в наложницы твою жену. У Гуюк-хана среди наложниц есть китаянки, туркменки, армянки, половчанки, а вот гречанки пока нет.

– Ну, так скажи ему от меня, что гречанке совсем не место в его задымленной юрте! – сердито произнес Федор, обращаясь к толмачу.

Толмач слегка запнулся, переводя на монгольский язык смелый ответ Федора Юрьевича.

Гуюк-хан свирепо зыркнул на князя Федора своими раскосыми глазами и что-то гневно прокричал татарской страже. Стражники ринулись было к Федору Юрьевичу, но были остановлены властным окриком Бату-хана.

Обращаясь к Гуюк-хану, Бату-хан заговорил с нескрываемой неприязнью в голосе. Гуюк-хан сидел, не смея поднять глаз, не смея возразить. Примолкли и остальные царевичи. В шатре водворилась гнетущая напряженная тишина, нарушаемая лишь треском горящих поленьев и резким голосом Бату-хана.

Моисей испуганно спрятался за спину хана Кюлькана.

Одна из жен Бату что-то сказала ему.

Бату-хан улыбнулся и через толмача обратился к Федору:

– Такой видный витязь достоин более высокой чести! Тебя, князь Федор, я готов взять к себе на службу, а твоя жена-красавица станет украшением моего гарема.

Произнеся это, Бату-хан вытянул вперед ногу в узорном башмаке с загнутым носком. Его узкие темные глаза миролюбиво и с ожиданием взирали на Федора Юрьевича.

– Князь, тебе следует поцеловать носок башмака у непобедимого Саин-хана в знак признательности за оказанную честь, – тоном, не допускающим возражений, сказал Федору Юрьевичу татарский толмач. – Так принято у нашего народа, – негромко добавил он, видя, что князь Федор не двигается с места.

– Такое раболепство не принято у нас, русичей! – резко промолвил Федор Юрьевич.

Князь встал на ноги, но кланяться явно не собирался. Бояре с двух сторон что-то сердито и настойчиво шептали Федору, теребя его за рукава кафтана, но Федор не желал их слушать.

Толмач пребывал в полнейшем замешательстве.

– Скажи своему хану: разве он одолел меня в битве, что желает владеть моей женой? – заявил толмачу Федор Юрьевич, не скрывая своего негодования. – Скажи ему, что у русичей недостойно отдавать своих жен на позор кому ни попадя! Я бесчестьем себя покрыть не хочу. У вас свой обычай, а у нас свой.

Царевичи и ханские советники с нетерпеливым ожиданием взирали на толмача, желая узнать, что сказал русский князь. Особенное нетерпение можно было прочесть на лице Гуюк-хана.

Толмач, запинаясь, перевел на монгольский сказанное князем Федором.

Едва толмач умолк, как по шатру прокатился гул гневных голосов. Татарская знать была возмущена дерзостью и неучтивостью Федора Юрьевича. Царевичи переглядывались между собой, жены Бату-хана перешептывались, толкая друг дружку локтями. Лишь Гуюк-хан криво усмехался.

Выслушав толмача, Бату-хан вскочил с трона как ужаленный. Он что-то быстро проговорил, указав рукой на дверь юрты.

– Великий Саин-хан говорит, что вы можете возвращаться домой, – обратился толмач к рязанским послам. – Вас никто больше не задерживает.

Отвесив прощальный поклон, русичи гурьбой двинулись к выходу из юрты. Впереди шел Федор Юрьевич с гордо поднятой головой.

Стража распахнула перед послами двойные плотные занавески на дверях.

Едва послы покинули ханский шатер, Бату-хан жестом подозвал к себе молодого плечистого военачальника в пластинчатом панцире и что-то прошептал ему на ухо. Военачальник поклонился и торопливо удалился из шатра.

Вскоре невдалеке от ханского шатра раздались звуки борьбы, лязг мечей, гортанные выкрики татарских воинов и громкая русская брань, потом раздался громкий предсмертный вскрик князя Федора.

Вся монгольская знать, забыв про яства, вслушивалась в то, что творилось за войлочной стенкой огромной юрты, на холодном зимнем воздухе. Где-то рядом, всего в полусотне шагов от ханской юрты, шла ожесточенная рукопашная схватка. Всем было понятно, что это нукеры Бату-хана безжалостно расправляются с рязанскими послами. Хрипы и стоны умирающих звучали в унисон яростным крикам монголов, которые подбадривали друг друга, стараясь одолеть какого-то неодолимого врага.

Беспокойство и раздражение отразились на лице у Бату-хана, который не мог понять, почему его нукеры так долго возятся с горсткой безоружных русов! Обеспокоены были и царевичи-чингизиды, слыша дикие вопли Батыевых нукеров, словно тех заживо резали на куски!

Наконец Бату-хан стремительно ринулся вон из шатра, опрокинув низенький стол с кушаньями, стоящий подле золотого трона. Следом за Бату-ханом толпой устремились царевичи, нойоны и ханские советники. Даже толстый баурчи и некоторые из слуг, одолеваемые любопытством, выбежали из шатра.

Зрелище, открывшееся Бату-хану и толпе татарской знати, могло потрясти кого угодно.

На истоптанном окровавленном снегу в разных позах лежали рязанские послы и гридни, сопровождавшие их в этой поездке. Мертвые русичи лежали, образовав круг, в центре которого лежал безжизненный князь Федор, заколотый в спину ударами копий. Из семерых гридней в живых оставался один, одноглазый и седовласый. Окруженный полусотней Батыевых нукеров, одноглазый рязанец отбивался столь храбро и умело, что это невольно вызывало восхищение. В одной руке у отважного рязанца был прямой славянский меч, в другой – кривая монгольская сабля. Два клинка, сверкая, как быстрые молнии, разили татарских воинов одного за другим. Отсеченные руки и головы так и разлетались в разные стороны, кровь брызгала фонтаном из разрубленных шейных артерий, раненые и умирающие ханские нукеры корчились со стонами у ног бесстрашного русича, который был неуязвим, словно разгневанный демон.

Поняв, что ни числом, ни умением им не одолеть столь опытного и смелого воина, Батыевы нукеры отпрянули по сторонам, похожие на свору псов, обложивших медведя-шатуна. Находясь в плотном кольце врагов, рязанец что-то хрипло выкрикивал, свирепо озираясь вокруг и потрясая двумя окровавленными мечами.

– Что он говорит? – спросил Бату-хан, дернув за рукав толмача.

– Этот русич спрашивает, где хваленый хан Батый? – ответил толмач. – Пусть он выйдет и сразится с ним! Еще этот безумец спрашивает, где же храбрейшие из татар? Мол, его окружают лишь жалкие трусы!

К Бату-хану протолкался его брат Тангут.

– Повелитель, позволь моим нукерам прикончить этого наглеца! – Тангут ткнул пальцем в одноглазого рязанца. – Позволь, и через несколько минут тебе поднесут отрубленную голову этого уруса!

– Действуй, брат! – Бату-хан милостиво кивнул. – Но пусть твои нукеры захватят этого русича живым. Я хочу поговорить с ним.

Тангут быстро созвал своих телохранителей и, размахивая руками, велел им показать, на что они способны, как умелые воины.

Нукеры Тангута, коих было не меньше тридцати человек, скопом набросились на одноглазого рязанца. Их смелый порыв натолкнулся на сверкающий и лязгающий непреодолимый барьер из двух мечей. Рязанец рубил, колол и подсекал воинов Тангута, успевая уворачиваться от их ударов, при этом поворачиваясь в разные стороны с такой стремительностью, какой от него трудно было ожидать при его возрасте и мощном телосложении. В первые же секунды схватки трое нукеров Тангута упали наземь замертво, еще пятеро поспешно отползли в сторону, получив колотые и резаные раны.

Неожиданно монгольский меч в руке рязанца обломился возле самой рукояти при нанесении очередного рубящего удара. Воины Тангута воспользовались этим моментально. Кто-то бросился на рязанца сзади, кто-то схватил его за обезоруженную левую руку, сразу двое нукеров схватили русича за ноги. Какой-то ловкий нукер мастерским ударом своей сабли выбил меч из руки одноглазого великана.

Тангут и его брат Берке торжествующе расхохотались при виде этого.

Однако схватка на этом не прекратилась. Оставшись без оружия, рязанец пустил в ход свои сильные руки, расшвыривая воинов Тангута, как маленьких детей. Одного из нукеров русич схватил за ноги и, подняв его над головой, принялся раскручивать в воздухе эту орущую от страха живую дубину, нанося ею удары направо и налево. Каждый такой удар сбивал с ног разом по трое-четверо татарских воинов, которые падали друг на друга, как большие тряпичные куклы.

Веселье в свите Бату-хана мигом потухло, никто из знатных монголов доселе не встречал такого непобедимого силача. Тангут, брызгая слюнями, свирепо орал на своих нукеров, обзывая их грязными словами.

– Что вообще могут эти жалкие буряты и ойроты?! – презрительно воскликнул Гуюк-хан. – С этим силачом запросто совладают мои нукеры! Светлейший, позволь мне сделать тебе приятное. – Гуюк-хан слегка поклонился Бату-хану, прижав ладонь к груди.

Бату-хан молча кивнул, поправив на своих плечах белую песцовую шубу, которую накинула на него одна из его жен, прибежавшая из шатра.

Нукеры Тангута были родом из бурят и ойротов, эти лесные племена были покорены еще Чингис-ханом. При распределении владений между потомками Чингис-хана земли ойротов и бурятов стали наследственным улусом Тангута.

Нукеры Гуюк-хана набросились на рязанца не с оружием в руках, а с шестами и веревками. Сначала они жердями сбили могучего русича с ног, затем связали ему руки. Точно так же воины Гуюк-хана ловили и приводили в становища молодых лосей и оленей, чтобы к какому-нибудь торжеству под рукой всегда была свежая дичина. Этому они научились на своей родине в лесистых горах Хангая и у истоков реки Орхон. Нукеры Гуюк-хана были из племени кераитов, а все кераиты были прирожденными охотниками.

Когда связанного рязанца подвели к Бату-хану, тот долго молча разглядывал его, словно перед ним был диковинный зверь.

Наконец Бату-хан пожелал узнать имя плененного богатыря.

– Его зовут Апоница, – сказал толмач. – Он незнатного рода и всю жизнь служил князю Федору, который вырос у него на глазах.

– Ты очень храбрый воин! – обратился Бату-хан к Апонице. – Ты сед, но крепок и ловок. Пойдешь служить ко мне? Твой князь все равно уже мертв.

Толмач перевел сказанное Батыем на русский язык.

Апоница отрицательно мотнул головой, с холодной ненавистью глядя на Бату-хана из-под растрепанных седых прядей.

– Отпустите его! – распорядился Бату-хан. – Пусть едет в Рязань и скажет рязанскому князю, что я жду его с данью. Да пусть рязанский князь прихватит с собой свою дочь и вдову князя Федора, тогда он получит мир от меня.

Горделиво повернувшись, Бату-хан направился было обратно в шатер, но его остановил окрик его брата Тангута, воины которого обнаружили среди мертвых рязанцев одного израненного и недобитого.

– Велишь ли добить этого уруса, повелитель? – спросил Тангут.

– Нет, не трогайте его, – сказал Бату-хан. – Отправьте этого раненого уруса в Рязань вместе с одноглазым.

Находившийся в толпе татар Моисей видел, как нукеры Гуюк-хана освободили от веревок Апоницу, положили в сани израненного боярина Любомира Захарича. Татарские конюхи привели три лошади и принялись расторопно запрягать их в сани.

Все это время Апоница стоял над бездыханным телом Федора Юрьевича, не сдерживая своих рыданий.

Когда кони были запряжены, Апоница сел в сани и щелкнул вожжами – длинногривая гнедая тройка стремительно сорвалась с места.

Был декабрь 1237 года.

Глава шестнадцатая
Угроза Бату-хана

Апоница со слезами на глазах поведал Юрию Игоревичу о том, как безбожные мунгалы закололи копьями его сына.

Старая княгиня Агриппина Ростиславна, мать Юрия Игоревича, слегла в постель после столь печальной вести. Жена Юрия Игоревича, Агриппина Давыдовна, в это время пребывала в Пронске, поэтому тяжелая весть о смерти старшего сына до нее пока не дошла.

Разговор с израненным боярином Любомиром Захаричем у Юрия Игоревича не получился.

На расспросы Юрия Игоревича о том, как вел себя Федор в ставке Батыя, Любомир Захарич откровенно ответил:

– Неразумно вел себя твой сын, княже. Дерзил Батыге и братьям его, советов наших не слушал. Может, и удалось бы нам столковаться с Батыем, кабы Федор оказался посговорчивее.

– В чем же мой сын не пожелал уступать Батыю? – спросил Юрий Игоревич, нервно теребя свою короткую бороду.

– Батый и его братья заинтересовались супругой Федора, стали выспрашивать о ней, видать, падки нехристи на женскую красу, – молвил боярин Любомир, полулежа в кресле, куда его осторожно усадили княжеские челядинцы. – Батыга пожелал видеть Евпраксию среди своих наложниц. Федору благодарить бы Батыгу и в ноги бы ему кланяться, дабы задобрить его душу поганскую. Так нет! Федор и кланяться не стал, и заявил еще, что не место Евпраксии в юрте татарской. Вот Батыга и взбеленился!

– Ты же знаешь, боярин, что Федор в жене своей души не чаял, как он мог отдать ее Батыю! – воскликнул Юрий Игоревич. – И откель татары прознали про Евпраксию?

– Не ведаю, княже, – ответил Любомир Захарич. – Я так мыслю, что не место чувствам там, где речь идет о жизни и смерти множества русских людей. Ты посылал нас не спорить с Батыем, но договариваться с ним, чтобы время выгадать. А Федор, одержимый гордыней, так и не понял, с кем имеет дело, и поплатился за это головой! – Сделав резкое движение рукой, боярин Любомир поморщился от боли. Физическое страдание, видимо, добавило ему раздражения, поэтому он сердито добавил: – Кабы отдали бы Евпраксию в наложницы, то и Батыгу умаслили бы, и время выгадали. Но сын твой, княже, все испортил своим глупым упрямством. Теперь Батый на Рязань пойдет. И все едино Евпраксия ему достанется.

– Достанется, говоришь! – разозлился Юрий Игоревич. – А ты вот это видел, боярин! – Князь сунул кукиш под нос Любомиру Захаричу. – Не получит Батыга Евпраксию! Я этому выродку отомщу сторицей за смерть Федора. Наведу полки рязанские на татарский стан! Коль пособит Господь, своим мечом порублю Батыгу на куски!

– Остынь, княже! – промолвил Любомир Захарич. – Ты не видел стан татарский, а я видел. Сила у Батыги несметная! Одним нам без суздальцев не выстоять, Бог свидетель.

– Не стращай меня, боярин! – отмахнулся Юрий Игоревич. – И половцы в былые времена к нам жаловали в несметном числе, и мордва, и булгары… Да токмо стоит Рязань и поныне!

– Самое лучшее, князь, по моему разумению, это попытаться замириться с Батыем, – сказал Любомир Захарич. – Вновь отвезти дары богатые в стан татарский и вместе с дарами – Евпраксию. Может, тогда подобреет Батыга. Заодно и тело Федора выдаст.

Однако Юрий Игоревич был одержим одной-единственной мыслью: сражаться с татарами! Истреблять подлых мунгалов, где только придется! Мстить Батыге за смерть любимого сына!

После беседы с боярином Любомиром Юрий Игоревич собрал на совет князей и воевод. Кратко поведав собравшимся о гибели Федора, Юрий Игоревич затем заявил, что не станет дожидаться прихода татар за стенами Рязани, но ударит по становищу Батыя без промедления со всеми конными и пешими полками.

– Ныне снег валит, это нам на руку, ибо лошади у татар низкорослые, резво скакать по сугробам не смогут, – молвил Юрий Игоревич с воинственным блеском в очах. – Батый и его братья небось полагают, что у князей рязанских не достанет мужества выйти в поле против всего татарского войска. Вот мы и накажем нехристей узкоглазых за их самонадеянность, свалившись на них как снег на голову!

Всеволод Михайлович и Юрий Давыдович были несказанно изумлены услышанным из уст всегда такого осмотрительного в ратных делах Юрия Игоревича. Такой дерзновенной смелости они от него не ожидали! Не меньше был изумлен и родной брат Юрия Игоревича, Олег Игоревич.

– Разума ты лишился, брат! – сказал Олег Игоревич. – Хочешь все рязанское воинство в неравной сече положить? На внезапность да на сугробы уповаешь, а того не ведаешь, что Батыга, может, токмо и ждет, когда полки рязанские в степь выйдут. Не ты ли говорил, что ныне рязанцам одной храбрости мало, надо бы еще и хитрость употребить. Договариваться надо с Батыем, а не на рожон лезть!

– Коль ты робеешь, брат, я тебя силой в сечу не тяну, – промолвил Юрий Игоревич. – Можешь возвращаться к себе в Белгород. Ступай с Богом! Промышляй сам, как сберечь от татарской напасти град свой.

Решительно поддержал своего дядю коломенский князь Роман Ингваревич. В свои двадцать семь лет старший сын Ингваря Игоревича уже имел немалый ратный опыт. Ему довелось поучаствовать во многих княжеских распрях, отражать набеги половцев, ходить в походы на мордву и черемисов. Юрий Игоревич удержался на рязанском столе во многом благодаря ратному умению своего старшего сына Федора и племянника Романа Ингваревича, которые победили в сражениях всех своих двоюродных дядей, стремившихся отнять Рязань у потомков Игоря Глебовича.

Роман Ингваревич пристыдил своего другого дядю Олега Игоревича, который убоялся неведомых мунгалов, даже не скрестив меч с ними! Он одобрил дерзкий замысел Юрия Игоревича, пояснив, что, как бы ни было огромно татарское войско, голова у этого войска все равно одна. И голова эта – Батый.

– Убьем Батыя, тогда мунгалам будет уже не до Рязани, – заявил Роман Ингваревич. – Батыевы братья начнут судить да рядить, кому из них главенство держать, может, в споре том и за мечи возьмутся. У степняков кровь горячая. А коль дойдет у Батыевых братьев до кровопролития, тогда и орда татарская рассыплется, развеется, как мякина по ветру.

С Романом Ингваревичем согласился его брат Глеб Ингваревич, такой же храбрый рубака.

– Что и говорить, братья, Батый – грозный враг! – промолвил Глеб Ингваревич. – Однако же он не из железа сделан, а значит, смертен, как все люди. Коль внезапно обрушимся мы всеми полками на стан татарский, то, может, и пробьемся до самого Батыева шатра. Может, кого из братьев Батыевых посечем. Надо токмо подобраться к нехристям тихо, без шума. Лучше всего ночью, перед рассветом.

– Сможем ли мы подойти неприметно к стану татарскому? – выразил сомнение юный Кир Михайлович. – Дозоры у татар, чай, дремать не станут.

– Сможем, – уверенно проговорил Юрий Игоревич. – Мунгалы раскинули стан свой возле Черного леса. Лесными тропами ратники наши и подкрадутся к Батыевой ставке.

– А наши конные полки ударят на татар с южной степной стороны, – вставил Роман Ингваревич. – Оттуда татары уж точно не ждут никакой опасности.

Юрий Игоревич расстелил на столе широкий кусок отбеленного холста, затем, взяв из печи уголь, он уверенными штрихами стал наносить на грубую ткань извилистый берег Оки, ее степные притоки, пограничные городки, Черный лес, вклинившийся в степное раздолье, и дороги, ведущие к этому лесу со стороны Рязани, Мурома и Пронска.

Князья сгрудились вокруг стола, глядя, как на холст ложатся длинные стрелки, обозначавшие направление движения русских полков. Говорили в основном Юрий Игоревич и Роман Ингваревич, обсуждая, как вернее всего совершить глубокий охват конными дружинами Батыева стана, как не заплутать в ночном лесу пешим полкам, какими сигналами обмениваться дозорным.

Из воевод, приглашенных на военный совет, лишь двое одобряли намерение Юрия Игоревича. Это были Сбыслав Иванович, верный соратник Романа Ингваревича во всех походах, и Супрун Савелич, гридничий рязанского князя. Все прочие воеводы с хмурым видом восседали на скамьях, видя, что князья не намерены прислушиваться к их советам и здравым речам.

Безучастно сидел в стороне и Олег Игоревич, то и дело прикладываясь к липовому ковшу с квасом. По его лицу было видно, что он остался при своем мнении и не желает участвовать в обсуждении этого заведомо гиблого замысла.

* * *

Присутствовал на этом военном совете и боярин Бронислав вместе с братом Веринеем. После окончания совета, когда бояре рязанские стали расходиться по домам, Бронислав намеренно задержался в княжеском тереме, желая переговорить с Давыдом Юрьевичем с глазу на глаз.

Бронислав довольно долго ожидал, когда князь Давыд выйдет из отцовских покоев, где князья расспрашивали Апоницу о том, что он видел в татарском стане. Бронислав и Давыд столкнулись в одном из полутемных переходов терема, ведущего к лестничному пролету со второго яруса на первый.

Бронислав без обиняков стал расспрашивать Давыда про свою сбежавшую жену. Не у него ли в Ольгове скрывается Саломея?

– Не по себе ты жену выбрал, боярин, – сдвинув брови, заговорил Давыд. – Не люб ты Саломее, вот и сбежала она от тебя. Забудь о ней, мой тебе совет. Не вернется к тебе Саломея, даже не надейся.

Бронислав смерил Давыда надменно-презрительным взглядом.

– Ишь, какого заступника сыскала себе Саломея! Думаешь, управы на тебя не найдется, младень! Полагаешь, что я так просто уступлю тебе Саломею?

– Могу дать тебе отступное за Саломею, боярин, – промолвил Давыд, спокойно выдержав взгляд Бронислава. – Цену назови.

– Саломея мне – жена венчанная, и торговаться с тобой за нее я не собираюсь! – гневно проговорил Бронислав. – Закон на моей стороне, княжич. Либо ты возвращаешь мне Саломею добром, либо…

– Либо что? – Давыд усмехнулся. – На поединок меня вызовешь?

Усмешка Давыда задела Бронислава за живое. Однако перейти к оскорблениям и тем более пустить в ход кулаки Бронислав не решился. Здесь, в княжеском тереме, за Давыда горой встанут челядь и отцовские дружинники. Брониславу могут не только бока намять, но и в темницу его посадить за дерзость. Юрий Игоревич ныне от горя сам не свой, поэтому он дотошно разбираться не станет, что к чему, тем более винить своего младшего сына перед Брониславом.

– Бог нас с тобой рассудит или княжеский суд, младень, – после краткой паузы сердито сказал Бронислав. – Вот управимся с татарами, и я тогда привлеку тебя к ответу за дела твои грязные! К тому времени вернется из Чернигова Ингварь Игоревич, уж он-то меня поддержит…

Не желая продолжать этот разговор, Давыд двинулся дальше по коридору.

– Я погляжу, что ты запоешь, злыдень, когда тебя лишат стола княжеского! – зло бросил ему вслед Бронислав. – Ингварь Игоревич церемониться с тобой не станет!

Давыд обернулся на ходу:

– Что было, то было, боярин. А что будет – увидим!

Братья Бронислава единодушно советовали ему не задирать Давыда Юрьевича теперь, когда над Рязанью нависла угроза татарского нашествия. И про сбежавшую Саломею братья советовали Брониславу на время забыть. Мол, все равно она никуда от Бронислава не денется.

* * *

В этот день Пребрана, Стояна и Устинья решили навестить свою замужнюю подругу Фетинью.

На широкой улице, ведущей к Спасо-Преображенскому собору, девушки были вынуждены остановиться.

По улице со стороны Исадских ворот сплошным потоком двигалась конная и пешая рать с поднятыми кверху копьями. На фоне пушистого белого снега ярко алели червленые щиты ратников и красные плащи конных дружинников.

– Глядите, какой красивый витязь! – воскликнула Стояна, указав рукой на молодого воина в блестящем панцире и шлеме, который проезжал мимо на белом коне в окружении суровых бородачей в кольчугах, разномастные лошади которых так и напирали на толпу зевак.

– Это Олег Красный, сын Ингваря Игоревича, что княжит в Перевитске, – промолвил какой-то верзила в потертом полушубке, оказавшийся рядом с тремя подружками.

Войско прошло, направляясь в сторону детинца. Теснившиеся у заборов люди вновь направились по своим делам.

Однако у всех на устах была одна тревога:

– Слыхал, сосед, в Исадах полки муромского князя стоят? Ныне вот Олег Красный в Рязань с ратью пожаловал. К чему бы это?

– Похоже, собираются князья двинуться на татар, что у Черного леса стоят.

– Слыхали, хан Батыга Нузу спалил дотла?..

– Когда же это случилось?

– По слухам, вчера.

– О силы небесные! Что же будет-то?..

Обрывки подобных разговоров подруги слышали на каждом углу. О том же люди судачили на торжище, мимо которого трем подружкам пришлось пройти. В этом самом людном месте Рязани было немало приезжих из Пронска, Ольгова, Белгорода, Исад и окрестных деревень. Кто-то уже имел возможность увидеть в степном раздолье за Окой неведомых наездников на низкорослых лохматых лошадях. Иные наблюдали дымы татарского стана на месте разоренного пограничного городка.

Тревога ходила по всей Рязани, стучалась в каждый дом.

Фетинья стала угощать подруг липовым медом и пирогами, стряпать которые она была большая мастерица. Супруга ее дома не было. Зато была ее младшая сестра Варвара, которая хоть и сидела за столом вместе с гостями, но в общий разговор не вступала.

– Отец-то наш каждый день то во хмелю, то с похмелья. Вот матушка и спровадила Варьку ко мне, чтобы она непотребных слов от него не слышала, – сказала Фетинья подругам, когда Варвара вышла во двор за водой.

Посудачить вволю подружкам не довелось.

Зимний день короток. Вскоре погасли солнечные лучи за окнами, из всех углов повылезали таинственные тени.

А тут еще Ивор Бокшич из мастерской пришел, смурной и усталый.

Гостьи стали прощаться с Фетиньей.

Фетинья решила проводить подруг до ворот.

– Шубейку накинь! – строго окликнул Фетинью Ивор Бокшич, видя, что та собралась выскочить на холод в одном платье и платке.

– Заботливый он у тебя! – шепнула Пребрана Фетинье уже на ступенях крыльца.

– Так и должно быть, – улыбнулась Фетинья.

Выждав, когда Устинья и Стояна выйдут за ворота, Фетинья придержала Пребрану за рукав ее заячьей дохи.

– Слышь-ка, Пребрана, – негромко промолвила Фетинья. – Я хочу, чтобы ты стала крестной матерью моему первенцу. Ведь кабы не твоя мать, то не видать бы мне своего счастья.

– Я согласна, – сказала Пребрана.

Обрадованная Фетинья расцеловала Пребрану в обе щеки.

* * *

Страшный дар привез Юрию Игоревичу сотник Лукоян, который угодил в плен к татарам во время штурма Нузы. Сотник привез в Рязань отрубленную голову воеводы Воинега. Это было предупреждение князьям рязанским от Бату-хана.

– Мне велено передать, коль не дождется Батый изъявления покорности от рязанских князей, то будет вынужден обнажить свою саблю, – сказал Лукоян на собрании князей. – Покуда же Батый лишь взялся за рукоять своей сабли. Именно так следует понимать взятие татарами Нузы.

В гриднице, кроме Юрия Игоревича, находились Юрий Давыдович, Всеволод Михайлович с обоими своими братьями, Давыд Юрьевич и трое братьев Ингваревичей: Роман, Глеб и Олег Красный.

– Так ты говоришь, Батый пощадил тебя из-за храбрости твоей, – обратился к сотнику Всеволод Михайлович. – Сколько же татар ты перебил?

– Восемь или девять, может, больше, – устало промолвил Лукоян, сидя на стуле возле длинного стола. Он еще не успел отдохнуть после трудной дороги.

– А другие храбрецы, кроме тебя, в дружине Воинега были? – спросил Юрий Игоревич.

– Были, – ответил Лукоян, – токмо все они полегли в битве. Один я в живых остался. Кабы не сломался мой меч, то не взяли бы татары меня в плен.

– Что сказал тебе Батый, когда тебя привели к нему? – прозвучал вопрос муромского князя.

– Батый сказал мне через толмача, что он будет пить кумыс и думать, какой смерти меня предать, – молвил Лукоян. – Тем временем ханские слуги складывали рядком всех убитых при взятии Нузы мунгалов. Батый осмотрел мертвецов и велел сжечь их на костре, такой у татар обычай. При этом колдуны ихние били в бубны и плясали с дикими завываниями.

– Тьфу, мерзость какая! – вырвалось у Всеволода Михайловича.

– Что было дальше? – поинтересовался Юрий Игоревич.

– Предложил мне Батый испить кумыса из своей чаши, но я отказался, – продолжил Лукоян. – Тогда Батый предложил мне стать его нукером. Я опять отказался. После этого Батый велел снять с меня веревки и отпустить. Мунгалы дали мне коня, и шестеро Батыевых нукеров сопровождали меня почти до самой Оки. Перед тем как повернуть обратно к своему стану, мунгалы вручили мне кожаную сумку и передали устное послание от Батыя к рязанскому князю.

Я-то поначалу думал, что в сумке еда мне на дорогу. А когда заглянул внутрь, вижу, там лежит голова Воинега. Заплакал я тогда от бессилия своего, так в слезах до самой Рязани и ехал.

Лукоян тяжело вздохнул.

– Ступай, друже, – сказал сотнику Юрий Игоревич. – Отоспись. Скоро у тебя будет возможность поквитаться с нехристями и за Воинега, и за соратников своих.

Когда сотник скрылся за дверью, Юрий Игоревич обвел присутствующих долгим взглядом и промолвил:

– Значит, татары уже возле Нузы стоят, от Рязани в двадцати верстах, а от Белгорода – в пятнадцати. В нетерпении пребывает Батый, торопит нас с выдачей дани и изъявлением покорности. Что делать станем, братья?

– Медлить больше нельзя, пора выдвигать полки к Черному лесу и ударить на татар! – решительно проговорил Роман Ингваревич.

– Так ведь не все еще ратники подтянулись к Рязани, – заметил Глеб Михайлович, средний брат пронского князя. – Надо бы еще обождать денек-другой.

– Нельзя более ждать! – возразил Роман Ингваревич. – Коль расчухают мунгалы, что мы силу ратную против них собираем, мигом вся их орда в одном месте соберется и к сече изготовится. Пока же станы татарские по степи разбросаны, а это нам на руку, братья.

– Роман прав, – сказал Юрий Игоревич, – пора за мечи браться, други мои. Несметную рать нам все равно не собрать, а посему лишь на внезапность и храбрость уповать нам приходится. Давайте же урядимся, в каком порядке полки наши на татар выступят, кто с головным полком пойдет, кто фланги держать будет, кому в дальний охват идти. Примерное расположение становищ татарских мы знаем. Самый ближний стан мунгалов передвинулся к Нузе, как выяснилось ныне. Самый дальний где-то в степи, у истоков реки Воронеж. Батыев стан где-то возле Черного леса…

Князья расстелили на столе нарисованную на холсте углем карту местности к югу от Оки и собрались вокруг нее плотным кругом. Было решено, что на татарский стан близ Нузы нападут полки муромского князя и князя белгородского. Князья пронские и основная рязанская рать во главе с Юрием Игоревичем должны были выйти к Черному лесу в обход Нузы, чтобы ударить по главной Батыевой ставке. Братьям Ингваревичам с их конными дружинами предстояло совершить скрытный обходной маневр по заснеженной степи, чтобы обрушиться на Батыев стан с южной стороны.

После совещания князья все вместе отправились в Успенский храм, чтобы помолиться у алтаря об успехе своего дерзновенного замысла. Князья знали, что не все из них вернутся обратно после столь неравной битвы. Может случиться, что и никто из них назад не вернется. Однако слова Юрия Игоревича, сказанные им перед молебном, только укрепили князей в их смелом намерении потягаться в сече с Батыевой ордой.

«Братья, лучше нам в сече принять смерть доблестную, нежели быть в воле поганого Батыя!» – сказал рязанский князь.

Эта фраза Юрия Игоревича не затерялась в безвестности, но была услышана в тот день многими рязанцами и впоследствии попала на страницы летописи, повествующей о татарском нашествии на Рязанское княжество.

* * *

Полки муромского и белгородского князей двигались к Нузе вдоль Оки. После утомительного дневного перехода муромцы и белгородцы расположились станом в сосновом бору в опустевшей деревне Ярустово, жители которой спешно ушли отсюда в Исады и Белгород, прознав, что татары спалили Нузу. От Ярустова до Нузы было не более семи верст.

С полудня и до вечера валил снег. Небо было затянуто плотным пологом из туч. В тишине и безветрии густой снегопад приглушал и без того блеклые краски хмурого зимнего дня.

Князья устроились на отдых в избе здешнего ратайного старосты, сын которого еще в Исадах присоединился к муромо-белгородскому воинству. Юношу звали Улеб. Он хорошо знал окрестности вокруг Ярустова, поэтому был зачислен в передовые дозорные.

Юрий Давыдович сидел на табурете возле печи-каменки, в которой гудело сильное пламя, пожирая сухие березовые поленья. Муромский князь был высок и сухопар. В свои пятьдесят с небольшим он был все так же вынослив и неутомим, каким был и в молодые годы. Чего нельзя было сказать про его двадцатилетнего сына Олега, который едва прилег на скамью у дальней стены, так и заснул, сраженный сильной усталостью.

В углу на другой скамье похрапывал Олегов стремянной, совсем юный отрок.

– Ну и воители! – усмехался Олег Игоревич, поглядывая на княжича и его стремянного, спящих беспробудным сном. – И двадцати верст верхом не проехали, а уже без сил попадали! Как же они против татар выйдут, а?

Олег Игоревич облокотился на край стола, взглянув на муромского князя. По сравнению с Юрием Давыдовичем белгородский князь был более широк в плечах, более грузен, поскольку был падок на хмельное питье и жирные яства. В свои сорок девять лет Олег Игоревич выглядел значительно старше своих лет благодаря тучности, а также густым усам и бороде.

– Пусть поспят, сил наберутся, – проговорил Юрий Давыдович, не оборачиваясь к белгородскому князю. – Да и ратникам нашим передохнуть нужно перед решающей сечей.

– Не разминуться бы нам с полками Юрия Игоревича и Всеволода Михайловича, брат, – обеспокоенно промолвил Олег Игоревич. – К тому же в темноте можно своих за татар принять, а татар за своих. Не дело это в ночь-полночь на врага идти. Нет, не дело!

Юрий Давыдович никак не отреагировал на сказанное Олегом Игоревичем, задумчиво глядя на огонь в печи.

Когда совсем стемнело, снегопад прекратился.

Вскоре вернулись дозорные, приведя с собой пленного татарина.

Как выяснилось, сидевшие в засаде русичи обнаружили пятерых конных мунгалов, крадущихся лесной просекой к Ярустову.

– Четверых нехристей мы убили, а одного взяли живьем на всякий случай, – сказал князьям глава дозора.

Похвалив дозорных за бдительность, Юрий Давыдович велел им и дальше сидеть в засаде у просеки.

– Через часок-другой поднимем полки и двинемся по этой просеке к Нузе, – сказал муромский князь, подмигнув Олегу Игоревичу. – Мунгалы будут ждать возвращения своего дозора, а дождутся наших мечей и копий!

– Надо бы расспросить у пленника, много ли татар в стане близ Нузы? – проговорил Олег Игоревич, не скрывая своего беспокойства. – Ежели нехристей там тьма-тьмущая, то не одолеть нам их. У нас всего-то пять сотен конников и две тыщи пешцев.

– Одолеем, брат. Не робей! – уверенно промолвил Юрий Давыдович. – И ночь нам в подмогу, и глубокий снег. Лучше приляг, вздремни. Силушка скоро понадобится, брат.

* * *

Сразу после выступления из Рязани мысли и чувства Юрия Игоревича заполнила какая-то гнетущая пустота, схожая с полнейшим безразличием. Воеводы что-то говорили ему о численности собранных ратников, о том, что конные дозоры уже выдвинулись в сторону Дикого поля, о каких-то добрых предзнаменованиях… Юрий Игоревич выслушивал каждого из воевод с ничего не выражающим лицом, молча кивая. Если его спрашивали о чем-то, он или отмалчивался, или отвечал невпопад.

Старшие дружинники переглядывались между собой, не скрывая своей обеспокоенности: мол, битва предстоит с сильнейшим врагом вдалеке от Рязани, а князь рязанский что-то явно не в себе. Как он с таким настроем полки в сечу поведет?

Гридничий Супрун ворчал на бояр втихомолку:

– Отстаньте вы от князя! Видите, не до вас ему. Он уже простился с бренным своим существованием и готовится, утолив жажду мести, воссоединиться с любимым сыном Федором в небесных райских кущах.

У городка Ольгова рязанская рать соединилась с войском пронских князей и дружиной Давыда Юрьевича. Пронские князья привели четыреста конников и полторы тысячи пешцев. В дружине молодого Давыда Юрьевича было семьдесят гридней.

Полки растянулись на извилистой дороге, направляясь к пограничному городку Суличевску, от которого до Черного леса было меньше девяти верст.

Из-за густого снегопада видимость была очень плохая, от этого создавалось впечатление, что рязанская рать уходит в белую снежную мглу.

Облепленные снежными хлопьями, пешие ратники в шубах поверх кольчуг и островерхих шлемах шли где строем, где вразброд, забросив за спину овальные щиты. Шли в молчании, берегли силы. Конные дружинники двигались в голове войсковой колонны по четыре всадника в ряд. Печально и грозно взирали на снежные вихри лики Спасителя и святых угодников на багрово-пурпурных княжеских стягах.

К Суличевску полки подошли уже в сумерках. В городке стоял отряд пограничной стражи числом в полсотни воинов.

Вместиться в кольцо крепостных стен, вздымающихся на обрывистом берегу речки Суличи, вся рязанская рать не могла, поэтому войско расположилось на отдых прямо на заснеженной равнине, а в городок въехали лишь князья со своей свитой.

В доме местного воеводы было довольно жарко от двух протопленных печей. Князья сняли шубы и шапки, расселись в просторной горнице с низкими потолочными балками и маленькими слюдяными оконцами.

– Ну вот, до мунгалов один бросок остался, – сказал Всеволод Михайлович, стирая широкой ладонью с лица и усов капельки холодной влаги, в которую превратились в теплом помещении снежные хлопья. – Теперь дождемся полуночи, братья. Тем временем лазутчики наши прощупают подходы к становищам татарским. Ежели выступим после полуночи, то как раз к рассвету пожалуем в гости к нехристям нежданно-негаданно! Токмо бы Роман Ингваревич с братьями своими в степи не заплутал.

– Этот не заплутает! – уверенно проговорил Глеб Михайлович, снимая сапоги, чтобы дать отдых ногам. – У этого нюх и хватка, как у волка!

– Сколько всего всадников под стягами братьев Ингваревичей? – обратился Всеволод Михайлович к Юрию Игоревичу.

Тот в этот момент пил медовую сыту из глиняной кружки и не расслышал вопроса.

На вопрос пронского князя ответил гридничий Супрун, находившийся тут же:

– Около девяти сотен конников, княже. Дружина покойного Федора Юрьевича ушла с ними же.

– Эти будут мстить мунгалам лютой местью! – развалившись на скамье, заметил Глеб Михайлович. – У князя Федора все гридни как на подбор! С такими воинами и сам черт не страшен!

На какое-то время в горнице повисло молчание, нарушаемое лишь треском горящих лучин и лязганьем бруска о клинок. Это Супрун точил свой кинжал.

– Интересно, гонец рязанский уже добрался до Владимира? – задумчиво произнес юный Кир Михайлович, взглянув на старшего брата.

Поймав этот взгляд, Всеволод Михайлович вновь обратился к Юрию Игоревичу:

– Скажи, брат, кого ты направил посланцем ко князю Георгию?

– Оверьяна, старшего сына моего тысяцкого Веринея Дерновича, – ответил Юрий Игоревич. – Он и смел, и расторопен, за словом в карман не полезет.

Скрипнула дверь, и в горницу вошел здешний воевода Яробор. На нем был короткий полушубок из волчьего меха, на голове шапка с бобровой опушкой, на ногах – мягкие половецкие сапоги.

– Снегопад прекратился, княже, – сказал воевода, обращаясь к рязанскому князю.

* * *

Каждодневно общаясь с ханом Кюльканом, Моисей как-то незаметно вошел в близкое его окружение. Он уже запросто общался с начальником телохранителей Кюлькана, длинноволосым крепышом Боролдаем. По-приятельски относился к Моисею и Хоилдар, глава всех ханских слуг. Свел Моисей знакомство и с Тулусун-хатун, любимой из жен хана Кюлькана. Именно ее хан Кюлькан взял с собой в этот поход, оставив остальной свой гарем в своем родовом улусе близ истоков Черного Иртыша.

Тулусун-хатун по вечерам частенько развлекала хана Кюлькана игрой на трехструнном хуре и пением монгольских песен. У нее был приятный негромкий голос, в интонации которого несколько смягчались грубые и резкие звуки языка монголов.

По монгольским меркам, Тулусун-хатун считалась красавицей. У нее было круглое лицо с пухлыми щеками и округлым подбородком, небольшой, чуть приплюснутый нос, раскосые темно-карие глаза и красиво очерченные алые уста. Свои длинные черные волосы Тулусун-хатун заплетала в две длинные косы, которые она укладывала в дугообразные берестяные футляры, украшенные цветной материей, когда выходила из юрты прогуляться на свежем воздухе. Эти берестяные дуги крепились к круглой шапочке из плотной кожи, поверх которой одевалась другая, из войлока и меха. Этот необычный женский головной убор имели право носить только знатные монголки, жены ханов и нойонов.

Хан Кюлькан настолько был привязан к Тулусун-хатун, что позволял ей присутствовать при беседах с лазутчиками и наблюдать за тем, как на его секретную карту раз за разом наносятся все новые города и деревни юго-восточной окраины Руси, обозначаются притоки Оки, лесные чащи и болота.

Тулусун-хатун видела, что Моисей старательно осваивает монгольский язык, поэтому в общении с ним она старалась четче выговаривать наиболее трудные слова и повторяла по нескольку раз различные фразеологические обороты. Владела Тулусун-хатун и языком половцев, вернее, одним из его диалектов, на котором разговаривали подвластные монголам карлуки. Воинов из этого племени было довольно много в туменах хана Кюлькана и хана Бури.

Иногда, когда рядом никого не было, Тулусун-хатун начинала заигрывать с Моисеем. Она либо толкала его локтем, либо легонько щипала за шею. Эта юная монголка была непоседлива и проказлива, как мальчишка-сорванец. Ей было всего-то шестнадцать лет. Она обожала сладости и виноградное вино, была любопытна и смешлива.

Хан Кюлькан, который был всего на три года старше Тулусун-хатун, по своей натуре ничем не отличался от нее. Он был так же легок на подъем, любил пошутить и посмеяться. Эти двое часто понимали друг друга без слов, порой начиная давиться от смеха, едва обменявшись взглядами, или употребляя никому не понятные жесты.

Тулусун-хатун обучила Моисея правилам китайской игры боа, суть которой заключалась в том, что два игрока, разложив перед собой сорок маленьких палочек в четыре ряда, должны были поочередно убирать из любого ряда одну или две палочки, но можно было убрать и сразу целый ряд палочек. Побеждал тот, кто заканчивал игру последним, то есть убирал либо последнюю палочку, либо последний ряд.

Тулусун-хатун так наловчилась играть в эту старинную китайскую игру, что Моисей, как ни старался, никак не мог ее обыграть.

Вот и в этот зимний вечер Моисей проиграл в боа Тулусун-хатун семь раз подряд. После каждого проигрыша Моисей становился на четвереньки, а Тулусун-хатун садилась ему на спину и со смехом ездила верхом на Моисее по юрте от одной войлочной стенки до другой.

Хан Кюлькан сидел, скрестив ноги, возле очага и, попивая айран из круглой пиалы, с улыбкой наблюдал за развлечениями своей юной жены.

Но вот в ханской юрте появился Бадал, начальник кебтеулов, ночных дозорных, в тумене хана Кюлькана.

Поклонившись молодому хану, Бадал произнес с тревогой в голосе:

– Уже три часа прошло, как ушли на разведку в лесное село урусов пятеро моих кебтеулов. Путь туда недалек, а они все еще не вернулись. Заплутать они не могли, так как в село ведет одна-единственная просека. Похоже, с моими воинами стряслось что-то неладное. – Сутулый кривоногий Бадал вновь отвесил поклон. – Повелитель, позволь выслать по следам ушедшей в дозор пятерки десяток других кебтеулов.

Кюлькан лениво зевнул и поставил пиалу на низенький круглый стол.

– Может, снегопад задержал тех пятерых дозорных? – проговорил он.

– Снегопад уже кончился, повелитель, – сказал Бадал, косясь на Тулусун-хатун, которая слезла со спины Моисея и со смехом глядела, как тот с кряхтеньем распрямляет натруженную спину и растирает руками стертые колени.

– Хорошо, Бадал, – кивнул хан Кюлькан. – Отправь к тому лесному селу другой дозор, да воинов отбери поопытнее.

Бадал отвесил низкий поклон и, пятясь спиной к выходу, исчез за тяжелым дверным пологом.

Повелев слуге расстелить ему постель, хан Кюлькан хотел было лечь спать. Но тут появился гонец от хана Бури, стан которого находился в степи, в трех перестрелах из лука от лагеря хана Кюлькана.

Хан Бури спешно звал Кюлькана к себе на совет.

– Что случилось? – Хан Кюлькан недовольно взглянул на гонца. – До утра нельзя подождать?

– Нельзя, господин, – ответил гонец, почтительно прижав ладонь к груди. – В степи, к югу от стана Бату-хана, появилась конница урусов. Урусы подкрались, как волки, и напали на становище хана Байдара, убили многих его людей, разогнали табуны его. Хан Байдар просит о помощи.

Кюлькан мигом вскочил с ложа, его сонливости как ни бывало! Рявкая на слугу, он стал торопливо облачаться в боевой наряд. Другого слугу Кюлькан послал к своим конюхам: пусть готовят лошадей ему и его телохранителям.

– Куда ты, мой бесстрашный? – Тулусун-хатун подскочила к хану Кюлькану. – В такую темень!

– Слышала, урусы напали на лагерь хана Байдара? – промолвил Кюлькан, не глядя на жену. Он затягивал на талии пояс с пристегнутой к нему саблей. – Бури зовет меня на совет. Надо что-то делать, а не сидеть сложа руки!

– Я понимаю, хан Байдар доводится Бури родным дядей, но ты и Бури находитесь в головном отряде всего монгольского войска, – сказала Тулусун-хатун, уперев руки в бока. – Не ваше дело беспокоиться о том, что творится в тыловых туменах. Для этого есть ханы правого и левого крыла. Это их забота! Если Гуюк-хан проспал появление урусов, пусть он и исправляет свою оплошность! Там же неподалеку становище хана Менгу. Уж ему-то гораздо сподручнее оказать помощь хану Байдару, нежели тебе и Бури.

Тулусун-хатун в дневное время любила покататься верхом на коне между разбросанными по степи татарскими становищами, поэтому она прекрасно знала, где какой тумен находится. Знала Тулусун-хатун и всех ханов наперечет, поскольку была дружна со многими ханскими женами.

– Я знаю, что делаю, – сухо обронил Кюлькан, взглянув на жену, перед тем как покрыть голову высокой монгольской шапкой с меховой опушкой.

Кюлькан вышел из юрты, в спешке даже не обняв супругу.

Тулусун-хатун это не понравилось.

– Хан Бури слишком много себе позволяет, вызывая к себе моего мужа посреди ночи! – ворчала она, глядя на то, как Моисей вновь раскладывает на ковре палочки в четыре ряда. Он был полон решимости отыграться.

– А ты упорен, Мосха! – с одобрительной улыбкой промолвила Тулусун-хатун, усаживаясь на ковер напротив Моисея. – Это мне нравится в тебе. Мужчина и должен быть таким!

На этот раз везение покинуло Тулусун-хатун, а может, ее просто одолевало беспокойство о супруге и она была менее внимательна в игре, чем всегда. Моисей выиграл у ханши довольно уверенно и быстро.

Моисей даже расхохотался от переполняющего его радостного восторга. Наконец-то он обыграл в боа самоуверенную проказницу Тулусун, хотя он обучился этой игре всего три дня назад!

По круглому лицу Тулусун промелькнула тень досады. Бросившись на Моисея, она шутливо повалила его на спину и принялась теребить его за волосы своими сильными пальцами.

– Как ты смеешь обыгрывать свою госпожу, наглец! – с притворным негодованием восклицала по-половецки Тулусун. – Да еще смеяться при этом! Я отучу тебя потешаться надо мной, негодник!

Такой бурный напор Тулусун еще больше рассмешил Моисея, который продолжал смеяться, пытаясь сбросить с себя юную бойкую ханшу. При этом рука Моисея невольно несколько раз коснулась груди Тулусун. Невидимая искра, проскочившая между ними, слегка смутила юную монголку и Моисея, который вдруг осознал, что слишком смело тискает жену знатного чингизида, являясь, по сути, ее невольником.

Моисей приподнялся, собираясь встать на ноги. В этот миг раскрасневшаяся Тулусун обвила его шею руками и быстро поцеловала Моисея в уста. Моисей смутился. Они были одни в юрте, поскольку слуги ушли вместе с ханом Кюльканом помогать конюхам седлать коней.

– Это тебе награда за упорство, – с игривой улыбкой негромко промолвила Тулусун, глядя в глаза Моисею.

Тулусун сидела на ковре совсем близко от Моисея. На ней был обычный для монголки теплый халат-чапан, прилегающий в талии, имеющий разрез с правой стороны. Такой халат запахивался слева направо, крепясь двумя застежками у правого плеча и на талии. В пылу шутливой борьбы с Моисеем Тулусун не заметила, как верхняя застежка расстегнулась. Верхние отвороты халата слегка распахнулись, открыв взору Моисея белое тело юной ханши пониже шеи.

Во рту у Моисея вдруг пересохло, поскольку он ощутил сильное вожделение к этой игривой монголке, и одновременно его сковал страх из опасения, что Тулусун может почувствовать это. Еще Моисея настораживало выражение глаз Тулусун: эти темные раскосые очи глядели на него с неким немым призывом. По улыбке Тулусун Моисей понял, что та догадалась, каким именно волнением он объят. И это вовсе не рассердило ее, а даже наоборот…

Тулусун смело положила свою руку Моисею на живот, потом быстро переместила ее вниз, нащупав сквозь порты его окаменевший детородный жезл. Моисей не посмел оттолкнуть ханшу и замер, покрывшись холодной испариной.

– Ты должен оседлать меня! – решительно вымолвила Тулусун, кивнув Моисею на китайскую ширму из цветного шелка, стоящую в глубине юрты. – Поторопись, Мосха! Сюда скоро вернутся слуги моего мужа. Шевелись же!

Подталкиваемый в спину нетерпеливой Тулусун, Моисей укрылся за ширмой. Там была постель ханши, рядом стоял ее сундук с нарядами и украшениями.

Сбросив с себя халат и исподние ноговицы, Тулусун упала спиной поперек ложа и широко раздвинула ноги, подставляя Моисею свое лоно, совершенно скрытое густой порослью мягких черных волос. Моисею пришлось покопаться неуверенной рукой в этих интимных вьющихся дебрях, чтобы нащупать сочащуюся соком желания маленькую розовую щель ханши. Лишь после этого он соединился с Тулусун своим затвердевшим мужским естеством.

Тулусун издала блаженный стон, крепко вцепившись пальцами в плечи Моисея, ее красивые пересохшие уста раскрылись, открыв два ряда белых ровных зубов, ресницы же ее, наоборот, сомкнулись, а на пылающем румянцем лице появилось выражение глубочайшего блаженства. Было видно, что эта юная монголка, рано выйдя замуж, уже постигла многие тайны любовных игр и испытала самые разные оттенки наслаждения. Могучий жезл Моисея был явно великоват для почти детского лона Тулусун, но, даже вскрикивая от боли, юная ханша лишь крепче вцеплялась в длинные рукава его рубахи, раз за разом подаваясь своим гибким телом навстречу его сильным телодвижениям.

Моисей очень быстро вошел в раж, совершенно неожиданно дорвавшись до столь запретного плода. Стоны Тулусун только подхлестывали его. Даже излившись в глубину влажного чрева Тулусун, Моисей еще какое-то время продолжал вдавливать ханшу в ложе своим телом, словно желал испить до последней капли это пьянящее вино обладания женщиной.

Какой-то шум и топот ног за стенкой юрты мигом отрезвили двух любовников. Быстро приведя себя в порядок, они выскочили из-за ширмы и уселись на ковре, снова раскладывая перед собой палочки для игры в боа.

Слуги, вбежавшие в юрту, оба разом закричали, обращаясь к Тулусун:

– Беда, госпожа! Урусы напали на лагерь хана Бури! Урусы близко! Спасайся, госпожа!..

Тулусун вскочила и закричала на слуг:

– Вы что, спятили, мерзавцы?! Откуда здесь взяться урусам?! Вон отсюда!

Слуги повалились к ханше в ноги, продолжая твердить о том же.

Моисей вытянул шею и прислушался. Сквозь гортанные выкрики татар за стенкой юрты он вдруг явственно расслышал где-то невдалеке боевой клич рязанцев и рев боевых русских труб.

– Одевайся теплее и беги отсюда! – быстро заговорил Моисей, схватив Тулусун за руку и подтащив ее к сумкам, где хранились зимние вещи.

Видя, что Моисей торопливо облачается в бараний тулуп, Тулусун немного растерянно обратилась к нему:

– А ты куда? Ты бросаешь меня?

– Я приведу лошадей ко входу в юрту, – ответил Моисей.

Подбежав к загону, где стояли лошади, Моисей увидел в свете костров у дальних юрт вынырнувшие из мрака ночи боевые русские стяги, длинные наступающие шеренги русских пешцев, плотно укрытые большими щитами, и зловещий блеск частокола склоненных копий.

Сомнений не оставалось: это надвигалось рязанское войско!

Глава семнадцатая
Сеча у Черного леса

Лязг сталкивающихся мечей, глухой топот копыт, смятенные вопли татар, отступающих под натиском русичей, – все это обратило ночную тишину в некое подобие хаоса. А когда заполыхали в ночи подожженные русичами татарские юрты, то эти гигантские факелы озарили становище хана Кюлькана зловещими рыжими всполохами.

У Моисея тряслись руки, когда он взнуздывал две подвернувшиеся ему под руки низкорослые лошадки: одну для себя, другую для Тулусун. Искать седла уже не было времени: сражение вот-вот должно было докатиться до ханской юрты. Русичи безжалостно рубили татар мечами и топорами, стремительно продвигаясь в глубь стана и поджигая все новые шатры.

У выскочившей из юрты Тулусун глаза расширились от страха при виде объятых огнем шатров, на фоне которых громыхала и лязгала сталью клинков черная колышущаяся масса многих сотен русичей и татар, сошедшихся грудь в грудь.

Моисей подвел к ханше чалого длиннохвостого конька и крикнул, чтобы она поскорее садилась верхом. Сам он уже сидел на рыжем поджаром мерине, готовый удариться в бегство.

Тулусун продолжала стоять столбом, вглядываясь в яростную сечу, развернувшуюся всего в сотне шагов от нее. Она то ли не расслышала окрик Моисея, то ли пропустила его мимо ушей, захваченная зрелищем кровопролития и видом воинов-урусов, от ударов длинных мечей которых так и падали на истоптанный снег воины из тумена хана Кюлькана.

Рядом с Тулусун просвистела русская стрела.

Моисей рявкнул на ханшу, веля ей прыгать на лошадь. Слуги, выбежавшие из ханской юрты, настаивали на том же, мягко подталкивая Тулусун к лошади.

Неожиданно из-за юрты выбежал кривоногий Хоилдар в сбитой набекрень шапке, в распахнутом чапане и с саблей в руке. Он сгреб юную ханшу в охапку и взгромоздил ее верхом на чалого конька.

– Уходите скорее отсюда! – крикнул Хоилдар Моисею и Тулусун. – Скачите в стан Урянх-Кадана! Эй, Тайча, проводи их!..

Хоилдар махнул рукой проезжающим мимо троим конным монголам. Один из них был сотник Тайча, из отряда кебтеулов.

Стан Урянх-Кадана находился в полуверсте от лагеря хана Кюлькана, на самой опушке Черного леса.

Тайча уверенно правил своим юрким гнедым скакуном, виляя между юртами, огибая загоны с овцами и тяжелые двухколесные повозки с поднятыми оглоблями. Два его воина, Моисей и Тулусун, не отставая, скакали за ним.

Вылетев из освещенного огнями лагеря, маленький отряд мгновенно скрылся во мраке ночи. Белая снежная равнина стлалась под копытами летящих галопом коней. Позади постепенно затихал шум сражения, впереди вздымались пологие склоны холмистой гряды, за которой находился стан Урянх-Кадана.

Моисей не мог понять, откуда вдруг вынырнули два десятка черных всадников на больших лошадях, замаячив цепью на вершине ближнего холма.

Тайча издал предостерегающий свист и схватился за лук. Два других монгола тоже живо выдернули из саадаков свои тугие луки, изготовившись к стрельбе.

– Скачите в овраг! – крикнул Тайча Моисею и Тулусун. – Мы отвлечем урусов на себя!

Моисей без колебаний повернул коня и помчался вниз по склону холма к спуску в овраг, заросший густым кустарником. Тулусун повернула за ним, держась все время бок о бок с Моисеем. Она и без седла сидела на коне как влитая.

Кони, спотыкаясь и припадая на задние ноги, спустились с крутизны на узкое глубокое дно оврага. Тулусун и Моисей, хватаясь руками за ветки кустов, помогли своим скакунам не завалиться набок. Проехав немного по извилистому ложу степной впадины, образованной руслом довольно широкого ручья, юная ханша и ее спутник остановили коней под нависающей у них над головой кручей. Отсюда не было слышно ни звуков сражения в лагере хана Кюлькана, ни топота копыт в степи.

Моисей слез с коня на землю, так как он не привык ездить без седла и стремян.

Неожиданно Тулусун тихонько засмеялась, прикрыв рот ладонью.

– Чего ты? – обернулся к ней Моисей.

– Я переполнена твоим семенем, оно теперь вытекает из меня и щекочет мне бедра, – громким шепотом ответила Тулусун и ловко спрыгнула с лошади.

Она обхватила Моисея за пояс, уткнувшись лицом в отвороты его тулупа. Ее отороченная мехом островерхая войлочная шапочка оказалась возле самого носа Моисея. От нее пахло дымом и овечьим молоком.

После долгого молчания Тулусун подняла голову, взглянув на Моисея снизу вверх. У нее были серьезные настороженные глаза.

– Мосха, почему ты не убежал к своим? – тихо спросила Тулусун.

Моисей едва не вздрогнул, услышав этот вопрос юной ханши. Его одолевали те же самые мысли. Еще дней двадцать назад он без колебаний сбежал бы из татарского стана, подвернись удобный случай для бегства. И вот случай подвернулся, а у Моисея почему-то нет желания бежать.

Не дождавшись ответа, Тулусун вновь обратилась к Моисею, пытливо вглядываясь в его глаза:

– Это из-за привязанности к Кюлькану или… ко мне?

– Я не хочу расставаться с тобой, госпожа, – негромко ответил Моисей. – Я уже не мыслю своей жизни без тебя!

Круглое лицо Тулусун озарилось самодовольной улыбкой женщины, довольной действием своих чар. Не желая признаваться самой себе, что она всерьез увлеклась молодым красивым невольником, юная ханша была несказанно рада этому признанию Моисея.

Переполняемая этой радостью, Тулусун мягко притянула к себе Моисея за отвороты его тулупа и запечатлела нежный поцелуй у него на устах.

Затем с наивным прямодушием Тулусун вымолвила, не пряча от Моисея страстного манящего взгляда:

– Я давно мечтала о таком жеребце, как ты, Мосха. Так, как ты объездил меня сегодня, никто еще меня не объезжал!

* * *

Яков пробудился от криков и топота ног за стенкой юрты. Сначала он подумал, что уже наступило утро и татары сворачивают стан, вновь выступая в путь. Однако, глянув в круглое отверстие для выхода дыма, Яков увидел черные ночные небеса.

Он огляделся.

На низеньком столе, мигая, горела масляная плошка. Над очагом вился слабый дымок от потухших углей. Постель Моисея была пуста, не было и его теплой одежды, которая обычно лежала рядом с ложем.

«Та-ак, – подумал Яков, – Моисей опять заночевал в ханской юрте. А этот малый не промах! Что же там творится?..»

Шум за стенкой юрты ширился и рос, растекаясь по всему стану, подобно бурной реке. Теперь Яков явственно расслышал помимо торопливого топота ног и беспокойных выкриков мунгалов также ржание напуганных степных коней, звон оружия и грохот сталкивающихся щитов. Определенно, в лагере хана Кюлькана шла битва, но почему ночью и с каким врагом?

Яков выбрался из-под теплого стеганого одеяла и громко окликнул стражей, которые день и ночь дежурили у входа в юрту, где жили русские пленники. На его окрики никто из стражников не отозвался.

Схватив свою потрепанную овчинную шубейку, Яков хотел было выглянуть из юрты, но в этот миг совсем рядом прозвучал громкий властный голос, отдающий приказы на русском языке. Яков даже замер, не поверив своим ушам!

Он рванулся к выходу и налетел на кого-то, ворвавшегося в юрту, словно вихрь. Яков упал, сбитый с ног.

– Еще один нехристь! – воскликнул вбежавший.

– Руби его, Тимоха! – отозвался кто-то другой, заскочивший в юрту следом за первым.

– Эй, соколик, не губи! – громко и радостно завопил Яков, подымаясь на ноги. – Свой я! Русич я! В плену тут мыкаюсь!..

Два молодых русских ратника медленно опустили мечи, изумленно разглядывая в полумраке юрты длиннобородого незнакомца с волосами, стянутыми на лбу бечевкой.

– Повезло тебе, человече, – промолвил один из воинов. – Ступай на волю! Кончились твои мучения!

Оба ратника выбрались из юрты, наклоняя головы в низком дверном проеме.

Яков поспешно последовал за ними. Его подвели к бородатому плечистому воеводе, сильный голос которого гудел, как труба.

– Из Костромы, говоришь, родом? Из купеческого сословия? – пробасил воевода, разглядывая щуплого Якова с высоты своего роста. – С сентября, значит, в неволе у татар пребываешь. Долгонько, брат! Натерпелся, наверно, притеснений от нехристей, а?

– Всякое бывало, друже, – молвил Яков, не в силах унять своей бурной радости. – Вы-то откуда будете? Какого князя вы ратники?

– Из Мурома мы, брат, – ответил могучий воевода. – Из полка князя Юрия Давыдовича. С нами здесь и белгородский князь Олег Игоревич со своим полком. А верховодит всем нашим воинством рязанский князь Юрий Игоревич, его рать во-он там нехристей истребляет!

Воевода указал рукой в степную даль, там, в низине, тоже шла битва среди пылающих яркими факелами татарских юрт. В разные стороны из охваченного пожарами становища разбегались татарские воины, слуги и визжащие женщины. Быстрыми стайками уносились в степную даль испуганные татарские кони, с беспокойным ревом метались долговязые верблюды, топча убитых воинов и рассыпавшихся повсюду блеющих овец.

– Ну и дела! – проговорил Яков, пораженный увиденным. – Не убоялся, стало быть, рязанский князь орды Батыевой, пришел поквитаться с мунгалами за смерть своего сына! Храбрец, одно слово!

– Чей там белый шатер? Не Батыги, случаем? – Воевода указал Якову на огромную юрту хана Кюлькана.

– Стан Батыя дальше в степи, верстах в трех отсель. – Яков махнул рукой на юг. – Этот лагерь принадлежит хану Кюлькану, Батыеву дяде. И шатер сей ему принадлежит. Там должен быть еще один пленник, из Рязани родом. Моисеем его кличут.

Сделав решительный жест в сторону ханского шатра, муромский воевода бросился вперед, увлекая за собой своих опьяненных быстрой победой ратников. Яков устремился туда же вместе со своими освободителями. Ему казалось, что происходящее вокруг просто какой-то удивительный сон! Однако сильный жар от горящих татарских юрт был настолько осязаем, что Якову приходилось закрывать лицо рукавом своей шубы. Ему в уши лезли истошные вопли умирающих под русскими мечами и копьями мунгалов. Он то и дело спотыкался о тела изрубленных татар, которые лежали повсюду на окровавленном снегу.

* * *

Эти поспешные сборы и этот стремительный поход в Дикое поле пробудили в Юрии Игоревиче ратный пыл, его уже не волновала численность врагов, удаленность их становищ от Рязани. Юрий Игоревич был весь во власти данного самому себе зарока – отомстить мунгалам за смерть старшего сына! На душе у него было спокойно, ибо смерть его не страшила. Ненависть к татарам и желание мести уничтожили в душе Юрия Игоревича все страхи и беспокойства по поводу грядущего столкновения с заведомо сильнейшим врагом. Сильная воля, являющаяся основой характера этого человека, в сочетании с сильнейшей злобой против мунгалов превратили внутреннее состояние Юрия Игоревича в некое подобие сжатой пружины.

Когда рязанские и пронские полки, разгоняя разбросанные по степи табуны татарских лошадей, обрушились на становище хана Бури, то эта невидимая пружина в душе Юрия Игоревича наконец распрямилась, превратив рязанского князя в беспощадного убийцу. Юрий Игоревич, спрыгнув с коня, метался по татарскому лагерю с развевающимся за спиной красным плащом, безжалостно рубя татар мечом направо и налево. Старшие дружинники не отставали от Юрия Игоревича, прикрывая его щитами от летящих татарских стрел. Их мечи тоже не знали жалости. Татар было гораздо больше, чем русичей, однако застигнутые врасплох степняки пребывали в сильнейшем смятении. К тому же многие из татарских военачальников нашли свою смерть от русских мечей, многие обратились в бегство, даже не пытаясь организовать сопротивление.

Самому хану Бури и находившимся вместе с ним Кюлькану и Урянх-Кадану пришлось тоже бежать столь поспешно, что Бури вскочил на коня босым и без ханской шапки, а Кюлькан в спешке оставил в юрте свой дорогой пояс с саблей. Урянх-Кадан запрыгнул не на своего коня и был сброшен им наземь, едва не сломав себе шею. Одна из жен хана Бури, проносясь мимо барахтающегося на снегу Урянх-Кадана, придержала своего скакуна и подхватила хана к себе на седло.

Едва ханы умчались из стана в ночь, как в шатер хана Бури ворвались рязанцы, перебив слуг и нукеров, подвернувшихся им под руку. Кто-то из гридней приволок за косы одну из наложниц хана Бури и швырнул ее к ногам рязанского князя.

Забрызганный кровью порубленных им татар, Юрий Игоревич стоял посреди огромной юрты, устало опираясь на длинный меч, окрашенный кровью по самую рукоятку.

– Где Батый? Это его шатер? – грозно спросил Юрий Игоревич.

Княжеский толмач заговорил с молодой узкоглазой наложницей, перескакивая с одного степного наречия на другое.

Монголка тряслась как осиновый лист, испуганно озираясь на стоящих вокруг нее плечистых русичей в блестящих кольчугах и островерхих шлемах с окровавленными мечами и топорами в руках. Толмач дергал наложницу за рукав ее длинного халата, вновь и вновь обращаясь к ней то на булгарском, то на половецком наречии.

Стоящая на коленях монголка непонимающе хлопала своими темными раскосыми глазами. Было видно, что ей чужды местные степные говоры.

– Вот тварь косоглазая! – сердито усмехнулся гридничий Супрун. – Какого же она роду-племени? Из каких далей ее сюда привезли?

Толмач, объясняясь с монголкой на языке жестов, сумел выяснить, что она из племени хори-туматов и зовут ее Уки.

– Спроси, как зовут ее господина? – повелел толмачу Юрий Игоревич.

Толмач, опустившись на одно колено, опять заговорил с наложницей, помогая себе жестами рук. Ему удалось выяснить, что господином этой монголки является хан Бури, который доводится двоюродным племянником Бату-хану.

– Про Батыево становище у нее спроси, где оно? – нетерпеливо бросил толмачу Юрий Игоревич.

Однако все усилия толмача ни к чему не привели. Наложница не знала, где находится стан Бату-хана. Она лишь неопределенно указывала рукой куда-то в степь.

– Кого вы мне притащили? Что эта дуреха может знать? – рявкнул на своих приближенных Юрий Игоревич. – Ищите какого-нибудь бея татарского! Живо!

Дружинники бросились исполнять княжеское повеление, гурьбой выбежав из юрты. С князем остались лишь толмач и гридничий Супрун, который занялся перевязкой своей пораненной стрелой правой руки.

Ханская наложница поспешно отбежала к войлочной стенке юрты и присела там на какой-то тюк, обхватив голову руками. Ее по-прежнему трясло от страха.

Юрий Игоревич бесцельно бродил по просторной юрте, оглядывая нехитрую обстановку степного жилища. На деревянном низком столе стояли блюда с вареной бараниной, круглые серебряные чаши с недопитым кумысом, два изящных медных светильника, пламени которых не хватало, чтобы осветить все внутреннее пространство шатра.

Вокруг стола были разбросаны круглые обтянутые разноцветным шелком подушки. Тут же валялись чьи-то сапоги из добротной кожи с загнутыми носками, рядом был брошен пояс, украшенный золотыми пластинами, с пристегнутой к нему саблей.

В очаге догорали сосновые поленья.

Подобрав из-под ног тонкое белое покрывало, Юрий Игоревич старательно обтер им свой меч, затем швырнул измазанную кровью накидку в пышущий жаром очаг. Упав на раскаленные уголья, ткань вспыхнула и быстро сгорела.

«Что, нехристи, не ждали гостей? – мрачно усмехнулся Юрий Игоревич, воткнув свой узкий длинный меч в стоящее на столе серебряное блюдо с мясом. – Разбежались кто куда, даже барахлишко свое не прихватив! Здесь явно не рады рязанскому князю. Ох как не рады!»

Князь подозвал толмача и велел ему взять сапоги и пояс с саблей.

– Да еще пошарь тут по сумам и торобам, – сказал князь. – Не с пустыми же руками тебе в Рязань возвращаться. Можешь и невольницу эту себе взять. – Князь небрежно кивнул на ханскую наложницу.

– Эге! Да тут добра всякого навалом! – воскликнул гридничий Супрун, вытряхнув себе под ноги содержимое одного из больших кожаных туесов.

На ковер со звоном высыпались серебряные круглые зеркала с тонкими ручками, серебряные и золотые монеты с дыркой посередине, ожерелья из драгоценных камней, маленькие статуэтки из оникса и белой кости…

– Эй, Шестак! – окликнул Супрун толмача. – Бери что хочешь!

Толмач опустился на колени и стал перебирать ожерелья, браслеты, зеркала и золотые цепи… Его заинтересовали костяные статуэтки, он внимательно разглядывал каждую из них: это были мастерски вырезанные крепостные башни, пешие воины, всадники и даже боевые слоны.

– Слышь, Супрун, – удивленно проговорил Шестак, – это же фигурки для игры в тавлеи. Надо же! Неужто мунгалы знают эту игру?

Тавлеями на Руси называли шахматы.

– Вряд ли мунгалам ведома эта мудреная игра, – отозвался Супрун, копаясь в другой походной суме. – Видишь, фигурки свалены в одну кучу с драгоценностями и деньгами? Эти мунгалы, скорее всего, просто хватают все, что им приглянется в разоренных ими землях, и возят потом с собой повсюду.

Вскоре вернулись княжеские дружинники, притащив на руках истекающего кровью знатного татарина.

Но едва толмач приступил к допросу израненного пленника, как тот потерял сознание и через несколько минут испустил дух.

Юрий Игоревич досадливо чертыхнулся и, убирая меч в ножны, рявкнул на своих гридней:

– Убрать эту падаль! Разыщите мне имовитого мунгала, живого и здорового!

Дружинники вновь бросились на поиски, удалившись из ханского шатра. Двое гридней за ноги выволокли мертвого татарина наружу, оставив его лежать у самого входа в юрту.

Не прошло и часа, как полки Юрия Давыдовича и Олега Игоревича, опустошив лагерь хана Кюлькана, соединились с рязанскими и пронскими полками в разоренном становище хана Бури. Князья собрались в ханской юрте, чтобы решить, куда направить главный удар своих объединенных полков. Кто-то говорил, что вернее всего обрушиться на татарский стан, огни которого виднеются за холмом, примерно в полуверсте от них. Множество татар из опустошенных русичами становищ бежали именно туда. Кто-то настаивал на том, чтобы, вновь разделив силы, одновременно напасть на вражеский стан за холмом и на другой лагерь мунгалов, расположенный в степи у оврага.

Однако Юрий Игоревич, прислушавшись к мнению Апоницы, решил вести полки к татарскому стану, раскинутому близ Черного леса. Апоница хорошо запомнил, что рязанское посольство, подъезжая к ставке Батыя, обогнуло лесную опушку. Апоница был уверен, что стан Батыя лежит где-то в той стороне.

На восточной бледно-голубой окраине неба наливался багрянцем медленный зимний рассвет.

В безветрии и морозной тишине движение конных и пеших русских полков, устремившихся к Черному лесу, разносилось по округе грозным шумом, это бряцали кольчуги, хрустел снег под тяжкой поступью пеших ратников, звякали уздечки на идущих рысью лошадях, тут и там звучали громкие окрики воевод и сотников. Полки на ходу выстраивались подковообразным строем, дабы обрушиться на вражеский стан у лесной опушки сразу с трех сторон.

В рассветной серой мгле из степной дали долетали смутные, но все более явственные звуки, которые не могли не встревожить русских князей. Это был дробный глухой гул надвигающейся несметной вражеской конницы. В этот монотонный гул то и дело вклинивался рев многих тысяч человеческих глоток, переходящий в устрашающее завывание. Казалось, там, за холмами, не конное войско собирается, а мечется в поисках добычи стая неведомых кровожадных чудовищ.

– Туда бы нам следовало полки вести, брат, – сказал рязанскому князю Всеволод Михайлович, кивнув в сторону нарастающего грозного гула. – Где-то там конный полк братьев Ингваревичей должен находиться. Задавят их татары своим множеством!

– Нельзя не потревожить это поганское становище у леса, брат, – отозвался Юрий Игоревич, придержав рвущегося в галоп коня. – Коль повернем полки в степь, нехристи из этого стана нам же в спину ударить могут.

Всеволод Михайлович покивал, сознавая правоту Юрия Игоревича.

Татарский стан у Черного леса русичи захватили так же быстро, как и предыдущие два. Воины Урянх-Кадана, оставшись без своего предводителя, который из лагеря хана Бури бежал прямиком в становище Бату-хана, недолго оказывали сопротивление русским полкам. Несколько сотен татар укрылись в чаще леса, несколько тысяч разбежались по равнине, ища спасения в близлежащих становищах чингизидов.

Бату-хан встретил этот декабрьский рассвет в разгневанном состоянии. Немало злобных и язвительных слов было брошено им в лицо Бури, Кюлькану и Урянх-Кадану, представших перед ним в обличье беглецов, постыдно бежавших от небольшого рязанского войска. С ханом Байдаром, тоже бежавшим от русской конницы, хан Бату не стал даже разговаривать.

– С кем я затеял этот далекий поход?! – в бешенстве кричал Бату, метаясь по своей юрте, как рассерженный лев в клетке. – Меня окружают трусы и негодяи! В первой же стычке с войском русов мои ханы и нойоны мигом растеряли всю свою доблесть! Прибежали ко мне, как побитые собаки!

Родные братья Бату, Берке и Тангут, пытались его успокоить.

– Русы опрокинули лишь наши головные тумены, пользуясь темнотой и внезапностью, – молвил Берке. – Наши основные силы русам все равно не одолеть, поскольку их очень мало. Барсук, даже очень злой, никак не одолеет медведя!

– Конный отряд русов, напавший на стан хана Байдара, уже окружен воинами хана Менгу, – вторил брату Тангут. – Русы храбры, но вместе с тем и безрассудны, коль отважились в столь малом числе напасть на наше огромное войско!

– Повелитель, – вступил в разговор шурин Бату-хана богатырь Хостоврул, – сегодня мы истребим все рязанское воинство, а затем возьмем голыми руками Рязань и другие здешние города.

Бату-хан пожелал своими глазами увидеть, как будет окружено и уничтожено войско дерзких рязанских князей. Он сел на коня и въехал на близлежащий холм, его сопровождали три сотни конных телохранителей-тургаудов во главе с Хостоврулом.

Солнце, взошедшее над кромкой степного горизонта, озарило заснеженную равнину, на которой разворачивалось беспримерное по упорству и ожесточенности сражение. Надвигаясь со стороны Черного леса, русские полки перевалили через невысокую холмистую гряду и столкнулись лоб в лоб с конными сотнями степняков из туменов Берке и Тангута. Здесь же встали заслоном на пути рязанского войска несколько тысяч воинов из туменов Бури, Кюлькана и Урянх-Кадана. Отступать татарам было никак нельзя, ибо на них взирал сам Бату-хан, становище которого находилось за спиной у татар.

Русские полки двигались в своем обычном порядке: пешцы в центре, конные дружины на флангах. Багрово-красные русские стяги медленно, но неуклонно двигались к Батыеву стану, покачиваясь над звенящим сталью клинков, топоров и копий хаосом колышущегося людского месива. Ни в центре, ни на флангах татарам при всей их многочисленности не удавалось остановить русичей. Там, где остервенелое упорство татар сталкивалось со свирепым напором рязанцев, на истоптанном окровавленном снегу громоздились груды изрубленных тел вперемешку с убитыми лошадьми.

На глазах у Бату-хана гибли сотники и предводители тысяч, во множестве падали на снег простые воины из тюркских и монгольских племен. Творилось что-то невообразимое! Рязанцы, будучи в подавляющем меньшинстве, с храбрым упорством теснили и обращали вспять многотысячную татарскую орду. Когда до Батыева стана оставалось не более сотни шагов, то произошло и вовсе неслыханное – конный отряд русов, окруженный воинами хана Менгу, вырвался из окружения и ударил в спину скопищу степняков, медленно отступающему под натиском рязанских полков.

Впереди на вороном длинногривом жеребце мчался могучий русский князь в позолоченном шлеме, с позолоченным солнцем на щите. Разбегающиеся мунгалы так и падали один за другим от его сверкающего меча. Столь же неудержимы и беспощадны были дружинники с красными щитами на рыжих и гнедых лошадях, широким веером мчавшиеся следом за своим отважным князем.

Невидимая чаша весов в этот миг склонилась на сторону рязанцев.

Русские полки ворвались в Батыев стан. Сражение распалось на множество мелких яростных стычек и сшибок, которые происходили среди шатров и повозок, среди разбегающихся верблюдов и лошадей.

Когда к Бату-хану подлетел на взмыленном коне его брат Тангут с призывом отъехать подальше от становища, превратившегося в поле битвы, то Бату в гневе огрел Тангута плетью.

– Ты, может, предложишь мне и вовсе повернуть коней отсюда обратно в Монголию! – заорал Бату, кривя в бешенстве рот. – Убирайся, собачий помет! И передай от меня ханам и нойонам, что если урусы убьют хотя бы одну из моих жен, то того, на кого из них укажет мой перст, сварят в котле живьем! Они что там, совсем обезумели от страха? Мой дед Чингис-хан покраснел бы от стыда, глядя на все это!

Тангут, зажимая ладонью кровоточащий рубец на щеке, повернул коня и умчался прочь.

* * *

Для монголов стало делом чести не допустить русичей к Батыеву шатру и к шатрам его жен. Лучшие воины из туменов Менгу, Берке, Тангута и Гуюк-хана встали плотной стеной на пути у рязанцев, так и не пропустив их к центру Батыева становища.

Старший шаман Судуй усердно изгибался, приплясывал и завывал, призывая гнев злых духов – мангусов на головы дерзких урусов. Это происходило на том же холме, где находился Бату-хан со своей свитой и тургаудами. Судуй был уже стар, но еще полон сил. Он мог сутками не слезать с коня, мог подолгу обходиться без воды и пищи. Из всех шаманов в войске Бату-хана лишь старик Судуй обладал истинной магией далеких предков, совершая иногда настоящие чудеса.

Так было и на этот раз.

– Ежели мои нойоны и багатуры не в силах одолеть горсть русов, так пусть злые духи и их отец Элье придут ко мне на помощь! – в сердцах воскликнул Бату-хан, истомленный долгим ожиданием победного перелома в пользу монголов в этом упорнейшем сражении.

Завывания и долгая колдовская пляска шамана Судуя окончились тем, что с востока поднялся ветер, нагнавший снежные вихри. Порывы ветра дули русичам прямо в лицо, поднимая в воздух и закручивая у них над головой множество колючих снежинок.

В душе Юрия Игоревича словно что-то надломилось, когда ему сообщили, что в сече пали муромский князь и двое из пронских князей. До Батыева шатра было уже совсем недалеко, но воинственный пыл ратников вдруг иссяк, когда упали на снег багряные стяги муромского и пронского полков.

К рязанскому князю подбежал Олег Игоревич, щит которого был утыкан десятком татарских стрел.

– Дрянь дело, брат! – крикнул он. – Пора уносить ноги! Мунгалы валом валят со всех сторон, не одолеть нам их! Ратники наши изнемогли совсем!

– Где Роман Ингваревич? – обернулся к брату Юрий Игоревич.

– Не ведаю, брат, – пожал плечами Олег Игоревич. – Да и что тут разберешь в эдакой сумятице!

Неожиданно от старшего из братьев Ингваревичей прискакал гонец.

Роман Ингваревич настаивал на немедленном отходе к Черному лесу.

– Коль промедлим, то все до одного здесь поляжем! – молвил Роман Ингваревич устами своего гонца.

– Так и быть, – устало вздохнул Юрий Игоревич, – поворачиваем полки к Черному лесу.

Загудели русские трубы, возвещая о сборе ратников у знамен и отходе полков к родным рубежам.

В вихрях усиливающейся пурги поредевшая рязанская рать устремилась к чернеющему на косогоре дремучему бору. Отступать приходилось, то и дело отражая наскоки конных татар, которые упорно стремились окружить рязанцев и уничтожить их всех до одного. Несколько раз мунгалы замыкали русичей в плотное кольцо, но всякий раз князь в позолоченном шлеме на вороном коне во главе своих неустрашимых гридней сминал татар, как сухую траву, пробивая путь к спасительному лесу для остатков рязанского воинства. Этим бесстрашным воителем был Роман Ингваревич, о котором летописец упомянул так: «Зело доблестен и смел был в сечах сей князь, за что страшились его дядья и братья и при дележе столов княжеских не смели обделить его даже в малом. С младых лет Роман Ингваревич опирался на дружину свою, многие сыновья боярские почитали за честь служить ему. В собраниях княжеских голос Романа Ингваревича звучал наравне со старшими князьями из рода Ольговичей; и сколь доблестен был в сечах сей князь, столь и честен он был в делах своих…»

Сгустившиеся вечерние сумерки и усилившаяся метель помогли измотанной рязанской рати прорваться сквозь татарские заслоны к Черному лесу и затеряться в его спасительных дебрях.

Глава восемнадцатая
Князь Георгий

Ростовский летописец оставил в своем труде такой отзыв о владимиро-суздальском князе Георгии, сыне Всеволода Большое Гнездо:

«Сколь вспыльчив был сей князь, столь и неуступчив в гневе, – написал летописец. – От отца своего унаследовал князь Георгий могущество власти и безмерное честолюбие, не было ему равных на Руси, а посему все соседние князья его страшились, а братья и племянники не смели ни в чем выступать против его воли…»

В начале зимы во Владимир-Залесский прибыло посольство из Германии.

С германским императором Фридрихом князь Георгий состоял в давней дружеской переписке. С некоторых пор германская знать стала выбирать себе жен из здешних княжон, предлагая взамен своих невест для русских княжичей. Вот и на этот раз немецкие послы помимо письма и подарков от германского императора привезли во Владимир двух знатных девиц, дочь и племянницу саксонского герцога Альбрехта.

Несколько лет назад племянник Альбрехта Вигунд взял в жены красавицу Варвару, родную племянницу князя Георгия. Родня Вигунда, очарованная внешней прелестью Варвары, возгорелась желанием отдать в жены брату Варвары Ярополку родную сестру Вигунда – Уту. Заодно предприимчивая супруга герцога Малфрида решила выгодно пристроить и свою дочь, засидевшуюся в невестах, прознав, что у князя Георгия есть брат-вдовец.

Чтобы смотрины прошли успешно и обе саксонские невесты обрели русских мужей из самого влиятельного княжеского рода на Руси, среди немецких послов находилась баронесса Мальдегарда, сестра герцогини Малфриды и мать Уты. Мальдегарде предстояло проявить напористость и учтивость там, где следовало это сделать для успеха этого дела. На ее же ответственности лежало то, чтобы обе саксонские невесты были представлены их вероятным женихам в более выгодном свете.

Покуда гости из Германии отдыхали после долгой и трудной дороги, князь Георгий отправил гонца к брату Святославу в Юрьев-Польский, веля ему спешно прибыть во Владимир. О невестах из Германии гонцу было велено умолчать, дабы Святослав собрался на зов старшего брата без промедления. Князь Георгий знал, что Святослав нисколько не тяготится своим вдовством, находя утешение в объятиях своих наложниц.

Перед тем как устроить Святославу смотрины саксонской невесты, князю Георгию предстояло побеседовать с братом наедине. И разговор этот, как и все предыдущие на эту тему, не обещал быть легким. Зная это, Георгий встретился с владимирским епископом Митрофаном, придя на его подворье, расположенное в детинце близ княжеского дворца.

Двухъярусные епископские палаты были выстроены из белого камня, как и княжеский дворец. Единственным отличием было то, что княжеские хоромы имели больше резных украшений и лепнины на стенах и фасаде, и еще окна в княжеском тереме были застеклены не обычным прозрачным стеклом, а разноцветным и в виде различных мозаик.

Это была встреча двух мужей, обладающих в одинаковой мере властностью и неуступчивостью.

Князь Георгий был высок и статен. В свои пятьдесят он смотрелся очень моложаво, несмотря на то что носил небольшую бороду и густые усы. У него был прямой нос и открытый высокий лоб, его голубые, широко поставленные глаза могли заставить трепетать кого угодно, стоило князю грозно сдвинуть на переносье свои низкие брови. Кого угодно, но только не епископа Митрофана.

Этот семидесятилетний старец имел богатырские плечи и немалый рост, его длинная седая борода и проницательный взгляд лишь добавляли ему внушительности, как и громкий уверенный голос. В походке и движениях епископа было много величавости, а его прямая спина являлась свидетельством того, что и в свои преклонные лета этот человек по-прежнему обладает крепким здоровьем.

Епископ Митрофан был занят тем, что диктовал письмо ростовскому епископу Кириллу. Он восседал в кресле с высокой спинкой и подлокотниками, облаченный в длинный черный подрясник с закрытым воротом и узкими рукавами. Его длинные седые волосы были тщательно расчесаны на прямой пробор и скреплены на лбу узкой повязкой.

Молодой долговязый дьякон в серой грубой рясе, с черным клобуком на голове, сидя на табурете возле наклонной узкой кафедры, быстро водил острым деревянным писалом по листу желтой бумаги, то и дело макая заостренный кончик писала в стеклянную баночку с черными чернилами. В нем была видна сноровка заправского писаря.

При появлении князя Митрофан перестал диктовать письмо и велел дьякону удалиться. Тот аккуратно свернул в трубочку наполовину исписанный лист, убрав его на одну из нижних полок кафедры. Отвесив поклоны епископу и князю, дьякон скрылся за узкой ореховой дверью.

«Небось будет подслушивать под дверью, сын канальи!» – подумал Георгий, проводив дьякона недобрым взглядом.

У князя была одна нехорошая привычка: кто не понравился ему с первой же встречи, тот уже никогда не пользовался его расположением. Дьякона Ерофея, личного писаря епископа, князь невзлюбил, едва увидел его два года назад. Георгию все не нравилось в этом человеке: и то, как он говорит, и то, как он кланяется, и то, как он осеняет себя крестным знамением… Но более всего князя раздражал благостно-невозмутимый взгляд Ерофея. Ему казалось, что молодой дьякон держится слишком независимо, словно заранее знает цену себе и окружающим его людям.

– Здрав будь, пресветлый князь! – сказал епископ, покинув кресло, чтобы по-отечески обнять Георгия.

При всех их размолвках, Митрофан все же благоволил к Георгию и ко всей его семье.

– Что привело тебя, княже, ко мне в столь поздний час? – молвил Митрофан, выслушав ответное приветствие Георгия.

Епископ и князь уселись на стулья напротив друг друга.

– Владыка, хочу потолковать с тобой о брате Святославе, – промолвил Георгий, нервно хрустнув суставами пальцев. – Тебе ведь ведомо, что Святослав живет во греховном союзе со своей родственницей. Этому пора положить конец.

– Этому давно пора положить конец! – сердито проговорил Митрофан. – Токмо дело это мирское, княже. Молитвой и епитимией тут не обойдешься. В этом деле я тебе не помощник.

– Как же так, отче?! – Георгий сделал изумленное лицо. – Разве не Церковь должна направлять грешников на праведный путь?! В стаде Христовом во все времена хватало заблудших овец. И пастырь не должен выпускать их из виду. Ученики Христовы так и делали, ступив на апостольский путь.

– Глубоко копаешь, княже, – чуть заметно усмехнулся Митрофан. – Апостолы с язычеством боролись и, увлекая людей к истинной вере, собственную жизнь превращали в подвижничество. Ныне язычников на Руси не сыщешь днем с огнем, а Царствие Божие до сих пор не наступило. Закавыка в том, княже, что люди одной рукой крестятся, а другой воруют у ближнего своего. Все вокруг по уши в грехах, княже. И знать, и простолюдины, и русичи, и чужеземцы…

– Шибко широко захватываешь, отче, – в тон епископу заметил Георгий. – Мне нету дела до всего сонмища грешников, живущих на белом свете. Мне бы брата Святослава вытянуть из греховной ямы.

– В эту яму Святослава спихнул отец ваш, Всеволод Юрьевич, – ворчливо промолвил Митрофан и тут же осенил себя крестным знамением: – Упокой, Господи, его душу! Корень греха этого уходит в ту пору, когда батюшка ваш надумал сочетать узами брака тогда еще семилетнего Святослава и семнадцатилетнюю Евдокию, дочь муромского князя. Несмышлен еще был тогда Святослав для постельных утех, зато прелестная Евдокия была в самом соку! Вот и согрешил с нею батюшка ваш, причем не единожды. Дочь Всеславу, рожденную Евдокией от своего свекра, поскорее выдали замуж за сновского князя Ростислава Ярославича. В тринадцать лет Всеслава пошла под венец, а вернее, по рукам, так как супруг ее умер через десять лет. И Всеслава сначала досталась мужнину брату, а потом ею завладел мужнин племянник…

– Незачем ворошить прошлое, владыка, – нахмурился Георгий.

– Без прошлого нет настоящего, княже, – возразил Митрофан. – Чтобы успешно лечить болезнь, нужно выявить причину, ее породившую. Брат твой, возмужав, воспылал к Евдокии сильной страстью, благо красота ее не меркла с годами. Однако Святославу пришлось делить свою жену не с кем-то, а с родным отцом! В ту пору Всеволод Юрьевич как раз овдовел, поэтому и тянулся к очаровательной снохе. Впрочем, если с Евдокией Всеволод Юрьевич встречался тайно, то со своей свояченицей Анной он сожительствовал открыто. Иначе как распутством это не назовешь.

Георгий издал глубокий раздраженный вздох, всем своим видом показывая, как ему неприятно выслушивать все это.

Митрофан же и бровью не повел, продолжая развивать свою мысль:

– Таким образом, Святослав уже в юные лета уяснил для себя, что греховное сладострастие вполне допустимо, хотя и осуждаемо Церковью. На глазах у Святослава его жена понесла дочь, зачатую во грехе с его отцом. Потом и свояченица Анна родила дочь от Всеволода Юрьевича. Когда Всеволод Юрьевич скончался, то Евдокия уже не могла свернуть с греховной дорожки, спутавшись с Ярославом, младшим братом своего мужа. Лишь Господь ведает, от кого была рождена Евдокией ее вторая дочь Любава, от Святослава или же от Ярослава.

– Я полагаю, что Любава – дочь Святослава, – сказал Георгий. – Внешне Любава похожа на Святослава.

– Но Святослав так не считает, – промолвил Митрофан. – И свое греховное сожительство с Любавой Святослав оправдывает именно этим.

– Даже если Любава – дочь Ярослава, в таком случае она доводится Святославу родной племянницей, – проговорил Георгий. – По любым канонам сожительство дяди с племянницей есть кровосмесительство. Владыка, в этом вопросе твое слово весомее моего. Поговори со Святославом, пристыди или запугай его Божьей карой! Я уже нашел жениха для Любавы и для Святослава подыскал достойную невесту.

– Кто ныне из власть имущих страшится Божьей кары? – Митрофан взглянул на Георгия из-под седых бровей не то с сожалением, не то с печалью. – Вот когда нужда возьмет Святослава за горло, когда ощутит он свое полнейшее бессилие перед обступившими его невзгодами, лишь тогда Святослав задумается над своими неприглядными делами и вспомнит о Боге. А мои проповеди для него – все равно что колокольный звон для глухого.

Георгий встал со стула с мрачным лицом. Он ожидал от епископа поддержки, а не нравоучений.

– Прощай, владыка! – чуть склонив голову, произнес Георгий. – Время позднее, пора мне идти, да и тебе на покой нужно.

Князь уже подошел к двери, когда голос Митрофана задержал его.

– Ты слышал про мунгалов, княже? – спросил епископ. – Иноземные купцы, бежавшие во Владимир из Рязани и Мурома, сказывают, хан Батый подвалил к рубежам рязанским с несметными полчищами. Боюсь, не выстоят рязанцы одни против такого сильного врага. Помочь бы им надо, княже.

Георгий криво усмехнулся, оглянувшись на Митрофана. Одной рукой он уже держался за дверную ручку.

– Про мунгалов мне ведомо, отче, – промолвил князь с оттенком надменности. – И князья рязанские уже просили меня о подмоге, токмо у меня своих забот хватает. Пусть черниговские Ольговичи помогают рязанским князьям, ведь они им родня.

– Не по-христиански это – бросать в беде своих ближних соседей, княже, – хмуро проговорил Митрофан.

– Ты же остался глух к моей просьбе, владыка, – с нескрываемой язвительностью обронил Георгий, – так чем же я хуже тебя?

С силой толкнув дверь, князь вышел из светлицы, наклонив голову в низком закругленном дверном проеме.

* * *

На другой день у Георгия состоялся разговор с братом Святославом, приехавшим во Владимир с небольшой свитой.

Святослав, тоже наслышанный об орде Батыя, полагал, что старший брат зовет его на военный совет по поводу отражения татарской орды.

– Что ты мне про татар талдычишь, брат! Плевать мне на них! – резко оборвал Георгий речь Святослава, который стал делиться с ним слухами об этих неведомых степняках. – В наши леса и дебри татары все равно не сунутся! Пусть у рязанских князей об этой напасти голова болит, им-то татарского набега не избежать.

Узнав от Георгия про немецкое посольство и двух саксонских невест, Святослав нахмурился. Старший брат давно прилагает усилия, чтобы разлучить Святослава с Любавой и охомутать его законным браком с какой-нибудь знатной невестой. До сих пор Святославу удавалось избегать смотрин и помолвок, используя различные уловки. Но на этот раз ему стало ясно, что Георгий от своего намерения не отступит.

– Вчера я был у епископа Митрофана, брат, – молвил Георгий, глядя в глаза Святославу. – Владыка заявил мне, что собирается наложить на тебя епитимию сроком на три года за твой блуд и кровосмесительство. Кроме того, владыка грозился подать жалобу митрополиту в Киев, а это, брат, грозит тебе уже отлучением от Церкви. В таких условиях, брат, я буду вынужден лишить тебя стола княжеского в Юрьеве. Ты уж не обессудь. Сам виноват! – Георгий сердито погрозил Святославу пальцем.

Святослав выглядел растерянным. Он взял было со стола чашу с хмельным медом, но так и не донес ее до рта, поставил обратно на стол.

– Ну и дела! – проговорил Святослав, нервно кусая губы. – От Митрофана всего ожидать можно! Что же делать, брат?

Смятенный взор Святослава метнулся к Георгию, который внутренне радовался тому эффекту, какой произвела на Святослава его ложь.

– Выход один, брат, – ответил Георгий, намеренно выдержав паузу. – Жениться тебе нужно, и поскорее, а Любаву прогнать с глаз долой! Иначе будешь изгойствовать по захудалым городишкам где-нибудь в чудских лесах. Выбирай!

– Какую же невесту ты мне приготовил, брат? – с покорным видом промолвил Святослав. – Хороша ли она собой? Молода ли?

– Невесте твоей двадцать лет, зовут ее Люневинда, – сказал Георгий, ободряюще подмигнув Святославу. – Девица высокая, ладная, белокурая, с голубыми очами! В общем, на загляденье! Одно плохо: по-русски она не разумеет, но ведь это беда поправимая.

Святослав оживился, заулыбался. На юных девиц он был падок, держа в своем тереме целую дюжину молоденьких пригожих наложниц.

– А другая невеста для кого? – спросил он, вновь потянувшись к чаше с хмельным питьем.

– Другую невесту зовут Ута, ей семнадцать лет, – ответил Георгий, слегка развалясь на стуле. – Ее привезли для Ярополка, нашего племянника. Младень уже созрел для женитьбы. Это похлопотала его сестра Варвара, уехавшая в Саксонию.

– Помню я Варьку, ее очи колдовские и алые уста! – задумчиво обронил Святослав, пригубив из чаши. – Эх, брат, такую красавицу и немчуре отдали!..

– Видел я, как ты облизывался на Варвару, брат! – Голос Георгия налился строгостью. – Греховными помыслами голова твоя забита! Пора тебе за ум браться, семью заводить. Тебе ведь уже за сорок перевалило, брат.

– Когда смотрины? – спросил Святослав, со звоном опустив опорожненную чашу на стол.

– Сегодня, брат, – сказал Георгий.

В честь гостей из Германии князь Георгий устроил пиршество, пригласив во дворец имовитых бояр с женами и сыновьями. В гриднице двумя параллельными рядами были поставлены длинные столы, накрытые белыми скатертями, гости восседали на стульях из мореного дуба с высокими резными спинками.

Князь Георгий с супругой, братом Святославом и племянником Ярополком сидели на небольшом возвышении за отдельным столом, развернутым под прямым углом по отношению к длинным столам в зале. Таким образом, все присутствующие на пиру могли видеть властелина Владимиро-Суздальского княжества, его жену Агафью и обоих женихов.

Саксонские невесты намеренно были посажены поближе к великокняжескому столу, чтобы Святослав и Ярополк могли получше их рассмотреть. Было видно, что и две юные немки тоже с интересом приглядываются к Святославу и Ярополку. По лицу Уты и ее матери можно было догадаться, что они вполне довольны статью и мужественной красотой двадцатилетнего Ярополка. Ута смущенно улыбалась, когда ловила на себе взгляд княжича.

– Вижу, племяш, приглянулась тебе Ута, – шепнул Георгий Ярополку. – Что и говорить, девица прелестна, как майский цветок! Сестрицу свою благодари, племяш, это она тебе такую невесту присмотрела! Видать, Варвара по себе мерила, выбрав именно Уту из всех тамошних девиц.

Святослав сидел за столом и усердно грыз баранью лопатку.

– Зубы не сломай, брат, – обратился к нему Георгий. – Хоть бы улыбнулся разок своей невесте, сидишь, как сыч. Люневинда вон глаз с тебя не спускает! Взгляни и ты в ее сторону.

– Чего на нее смотреть: нос кривой, зубы редкие, бровей не видать совсем! – пробурчал Святослав, с чавканьем жуя вареное мясо. – Благодарю за заботу, брат. С такой невестой в пору только где-нибудь в темном закоулке сидеть, чтобы ее уродства не видеть!

Агафья, услышав недовольные слова Святослава, перестала жевать кусок рыбного пирога и с беспокойством переглянулась с Георгием.

По лицу Георгия промелькнула тень сдерживаемого гнева.

– Вот что, братец, – угрожающе прошептал он, чуть наклонившись к плечу Святослава, – обратного пути у тебя нет. Либо берешь в жены Люневинду, либо отправишься в заволочские леса волчий вой слушать. Но перед этим грехи свои замолишь трехгодичным постом и молитвами. Уразумел?

– Уразумел! – огрызнулся Святослав, швырнув обглоданную кость на стоящее перед ним широкое блюдо.

– Вот и славно! – как ни в чем не бывало улыбнулся Георгий. – Вижу, ты все-таки решил за ум взяться, брат.

По знаку великого князя в гридницу шумной толпой ввалились скоморохи, наряженные в цветастые рубахи и яркие колпаки, с бубнами, дудками и сопелками в руках.

Гости пьяно загалдели в предвкушении веселого зрелища. Среди скоморохов были не только мастера покривляться и попеть непристойные припевки, среди них непременно имелись искусные фокусники, акробаты и жонглеры.

Дабы гостям было лучше видно представление скоморохов, расторопные челядинцы принесли в гридницу еще несколько медных светильников на высоких подставках.

Скоморохи уже начали было кувыркаться и гримасничать, вытолкнув на середину зала троих жонглеров, но внезапный шум у дверей гридницы прервал их начавшееся представление. Взоры всех присутствующих на пиршестве обратились к дверному проему: там трое стражей в красных коротких кафтанах и багряных шапках вели борьбу с плечистым здоровяком в синем суконном плаще, который незвано пытался прорваться на это пышное застолье.

Георгий нахмурил густые светлые брови и жестом подозвал к себе огнищанина Сулирада, который был ответственен за кушанья, развлечения и порядок на пиру как управляющий княжеским хозяйством.

– Кто это рвется сюда столь рьяно? Боярич или купец? – обратился князь к огнищанину.

– Это гонец из Рязани, княже, – ответил Сулирад. – Я велел ему обождать до завтра, мол, ни к чему омрачать торжество невеселыми вестями, а этот упрямец ни в какую! Говорит, пустите меня ко князю Георгию, и все тут! Не пустите, говорит, силой прорвусь!

– Ладно, – Георгий милостиво кивнул огнищанину, – давай послушаем этого наглого гонца, вели страже пропустить его.

Сулирад почтительно поклонился Георгию, затем поспешным шагом подошел к двери, возле которой княжеские гридни кое-как скрутили ретивого рязанца, держа его за руки и за волосы.

– Ну, строптивец, везет тебе сегодня, – сказал Сулирад с добродушной усмешкой. – Князь Георгий желает тебя выслушать. Идем!

Повинуясь приказу огнищанина, стражи отпустили рязанца, который оправил на себе помятую одежду, подобрал с полу шапку и двинулся следом за Сулирадом к великокняжескому столу в глубине зала.

Гости, притихнув, с любопытством разглядывали гонца, по красному обветренному лицу которого было видно, что он проделал далекий путь верхом на коне. Гонец был крепкого сложения, с густыми светло-русыми вьющимися волосами и небольшой бородкой. На вид ему было около тридцати лет.

Рязанец отвесил сидящему за столом Георгию низкий поклон.

– Молви, с чем приехал, – сказал Георгий, неприветливо взирая на гонца.

– От рязанского князя Юрия Игоревича прискакал я во Владимир, – промолвил гонец, комкая в руках шапку. – Безбожные татары к землям нашим подвалили в великом множестве. Юрий Игоревич с братьями пытался миром урядиться с Батыем, но послы рязанские были перебиты татарами в Батыевой ставке. Там же был убит старший сын Юрия Игоревича. Князья рязанские собрали полки и выступили на татар к Черному лесу.

Юрий Игоревич просит тебя, княже, выйти к нему на помощь иль выслать войско хотя бы. – Гонец поднял свои усталые глаза на князя Георгия. – Юрий Игоревич умоляет тебя не медлить, ведь татар подождать не заставишь!

В гриднице повисла гнетущая тишина, даже скоморохи сняли свои увешанные бубенчиками колпаки, чтобы ненароком не раздался звон.

И в этой глубокой тишине прозвучал надменный голос владимирского князя:

– Не медлить?.. Ишь ты, быстрый какой!.. А скажи-ка, посылал ли Юрий Игоревич гонца в Чернигов?

– Гонец в Чернигов был послан еще раньше меня, – ответил рязанец. – Но известий оттуда пока нету.

– Ну, а ежели я вовсе не выйду, сам не выйду и войско не вышлю, что тогда? – Георгий горделиво усмехнулся. – Черниговские Ольговичи не торопятся помогать Рязани, а почто я должен спешить?

– Плохо, князь: все рязанцы потонут в крови! – проговорил гонец, потупясь угрюмо. – Как покончат татары с Рязанью, сразу двинут сюда, во Владимир. Ту же самую чашу ты выпьешь!

– Возвращайся домой, посланец! – сурово промолвил Георгий. – И передай рязанским князьям, что мы еще не забыли, как они разоряли окраины наши. Мы с братом Ярославом проучили их в свое время… Так пусть же теперь татары их накажут за те же бесчинства! – Георгий сделал паузу и продолжил: – Обо мне же, приятель, беспокоишься напрасно! Коль татары посмеют сунуть нос в мою вотчину, проучу их жестоко! Засею их костьми все поля вокруг Владимира!

– Что ж, княже, пируй и веселись, покуда татары далече! – Гонец с дерзкой ухмылкой взглянул на Георгия. – Токмо помяни мое слово: придет злая пора и во Владимир, станешь и ты звать на помощь, но останется твой зов без ответа. Прощай!

Громко топая сапогами, рязанец удалился из пиршественного зала.

Георгий встал со своего места с чашей в руке и провозгласил здравицу в честь прекрасных юных саксонских невест, которые прибыли во Владимир из далекого далека, чтобы осчастливить его брата и племянника.

Гости дружно осушили свои чаши вслед за великим князем.

Святослав едва пригубил хмельного меду из своей чаши, который вдруг показался ему не сладок, как прежде, словно ушедший рязанский посланец отравил его горечью слов.

– Не меды бы сейчас распивать, брат, – мрачно обронил Святослав. – Полки бы надо двигать к рязанцам на выручку! А то ведь дождемся…

– Мне лучше знать, что надо и чего не надо! – резко оборвал брата Георгий. – Твое дело ныне улыбаться Люневинде, а про все остальное забудь, братец! Я выше всех сижу и дальше всех гляжу. Вон Ярополк ни о чем не тужит, поглядывает на свою невесту, а та с него глаз не сводит! Гляжу на них, и душа радуется!

Скоморохи наконец запели свои веселые припевки, сопровождая все это жонглированием яблоками и деревянными шарами, кривляньями и прыжками через голову. Обширный покой наполнился громкими звуками бубнов, гудением дудок и рассыпной дробью трещеток.

Однако озорные песни скоморохов, их фокусы и шутливые проделки не пробудили в гостях того веселья, какое обычно возникало на застольях при появлении бродячих лицедеев. Бородатые бояре, забыв про меды и разносолы, тревожно переговаривались друг с другом, даже боярские жены поникли и нахмурились, слыша краем уха речи своих мужей. Татары близко, а они тут пируют!

Часть вторая

Глава первая
Отчаяние и скорбь

Это неудачное для рязанцев сражение у Черного леса стало для боярина Бронислава сильнейшим потрясением, какого он, пройдя через многие битвы, доселе не испытывал никогда. Свист татарских стрел и боевой клич мунгалов отпечатались в мозгу Бронислава как некое сатанинское бедствие, от которого ни щитом не заслониться, ни мечом не отбиться. Многочисленность мунгалов, их поразительное умение действовать слаженно и стремительно как при нападении, так и при отступлении произвели на Бронислава неизгладимое впечатление. Бронислав впервые увидел, чтобы такое множество ратников полегло в сече не от вражеских мечей и копий, но от стрел. Длинные татарские стрелы с близкого расстояния пробивали любой панцирь, любую кольчугу… Меткость татарских лучников превосходила все виденное ранее Брониславом во время походов рязанцев на булгар, половцев и мордву.

От поголовного истребления рязанскую рать спасли лесные дебри и наступившие сумерки. В пеших рязанских полках ратников уцелело меньше половины, такое же положение было и в конных сотнях. Из двух сотен дружинников покойного Федора Юрьевича после сечи осталось в живых около шестидесяти человек. Из семидесяти гридней молодого Давыда Юрьевича живыми до спасительного леса добрались лишь двадцать воинов. Как ни прикрывали в битве гридни своего юного князя, все же не уберегли его от смертельного удара копьем.

– Ну вот, брат, можешь теперь без помех вернуть Саломею в свой дом, – сказал Брониславу его брат Яволод во время недолгой стоянки в лесу, когда была проведена перекличка в поредевшем рязанском войске.

На этой же стоянке скончался от ран тысяцкий Вериней, старший брат Яволода и Бронислава.

К полуночи измученные русские полки добрались до затерянной в лесу деревни Ярустово.

Здесь состоялся военный совет, на котором единство рязанских князей рассыпалось в прах.

Брат рязанского князя Олег Игоревич и сын муромского князя Олег Юрьевич решили от Ярустова вести остатки своих полков в Белгород. Олег Игоревич был крайне недоволен тем, что Юрий Игоревич проявил излишнее безрассудное упрямство, не вняв его предостережениям.

– Чего же ты добился, брат? – сердито вопрошал Олег Игоревич. – Батыгу убить не удалось, тело Федора не отыскали, полки наши разбиты… Что теперь делать?..

Юрий Игоревич угрюмо отмалчивался.

Олег Юрьевич заявил, что уходит домой в Муром, чтобы достойно похоронить прах своего отца. Для двадцатилетнего Олега Юрьевича эта сеча с татарами стала первым его далеким походом. В сражении он показал себя храбрым воином, но гибель отца и многих старших дружинников надломила неопытного юношу, который не привык обходиться без отцовских советов.

Юрий Игоревич не пытался удерживать брата и упавшего духом Олега Юрьевича. Первый рассчитывал отсидеться за стенами своего удельного града Белгорода, второй по молодости лет совершенно не годился в полководцы.

От Ярустова полки, оставшиеся под стягами Юрия Игоревича, лесными дорогами к рассвету следующего дня добрались до Исад. Здесь братья Глеб и Кир Михайловичи объявили, что уходят к Пронску. Им нужно было позаботиться о погребении павшего в сече Всеволода Михайловича, а также подготовить Пронск к обороне от Батыевой орды. Пронск был немногим меньше Рязани, имея мощные валы и стены, поэтому Глеб и Кир надеялись переждать татарское нашествие за сильными укреплениями Пронска.

К Рязани оставшееся войско подошло на исходе дня.

Боярин Твердислав, державший главенство над оставшимися в Рязани ратниками, приказал открыть Исадские и Пронские ворота.

При свете факелов в город вступило скопище усталых израненных воинов. Кто-то шагал, тяжело опираясь на копье, кто-то держался за плечо товарища. Наиболее ослабевшие от ран ратники ехали верхом на лошадях. Кто вообще не мог двигаться, тех везли на санях на залитой кровью соломе.

Толпившиеся у ворот горожане забрасывали вернувшихся из сечи воинов вопросами:

– С чем воротились, соколики?

– Чем завершилась битва с нехристями?

– Татары-то где?..

Ответы измученных ратников никому не оставляли сомнений в том, что самое страшное все же случилось:

– Разбили нас мунгалы, друже.

– Дурные вести, брат. Хуже некуда! Еле ноги унесли от нехристей!

– Татары скоро здесь будут, дядя.

Воевода Твердислав протолкался к саням, на которых везли боярина Веринея, укрытого окровавленным воинским плащом.

– Что с ним? – спросил Твердислав у возницы. – Спит иль в беспамятстве?

– Мертвый он, – мрачно ответил возница, не глядя на Твердислава.

Несмотря на вечерний час, улицы Рязани были полны народа: кто-то из горожан искал среди уцелевших воинов своих родных, другие, узнав о смерти близкого человека, не сдерживали слез, третьи желали узнать подробности этой роковой битвы. На улицах мелькали факелы, в их рыжевато-желтом свете поблескивали островерхие шлемы ратников и острия копий. Гул от множества голосов, скрип санных полозьев и шум от многих сотен ног по утоптанному снегу то и дело перекрывали безутешный женский плач.

Вся Рязань в эту декабрьскую ночь наполнилась отчаянием и скорбью.

* * *

Юрий Игоревич едва вступил в свой княжеский терем на Соколиной горе, без промедления собрал в гриднице оставшихся князей и воевод.

– Не удалось нам, други мои, до Батыя мечом дотянуться, – сказал Юрий Игоревич, стоя над столом, на котором был расстелен кусок холста с нарисованной углем картой Рязанских земель. – Теперь Батый на Рязань двинет, это дело ясное. Я останусь в Рязани, буду оборонять город от татар. А вам, соколы мои, нужно спешно выступать в верхнеокские земли, набирать там новую рать. – Юрий Игоревич взглянул на Романа и Глеба Ингваревичей. – Времени у вас немного, поэтому передохните до рассвета – и в путь!

Затем Юрий Игоревич стал расспрашивать всех присутствующих про Олега Красного, желая выяснить, что с ним сталось. Убитым Олега Красного никто не видел, но и среди уцелевших воинов его не оказалось.

Кто-то из воевод поведал, что в разгар битвы мунгалы набросили аркан на Олега Красного, выдернули его из седла и уволокли куда-то в степь.

– Я тоже это видел, – хмуро подтвердил Глеб Ингваревич. – Случилось это, когда сеча шла уже у Батыева стана.

– И ты не бросился на выручку к брату своему! – гневно воскликнул Роман Ингваревич. – Позволил нехристям пленить Олега! Эх ты, размазня!

– Дружина моя тогда в полном окружении оказалась, нехристи на нас валом напирали! Что я мог поделать? – оправдывался Глеб. – Я сам на волосок от гибели был!

– Вот сам и расскажешь об этом отцу, когда он из Чернигова вернется, – сказал Роман, сердито сверкнув глазами на Глеба.

Из всех сыновей Ингваря Игоревича Олег Красный был самым его любимым сыном. Своей внешней привлекательностью Олег полностью уродился в мать, за что и получил прозвище Красный, то есть Красивый. Супруга Ингваря Игоревича, Софья Глебовна, имела неотразимую внешность как в юные годы, так и ныне, после двадцати семи лет замужества.

– Ежели соберем крепкую рать да дождемся подмоги из Суздаля и Чернигова, то тогда посечем орду Батыеву и Олега Красного из плена освободим, – проговорил Юрий Игоревич, желая ободрить Олеговых братьев.

Новым тысяцким, взамен погибшего боярина Веринея, Юрий Игоревич назначил Яволода, Веринеева брата.

Боярину Брониславу рязанский князь дал поручение выехать в Переяславец для сбора там рати, пешей и конной.

– От Переяславца недалече до Ожска, туда тоже наведайся, боярин, – молвил Юрий Игоревич, тыча пальцем в карту на холсте. – Набирай в войско всех: знать и смердов, отроков и старцев, тех, что покрепче… С оружием помоги тем, кто с голыми руками придет, ествой тоже снабди всех поровну. Пошарь в закромах и амбарах у брата моего Ингваря. Думаю, брат Ингварь простит мне мое самоуправство, ибо речь идет о спасении всего Рязанского княжества.

Бронислав кивал, слушая князя. Он знал, что Переяславец является вотчиной Ингваря Игоревича, а Ожск находится во владении Игоря, младшего из сыновей князя Ингваря. Уходя в поход на Киев вместе с суздальской ратью, Ингварь Игоревич взял двадцатилетнего Игоря с собой.

Бронислав решил перед отправлением в Переяславец повидаться с Саломеей. Он отправил в Ольгов своих челядинцев, повелев им привезти Саломею в Рязань, даже если для этого придется применить силу. Однако Саломея приехала к Брониславу без сопротивления, едва узнала, что Давыд Юрьевич пал в сражении с татарами.

Саломея изъявила готовность поехать с Брониславом в Переяславец, но попросила при этом отпустить ее в княжеский терем, чтобы последний раз взглянуть на бездыханного княжича. Бронислав не стал противиться этому, видя, что в Саломее случилась какая-то внутренняя перемена. Казалось, ее не столько угнетает смерть Давыда Юрьевича, сколько татарское нашествие, грозящее вот-вот докатиться и до Рязани.

Бронислав велел челядинцам еще затемно запрягать лошадей в сани. В один из крытых возков сели Саломея и Милолика, дочь Бронислава. Милолика была на седьмом месяце беременности, поэтому Бронислав убедил ее перебраться в Переяславец подальше от татарской напасти. Супруг Милолики, боярич Ратибор, поддержал тестя и живо собрал жену в дорогу.

Проститься с Брониславом пришел его брат Яволод.

Саломея краем уха услышала, как Бронислав и Яволод в беседе упоминают Гуряту, Брониславова сына. Оказывается, Гурята пропал без вести: назад он не вернулся, но и среди павших его не видели.

– Не иначе, заплутал младень в ночном лесу и отстал от войска, – молвил Яволод. – Коль так, Гурята все равно до Исад доберется, а оттуда и до Рязани близко.

– Может, и доберется Гурята до Рязани, ежели татары его не пленили, – хмуро заметил Бронислав, – ежели не истечет кровью от ран в зимнем лесу. И зачем токмо я потащил его в этот поход! Из Гуряты такой же вояка, как из Саломеи попадья!

Братья обнялись.

Затем Бронислав вскочил верхом на коня и зычным голосом велел возницам погонять лошадей.

С темного теремного двора в распахнутые настежь ворота выехали трое саней с поклажей, запряженные тройками разномастных лошадей, и два крытых приземистых возка, один из которых влекла тройка белых коней, другой – тройка вороных. В голове этого стремительного санного обоза мчались семеро гридней на гнедых лошадях во главе с Брониславом, в хвосте скакали пятеро конных челядинцев. Все всадники были с мечами и кинжалами на поясе, у челядинцев за спины были заброшены луки в кожаных чехлах и колчаны со стрелами, у гридней на спинах были овальные красные щиты.

Утром, провожая в путь обоих своих племянников Ингваревичей, Юрий Игоревич призвал к себе Апоницу.

– Поедешь в Борисов-Глебов, поведаешь княгине Евпраксии о том, как погиб ее супруг, – сказал князь, похлопав одноглазого великана по его могучей груди. – Возьмешь с собой мою дочь Радославу и десяток гридней из Федоровой дружины. Будешь недремлющим стражем при Евпраксии и Радославе. Ежели татары вдруг окажутся на реке Воже или близ Ожска, немедленно увези Евпраксию и Радославу в Перевитск или Ростиславль. Можешь уехать с ними в Коломну, туда мунгалы, полагаю, уже не сунутся. – Юрий Игоревич еще раз похлопал Апоницу по груди. – Ты знаешь, как Федор дорожил Евпраксией, так не допусти, чтобы она угодила в лапы мунгалов.

– Не беспокойся, княже, – пробасил Апоница. – Буду беречь Евпраксию и ее сыночка как зеницу ока! Буду начеку днем и ночью, как ястреб-тетеревятник!

И еще два человека побывали в то утро в покоях рязанского князя. Это были два новгородских боярина Микун и Жердята, из числа заложников, взятых суздальцами в Чернигове и отправленных в Рязань под опеку Юрия Игоревича.

– Удерживать вас в Рязани я более не хочу, отправляйтесь оба домой, – сказал новгородцам Юрий Игоревич. – В прошлом вы немало насолили Георгию и Ярославу Всеволодовичам. И ныне у вас опять развязаны руки для этого. Скажите боярам и люду новгородскому о том, что рязанцы не дождались помощи от суздальского князя и бьются одни с татарской ордой. Ежели кто-то из новгородцев пожелает протянуть нам руку помощи, для Рязани это будет благом. Ежели такового не случится, так пусть хотя бы в Новгороде узнают, каково верить обещаниям князя Георгия. Заключая с рязанцами вечный мир десять лет назад, князь Георгий клятвенно заверял, что окажет поддержку Рязани против любого недруга. И вот недруг пришел к нашим рубежам, но князь Георгий позабыл про свои обещания.

– Мы не последние люди в Новгороде, княже, – промолвил Микун. – Сказанное тобой мы донесем до новгородского веча. А заодно бросим клич и соберем охочих людей на подмогу Рязани! Я сам готов возглавить эту рать!

– Прими нашу благодарность, княже, – добавил Жердята. – За твое великодушие мы отплатим добром, Богом клянусь. Сколь сможем собрать ратников в Новгороде, всех приведем к вам на выручку! Я тоже в стороне не останусь, пойду в поход вместе с Микуном, ведь он мне как брат.

Оба новгородца и внешне были похожи, как братья. Оба плечистые, коренастые, с густыми темно-русыми шевелюрами и такими же бородами, голубоглазые и чуть курносые.

– Гривен на дорогу я вам дам, – молвил Юрий Игоревич, радуясь в душе, что хотя бы в далеком Новгороде к бедам рязанцев отнесутся с пониманием, – получите вы от меня коней и оружие. С дружинами моих племянников без помех доберетесь до Коломны. Ну, а дальше, други, промышляйте сами, как добираться до Новгорода через суздальские земли. Удачи вам в пути!

Оба новгородца отвесили поклон Юрию Игоревичу.

– И тебе удачи, княже, в сечах с мунгалами! – сказал Микун. – Верь нам, новгородцы не оставят Рязань в беде.

Глава вторая
Сыновняя месть

Сноровка и расторопность, проявленные Моисеем при вызволении Тулусун-хатун из опасности, были высоко оценены ханом Кюльканом. В знак благодарности хан Кюлькан объявил Моисея свободным человеком и ввел его в круг своих приближенных в должности туаджи, то есть порученца. От обычного гонца порученец в войске монголов отличается тем, что ему доверяются более важные задания. Если гонец просто доставляет куда-нибудь устный приказ хана или нойона, то порученец, помимо этого, обязан еще проследить за точным выполнением приказа. Также порученец присутствует от имени своего покровителя при дележе добычи и пленников в захваченном вражеском городе или крепости. При каждом хане-чингизиде имелось по нескольку порученцев. Часто на эту важную должность назначали родственников и близких друзей.

Повинуясь приказу Бату-хана, хан Кюлькан со своим туменом совершил обходной маневр от Черного леса по правобережью Оки и вышел к городку Ольгову. Одновременно тумен хана Бури, пройдя по лесам на левобережье Оки, с ходу захватил Исады. Тумен хана Урянх-Кадана повернул на северо-восток к устью реки Кишни, взяв в осаду Белгород.

Бату-хан, недовольный тем, что предводители его головных туменов проспали ночное нападение русичей на татарские становища, повелел Кюлькану, Бури и Урянх-Кадану искупить свое позорное бегство от рязанцев взятием нижнеокских городков.

Продвигаясь к Ольгову, хан Кюлькан обнаружил три оставленных рязанцами пограничных городка. Ратники из этих городков были переведены Юрием Игоревичем в Ольгов, укрепления которого были гораздо внушительнее и не раз в прошлом выдерживали осаду половецких орд. Чтобы гарнизон Ольгова не испытывал нужды с пищей при длительной осаде, все женщины и дети из этого городка были отправлены в Рязань.

Все села вокруг Ольгова также встретили татар пустотой и безмолвием, смерды и их семьи ушли кто в Рязань, кто в Переяславец, кто в заокские леса. Лошадей, скот и домашнюю птицу смерды забрали с собой.

Не находя нигде поживы и желая поскорее расквитаться с рязанцами за свое недавнее постыдное бегство, воины хана Кюлькана с яростным воодушевлением устремились на штурм Ольгова, увидев, что защитники городка не намерены сдаваться без боя. Изготовив множество длинных лестниц, татары разделились на отряды и в течение целого дня шли на приступ Ольгова. Покуда один отряд татар карабкался по лестницам на стены Ольгова, другой отряд в это время отдыхал или обстреливал из луков русичей, находившихся на стенах и башнях.

Имея двадцатикратный перевес в людях, татары к ночи сумели сломить сопротивление русичей, которые изнемогли от усталости и ран, и ворвались в Ольгов. В ночной ожесточенной схватке на узких улицах Ольгова все защитники города полегли до последнего человека. В плен татары взяли лишь тех смердов с женами и детьми, кто не успел добраться до Рязани и поспешил укрыться в Ольгове. Еще татары пленили несколько здешних зажиточных горожан, которые не пожелали покидать свои дома, опасаясь, что воины гарнизона и беженцы-смерды растащат все их имущество.

Взяв штурмом Ольгов, хан Кюлькан был готов двинуть свой тумен к Рязани, но такого приказа от Бату-хана пока не поступило. Прежде чем приступить к осаде Рязани, Бату-хан, верный тактике монголов, хотел взять и сжечь все города и села вокруг Рязани. Тумены Гуюк-хана, Байдара, Менгу и Бучена уже вышли к реке Проне, взяв в осаду тамошние города Пронск, Ижеславль и Михайловск. Сам Бату-хан со своими родными братьями и их туменами разбил стан возле Суличевска.

Моисей имел теперь полную свободу передвижения, правда, за ним повсюду неотступно следовали два нукера. Впрочем, эти воины нисколько не тяготили Моисея. Они даже подчинялись ему, ибо знали, что этот чужеземец состоит в ближайшей свите хана Кюлькана.

Моисей оказался в Ольгове на другой день после захвата городка татарами.

Ольгов выгорел почти наполовину. Среди развалин и пепелищ лежали застывшие на морозе мертвые тела русичей. Татары грабили убитых, поэтому многие павшие русские ратники были полуобнажены. У какого-то из мертвых русичей не было руки, у кого-то – головы…

Некоторые мертвецы были изрублены татарами на куски. Так воины Кюлькана мстили тем защитникам Ольгова, которые дорого продавали свою жизнь. Своих убитых татары уже собрали и вынесли из города на равнину для сожжения, по своему обычаю.

Моисей отыскал дом своих родителей, от которого остались обгорелые руины. Рядом догорали терема двух ольговских купцов, которые не раз обращались за денежной ссудой к ростовщику Пейсаху.

Взятые татарами пленники разбирали завалы из полусгоревших обвалившихся домов, отыскивая тела тех воинов Кюлькана, которые искали поживы в объятых пламенем теремах и оказались придавленными горящими рухнувшими сводами.

Проходивший мимо Моисей увидел, как пленники извлекли из-под черных обуглившихся бревен почерневшие обгорелые останки двух мунгалов и положили их на грязный от копоти и пепла снег.

Моисей вдруг узнал среди пленников своего отца. Тот, еле передвигая ноги, тащил на плече вместе с двумя другими пленниками обломок бревна.

Дождавшись, когда пленники сбросят с плеч свою ношу и отправятся за другим бревном, Моисей подскочил к отцу и дернул его за рукав обгорелой шубейки, явно снятой им с какого-то убитого смерда.

Трое татар, надзирающих за работой пленников, сердито закричали на Моисея, а один из них даже подбежал к нему с явным намерением огреть его плетью. Однако нукеры, приставленные к Моисею, заслонили его. После их резкого объяснения с тремя стражами Моисея не только никто пальцем не тронул, ему даже позволили отвести старика с густыми черными бровями и большим горбатым носом к стене уцелевшего дома на другой стороне улицы.

Старый Пейсах едва не разрыдался от радости, узнав в одетом в татарские одежды юноше своего бесследно пропавшего сына.

– А я… А мы с твоей матерью уже решили, что тебя нет в живых, – дрожащим голосом промолвил Пейсах, не зная, куда спрятать свои посиневшие от холода руки. – Саломея сообщила нам, что ты отправился из Рязани куда-то с поручением и не вернулся обратно. Люди Юрия Игоревича искали тебя, сынок. Приезжали они и к нам домой. Что же с тобой приключилось, сынок?

– Я решил, отец, что довольно мне служить рязанскому князю, который помыкает мною, как холопом, – сказал Моисей и подбоченился: – Я поступил на службу к хану Кюлькану, родственнику самого Батыя. Татарские ханы гораздо могущественнее князя рязанского! – Моисей небрежно кивнул на дымящиеся городские развалины: – Полагаю, отец, ты имел возможность убедиться в этом.

– Кто бы мог подумать! – изумился Пейсах и всплеснул руками: – Как же хан татарский взял тебя к себе на службу, сынок?

– Я дал татарскому хану очень ценный совет, который пришелся ему по душе, – солгал Моисей. – Хан Батый сразу понял, как я не глуп и какую пользу я смогу ему принести, поэтому он приблизил меня к себе. Вот так-то!

Моисей посмотрел на сгорбленного от усталости отца, как орел из поднебесья.

– Получается, сынок, что ты предал рязанского князя, предал нас с матерью и предал свою веру, – с нескрываемым разочарованием произнес Пейсах, печально вздохнув. – Лучше бы ты бросился головой в омут!

– А кто толкнул меня на это предательство? – рявкнул Моисей и, схватив отца за отвороты драной шубы, встряхнул его так, что старый иудей еле устоял на ногах. – Кто пожалел для сына каких-то жалких несколько гривен?! Кто был готов обречь меня на позор, даже на смерть, лишь бы не расставаться со своим серебром?.. Ну, отвечай!..

Пейсах не проронил ни звука, со страхом глядя в злые сыновние глаза. Таким Моисея ему еще не приходилось видеть.

– Ты всегда недолюбливал меня, отец. Всегда ставил мне в пример Саломею, которая столь же корыстолюбива, как и ты. И вот ты поплатился за свою жадность, мерзкий старик! Поделом тебе! – Моисей оттолкнул от себя отца и язвительно засмеялся: – Скупое ничтожество! Я рад, что имею возможность отомстить тебе за твою жадность. Но сначала скажи, где моя мать?

– Она погибла, сынок, – дрожащим голосом ответил Пейсах. – Наш дом подожгли татары, твоя мать была внутри, когда обвалилась крыша. Я ничем не смог ей помочь.

– Конечно, ты не смог. Ты, наверно, и не пытался! – проговорил Моисей, зло сощурив глаза. – Ты небось в это время прятал свои сокровища. Отвечай, так?

– Все мои богатства тоже сгорели, сынок, – пролепетал Пейсах. – Я сам чудом уцелел.

Моисей взглянул на отца долгим тяжелым взглядом, словно пытаясь проникнуть в его мысли.

Наконец он произнес:

– Помнится, отец, тебе всегда везло в жизни. Ты даже уцелел при взятии татарами Ольгова. Теперь же я прерываю полосу твоего жизненного везения!

– Грех на душу берешь, сынок, – торопливо промолвил Пейсах. – Не забывай, в тебе моя кровь!

Моисей усмехнулся недоброй усмешкой. Не прибавив больше ни слова, он отошел к двум своим нукерам, стоявшим невдалеке.

– Этот старый купец сейчас признался мне, что потерял все свои богатства, но успел проглотить несколько золотых безделушек, – сказал Моисей нукерам, тщательно подбирая еще непривычные для него слова чужого языка. – Вы можете выпотрошить этого старикашку и взять золото себе.

Нукеры внимательно выслушали Моисея. Затем оба без малейших колебаний бросились к Пейсаху с обнаженными ножами в руках. Оба были жадны до золота и не брезговали ничем для того, чтобы его добыть.

Моисей испытал странное чувство мстительного удовлетворения при виде того, как его отцу сначала перерезали горло, а потом вспороли ему живот. Если бы у Моисея имелось при себе оружие, то он и сам, наверно, пустил бы его в ход, дабы насладиться предсмертными муками человека, которого он люто возненавидел с той поры, когда понял, что алчность ростовщика перевешивает в нем отцовские чувства.

В распоротых внутренностях Пейсаха и впрямь оказалось несколько золотых монет и золотой перстень с изумрудом.

Глава третья
Враг у ворот

Младшего сына рязанского князя отпевали в Успенском соборе при большом стечении народа, руководил этой печальной церемонией местный епископ Паисий.

Юрий Игоревич стоял чуть в стороне от гроба с сыном с поникшей головой, облаченный в траурные одежды. Рядом с ним стояла его мать, Агриппина Ростиславна, одетая во все черное. Старая княгиня, проплакав всю ночь, выглядела усталой и подавленной.

Супруга Юрия Игоревича не смогла выбраться из осажденного татарами Пронска, чтобы успеть на похороны своего младшего сына.

Когда гроб с телом Давыда Юрьевича опустили в могилу в княжеской усыпальнице в одном из приделов древнего каменного Спасо-Преображенского собора, в Рязань прибыл гонец от князя Кира Михайловича с известием о взятии татарами Пронска и Михайловска. Гонец сообщил, что Кир Михайлович с дружиной сумел ночью вырваться из окруженного мунгалами Михайловска и ушел через лес к Переяславцу. О том, что сталось с Глебом Михайловичем, оборонявшим Пронск от татар, гонец ничего не знал.

В этот же день в Рязани объявился боярич Оверьян Веринеич, ездивший во Владимир ко князю Георгию. От привезенных им вестей у Юрия Игоревича осунулось лицо.

Неожиданно повеяло теплым юго-западным ветром и в наступившей посреди декабря оттепели вдруг запахло весной.

С крыш домов полилась веселая капель; опьяневшие от тепла воробьи шумно галдели в кустах сирени, которая густо росла близ белокаменного одноглавого Успенского собора.

В соборе закончилась воскресная служба.

Прихожане, в основном это были женщины и дети, расходились по домам.

На площади перед храмом метался, звеня надетыми на шею веригами и размахивая руками, монах в рваных темных одеждах с гривой длинных спутанных волос. Его громкий демонический голос далеко разносился над площадью, полной людей, которые невольно замедляли шаг или вовсе останавливались, чтобы посмотреть на юродивого. Это был инок Парамон, которого повелением Юрия Игоревича два месяца назад спровадили прочь из Рязани. Однако неуемный монах-верижник вновь стал мелькать на рязанских улицах и возле церквей.

– За грехи наши наслал Господь на Русь племя неведомое! – возглашал Парамон, шаря полубезумными очами поверх голов обступивших его людей. – Всевышний вручил знамя народу дальнему и дал знак вождям его, живущим на краю земли. И народ сей легко и скоро поспевает всюду. Стрелы его заострены, все луки его натянуты; копыта коней его подобны кремню искрометному, а колеса его – как вихрь. Спасения от этого зла нет ни пешему, ни конному, ибо то есть кара Господня за грехи наши!..

Женщины, глядя на безумного монаха, торопливо крестились и испуганно подавались назад, когда верижник приближался к ним слишком близко. Маленьких детей матери старались поскорее увести прочь, опасаясь дурного глаза этого новоявленного пророка.

– И сказал мне Господь: пойди к князьям рязанским, ступай к рязанским боярам, – громогласно молвил Парамон, воздев руки кверху. – Повелел мне Господь переказать всем власть имущим волю свою. И сказал Вседержитель так: слухом услышите – и не уразумеете, очами глядеть будете – не увидите. А между тем погибель ваша близко, ибо огрубело сердце у всякого имовитого и богатого и народ русский в грехах погряз…

Среди женщин раздались всхлипывания и причитания, некоторые из них даже упали на колени перед пророчествующим монахом.

А тот, еще сильнее вдохновляясь, молвил далее:

– Возгорится гнев Господа на грешный народ русский и правителей его, и прострет Всевышний руку свою на него и поразит его злым нашествием иноплеменников, так что содрогнутся леса и долы, и трупы будут как помет на улицах…

Неожиданно толпа прихожан расступилась, и перед верижником предстал боярин Твердислав в дорогой шубе и собольей шапке, его сопровождали несколько вооруженных гридней.

– Я вижу, Парамоша, предостереги князя нашего до разума твоего не доходят, – угрожающе произнес Твердислав. – Как смеешь ты, вонючее отродье, каркать здесь своим лживым языком! Я отучу тебя, вещун хренов, шляться по улицам и ввергать людей в тревогу. Взять его! – повелел Твердислав своим дружинникам.

Никто из толпы не осмелился вступиться за юродивого, поскольку всем был ведом крутой нрав боярина Твердислава.

Дружинники заломили монаху руки и поволокли его к дому Твердислава.

– Вам бы молиться за мужей, сыновей и братьев, коим предстоит биться с мунгалами, а вы вместо этого внимаете бесовским речам какого-то проходимца! – сказал Твердислав, окинув недовольным взором рязанских женщин – боярынь, купчих и простолюдинок.

Парамона привели на двор Твердиславова дома, сорвали с него одежды до пояса и привязали к столбу, поддерживающему навес возле конюшни. Затем два боярских челядинца принялись сечь монаха кнутами из воловьей кожи.

После каждых десяти ударов боярин Твердислав приближался к истязаемому и язвительно вопрошал:

– Так что там возвестил тебе Господь, а?.. А ну-ка поведай мне про кары Господни, Парамоша. Чего мне ждать от судьбы?..

Парамон выдержал сорок ударов, потом потерял сознание.

– Волоките этого дурня в сени, – приказал челядинцам Твердислав. – А когда наш святоша опамятуется, посадите его под замок. Цепи его отнесите в кузницу, пусть из них наконечники для копий выкуют. – Твердислав усмехнулся: – От паршивой овцы хоть шерсти клок.

В эти тревожные дни по воле Юрия Игоревича в войско набирали все мужское население Рязани. Ратников распределяли по сотням, а для каждой сотни выделялся участок городской стены для несения стражи днем и ночью.

В пешую городскую сотню, несшую стражу у Пронских ворот, зачислили мужа Фетиньи Ивора Бокшича, купеческого сына Аникея и Кутуша, брата половчанки Аннушки. Во главе этой сотни был поставлен купец Данила Олексич, который вооружил всех своих слуг и выдал на пропитание войску сорок берковцев жита.

Другой сотней верховодил княжеский мытник Сдила Нилыч, который отсыпал Юрию Игоревичу серебра, лишь бы выйти в сотники. В эту сотню были направлены Мирошка Кукольник и его сосед Петрила-плотник. Сотня Сдилы Нилыча несла дозор на самом неприступном участке городской стены, протянувшемся вдоль обрывистого берега Оки.

* * *

С некоторых пор в доме у Петрилы-плотника стало тесновато, поскольку к нему перебралась из Ольгова родная сестра его жены вместе с тринадцатилетней дочерью. Звали эту женщину Сбыславой. Однако Петрила называл ее Чернавкой за темный цвет волос. Муж и старший сын Сбыславы остались в Ольгове, вознамерившись оборонять город от татар.

Хотя от Рязани до Ольгова было чуть больше одной версты, никто из рязанцев ничего не знал о судьбе защитников Ольгова. Вся округа вокруг Ольгова была полна татар. С рязанских стен и башен были видны зловещие зарева пожаров за лесом, где лежит Ольгов, – это полыхали деревни вокруг Ольгова.

Сбыслава жадно ловила любой слух об осажденном мунгалами Ольгове и тихонько плакала по ночам, переживая за сына и мужа.

Дед Евстрат, отец Петрилы, собрал свои нехитрые пожитки, сложил их на небольшие санки и ушел из Рязани в Излучинский лес, где у него имелась пасека и срубленная из бревен избушка с печью-каменкой. Увел с собой дед Евстрат и своих четырех коз, для которых у него на лесной заимке было заготовлено сено впрок.

Причина, побудившая деда Евстрата уйти из Рязани, была одна: он переживал за своих коз, которых неминуемо в первую очередь пустят под нож, если татары надолго задержатся под Рязанью. Пропитанья для множества бежавших в Рязань смердов и их семей в городе должно было хватить всего недели на три. Об этом судачили рязанцы на каждом углу, пуская беженцев на постой в свои дома, клети и пристройки, иные из смердов обустраивались на временное жилье кто в бане, кто в сарае, кто на конюшне рядом с лошадьми.

Опустевшую избушку деда Евстрата в переулке близ дома Петрилы заняли сразу две семьи смердов: муж с женой и маленьким ребенком и вдова с тремя детьми.

Однажды в гости к Петриле заглянул Мирошка Кукольник, чтобы забрать свой топор. Сосед-плотник обещал ему насадить топор на более длинное топорище.

– Держи, Мирон! – Петрила вручил соседу топор, насаженный на новенькое топорище из белой березы. – Теперь сможешь колоть татарские головы, как орехи! Рукоять теперь длинная, далеко дотянуться сможешь.

Мирошка оглядел топор, поблагодарил Петрилу и сел на скамью.

Петрила пристроился на низеньком табурете у печи, выстругивая ножом из ивовых и березовых прутьев древки для стрел. За этим занятием его и застал пришедший в гости Мирошка.

Варвара и Ольга, дочь Сбыславы, сидя у окошка, затянутого бычьим пузырем, сучили пряжу.

– А супруга твоя где? – спросил у плотника Мирошка, не видя Улиту и не слыша ее голоса в соседней горенке.

– Женушка моя в бане головушку свою моет отваром из березовых листьев, – с язвительной ухмылкой ответил Петрила. – Улита давеча седой волос у себя обнаружила. Вернее, это Чернавка седую волосинку у нее заметила, ну и брякнула об этом Улите. А та – ох да ах!.. Мол, в родне у нее сроду седоволосых не бывало. С чего бы это вдруг? Вчера весь вечер что-то варили в горшке и всю ночь на золе настаивали, а сегодня с утра пораньше протопили баню, и обе туда шмыг.

Мирошка слегка покачал головой, заметив при этом:

– Супругу твою понять можно, Петрила. В сорок-то лет кому же охота с сединой ходить. Вот в шестьдесят еще куда ни шло…

– Да кто ее седину увидит под повоем-то! – сказал Петрила с ноткой раздраженного недоумения.

– Это на улице не увидят, а дома? – обронил Мирошка.

– Дома все свои, – ворчливо бросил Петрила, – а свои коситься на нее не станут, будь она хоть седа, хоть беззуба. Одно слово: дурехи бабы! Может, скоро все поголовно костьми ляжем, а у них красота на уме!

– Ты же утверждал, что татары обломают зубы об Рязань, – растерянно проговорил Мирошка, чуть изменившись в лице. – Вчера, помнишь, был разговор в дозоре на стене?

– Ну и что с того? – проворчал Петрила. – Я не Бог, могу и ошибиться!

Ольга и Варвара, с серьезными лицами слушавшие все, что говорят взрослые, молча переглянулись, не пряча тревогу в глазах. Более испуганной выглядела тринадцатилетняя Ольга, уродившаяся в мать своими карими очами и темной косой. Варвара была на год постарше Ольги, поэтому уже научилась скрывать многие свои чувства.

* * *

Через три дня после похорон младшего сына Юрия Игоревича в Спасо-Преображенском соборе вновь зазвучали траурные песнопения священников. На этот раз отпевали двух бояр, умерших от ран, полученных ими в сече с татарами у Черного леса.

Храм был полон знати и простого люда.

Был второй час пополудни; гробы с телами усопших бояр были установлены в центральном нефе храма напротив Царских врат.

Шла заупокойная Божественная литургия с поминовением усопших, которую возглавлял епископ Паисий. Хор певчих с печальной торжественностью затянул заупокойный тропарь с припевом «Благословен еси Господи…»

Все присутствующие на литургии родственники и друзья покойных стояли перед гробами с зажженными свечами в руках.

Едва священники после канона и пения стихир приступили к чтению евангельских блаженств, в храм внезапно вбежали два воина, громко топая сапогами и звякая кольчугами. Оба были в красных плащах, с мечами у пояса. Оказавшись под сводами собора, воины сняли с голов свои островерхие шлемы.

Их появление и та торопливость, с какой эти гонцы стали довольно бесцеремонно проталкиваться сквозь толпу к Юрию Игоревичу и его ближним боярам, привнесли в это торжественное действо отпевания некую зловещую тревогу. Многие из прихожан, забыв о сути происходящего, с беспокойством взирали на Юрия Игоревича, который, нахмурив брови, внимал тому, что нашептывают ему эти внезапно появившиеся ратники.

Поставив свечку на канун, Юрий Игоревич что-то тихо промолвил своему гридничему Супруну Савеличу, а тот поделился услышанным от князя с боярином Яволодом, который, в свою очередь, шепнул что-то боярину Твердиславу, тот передал услышанное другому вельможе из княжеской свиты…

Так, от одного к другому, тревожная весть распространилась среди многих сотен людей, собравшихся в этот час в храме: враг у ворот Рязани!

Юрий Игоревич тотчас покинул храм, вместе с ним с траурной литургии ушли все взрослые мужчины как из боярского сословия, так и из простонародья.

Над Рязанью плыл тревожный колокольный звон, созывающий всех способных держать оружие спешить на городские стены.

Мирошка и Петрила, выбежав на улицу, столкнулись лицом к лицу и вместе поспешили к месту сбора своей сотни. От быстрой ходьбы по размякшему снегу Мирошка быстро утомился, поскольку у него под полушубком был надет колонтарь, кольчуга без рукавов, на голове был железный шлем с кольчужной бармицей, на поясе висел кинжал, за пояс был заткнут топор, в левой руке был круглый щит, в правой – короткое копье.

Петрила посмеивался, поглядывая на соседа.

Это злило Мирошку, который видел, что Петрила, в отличие от него, отправился на стену с одним топором, не взяв ни щита, ни копья, не надев шлем и кольчугу.

– Ты чего это будто погулять вышел, даже не вооружился толком! – пробурчал Мирошка, исподлобья взглянув на плотника, который вышагивал с беспечным видом, засунув топор за кушак и лихо заломив видавшую виды собачью шапку.

– Вот еще! Железо на себе тащить! – небрежно обронил Петрила. – Чай, в поле против татар выходить не придется, а на стене мне и топора хватит. Я все-таки плотник, а не воин.

– Как знать… – промолвил Мирошка, утирая пот с лица. – Может, воеводы на вылазку нас погонят, а ты без шлема, без копья, без кольчуги… С одним-то топориком много ли навоюешь!

– А ты так навоюешь, сосед! – усмехнулся Петрила. – Мы еще до стены не дошли, а с тебя уже пот течет в три ручья. Ты уже еле ноги волочишь, Мирон. Ну куды тебе идти на вылазку, посуди сам!

Мирошка нахмурился, но ничего не сказал, сознавая в душе правоту Петрилы.

Возле Крутицкой башни по истоптанному снегу расхаживал взад-вперед сотник Сдила Нилыч. На нем был блестящий панцирь, на голове островерхий шлем с наносником, на плечах красный плащ, на ногах красные яловые сапоги. На руках у мытника были кольчужные перчатки, на поясе висел меч в ножнах.

Увидев Петрилу и Мирошку, Сдила Нилыч раздраженно махнул рукой и закричал:

– Чего плететесь, как неживые! Уже вся сотня в сборе, токмо вас нету. Живо марш на стену! Эх, горе-воители!..

Мирошка и Петрила торопливо взобрались по крутым земляным ступенькам на вал, а с вала они поднялись на бревенчатую стену по широким дощатым ступеням с перилами.

Участок городской стены между Крутицкой и Горелой башнями был доверен под охрану сотне Сдилы Нилыча. Верхняя длинная площадка стены была вымощена толстыми дубовыми досками. Со стороны города верхний заборол был огражден бревенчатым барьером, доходившим до пояса взрослому человеку. С противоположной стороны заборол помимо бревенчатого барьера был еще защищен высоким частоколом, в котором имелись узкие бойницы для стрельбы из лука.

В эти узкие отверстия вовсю таращились ратники из сотни Сдилы Нилыча, расположившиеся по всей стене между двумя высокими деревянными башнями, укрытыми четырехскатной тесовой крышей.

При виде Мирошки на подгибающихся от усталости ногах, с красным вспотевшим лицом, со съехавшим на глаза шлемом среди ратников грянул громкий хохот.

Тут же посыпались остроты:

– Ну, татары, берегитесь – Илья Муромец пришел!

– Мирон Фомич тута – всем нашим страхам конец!

– Да с Мироном Фомичем нам мунгалы нипочем!..

Мирошке же было не до смеха. Он был похож на рыбу, вытащенную из воды, никак не мог отдышаться.

– Ну что, други? – обратился к ратникам Петрила. – Видать ли мунгалов?

– Сначала мелькали они вон там, на льду Оки, а теперь не видать, – ответил кто-то.

– За лесом скрылись, нехристи, – прозвучал другой голос. – Вон за тем лесом, что близ Ольховки. Да и было-то их десятка два конников.

Петрила высунул голову из узкой бойницы, отстранив какого-то рослого парня в кольчуге и лисьей шапке. От белых снегов, сверкающих на ослепительно-ярком солнце, у него заслезились глаза.

До деревни Ольховки было с полверсты, но из-за березняка деревенские избы почти не просматривались. Не видно было в той стороне и мунгалов.

Петрила направился к Крутицкой башне.

– Пойду гляну на округу с вершины башни, – сказал он Мирошке.

Крутицкая башня возвышалась на самом высоком месте окского обрыва, отсюда она и получила свое название. В темном чреве четырехугольной бревенчатой башни были устроены дубовые перекрытия в три яруса, соединенные лестничными пролетами, идущими вдоль стен. На каждом ярусе могло разместиться по десятку воинов. Обзор на все четыре стороны с каждого из трех ярусов башни осуществлялся через узкие бойницы, пропиленные в толстых бревенчатых стенах.

С Крутицкой башни была видна вся Рязань. Множество тесовых крыш, укрытых белым снегом, лепились одна к другой на обширном прямоугольном пространстве, окруженном высоким валом с возведенной на нем деревянной стеной. Среди тесного скопища деревянных домов и теремов выделялись своими стройными пропорциями и блестящими на солнце куполами белокаменные храмы.

Если смотреть на восток на подступающую к Рязани холмистую степь с редкими перелесками, то глаз вскоре утомлялся от созерцания необъятных далей, теряющихся у горизонта, над которым плотной грядой собрались грязно-молочные облака.

При взгляде на юг можно было увидеть за городской стеной брошенные смердами деревни среди островков смешанного леса и просторных заснеженных лугов. Самым ближним к Рязани селом с этой стороны была Ольховка.

С самого верхнего яруса Крутицкой башни можно было разглядеть татарскую орду, разбивающую стан за Черной речкой, берега которой густо заросли ивой и ольхой.

Татары ставили свои круглые юрты – желтые, серые, голубые, белые, снимали поклажу с верблюдов, возводили загоны для овец и лошадей… Равнина за Черной речкой кишела множеством всадников на низкорослых лошадях. Конные отряды татар то и дело срывались с места, проносясь вдоль валов Рязани, то скрываясь в лесу, то появляясь из леса. Спешенные татарс-кие воины рубили тонкие деревья в близлежащих рощах, тащили в стан вязанки хвороста. Над юртами тут и там поднимались к небесам белые струйки дыма. Этот дым юго-восточный ветер нес в сторону Рязани.

– Располагаются мунгалы, как у себя дома! – проворчал Петрила, переходя от одной бойницы к другой. – Такого множества врагов к Рязани еще не подваливало! Как же совладать с таким несметным числом татар? Похоже, совсем отвернулся от нас Господь-Вседержитель!

Кроме Петрилы, на верхней площадке башни, укрытой деревянной крышей, находилось еще пятеро ратников.

– Пусть татар великое множество, но ведь и мы не лыком шиты! – с усмешкой бросил один из них, обращаясь к Петриле. – Пусть-ка нехристи попробуют преодолеть рязанские валы и стены!

– Ужо угостим мунгалов кипящей смолой и стрелами! – добавил другой ратник. – Пусть токмо сунутся!

Глава четвертая
Огонь летучий

Архидьякон Ферапонт был весьма уважаемым человеком в Рязани. По церковной должности своей Ферапонт являлся ближайшим помощником местного епископа, заботился о подготовке низших клириков, надзирал за остальными дьяконами, заведовал благотворительными делами епархии. Помимо всего этого, архидьякон Ферапонт являлся настоятелем Успенского кафедрального собора в Рязани.

Всем в Рязани было ведомо, что епископский совет при киевском митрополите прочил на епископскую кафедру в Рязань священника Ферапонта, владеющего греческим языком, начитанного и обладающего несомненной харизмой. Во внешности Ферапонта гармонично сочетались высокий рост, могучее телосложение, сильный голос и правильные благородные черты лица. Однако рязанским епископом стал священник Паисий благодаря интригам суздальского князя Георгия и его брата Ярослава. Паисий не блистал умом и красноречием, зато в отличие от Ферапонта он не пытался прославлять былую старину, когда Рязань и Муром не подчинялись суздальским князьям.

Гридни боярина Твердислава сдали иссеченного плетьми монаха Парамона на поруки архидьякону Ферапонту, поскольку тот благоволил к старшему брату Парамона, ревностному схимнику и постнику.

Ферапонт жил не на епископском подворье, поскольку частенько бывал не в ладах с Паисием, а на подворье Свято-Никитского мужского монастыря, игуменом которого он был до недавнего времени. Сюда же и был приведен под стражей пророчествующий монах.

Архидьякон встретил Парамона неприветливо.

– Ты уже достаточно потрудился для того, чтобы опозорить и имя свое, и монашеские одежды, кои ты носишь, сын мой, – сказал Ферапонт, оставшись наедине с Парамоном. – За содомский грех тебя изгнали из монастыря, за тайную торговлю церковным свечным воском тебя спровадили в лесной скит замаливать грехи… Твой брат замолвил за тебя слово перед епископом. Ты получил отпущение грехов, Парамон, но на пользу тебе это не пошло. Ныне ты возомнил себя эдаким пророком! Начитался в лесном скиту евангельских древних пророчеств, ходишь по городам и весям, запугиваешь людей близким концом света и Божьей карой! С огнем играешь, Парамон!

– Похоже, сбываются мои пророчества, – мрачно усмехнулся Парамон.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.