Мария Аверина
Контур человека: мир под столом

© Аверина М., текст, 2019

© Николаенко А., иллюстрации, 2019

© ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Посвящается

Людмиле Борисовне Паншиной,

моей дорогой бабушке

Все персонажи вымышлены.

Любое совпадение имен и событий с реальными биографиями является случайностью.

Про моего папу, или Вместо эпиграфа

Говорят, что у меня был Папа.

Я его никогда не видела, но Мама и Бабушка часто рассказывали мне про него.

Он не был высокого роста, как многие папы моих одноклассников, не посещал спортзал, тягая «железо» в погоне за рельефными мышцами, и его фотография вряд ли украсила бы обложку глянцевого журнала. Он не был богат, как папа Наташи или Насти, не ездил на изысканной машине, а даже совсем наоборот: принципиально ходил пешком. Он не был знаменит, как папа Кати или Лены, и никогда к этому не стремился. Он не был плотником, сварщиком, строителем, актером, писателем, бизнесменом или рок-звездой.

Мой Папа был богомазом.

Невысокий, плотный, крепкий, он, заложив руки в карманы и по-птичьи склонив голову набок, мог часами стоять перед пустой белой стеной, которую назавтра начали бы готовить под роспись. Или сидеть, свернувшись калачиком, где-то в темном уголке церкви на какой-нибудь доске, которую забыли строители, восстанавливавшие храм, отрешенно скользя по неоштукатуренным еще кирпичам мягким, ласкающим взглядом, и время от времени улыбаться в свою густую рыжую бороду какой-то потаенной, светлой улыбкой. Спрашивать что-то в такие минуты у него было просто бесполезно: он либо отвечал односложно, коротко и невпопад, либо не отвечал вообще.

Таким, видимо, и застала его моя Мама, когда, гуляя с подругой по парку, из чисто женского любопытства случайно забрела в один из свежевосстановленных усадебных храмов. Забрела и… осталась с Папой.

И вы знаете, я, наверное, ее понимаю!

А еще Папа любил бродить. Он мог неслышно исчезнуть из дома рано утром, не взяв с собой ни своего потрепанного рюкзака, ни денег, ни документов, и появиться, например, через два дня, неся за пазухой изношенной футболки где-то им самим нарванные дикие яблоки и груши, а в руках – огромный букет полевых цветов. Спрашивать его, где он пропадал, также было бесполезно. Он снова замолкал, опускал глаза, улыбался и… шел в комнату, где возле окна стояла подготовленная доска, на которой он начал писать икону. И снова он закладывал руки в карманы и снова часами, стоя, иногда что-то мурлыча себе под нос, смотрел на нее, не отрываясь.

Его мало интересовали деньги. Если они у него появлялись, то в доме в первую очередь пополнялся запас кистей, баночек с красками и еще каких-то таинственных приспособлений и предметов, предназначения которых Мама не знала, а Папа… Папа часами мог держать их в руках, не расставаясь с ними даже за обеденным столом.

Его мало интересовало, что он ел, во что был одет. Со временем, когда быт семьи властно стал вмешиваться в его вечное внутреннее одиночество, на все Мамины упреки он молча задумчиво смотрел ей в глаза, крутя в руках кисть, и она понимала: он ее не слышит. Потому что там, на доске у окна, уже появился край бездонного голубого неба, и он просто ждет, когда же его отпустят это небо дописать.

Однажды он так и ушел рано утром, когда все еще спали. И вместе с ним ушли, загруженные в его старенький вместительный рюкзак, баночки, коробочки, кисти, тряпки, палитры – другого имущества у него было немного. Ушел и… больше не вернулся.

Возле окна на специальной подставке осталась лишь небольшая подсыхающая доска с только что оконченной иконой «Умягчение злых сердец», где Божья Матерь, скорбно глядя в пустоту перед собой, терпит сумасшедшую боль от зачем-то воткнутых ей в грудь семи страшных мечей. Три справа, три слева и один снизу – когда я выучила цифры, я специально посчитала.

Икона так и осталась в нашей семье и почему-то ужасно меня пугала. Я часто украдкой, чтобы не видели взрослые, подходила к ней и долго-долго уговаривала Божью Матерь чуть-чуть потерпеть и поверить так же, как верю в это я, что однажды утром вернется мой Папа и я обязательно попрошу, чтобы он замалевал эти страшные железные штуки. И когда он избавит Божью Матерь от ее дурацких, бессмысленных страданий, тогда я поставлю возле иконы Папины полевые цветы в нашу с Мамой любимую вазу, а Божья Матерь перестанет смотреть в пустоту, обернется ко мне, и мы вместе весело рассмеемся над всеми страхами, которые нас с ней терзали столько лет.

Но Папа так и не вернулся. Какое-то время от него еще приходили письма – из тех городов, где он расписывал храмы, из тех монастырских церквей, где на стенах под его кистью раскрывали свои прозорливые глаза святые, смотрящие в наше туманное будущее.

Может быть, Мама ему не отвечала? Не знаю. Только через какое-то время прекратились и письма.

…За моей дачей – огромное поле. И когда на рассвете в руках своевольно бьется шланг, осыпающий мой небольшой огородик брильянтовым веером брызг, я часто смотрю вдаль, на восход. И в нем мне мнится невысокая крепкая фигура человека, уверенно шагающая по стерне с закинутым за плечи тяжелым рюкзаком. Первые солнечные лучи играют отчаянно-рыжими вихрами, поднимая над вечно встрепанной, жесткой, как и у меня, копной невысокий золотистый ободок.

Куда ты сегодня держишь путь, мой Папа?

Но он не оборачивается…

Рассказ первый
Как я родилась?

Неудачно.

Ну, то есть я, наверное, так не считала – я этого не помню.

Но специалисты-врачи были в этом твердо уверены, полагая, что лучше родиться семимесячной, чем восьмимесячной.

С Мамой моей об этом беседовать было бесполезно. Ибо сразу после моего появления на свет она занялась спором с Богом: не пора ли ей к нему в ведомство или еще можно немножко потоптать землю. Поэтому суровые специалисты позвонили моей Бабушке.

– Вы знаете, – начал врач, осторожно подбирая слова, – ребенок очень плох. Мы не слишком уверены, что доживет до завтрашнего утра… Видите ли… если хоронить… нельзя, чтобы она была безымянной. Езжайте в загс, вам нужно успеть…

Вторая половина дня. Заливаясь слезами, Бабушка поехала домой, схватила необходимые документы и помчалась в загс. Но у сотрудницы, ведающей этими делами, уже закончился рабочий день, и она наотрез отказалась меня регистрировать. Тогда Бабушка встала в дверях кабинета и поклялась, что не выпустит ее, если та немедленно не выдаст свидетельство о моем рождении. Потому что уже завтра Бабушка придет к ней за моим свидетельством о смерти.

– Сумасшедшая какая-то, – испугалась работница загса и на всякий случай решила не перечить.

Придвинув к себе бумаги, недовольно поджав губы, она засы́пала Бабушку вопросами:

– Как зовут мать ребенка? Год ее рождения? Как зовут отца ребенка?

Бабушка растерялась… перепутала отчество моего отца, год и место его рождения… Но работница загса так торопилась, что даже не стала ничего проверять. А может быть, ей было все равно? Ведь она помнила, что уже завтра ей придется оформлять на меня совершенно другие бумаги.

– Как зовут ребенка?

Не тормозя ни секунды, Бабушка выпалила:

– Маша. Девочку зовут Маша.

Имя явно было первым, которое пришло в голову, но какая уж в этой ситуации была разница?

Домой она вернулась с заветной зелененькой «корочкой» в руках. Села, обессилев, на стул посреди комнаты, сумку как попало бросила на кровать и долго-долго смотрела на старую, доставшуюся ей от бабушки, почерневшую икону Божьей Матери, что висела в углу.

– Вот, – сказала она, глядя Деве Марии прямо в глаза. – Она тоже Маша. Как ты…

И опять заплакала.

– Скажи мне, Матерь Божья, чем я тебя так прогневала?.. Дочь при смерти… внучка до утра не доживет…

Она потянулась к сумке достать сигареты. Надо заметить, что дымила моя Бабуля тогда как паровоз – не менее двух пачек в день уходило у нее на успокоение своих издерганных нервов. А уж когда к ней приезжала в гости ее любимая подружка Тетя Тамара и они забалтывались на кухне до утра – там и вовсе никто не считал, а просто вычищал к рассвету переполненные пепельницы.

Надорвала новую пачку, закурила, глубоко затянулась… Поперхнулась дымом – или слезами? – закашлялась…

– Черт бы тебя побрал, клятое зелье! Знать бы, что она выживет, – бросила бы совсем…

И, не докурив, яростно раздавила сигарету в пепельнице.

Прилегла, не раздеваясь, – роковой звонок из больницы мог раздаться в любой момент.

Утро наступило по-августовски прохладное и серенькое. Моросил уже какой-то вполне осенний дождичек… Да так все было уныло, что на кухне пришлось зажечь свет.

Кофе, конечно же, убежал. Молоко на дождик скисло. Пришлось глотать горькую жижу (а заварила Бабушка покрепче, учитывая, что спала вполглаза) без всякого удовольствия.

Тело ломило. Голова гудела. Глаза опухли от слез.

И тут вдруг Бабушка сообразила, что звонка из больницы не было!

Она привычным движением нашарила пачку, поднесла сигарету к губам… И вдруг отложила, не позволяя, однако, надежде слабым росточком заколоситься в душе.

Позвонить самой? Или поехать? Или сидеть ждать?

Но сидеть и ждать, будучи одной в четырех стенах квартиры, было просто невыносимо. И она поехала в больницу.

Конечно же, работала другая смена врачей. Пришедший по Бабушкиному вызову реаниматор долго не мог понять, чего она от него хочет. Какая девочка? Какая Маша? Какое свидетельство о рождении? Кто должен умереть?

Ему пришлось подняться в отделение, посмотреть какие-то бумаги, снова спуститься, чтобы с раздражением сообщить: никаких поводов для столь бурной женской истерики он не видит. Девочка, о которой идет речь, не только жива, но и переведена из реанимации в специальное отделение. Он предложил Бабушке двадцать пять сакраментальных капель успокоительного и – пройти к ожидающему ее визита больничному юристу.

От капель Бабушка отказалась. На ходу нашаривая пачку сигарет, она без счету раз сворачивала за какие-то углы бесконечного и однообразного больничного коридора в поисках выхода во двор. Но все двери на все лестничные клетки были надежно заперты, у балконных – откручены ручки, посему покурить тут явно было негде. Раскопки в сумке пришлось прекратить.

– Присядьте, и давайте поговорим спокойно! – сразу предостерег Бабушку юрист, взглянув в ее безумные, опухшие от слез глаза.

Он был настолько любезен, что налил ей кофе, предложил к нему печенье и наконец придвинул к себе бумаги.

– Вам прежде всего нужно попробовать осмысленно отвечать на мои вопросы.

– Ага! – ошеломленно кивнула Бабушка.

– Видите ли… учитывая всю сложную ситуацию, в которой вы оказались… за невозможностью поговорить с матерью…пока невозможностью, – торопливо поправился он, – мне придется сделать это предложение вам… как самому близкому родственнику девочки.

– Маши, – поправила Бабушка.

– Да, Маши, – о чем-то досадуя, сказал юрист.

– Так вот… – Он явно мялся и чего-то недоговаривал. – Скажите, а вы кем работаете?

– В институте… английский преподаю.

– Вы готовы будете бросить работу?

– Зачем? – перепугалась Бабушка. – На что же я жить буду? Я и так едва вытягиваю… заочники, вечерники, на курсах подрабатываю… кручусь как сумасшедшая… время-то сейчас сами знаете какое…

– Вот… в этом-то и проблема… Дело в том, что девочка…

– Маша, – снова настойчиво поправила Бабушка.

– Да, Маша, – поморщился юрист. – Она еще очень долго будет нуждаться в специальном уходе… Совсем специальном… И вы его ей вряд ли сможете обеспечить.

– Она что… даун? – перепугалась Бабушка и опять полезла в сумку за сигаретами, но сообразила, что закурить в кабинете больничного юриста, видимо, будет не очень прилично.

– Что вы, что вы! – замахал руками юрист. – Господь с вами… Нет, конечно… Но… поймите правильно… Мать при смерти… И врачи пока не знают, чем все это кончится… Девочка тоже очень плоха… А через какое-то время ее состояние может значительно ухудшиться… И это скажется на общем развитии… Чтобы все это предотвратить, требуется специальный, квалифицированный медицинский уход, который вы, как я понимаю, обеспечить девочке… м‐м‐м… Маше не сможете. У вас на это нет ни времени, ни средств, ни соответствующих навыков…

Бабушка молча плакала.

– Поэтому я предлагаю, – собрался с духом юрист, – переместить девочку…

– Машу!

– Да-да, конечно, Машу… простите… Переместить девочку Машу в специализированное медицинское учреждение, где умеют ухаживать за такими тяжелыми детьми.

– Как же я… родную внучку… в детдом… отдам… – Тут Бабушка уже зарыдала.

– Нет, нет, нет… Перестаньте плакать, – юрист совсем растерялся, – подождите. Вам никто не предлагает оставить ее насовсем. Вы сможете навещать девочку по выходным…

– Всю жизнь?

– Господи, да зачем же всю жизнь? – Юрист, похоже, терял терпение. – Экая вы, право, бестолковая. Все у вас крайности… Критическая ситуация или проявит себя, илине проявит, – тут он опять сделал особый акцент, – вплоть до четырех лет. За это время, простите… определится ситуация с матерью… Вам ведь непосильно будет ухаживать за обеими в случае чего… – И юрист опять сбился с мысли.

– В случае чего – это чего? – воззрилась на него Бабушка.

– Ну, в случае если мать… м‐м‐м… выживет, за ней тоже какое-то время потребуется серьезный уход… и может быть, длительное время… – выпалил юрист, сел и вдруг рассердился: – Короче! Если вы хотите сохранить жизнь внучке… м‐м‐м‐м… Маше… ее матери и себе, подпишите мне эти бумаги! – грозно потребовал он. – Через неделю девочку перевезут в один из лучших специализированных домов ребенка. Вы будете туда ездить. А к четырем с половиной годам заберете домой. Все. Будете подписывать?

Вконец перепуганная Бабушка все подписала.

И помчалась через больничный двор в другой корпус больницы – к Маме, на бегу выкапывая-таки из сумки сигареты. Но только она собралась чиркнуть спичкой о коробок, как ее грозно осадила проходившая мимо женщина в грязном белом халате:

– Не курят у нас!

Бабушка послушно кинула смятую сигарету в урну и сунула пачку обратно в сумку.

Через неделю, когда с пеленками, распашонками, одеяльцами, коляской и прочей детской дребеденью она приехала по указанному адресу, встретили ее там вовсе не ласково.

– Зачем это вы все приволокли? Тут ничего этого не надо – у нее все есть. Государство позаботилось.

– А мне не надо, чтобы о моей Маше заботилось государство! – категорично заявила Бабушка. – У Маши есть Бабушка! И она о ней позаботится сама.

– Ну-ну, – цинично улыбнулась дежурная. – Вы тут все первое время у ворот слезы льете, передачки носите… а потом поминай как звали…

– Вот что, милая, – решительно сказала Бабушка. – Проведите-ка меня к моему ребенку и покажите мне, куда поставить коляску. Скажите, к какому врачу я должна обратиться, чтобы узнать, в чем она еще нуждается. А будете так себя вести, я напишу на вас жалобу главврачу.

Тетушка прикусила язык, перекатила коляску под лестницу и повела Бабушку наверх, в палату.

Конечно, я этой встречи не помню. Но просто уверена в том, что она была радостной для обеих. Тем более что Бабушка утверждает: из десяти стоявших в палате специальных кроваток она, просто ни на секунду не поколебавшись, безошибочно выбрала мою. И совсем не потому, что прочла висевшую на бортике табличку «Маша» – надпись она увидела потом. Просто девочка, лежавшая в этой кроватке, была единственной, которая открыла глазки и повернула головку в сторону двери в тот момент, когда Бабушка переступила порог палаты.

Так началась эта четырехлетняя «вахта».

Маму выписали из больницы только через полтора месяца, но она еще долго лежала у Бабушки дома. А как совсем выздоровела и окрепла, снова вынуждена была вернуться на Север: денег в нашей маленькой семье мучительно не хватало.

Бабушка с Тетей каждые выходные и праздничные дни проводили за городом: в небольшом, окрашенном облупившейся розовой краской доме с колоннами, окруженном огромным, переходящим в лес парком. Сперва меня возили в коляске, которая с того первого дня так и «прописалась» под лестницей. Потом, когда я начала ходить (а, к великой радости Бабушки и врачей, пошла я довольно рано), водили за ручку или относили к небольшому лесному озерцу, в котором теплыми летними днями я плескалась вместе с Тетей… У меня была куча игрушек, платьиц, ботиночек, ленточек для моих вьющихся отраставших кудряшек. У меня было все, кроме… желания говорить и общаться с людьми.

Да-да! Вот это я уже очень хорошо помню, как сидевшая на бортике песочницы воспитательница помогала мне лепить куличики и внятно, раздельно, вероятно, надеясь вытянуть из меня хоть слово, произносила:

– Смотри, Маша, какой хороший куличик у тебя получился… Ку-ли-чик… песо-чек… со-во‐чек…

Я смотрела на воспитательницу и думала: «Куличик… песочек… совочек… ведерко… формочка… Зачем ты мне все это говоришь? Скажи лучше, когда приедет Бабушка?»

Бабушка приезжала, и воспитательница, видимо, уже решившая для себя, что я безнадежна, деликатно и иносказательно, чтобы не потревожить и без того напряженные «родительские» чувства, привычно повторяла:

– Да дела у нас пока… никакие… Опять она целый день просидела, смотря в одну точку… Она у вас как кукла тряпичная: посадили – сидит, поставили – стоит. И ничего не говорит… ну, совсем ничего… даже когда плачет – молча…

– Неужели все-таки?.. – волновалась Бабушка.

– Не знаю, – уклончиво отвечала воспитательница. – Вам лучше справиться у лечащего врача.

Но и лечащий врач не испытывал особого оптимизма. Чем ближе подходили мои четыре с половиной года, тем настойчивее заговаривал он с Бабушкой о том, что девочку надо будет переводить в следующее специализированное медицинское учреждение.

Однако Бабушка была непреклонна. Она требовала, чтобы готовили документы на выписку, оформляла опекунство и каждый раз, приходя ко мне, рассказывала, что она уже купила мне кроватку, чудесного фиолетового пластмассового зайца с колокольчиком и на колесах, а соседка Нина Ивановна с первого этажа даже отдала для меня свою «наградную» от завода огромную оранжевую неваляшку…

– Машенька! Понимаешь, неваляшка! Ее роняешь, а она сама встает! Ее зовут так же, как и тебя, – Маша. Только сюда я ее уже привозить не стану – дома будешь играть. Ты меня слышишь? Ты рада?

Но я молчала. Воспитательница торжествующе хмыкала и пожимала плечами. Я же в такие минуты, переводя на нее взгляд, думала: «О чем мне с вами тут всеми разговаривать? «Песочек», «совочек», «ведерко»… Там, за стенами этих душных, пропахших глажеными пеленками и лекарствами комнат, за границами этого гигантского парка, там, откуда приезжает моя нарядная, окутанная духами, теплая, родная Бабушка, – огромный мир. И наверное, он будет поинтереснее, чем вечные куличики в песочнице, манная каша на завтрак и изрядно надоевшая мне игровая комната, узоры на ковре которой я знаю наизусть – каждую завитушку, каждый лепесточек цветка и каждую ворсинку».

Я молчала и ждала… Ждала того дня, когда за мной приедет Бабушка, возьмет меня за руку, и мы выйдем с ней за ворота этого убогого мира куда-то туда, куда я еще, конечно, не представляла, но точно знала, что мне там будет гораздо интереснее, чем здесь.

И вот этот день наступил.

Была весна. У ограды нашего дома цвела сирень, и, когда Бабушка приехала, я как раз заканчивала изучать ветку, которая не только одуряюще пахла, но и поразительно красиво сочным фиолетовым цветом рисовалась на фоне бездонного голубого неба.

– Маша! Маша! Где ты?

– Да вон она, – бесцветно ответила воспитательница. – Час уже стоит как вкопанная… Упрямая… вы намучаетесь… Ну, да это ваше дело!

И стала собирать детей, чтобы отвести их наверх, в столовую.

– Вы кормить-то ее сегодня у нас еще будете? Или так поедете?

– Нет! – крикнула ей вдогонку возбужденная и суетящаяся Бабушка. – Мы сейчас переоденемся и поедем домой. Дома уже и поедим. Я такой супчик сварила. Да, Маша?

Бабушка приехала одна, без Тети. Переодела меня в привезенное с собой новое платьице, сандалики, завязала мне бант из новой ленточки.

– Мы с тобой, Маша, ничего отсюда брать не будем. Пусть все твои игрушки другим деткам останутся. И платьица… А мы другие купим, правда?

Но я по-прежнему молчала. Я молчала, потому что до последней минуты не верила, что эти тяжелые ворота откроются не только для Бабушки, но и для меня. Я никогда не была за ними, но откуда-то знала, что когда-нибудь шагну в тот мир, который снился мне ночами в виде огромного моря, гор, необъятных зеленых полей, высоких, ярко светящихся домов и стремительных машин. Все это я видела по телевизору в холле нашего дома, и раз там это показывали, можно ли было сомневаться, что все это существует? Я молчала и ждала, чтобы ни одно лишнее слово не спугнуло медленно подбирающегося ко мне счастья.

Бабушка взяла меня за руку, и мы пошли по песчаной тропинке к воротам. Они открылись и… закрылись за нами. И никто нас не задержал. И никто нас не догнал, чтобы меня забрать, сколь долго бы мы ни шли потом дорожками большого запущенного лесопарка. И даже когда выходили из него, я все еще боялась, что какая-нибудь досадная случайность заставит меня вернуться.

Но – нет. Хлопнула деревянная калитка, мы оказались на шумной автостраде, по которой совсем не спеша полз троллейбус.

– Бабушка, – спросила я. – А мы на троллейбусе поедем?

– Что??? Что??? Что ты сказала???

– Я спросила, мы на троллейбусе домой поедем? – удивилась я.

Но Бабушка почему-то не ответила, а схватила меня на руки и начала целовать.

Да. Забыла сказать самое главное.

С той самой ночи, когда она беседовала с Божьей Матерью, моя Бабушка больше никогда не курила…

Рассказ второй
Как я сломала время, или Вчера, сегодня, завтра

Это утро для меня стало каким-то особенно тоскливым. И все вроде было как всегда: хрипящий звонок будильника в Бабушкиной комнате, тягостное томление в душе́ от необходимости вставать затемно, Бабушкино бодрое «Подъем, подъем, подъем! В сад опоздаем!», озноб при вылезании из теплой постели, серая морось поздней осени за окном, теплая-теплая вода из крана, которую хотелось не закручивать, а, напротив, отпустить, плеснуть в ванну из моей заветной Белки-бутылочки любимой земляничной пенки, закутаться в нее, обнять Желтую Лодочку и… никуда-никуда не ходить.

Все было как всегда и… что-то не так. Что-то грозное, давящее, темное зависло в воздухе, и это «что-то» неумолимо и неминуемо надвигалось на меня.

Я так и не смогла потом привыкнуть к тому, что меня стали частенько оставлять на ночь в детском саду. Как и к тому, что никогда не предупреждали об этом с вечера… Как и к тому, что, собираясь с Бабушкой выходить из дому, я, как и в это первое тягостное утро, уже совершенно точно откуда-то знала, что вернусь к своим Слонику и Мишке совсем не скоро.

Не скажу вам, как я об этом догадывалась. Может быть, Бабушка была озабоченнее, чем всегда, чаще сердилась, тщательнее собирала мне в садик вещи… А может быть, и нет… Однако то, что она оставит меня ночевать в саду, – верите? – я всегда знала заранее, до того, как мне об этом объявят.

И тогда начинала сердиться я. Капризничала, потому что колготки вдруг срочно переставали натягиваться на ноги, упрямо перекручивались, напяливая пятку на пальцы и мерзко натирая складкой кожу икры. Раздражалась, потому что куда-то девалась расческа, а шнурки на ботинках не хотели завязываться, молния на куртке, как нарочно, застревала, зажевывая откуда-то выбившуюся нитку или край ткани.

После всех этих мытарств мы выходили из дому, и я опять же совершенно точно знала, как и в то самое первое злосчастное утро, что, когда мы начнем поворачивать за угол нашего дома, Бабушка неправдиво‐спокойным тоном скажет:

– Машуня… я сегодня за тобой прийти не успею. Я приду завтра к вечеру.

– Да, Бабушка, – так же ровно и неправдоподобно спокойно отвечала я. – Хорошо. Я очень буду ждать тебя завтра.

– Ты переночуешь в саду. Хорошая нянечка дежурит, я специально узнавала…

– Хорошо, Бабушка…

– Ну, ты же понимаешь, что с вечерниками я закончу только к двенадцати ночи! Зинаида Степановна, видишь, уехала… Света приболела… – почему-то серьезно сердясь, начинала оправдываться Бабушка.

И я, сдерживая изо всех сил закипающие слезы, как можно ровнее говорила:

– Конечно. Мы же договорились…

Ну, вы-то понимаете, что, о чем бы мы ни договорились, я очень боялась, как когда-то, остаться совсем одна? Я хорошо помнила те тяжелые ворота, за которые мы когда-то с ней вместе вышли. Помнила, как не верила, что эти ворота меня не задержат: мне до последней минуты казалось, что Бабушку они выпустят, а я останусь. Останусь, чтобы снова долгими однообразными днями бессмысленно сидеть в песочнице или на ковре в игровой и думать только об одном: когда за мной придет моя Бабушка?

Но в то первое страшное утро, загребая ботинками по мокрому асфальту, я была озабочена и еще одной, не менее серьезной проблемой. «Завтра». «Завтра» – это когда? Как и когда оно должно прийти, это самое «завтра»? Ведь там, за теми тяжелыми воротами, в том облупленно-розовом доме с колоннами, окруженном глухим однообразным парком, это самое «завтра» так томительно долго не наступало.

Как только Бабушкина спина исчезла за поворотом лестницы, ведущей из нашей группы к выходу на улицу, внутри меня словно что-то оборвалось. На ватных ногах, с непривычным шумом в ушах я вошла в столовую и уселась на свое место завтракать. И даже съела в рассеянности две или три ложки ненавидимой мной манной каши – чтобы ко мне не приставала воспитательница и, чего доброго, не начала меня ею кормить. Потом я не хотела ни с кем играть, а забилась на подоконник за штору и долго-долго смотрела сквозь мокрое стекло на облезшие, почерневшие, продрогшие от ноябрьской сырости деревья. И на прогулке сидела в уголке на веранде и даже не шалила, чтобы воспитательница своими надоедливыми наставлениями не мешала мне думать об этом самом «завтра».

«Я приду за тобой завтра…»

Что же это все-таки такое – «завтра»? Через сколько же оно наступает? Думала я об этом не переставая, даже не заметила, что на обед давали.

– Марьстепанна! А что такое «завтра»?

Воспитательница, которая в этот момент помогала Руслану расстегнуть молнию на вязаной кофте, обернулась:

– Завтра? Это следующий день. Это то, что еще не наступило, то, что будет.

– А следующий день – это когда?

Она немножко задумалась.

– Следующий день – это и есть завтра.

– А как понять, что день уже следующий?

Воспитательница бросила возиться с молнией Руслана и подошла ко мне.

– Ты сегодня спала? – спросила она меня, помогая переодеться в пижаму.

– Да.

– Значит, день до того, как ты легла спать, был вчера.

– Вчера?

В голове моей что-то застряло и запуталось.

Воспитательница, видимо, это поняла и, застегнув на мне пуговицы пижамной курточки, сказала:

– Ну, смотри: сейчас мы с тобой находимся в «сегодня». Я тебя сегодня ругала?

– Нет.

– А когда вы с Сережей бегали по группе и оборвали штору на окне – помнишь?

– Да.

– Вот это было вчера. И я тебя ругала. А сейчас у нас с тобой «сегодня», вы с Сережкой не бегали, штору не обрывали, и я тебя не ругала. Поняла?

Я подумала и кивнула.

– Ну, вот и хорошо. Беги в кроватку, спать пора.

И, оглядев всех, кто еще копался у своих шкафчиков, стала поторапливать:

– Дети! Не копаемся! Тихий час уже начинается!

Забравшись под одеяло, по которому весело скакали желтые утята, я стала размышлять. Значит, вчера – это точно не «сегодня». Между ними надо поспать. Это понятно. Но завтра… как наступает завтра?

Тут как раз Марьстепанна подошла к моей кроватке проверить, сплю я или нет.

– Марьстепанна, – прошептала я. – Если между вчера и сегодня надо поспать, то между сегодня и завтра – тоже?

– Умница, – улыбнулась Марьстепанна. – Сама догадалась. Теперь закрывай глазки и поворачивайся на бочок.

И может быть, впервые в жизни я послушно повернулась на бочок и закрыла глазки. Если для того, чтобы наступило «завтра» и за мной пришла Бабушка, нужно всего лишь поспать, то, конечно, я изо всех сил постараюсь это сделать! Я стала представлять, как она поднимается по лестнице на наш этаж, всегда видимая по частям: сначала появляется ее шапка, потом – голова, потом – воротник пальто, потом становится видна сумка, а потом на последней ступеньке уже стоит целая моя дорогая любимая Бабушка. Меня, правда, несколько тревожила мысль о том, что обычно, отводя меня в сад, она не говорит, что заберет меня завтра. Но вскоре эту мысль сменила другая – о том, что когда я посплю и Бабушка придет, то мы, вернувшись домой, наверняка будем ужинать пушистыми горячими оладушками с ароматнейшим клубничным вареньем. И я сперва буду вылавливать самые маленькие и самые целенькие ягодки, а потом ложкой густо размазывать розово‐красный сироп по желтоватой пористой поверхности пышущего жаром аккуратного кружочка, а потом долго-долго, с томительным наслаждением облизывать ложку, и на зубах будут сладко похрустывать мельчайшие клубничные семечки…

Проснулась я как-то сразу, внезапно и очень бодрой. Оставалось еще пополдничать, одеться на прогулку и… ждать Бабушку.

Но вот уже пришел папа за Русланом. Вот мама Леночки забрала не только ее, но – заодно! – и Катю. Наша детская площадка стремительно пустела, а Бабушка все не приходила и не приходила.

– Марьстепанна! А когда придет моя бабушка?

– Что, Машенька? – рассеянно переспросила воспитательница, отвлекаясь от разговора с мамой Павлика. – Твоя бабушка? Нет, мы с тобой сейчас пойдем в группу, ты же сегодня в детском саду ночуешь. Бабушка придет завтра.

У меня даже слезы из глаз брызнули от обиды.

– Но ведь «завтра» уже наступило! Я же поспала!

Тут мама Павлика внимательно посмотрела на Марьстепанну, присела возле меня, достала носовой платок, высморкала мне нос, утерла слезы и сказала:

– Хочешь, я тебе на ужин печенья оставлю? Павлик, поделимся с Машей твоим любимым печеньем?

Павлик недовольно засопел, но потом важно махнул пухлой ладошкой:

– Ладно. Отсыпай!

И мама Павлика, достав из сумки пакетик, переложила в него из другого пакетика несколько каких-то затейливо завернутых крендельков.

– Вот тебе, Машенька, чтобы не было скучно бабушку ждать. А бабушка твоя обязательно завтра за тобой придет! Не плачь! «Завтра» – это очень скоро. Поужинаешь, поспишь, проснешься, поиграешь с ребятами – и придет бабушка.

– Но я же уже поспала! Вы же сказали – поспишь, и будет завтра! – упрямо настаивала я.

– Но ты же днем поспала, – вмешалась Марьстепанна. – А чтобы завтра наступило, нужно поспать ночью.

К этому моменту на нашей площадке мы остались одни. Воспитательница поспешно попрощалась с мамой Павлика и, взяв меня за руку, повела в группу.

– Анна Ивановна, вы тут? – крикнула она, закрывая за собой дверь. – Мы с Машей пришли. Принимайте!

И слегка подтолкнула меня навстречу нянечке.

– Ей уже пора поужинать и готовиться ко сну. Вот тут крендельки какие-то ей мама Павлика оставила, чаю вместе попьете. А я, – весело нараспев затянула она, – побежа-а‐а‐ала собираться. А то меня уже жду-у‐ут…

Присев за свой стол, воспитательница стала спешно запихивать в свою сумку какие-то мелочи, параллельно, глядя в маленькое зеркальце, подкрашивая губы и, распустив волосы, как-то по-особенному начесывая до того момента ровно свисавшую челку.

Стоящая в дверях столовой нянечка Анна Ивановна расстегнула на мне куртку, помогла снять сапоги.

– Машенька! Ты подбери пока игрушки, потом помой ручки, а я тебе покушать согрею.

И я осталась посреди игровой совершенно одна. До этого момента я никогда не задумывалась о том, как выглядит детский садик после того, как мы все ушли. А тут вдруг ощутила, что наши уютные комнаты на самом деле необыкновенно длинны и широки и что в них очень высокие потолки, чего совершенно не видно, когда с топотом, визгом и гиком в них возится множество детей. Более того, всем всегда казалось, что места нам для игр не хватает, поскольку то и дело в течение дня в разных уголках группы вспыхивали ссоры: кто-то кого-то откуда-то обязательно выгонял, чья-нибудь игра заступала на территорию чужой, какая-нибудь неосторожная пятка случайно ломала с такими трудами выстроенную высоченную башню, какой-нибудь кукле или «маме с коляской» обязательно надо было совершать «прогулку» именно там, где проходили «гонки».

Сейчас же такие привычные и знакомые, наши комнаты стали какими-то чужими, пустыми и холодными. За колоссальными оконными плоскостями стояла глухая ночь, и потому они, словно черное зеркало, отражали все, что происходило в группе. В них, словно в вывернутую наизнанку картинку игровой, время от времени вдруг вторгалось что-то чужеродное и потому – страшное. Это деревья, неловко и нелепо размахивая голыми ветками, по воле сильного осеннего ветра то и дело приникали прямо к стеклу, словно любопытствуя, что же здесь у нас, в тепле и при свете, такого происходит? В такие моменты на них попадал льющийся из наших окон электрический «дневной свет», чье мерное жужжание внезапно тоже стало слышно в непривычной, прямо какой-то ватной тишине. И тогда их привычные, миллион раз рассмотренные и изученные днем очертания, в мутно-белесовато-синеватом искусственном отсвете выглядели мертвенными и зловещими.

Я ощущала себя совершенно потерянной: всегда представлявшиеся мне вблизи такими большими воспитательница и нянечка теперь на этих непомерных, несоразмерных, отдающих эхом комнатных просторах показались мне не только далекими-далекими, но и… какими-то очень маленькими. А потом я вдруг почувствовала, что я еще меньше, чем они, и… мне окончательно стало страшно.

– Ну, чего ты стоишь? – весело спросила Марьстепанна, и было понятно, что мысленно она уже давно не здесь, не со мной. – Чего плачешь? Ты же не одна, не на улице. Ты в тепле, с нашей добрейшей Анной Ивановной. Сейчас покушаешь, ляжешь спать в своей постельке. А завтра утром прибегут все твои друзья-подружки, вы будете играть, время и пролетит незаметно…

– А что такое время?

Воспитательница опустила зеркальце и внимательно посмотрела на меня.

– Время? М… м… м… – Она стала беспомощно оглядываться вокруг себя, явно не зная, что мне вот так вот, что называется, «с лёту» об этом сказать. – Время… ага… время…

Тут она взяла меня за руку, подвела к большому кругу, висевшему на стене, и сказала:

– Вот, смотри! Это – часы. В них живет Время. Видишь, стрелочки?

Я кивнула.

– Они показывают, как оно идет. Большая тебе сейчас неинтересна. А вот маленькая стрелочка – видишь?

Я опять кивнула.

– Она сейчас на семерке. Это цифра такая, – и Марьстепанна показала на какую-то закорючку, похожую на кочергу, которой Бабушка на даче шуровала в печке. – Так вот Время отсюда должно по кругу пройти два раза. Когда маленькая стрелочка второй раз будет показывать «семь», наступит твое «завтра» и придет твоя бабушка. Поняла?

Честно говоря, я поняла не очень, но на всякий случай опять кивнула. Мне нужно было подумать.

– Короче, – теряла уже терпение воспитательница. – У бабушки дома есть такие же часы. Она на них смотрит, и как только стрелочка второй раз придет на эту цифру, бабушка появится на пороге. Поняла?

Мне ничего не оставалось, как опять кивнуть.

– Ну и хорошо, – с облегчением вздохнула воспитательница и хотела было уже вернуться к своему столу, но я ее остановила:

– Марьстепанна! А чем «завтра» отличается от «сегодня» или от «вчера»?

– Ну, это как раз очень просто: вчера мы всегда знаем, что было, а вот что будет завтра… – Тут она почему-то улыбнулась, видимо, каким-то своим мыслям. – Что будет завтра – этого никто никогда не зна-а‐ает!

И пока, напевая, она застегивала сумку, тщательно выпускала и расправляла челку из-под шапки и надевала перчатки, я, не отрывая взгляда, внимательно смотрела на маленькую стрелочку. Особого желания «идти» или «лететь» по пути Времени у нее не наблюдалось, она прочно приросла к показанной мне «кочерге».

– Марьстепанна! Марьстепанна! А если время не пролетит и завтра не наступит?

Воспитательница, которая уже было выпорхнула в двери группы, остановилась, помялась и, вернувшись, опять присела возле меня:

– Машенька! Время не пролетать не может. Оно никогда не останавливается. – Тут она опять замялась, видимо, не зная, как мне это объяснить быстро. – Короче… я уже опаздываю… все тебе завтра объясню, ладно?

И я опять кивнула. Что мне еще оставалось, если в это самое неизвестно когда наступающее и наступающее ли вообще «завтра» упиралось теперь практически все?

– Ну, вот и хорошо, – с видимым облегчением сказала воспитательница. Она явно очень торопилась. – Не будешь плакать?

Я, сглотнув слезы, мотнула головой.

– Ну, тогда я побежала! До завтра! – И она застучала каблуками, сбегая по ступенькам в свою большую жизнь, которая, наверное, была у нее более интересной, чем двенадцатичасовая возня с двадцатью тремя чужими гомонящими галчатами.

Анна Ивановна, гремя тарелками, накрывала нам ужин. Я все так же стояла посреди группы и не отрываясь смотрела на маленькую стрелочку, которая упорно не собиралась сдвигаться с места.

Что-то тут было не так. Время должно лететь – так сказала Марьстепанна. Мы пускали стрелу из лука, который принес Валерка, – она летела прямо вперед. Камень в озеро тоже летел прямо – я знаю, много раз бросала на прогулке с Бабушкой. Играя, мы кидали друг в друга мячом – он тоже летел прямо в того, в кого целились. Но передо мной на стене висел круг. Куда же тогда, позвольте спросить, полетит это самое Время?

Мо́я руки, я занялась тщательным обдумыванием этого факта. Может быть, кружок – это та же прямая линия? Говорила же это Марьстепанна сегодня на занятиях, когда мы учились рисовать яблоко? Прямая, которая загибается, чтобы вернуться обратно, в ту же точку, из которой она вышла. Прямая, у которой целью является собственное начало. Я вспомнила, как, помогая нам, воспитательница подходила к каждому, зажимала наш кулачок с карандашом в своей руке и тащила по белой поверхности листа изгибающийся цветной след, пока не приводила его обратно к тому месту, с которого грифель начинал скользить по бумаге.

Тогда получается, так же будет и с часами? Хорошо. Это понятно.

Но лететь – это быстро, которое я вижу. Камень летит и исчезает в воде, мяч летит и почему-то всегда ударяет Павлику в голову. Птица летит от крыши дома и садится на ветку дерева. Явижу, как они из откуда-то вылетают и куда-то прилетают.

А тут, во‐первых, стрелочка не только не летит, но и уже очень долго вообще не сдвигается с «кочерги», вон Анна Ивановна уже даже кушать села. Во‐вторых, прочертив круг, она же ктой же закорючке и вернется! Но какая же разница тогда, сколько раз она так сделает?! Ведь «сегодня» и «завтра» – это не одно и то же! А получается, что Время сделает круг и опять придет в «сегодня», которое поэтому не сменится на «завтра»? То есть Время ходит по кругу! Значит… оно стоит на месте! И при чем тут тогда «поспала – не поспала»?.. При чем тут «вчера» или «сегодня»? И главное, почему же никто тогда не беспокоится, что «завтра» поэтому, может, никогда и не наступит?

– Машенька! Что ты там часы гипнотизируешь? Иди, детка, ужинать, а то вермишель с котлеткой остынут.

Ошеломленная своим открытием, я села за стол, ковырнула было вилкой горку белых тонких палочек, серый камушек котлеты, но… кусок не лез в пересохшее горло.

– А ты компотику попей, – словно прочитав мои мысли, пропела Анна Ивановна. – Налить тебе компотику или чай будешь?

– Компотику.

И пока я в рассеянности вылавливала из чашки разваренный, вконец развалившийся абрикос, Анна Ивановна стала мне растолковывать:

– Ты зря расстраиваешься. Мы с тобой сейчас посуду уберем, умоемся, переоденемся в пижамку. Я тебе книжку почитаю. – Она помолчала. – Ты знаешь что? Ты часами-то пока не заморачивайся – маленькая еще. Ты – по солнышку! Сейчас вот на улице темно. А как увидишь солнышко на небе – так, значит, твое «завтра» и наступило.

И я опять кивнула. Голова моя просто разрывалась от мыслей. Машинально отнесла я свою тарелку в мойку, умылась. Нянечка помогла мне переодеться в пижаму, посидела возле меня, прочитав стихи про Дядю Степу – милиционера, поставила рядышком с моей кроватью стакан с водой, а потом погасила свет и ушла куда-то в неведомую темную безразмерность спальни, где, наверное, была постелена ее постель, немножко повозилась, повздыхала и затихла.

Оглушительное «ничто» обрушилось на меня. Шторы на окнах были плотно задернуты, в непроглядной мгле я быстро перестала понимать, где пол, где потолок, в какой стороне находятся стены, окна и дверь… Я лежала в своей постельке – такая маленькая-маленькая в бесконечно бесформенном огромном темном мире, в со всех сторон наваливающейся на меня глубочайшей тишине, оставшись один на один с закольцевавшимся Временем, в котором вязко застревали мои перепуганно-перепутанные мысли.

Чтобы хотя бы перестать бояться, я тоже свернулась калачиком и натянула на голову одеяло. Непременно нужно было чем-то наполнить эту безразмерную, сводящую с ума пустоту. И я стала представлять: что сейчас делает моя Бабушка? Все еще сидит со своими «вечерниками»? Или, скользя по подмороженным улицам, тащит из своего института тяжелую сумку с книгами? А может быть, она уже приехала домой и стелет свою постель? Или сидит на кухне перед чашкой чая и думает обо мне? А может, совсем не думает? Может, она, склонившись над своим письменным столом, старательно шевеля губами, красной ручкой беспощадно отмечает ошибки в английских диктантах? А может быть, все же она так же скучает по мне, как и я по ней?

И вдруг в монотонно-однообразной, бесформенной темноте-тишине я стала различать слабый мерный звук – словно крохотный молоточек бил по маленькому упрямому гвоздику: тук, тук, тук, тук… Пустота оказалась не пустой – в ней настойчиво бился чей-то ритм.

Прислушавшись и убедившись, что мне это не кажется, на ощупь закутавшись в одеяло, я тихонько спустила ноги с кровати, нашарила пол и босиком – ибо не представляла, где сейчас могут быть мои тапочки, – пошла на это спасительное «тук-тук-тук».

Яркий, резкий, холодный лимонный свет, прочерчивавший на ковре в игровой жесткую прямую линию, буквально ошеломил и ослепил меня. Оказалось, что в группе шторы были не задернуты и Луна здесь хозяйничала вовсю, всех кого ни попадя без спросу заводя к нам в гости. Тени деревьев преспокойно улеглись дремать на ковре – видимо, на улице угомонился и ветер! – линии проводов перечеркали своими пересечениями все стены, тучки, лениво наплывая, проходили сквозь зал, не останавливаясь – этим, наверное, у нас не нравилось! Сама же Луна, как любопытная девочка, пользуясь тем, что в комнате никого нет, время от времени трогала своими острыми лучиками наши игрушки, высвечивая то куклу, то машинку, то башню из конструктора, которую вчера построил Димка… Такой привычный мне шумный и теплый мир ночью был совсем другим – равнодушным, отрешенным, недобрым, а игрушки – днем такие веселые и родные! – почему-то пугали.

Больше всего на свете сейчас, боясь потерять звук, обходя по большой дуге пугавшие меня предметы, я упрямо шла в ту сторону, откуда раздавались мерные удары маленького молоточка о маленький гвоздик: «тук-тук-тук-тук»… Звук становился все громче и отчетливее, пока я не оказалась возле висящих на стенке часов…

Время все-таки шло! Оказалось, что это яслышу звук его шагов, отмеривающих дорогу маленькой упрямой стрелочки. Пока я лежала в постели, она медленно-медленно, но добралась до палки с носом! Значит, не надо ни о чем думать, не надо ничего бояться. Надо просто сидеть и смотреть, как стрелочка дважды придет в одну и ту же точку! Раз Марьстепанна так сказала, раз стрелочка, пусть и страшно медленно, но все же «пошла», значит, так оно и будет!

Я стала искать, откуда же виднее всего, как она проделает весь этот путь? Но в огромной холодной зале нигде мне не находилось места – ни на стульчике, ни на ковре, ни среди машинок, ни у полок с нашими поделками, ни тем более у окна, ни за столом, ни даже на столе воспитательницы. Везде было пугающе бесприютно: застуканная врасплох Луна спряталась за тучей, гости, видимо, перепугавшись моего прихода, неслышно покинули комнату, и с улицы в холодные стекла теперь лишь тускло отсвечивали далекие уличные фонари.

И тогда я накрыла одеялом ближайший к часам маленький квадратный столик, за которым мы сегодня рисовали, залезла внутрь этого уютного крохотного мирка и решила этого самого «завтра» ждать здесь, в щелочку неотрывно наблюдая за ходом Времени.

Но стрелочка снова стала капризничать. Сколько бы я на нее ни смотрела, она опять, словно специально, остановилась и замерла, прямо приросла к этой носатой палке, и ее нарочитая медлительность совершенно не вязалась с таким частым и торопливым звуком шагов Времени.

Что-то тут явно было не так. Может быть, Время сломалось?

И тут внезапная догадка мелькнула у меня в голове!

Значит, в той заветной Бабушкиной шкатулке, которую мне строго-настрого запрещено было трогать, тоже жило Время! Ведь среди всяких совершенно завораживающих, чарующих вещей в ней на самом дне покоилась тяжелая, гладкая золотая пудреница, которая издавала такие же точно звуки удара крохотного молоточка по маленькому гвоздику, только очень тихие. Чтобы их расслышать, надо было прикладывать пудреницу к самому уху.

В те редкие вечера, когда Бабушка доставала и открывала эту шкатулку, мне никогда ничего из того, что в ней лежало, не давали подержать, а только показывали издали. Например, осторожно перебирая пальцами обрывок тончайшего затейливого черного кружева, Бабушка говорила:

– Не трогай, так смотри… А то порвешь, оно ведь очень старое… Его плела еще твоя прабабушка… умелица была редкая…

Приближая к лампе то одно, то другое тускло-желтое, чуть погнутое колечко с мутными цветными камушками, Бабушка каким-то особенным, растроганным, теплым голосом произносила:

– Не дай бог уронишь – закатится, не найдем. Вот это колечко твой прадедушка подарил твоей прабабушке перед свадьбой… А вот это – когда я родилась! А вот это привез из Парижа после Испании… Как летит Время…

Словом, много чего там было интересного: перекатывались огромные толстые перламутровые бусины, по облезлому, полинявшему бархату дна змеились прихотливо плетенные желтые цепочки с замысловатыми замочками, стопочкой солидно возвышались стертые, серые, местами почерневшие большие монеты какого-то неведомого «царского времени»… Руки сами тянулись к этим сокровищам, но Бабушка всегда легонько меня по ним хлопала:

– Не трожь! Все это такое старое, хрупкое. Ты еще маленькая, ненароком поломаешь. А я ведь помню эти колечки на маминых пальцах… И эти бусы на маминой шее… Да… все это как вчера…

Но, как я ни канючила, как ни пыталась уверить, что я уже достаточно большая, Бабушка была неумолима:

– Придет Время, и я сама отдам тебе эту шкатулку. Будешь хранить так же, как всю жизнь хранила ее я.

Слушайте, когда еще дождешься этого неизвестно как и куда идущего Времени? А мне ужасно не терпелось собрать на нитку все рассыпанные бусы именно сейчас, сейчас застегнуть все расстегнутые замочки, оттереть, чтобы заблестели все почерневшие монеты…

Но самое главное – мне хотелось, страшно хотелось иметь такую красивую и блестящую пудреницу! Тем более что она еще и петь умела: если нажать на торчащую сбоку шайбочку с петелькой, то раздавался тоненький хрустальный мелодичный голосок, гармонично балансирующий на двух-трех нотках.

– Это Павел Буре, – говорила Бабушка, аккуратно поглаживая желтую поверхность, словно стирая с нее невидимые пылинки. – Прадедушке подарил командир сразу после Испании. Они очень дружили… Как чувствовал – оставил память по себе: сам ведь погиб в конце Отечественной… Герой Советского Союза посмертно. Прадедушка считал, что только они показывают самое точное Время.

Но мне не было дела до «самого точного Времени». А вот без пудреницы – тяжелой, литой, с гладкой золотистой, отполированной поверхностью, да еще и поющей тоненьким «колокольчиковым» голоском – мне жить было просто невозможно! Бабушка вечно покупала себе какие-то черные, мрачные, с крохотным зеркальцем и, торопясь уходить из дому, мучительно щурилась в них, обмахивая нос небольшой розовой губкой, от которой сразу неопрятно отставала белая шелковистая наклейка с золотистой надписью. Чем-то действительно ценным эти Бабушкины пудреницы становились лишь тогда, когда содержимое заканчивалось и их отдавали мне для игры. Вот тогда начиналось подлинное волшебство!

Моя Тетя Света как-то в спешке, собираясь на свидание, порвала и рассыпала три нитки своего разноцветного колье, составленного из крохотных пластмассовых трубочек, похожих на стеклярус, которым Бабушка иногда вышивала совершенно потрясающие цветы. Собирать эти бусы никто не стал – в нашем доме просто не нашлось терпеливых взрослых, кто мог бы выковырять все эти забившиеся между паркетинами и под плинтуса цветные черточки. Поэтому их кое-как смели веником и выбросили в мусорное ведро.

Но я все спасла! Пока Бабушка ходила в магазин, я высыпала весь мусор на газету, отобранные из него бусины – в миску. Затем аккуратно Бабушкиным пинцетом для бровей повыковыривала их из всех щелей, вымыла и получила… целый набор красок. И тогда в опустевших пудреницах тоже расцветали розы – совсем такие же, какие Бабушка вышила на своей парадной шелковой блузке. Мне не надоедало часами терпеливо выкладывать их из мельчайших пластмассовых трубочек в освободившемся от пудры металлическом кружочке или овале, точно подгоняя друг к другу так плотно, что, глядя потом на отражение получившейся картинки в пудреничном зеркале, вы ни за что бы не поняли, что роза не настоящая. Иллюзия была полной!

Преимущество этого самого «Буре», хранившегося на дне заветной шкатулки, было в том, что он сам представлял собой одно сплошное зеркало: такими гладкими были все его золотые поверхности. Не мешало мне даже то, что при открытии первой крышечки под ней обнаруживалась другая, на которой была начерчена какая-то вязь. Я, конечно, сокрушалась о том, что кто-то испортил идеально отполированную поверхность никому не нужными буквами, но в конце концов смирилась. Ибо если и эту крышечку аккуратно поддеть, то ее обратная сторона без всяких искажений показывала мне мою восторженную рожицу. Мешало только то, что в самой пудренице зачем-то были наворочены какие-то колесики с зубчиками. Но избавиться от них для меня не оказалось проблемой. Волшебный Бабушкин пинцет для бровей и маникюрные ножницы творили чудеса.

Более того! Когда я выпотрошила все ненужное, оказалось, что этот «Буре» припас для меня потрясающий сюрприз: множество красных камушков самой разной формы – от «бубликов» до «палочек»! Именно они и стали основой той самой замечательной розы, которую я тайком, когда надолго оставалась дома одна, выкладывала в освободившемся пространстве этого самого «Буре», предвкушая, каким замечательным подарком я порадую Бабушку в день ее рождения! Ведь роза благодаря этим как-то по-особому светившимся камушкам получалась совсем как живая и в отражении полированной поверхности крышки даже отбрасывала от своих лепестков фантастическое красновато-сиреневое теплое сияние.

Только теперь я поняла, почему пудреницу Бабушка называла часами! Правильно! Ведь если открыть ее с другой стороны, то там под слегка помутневшим стеклом помещался такой же круг, как на стене в группе! Только путь Времени на нем проходил не по закорючкам, а по палочкам.

Значит, внутри этого самого «Буре» тоже жило Время? Но где же оно там пряталось и, главное, куда подевалось?

Между тем следует признать очевидное: после того как в часах поселилась роза, я больше никогда не слышала стука маленького молоточка по маленькому гвоздику – этой вкрадчивой торопливо‐семенящей поступи Времени. Сколько ни прикладывала я этого «Буре» к уху, сколько ни трясла, сколько ни крутила, ни нажимала шайбочку с петелькой – даже его «колокольчиковый» голосок тоже перестал звучать.

Только теперь я все окончательно поняла!

Тихонько плача и утираясь рукавом пижамки, я в который раз перебирала в памяти все, что высыпалось тогда из этого проклятого «Буре». Колесики, винтики, камушки… Но ведь никакого Времени, которое куда-нибудь могло бы идти или уж тем более лететь, там не было!

Однако факт оставался фактом: Время теперь никуда не шло, а маленькими шажками семенило на месте. Вот уже и Луна перестала заглядывать в наше окно, и один из фонарей, мигнув, погас, а проклятая стрелочка на светящемся едким зеленым светом циферблате по-прежнему упорно указывала на палку с носом и совершенно не собиралась сдвигаться. Шансы на то, что наступит «завтра», в которое придет Бабушка, стремительно падали, поскольку она-то теперь точно не узнает, когда и через сколько маленькая стрелочка доползет (если вообще доползет!) до «кочерги». От напряженного ожидания мне словно песком засы́пало глаза. Я терла их изо всех сил кулачками, но сколько бы раз, проморгавшись, ни смотрела на стену – стрелочка как будто навсегда застыла на палке с носом!

«Наверное, это нас с Бабушкой Бог наказывает! – подумала я. – Он же за нами отовсюду наблюдает! Не взяли мы тогда у тетенек те книжечки – вот оно когда сказалось!»

О самом Боге, правда, я мало что знала, кроме того, что он все-все на земле создал, всегда все видит и всех подряд за что-то обязательно наказывает. Но теперь, оглядываясь вокруг себя в темной игровой комнате, я отовсюду ощущала его пристальный строгий взгляд. Значит, все же не соврали нам с Бабушкой наши две «пророчицы», с которыми мы столкнулись однажды зимой!

Ничто не предвещало в тот день глобальных концептуально-философских бесед и споров о сущности бытия – мы в выходной просто шли в лес погулять. Вернее, правильнее было бы сказать, что Бабушка шла, а я, барственно развалившись из-за плотной негнущейся шубы, полулежа ехала в санках. Целью нашего похода была новая горка, заботливо выстроенная кем-то специально «для маленьких». Уж не знаю, зачем нас отделили от «старших»: то ли для того, чтобы не путались малолетки под ногами у отчаянных подростков, которые на чем только ни скользили с ее крутого склона, то ли потому, что еще чей-то «малец» так же неудачно закончил свой спуск носом в сугроб, как это сделала я в прошлую нашу прогулку. Настроение у нас с Бабушкой было прекрасное, день был отчаянно-солнечный, и даже обычно неприглядный в зимнюю пору город после свежепрошедшего снегопада казался нарядным и праздничным.

Словом, только мы с улицы свернули к лесу, как нам навстречу попались две солидные пожилые женщины. Они неторопливо шли, о чем-то разговаривая, но, заметив нас, замолчали, цепко прошарив глазами по Бабушкиной фигуре. Посторонившись и пропустив Бабушку между собой, они обе одновременно уставились сверху вниз на проезжающую в санках меня, и одна из них вдруг, заулыбавшись, заговорила приторным голосом:

– Ай, какая девочка хорошая! Глазки какие умненькие! А девочка уже умеет читать?

– Нет, – коротко на ходу бросила Бабушка.

– А, ну тогда мы ей подарим книжечку с картинками. Хочешь книжечку?

Вторая женщина между тем достала из сумки что-то размером с альбом для рисования и всунула мне в руки, а точнее сказать, в варежки:

– Вот тебе, дитятко, Слово Христово!

Я едва успела разглядеть, что на обложке нарисован мужчина в белом платье с длинными волосами в окружении множества счастливо смеющихся детей, как Бабушка внезапно круто остановилась, да так неожиданно, что я чуть не вылетела из санок носом вперед, развернулась и, стремительно выхватив у меня эту книжку, протянула ее назад женщинам:

– Спасибо, не надо!

– Ну почему же? Мы же денег у вас за это не просим. Мы от всей души! Вот и вам мы тоже дадим Святое Писание, чтоб от Божьего Слова сердце ваше просветлело, чтобы Дух Истины с Христом сошел к вам. – Вторая женщина тоже начала угодливо улыбаться и, покопавшись в своей объемной сумке, достала и протянула Бабушке еще какую-то брошюру.

– Я же сказала, не нужно. – Бабушка почему-то начала сердиться.

– Вы что же, в Бога не веруете? – строго спросила первая.

– Верую. Но без ваших подсказок! – Всегда такая вежливая, тут Бабушка почему-то бесцеремонно повернулась к женщинам спиной и таким сильным рывком потянула санки, что я завалилась на спинку.

– Не истинной верой веруете! – сообщила первая женщина, попытавшись пристроиться шаг в шаг с Бабушкой. Но вскоре она не выдержала темпа и снова оказалась на уровне моих санок. И по мере увеличивающегося между нами расстояния стал возрастать ее эмоциональный накал: – Не истинной! Греховна вера ваша, еретическая! Бог все видит! Все ему ведомо! Читает он в душах ваших, как в открытой книге! Вы Слово Божие отвергаете, потому в аду гореть будете!

Бабушка резко ускорилась, отчего я снова клюнула носом свои валенки. Санки вихрем пронеслись мимо преследовательницы, но и та, запыхиваясь, багровея, перейдя на мелкую рысь, что называется, наддала ходу:

– Неужто ада твоя душа черная не боится? Сама в грехе и ребенка с собой увлекла! Черти сковороду для тебя уже припасли… Огонь развели!

Бабушка, не оборачиваясь, почти перешла на бег, однако упорная женщина не собиралась сдаваться. Непомерным усилием опять почти догнав мои санки, она внезапно нагнулась и ухватилась за их спинку. Бабушка отчаянно поскользнулась и встала, а я снова завалилась на спину – проклятая шуба не давала мне шансов на какое-либо самостоятельное движение! – и поэтому багровое, потное, сердитое, с выбившимися из-под меховой шапочки волосами и бешено сверкающими глазами лицо женщины оказалось прямо надо мной.

– Скажи ей, ребенок, свое слово! Скажи, что ты хочешь жить в Боге! Образумь ее, не то увлечет она тебя за собой в геенну огненную. Не то Бог накажет тебя за неразумение, проклянет твою только что рожденную душу!

Я буквально шарахнулась от ее перевернутого и оттого еще более страшного лица. В ужасе съехав внутрь шубы так, чтобы шарф мешал мне видеть ее безумные глаза, я вжалась в санки, а женщина с размаху шлепнула обе книжки мне на живот. В тот же момент разъяренная бабушка, буквально налетев на женщину, решительно ее оттолкнула, бесцеремонно смахнув «Слово Божие» в сугроб.

– Если вы не перестанете нас преследовать, я позову милицию! – буквально рявкнула она.

– Никакая милиция не поможет тебе обрести место на небе, коль ты Христа не знаешь! – истошно заорала женщина, в то время как вторая полезла в снег доставать глубоко утонувшее «Святое Писание». – Только мы! Только мы, сводящие вас, неразумных, с пути греха, с пути погибели!

Бабушка, не слушая, нагнулась, сильно встряхнула меня, рывком взгромоздив себе на руки, и тяжело зашагала к лесу. Пустые санки на подтянутой на локоть веревке колотили ее по пяткам, но она словно не замечала этого, а упорно, шаг за шагом, мерила лесную тропинку.

– Только мы! Только наши пастыри, Христом просветленные, способны вывести вас, неразумных, к свету! Одумайся, пока не поздно! – еще кричала нам вслед первая женщина. – Приди к нам, и мы покажем тебе верный путь!

Но Бабушка, судя по всему, и без них знала дорогу, так уверенно несла она меня вперед и вперед в глубь леса! Стуча подбородком о ее плечо, сквозь налезший мне на глаза шарф, почти плотно сомкнувшийся со съехавшей шапкой, я смутно видела, как обе отставшие женщины возмущенно клекочут между собой, тщательно стряхивая снежную пыль с любовно извлеченных из сугроба «божественных откровений».

Дойдя до новой горки, Бабушка тяжело опустила меня на землю и буквально повалилась на заметенную снегом скамейку.

– Подожди, Машенька, дай отдышусь. – Она полезла в карман за носовым платком, но вместо него вытащила какую-то бумажку, пробежала глазами текст. – Вот проныра! В карман она мне свои воззвания засунула. Делать мне нечего по их собраниям бегать! Господи, она у меня кошелек не стащила ли?

Кошелек, как и носовой платок, оказался на месте. Отерев лицо и отдышавшись, Бабушка тщательно порвала бумажку – «не хватало еще, чтоб кому-нибудь мозги свернули!» – и в сердцах швырнула обрывки на девственно-свежую, блестевшую на солнце мириадами разноцветных огоньков снежную шапку урны. Затем она перевязала мне шарф, высморкала нос и весело спросила:

– Ну что, пойдем кататься?

Но настроение все же было безнадежно испорчено. К тому же на горке «для маленьких» было так много народу, что буквально не протолкнуться. Я попробовала пристроить свои санки, но сесть в них так и не успела: меня толкнул проносящийся мимо чей-то пламенеющий щеками мальчик. Падая, я наступила на ногу какой-то девочке, которая тут же дала громкого ревака, и на горку с грозным бурчанием вихрем взлетела ее сердитая мама. Словом, сегодня тут было совершенно нечего делать.

И мы побрели по тропинке дальше в лес. Ненужные санки уныло потащились за нами.

По правде сказать, происшествие с этими странными тетеньками, как и дядя в белом платье в окружении детей на картинке, почему-то не шли у меня из головы.

– Бабуля, а Бог – он знаменитый?

Бабушка улыбнулась:

– Да, очень…

– Знаменитей, чем твой любимый Листьев?

– Больше!

– Чем Мамин любимый Тальков?

– Больше!

– Чем Пугачева? – изумилась я.

Бабушка усмехнулась:

– Намного!

– А его по телевизору когда-нибудь показывали?

– Нет. Его никто никогда не видел.

Этот ответ поставил меня в тупик:

– Бабушка, так откуда же ты знаешь, что он есть?

Тут вышла какая-то заминка – Бабушка не сразу нашлась что ответить:

– Ты еще маленькая и не поймешь. Так что придется тебе пока мне просто поверить.

Ох, эти вечные уловки взрослых! Когда им надо что-то от тебя скрыть, они всегда пускают в ход обидные намеки на то, что ты еще ничего не соображаешь!

– Нет, бабуль, а все же… Бог – он кто?

– Бог, Машенька, это – не кто-то… Бог – это все вот это! – И Бабушка широко-широко развела руками, как бы охватывая весь лес, все небо, меня и себя…

– Но вот это все, бабуля, я вижу! И еще: если Бог – вот это все, то тогда как он может разговаривать?

– В смысле, разговаривать? – не поняла Бабушка, подбирая с тропинки кем-то обломанную еловую лапу.

– Ну, те тети сказали, что они нам принесли «Слово Божие»…

– Глупости какие! – Бабушка снова рассердилась: – Бог может разговаривать, но уж точно не словами! И уж тем более не словами этих клуш сумасшедших!

Мы помолчали и еще немножко прошли по тропинке.

– Бабушка, а если Бог – вот это вот все, то как же он все видит? Где же у него тогда глаза?

– А вот они!

И Бабушка снова очертила рукой огромный круг, показывая на небо, деревья и широкую-широкую, покрытую свежим белым пуховым покрывалом поляну.

Мы давно уже ушли от детской площадки, над которой плотным смогом висел шум неразличимо сплетенных звуков: детского визга и смеха, родительских выкликов и вскриков, окликаний и нареканий. В глубине леса было почти совсем тихо. Даже если белка ловко перепархивала с ветки на ветку или ворона, лениво взмахнув крыльями, тяжело снималась в полет, то снег соскальзывал с опушенных еловых лап плавно и беззвучно. Миллионами цветных брызг переливались снежинки под холодным зимним солнцем, и от нестерпимого блеска синего-синего высокого морозного неба приходилось жмуриться…

– Вот они, его глаза… Везде. И все они на тебя смотрят. Так же, как и ты на них.

По правде сказать, мне от этого масштабного «надзора» стало несколько неуютно, тем более что тропинка привела нас с яркого солнца в тень, под плотную крышу сплетенных веток однообразно ровных высоченных сосен, сурово и тускло отсвечивающих мощными серо-коричневыми стволами. Как же это тогда жить, есливсе вокруг видят каждый твой шаг?

– А зачем, бабуль, Богу за нами наблюдать?

– Как зачем? Он же нас создал, вот и смотрит, как мы… – Бабушка чуть запнулась и, улыбнувшись, продолжила: – Функционируем. Следит за тем, чтобы мы не сломались и не испортились.

Мы помолчали, теснясь гуськом на узенькой снежной дорожке между большими сугробами.

– Бабуль! А когда Бог меня сделал, он тебе инструкцию по тому, как со мной обращаться, приложил?

– В каком смысле? – не поняла Бабушка.

– Ну, помнишь, когда нам с тобой почти новую стиральную машину Тетя Валя отдала, у нее не было инструкции, ты не знала, как ею пользоваться, и она сломалась. А когда ты утюг купила, у него была. Ты ее долго-долго читала. И поэтому утюг до сих пор работает.

– Нет, Машенька, инструкции точно не было, – расхохоталась Бабушка.

Тропинка кончилась, выведя нас на небольшую полянку.

– А вдруг, Бабуль, я, как та машинка, тоже могу сломаться из-за неправильного использования?

– Но я же не сломалась? И Мама твоя… И Света… А, ведь нам, Машенька, никому руководство по применению Бог не выдал. – Бабушка опять на минуту впала в задумчивость. – Мы его себе сами по ходу жизни пишем! Как умеем… А Бог нас подправляет.

– Тогда я себе напишу, что меня надо любить, вкусно кормить и хвалить!

– И никогда не ругать?

– Никогда! – уверенно сказала я.

– Ну, с такой инструкцией ты точно испортишься! – озорно посмотрев, сказала Бабушка, слепила снежок и запустила им в меня.

Я тоже нагнулась, неловко скатала в рукавичках снежный шарик и запустила его в Бабушку. Не долетев до цели, он распался в воздухе на несколько частей – проклятая неповоротливая шуба мешала мне до конца плотно смыкать ладошки и хорошенько скреплять пухнастые снежинки в твердый комочек.

– Ничего, сейчас другой слепим! – ободрила меня Бабушка. – На вот, лови еще!

Ко мне снова летел маленький белый мячик, но я опять неловко взмахнула рукавичками, и он, просвистев мимо моих рук, протаранил в мягкой ровной снежной поверхности глубокую дыру.

Тогда я нагнулась и, просто загребая снег варежками, взметнула на Бабушку целую тучу белых кристалликов. Смеясь, Бабушка отмахивалась от поднятой мной снежной бури подобранной на тропинке еловой лапой.

– Стой, стой, стой! – кричала она. – Рукавички намочишь, а нам еще домой идти. Руки отморозишь.

Она подошла, стащила с меня варежки и стала греть мои ладошки в своих руках.

– Бабушка… А как же тогда Бог всех наказывает? Ведь, чтобы что-то делать, у него должны быть руки?

– А у него они есть! Вот твои – это руки Бога. И мои – тоже. И Мамины. И Светины. Мы все и есть его руки…

– Так мы что – тоже боги? – изумилась я.

– В какой-то мере, – засмеялась Бабушка. – Давай-ка поворачивать к выходу – нам с тобой еще обед греть.

Как же я могла забыть об этом? Разглядывая теперь в неверном свете снова вышедшей Луны свои ладошки так, словно видела их впервые, я окончательно осознала, что Время сломалось и что теперь Оно так и будет бежать на месте. Стрелочка никогда больше не сдвинется с палки с носом, и что это самое «завтра» никогда не придет: те тетеньки точно прокляли нас за то, что мы с Бабушкой не взяли у них книжечки.

Что же мне оставалось теперь?

На все мое детство без Бабушки застрять в этом детском саду? Я высунула голову из своего убежища – огромная, холодная, темная зала, где-то в туалете гулко подтекающая вода, едва угадываемые проемы высоких дверей… Нет, в этом мире мне точно не было места.

И тогда я решила, что дни мои будут протекать именно здесь, под этим столом, накрытым одеялом с утятами, в этом моем маленьком уютном мирке. Я легла на пол, снова свернулась калачиком, подтянув коленки к самому лбу. Да, только здесь теперь я чувствую себя спокойно, только здесь – в единственном месте, кроме Бабушкиных рук! – я могу спрятаться от назойливого звука шагов топчущегося на месте Времени.

Но внезапно к однообразному постукиванию часов примешались еще какие-то шаркающие звуки.

– Маша! Маша! Ты куда делась?

Оказалось, что это шаги потерявшей меня нянечки.

– Маша! Господи, куда же ты запропостилась? Да еще без тапочек…

Я замерла, затаилась, сжалась в комочек.

– Маша!

Раздался звук выключателя, и назойливое, нарастающее жужжание ламп дневного света начисто смыло из пространства звук застрявшего Времени. Одеяло поднялось, и под стол заглянуло улыбающееся лицо Анны Ивановны:

– Ты чегой-то здесь? Тебе ночью страшно стало? Так меня бы разбудила? – И она поставила передо мной мои тапочки.

Но я не намерена была с ней разговаривать, а просто потянула к себе приподнятый угол.

– Машенька, не дури! Нам надо с тобой скорее чистить зубы, одеться – сейчас же детишки придут! Вон, Марьстепанна уже поднимается.

И вправду, по ступенькам снова дробно цокали каблучки, и вскоре веселый голос воспитательницы провозгласил:

– Я уже тут! Нет еще никого? Слава богу. Не опоздала. Так неслась…

– Да ничего, ничего… опоздали бы, я бы приняла, – поднимаясь с полу, сказала нянечка. – С Машей мне что делать?

– А что с ней?

– Вот, полюбуйтесь, не вылезает. Всю ночь, видимо, тут и просидела.

Под столиком нарисовалось теперь улыбающееся лицо Марьстепанны:

– Ты чего тут? Выходи! Сейчас дети придут! Завтракать надо будет.

Но я снова молча потянула на себя угол одеяла.

– Ой, ну и бог с ней! – весело сказала воспитательница. – Видимо, она опять что-то там себе напридумывала. Вы что, не знаете, какая она фантазерка? Сейчас придут все, начнут во что-нибудь играть, и она сама вылезет.

Первым из всех в группу вихрем ворвался Руслан.

– Марьстепанна, а мне папа вишневую «девятку» купил! Смотрите, смотрите! – с ходу заорал он и плюхнул свой, судя по грохоту, немаленький автомобиль прямо воспитательнице на стол. – Смотрите, как она ездит!

– Кто ж такую ценность в детский сад приносит? – По голосу Марьстепанны было понятно, что она в очень хорошем настроении. – А ты подумал, как ее забирать будешь? Сейчас же кто-нибудь из мальчишек облюбует твое новоприобретение, и застрянет папина покупка тут на веки вечные!

– Ну и что? – вопил Руслан. Он вообще не умел просто разговаривать, а всегда почему-то громко кричал. – А мне папа тогда еще одну купит! Др-др-р‐р‐р‐р‐р‐р‐р‐р!!!

Судя по издаваемым Русланом звукам, машина со стола Марьстепанны явно куда-то поехала, долго плутала по изгибам каких-то дорог, прокладываемых Руслановой фантазией по ковру, и, наконец, со всего маха въехала ко мне под одеяло, безжалостно протаранив мои тапочки. Вслед за ней под столом появилась довольная, торжествующая Русланова физиономия, и его трубный глас провозгласил:

– Pit stop!!!!

И тут он заметил меня:

– О! Машка! Привет! А чего ты тут делаешь?

– Виделись! – мрачно отпарировала я и потянула одеяло обратно.

В этот момент в группу ввалились еще дети, пространство стало заполняться визгом и грохотом, топотом и скрежетом. Автомобиль выехал обратно, и, видимо, его появление после «заправки» произвело настоящий фурор. Достоинства и недостатки еще долго и горячо обсуждались, затем разноголосый детский хор нестройно, вразнобой заорал «Твоя вишневая «девятка» меня совсем с ума свела…», да так рьяно, что Марьстепанне пришлось очень сильно кричать, чтобы прекратить эту вакханалию. Словом, у всех сегодня в этом проклятом бесконечном «сегодня», было прекрасное настроение! Вне моего маленького мира кипели и бушевали страсти.

Я осторожно выглянула и…

Странно! Маленькая стрелочка сейчас указывала на неваляшку, которая шла сразу за «кочергой».

Но как же так? Я же толькосовсем недавно своими глазами видела, что она буквально примерзла к палке с носом! Значит, пока я раздумывала над «божьей карой», Время перепрыгнуло часть своего пути? Зачем же я не смотрела на стрелочку во все глаза? Ведь теперь я не знаю, сколько раз сломавшееся Время совершило эти странные скачки? И останавливалось ли Оно на «кочерге» или сразу махнуло к неваляшке? И можно ли считать, что первый свой круг Время уже «пролетело»?

А если хитрющая стрелочка, обманув меня своей неподвижностью, уже два, три или пять раз перескакивала на «кочергу» или через нее? Не стало ли от этого мое «завтра» уже «вчера»? Впрочем, нет, так быть не могло – я же не спала… Значит, я по-прежнему в «сегодня»? Но тогда получается, что «сегодня» для меня теперь никогда не кончится?

Одеяло вновь приподнялось, и ко мне вплыла Катина рожица:

– Машка! Привет! Как у тебя тут уютно! Можно к тебе?

– Во‐первых, ты не поместишься, – мрачно сказала я. – А во‐вторых, я с тобой уже здоровалась.

– Я? Я тебя сегодня еще не видела, – удивилась Катя.

– Нет, видела!

– Нет, не видела!

– Нет, видела!

– Нет, не видела! Я тебя видела вчера!

– Нет, ты меня видела сегодня!

– Нет, вчера!

– Нет, сегодня!

– Ну как же сегодня – я же только пришла! Я же дома ночью спала! – кричала Катя.

– А я не спала!

Где ей было меня понять? Проведя ночь в тяжелых раздумьях, я точно ни разу не сомкнула глаз, и поэтому «сегодня» продолжалось, поскольку мое «завтра» так и не наступило.

Обидевшаяся и возмущенная Катя на четвереньках выбралась из моего убежища и, споткнувшись, побежала к воспитательнице:

– Марьстепанна, а Маша не хочет со мной здороваться!

– Оставь ее ради бога, – все больше раздражаясь, сказала Марьстепанна. – Она сегодня не в настроении и играет в какую-то свою игру. Иди руки мой, сейчас будет завтрак.

Мир вокруг меня бурлил звуками, они буквально разрывали мне голову, поэтому я поплотнее вдвинула ее в коленки, тщательно подоткнула одеяло со всех сторон и закрыла глаза. Однако внезапно «утята» взвились над моей головой, и все еще улыбающееся лицо Анны Ивановны заглянуло ко мне под стол:

– Машуня! Иди пижамку-то переодень, личико умой, а то я уже на столы накрываю.

И она стала пододвигать к моему столику стульчики, ставить сверху тарелки и чашки, брякнули раскладываемые ложки, кто-то из детей, стремглав метнувшись к своему месту, больно наступил мне на руку… Словом, хочешь не хочешь, а выбираться мне из моего убежища пришлось.

Невзирая на то что теперь в наших огромных комнатах было очень много народу, мне все же было зябко. Ежась, я нехотя потащилась к своему шкафчику переодеваться, по дороге подойдя к окну. В конце концов, хотя бы Солнышко должно было подсказать мне, где я, обманутая коварством стрелочки, заплутала на пути Времени?

Но за окнами брезжил серенький-серенький день, все небо было забито клочковатой, грязной, плотно утрамбованной ватой – такой, какая была в старом диване, который разодрал играючи наш неугомонный Бим. Сеял меленький дождик, и ни о каком солнышке не могло быть и речи… И я поняла, что окончательно потерялась в этом самом, как и Бог, никем не видимом, но все же существующем, взбесившемся, ополоумевшем Времени.

Между тем за завтраком буйное веселье моих одногруппников не только не прекращалось, но и, плавно набирая обороты, принимало какой-то ожесточенный характер.

– Дети, – строгим голосом сказала Марьстепанна, – внимание! Сегодня помимо нашего обычного завтрака вы будете есть йогурт. Все знают, что это такое?

В мощном согласном «да» потонуло чье-то немногочисленное робкое «нет».

– Йогурт! «Активиа» от Данон! Уникальные бактерии! Действует изнутри – результат налицо! Ур-рра!! – орали одни дети, занимая свои места за накрытыми столами.

– Нет! Это «Мертингер»! Фрукты гут! Самое хорошее из Баварии! – надсаживались другие.

– Тихо, тихо! Молочный суп еще горячий! Вы все попереворачиваете! – пыталась перекричать этот непонятно чем вызванный ажиотаж нянечка Анна Ивановна. – Что ж вы сегодня такие бешеные?

– Внимание! Стоп! Прежде чем начать есть, взяли ложки, открыли йогурт и съели его натощак. Я проверю! – провозгласила Марьстепанна и пошла между нашими столами.

– Я не люблю йогурт, – скривилась Леночка. – Я его дома никогда не ем.

– А я очень люблю, – пробурчал Руслан, у которого на мордахе уже выросли гигантские белые усы. – Давай я тебе отдам свою пустую коробочку, а ты мне свою полную. А Марьстепанна не заметит.

Махинация была провернута мгновенно, и, когда воспитательница подошла к нашему столику, Леночка задумчиво соскребала со стенок остатки белой кашицы, а Руслан за обе щеки уписывал вторую порцию.

– Молодцы, – обрадовалась Марьстепанна. – А теперь все так же дружно едим молочный суп.

Тут тех, кто серо-белой бурде с раскисшими в ней червяками вермишели был совершенно не рад, оказалось гораздо больше.

– А вот это я точно есть не буду, – сказал Руслан, брезгливо отодвигая от себя тарелку.

– Куда ты денешься! – подтрунила над ним Леночка. – Не будешь есть – Марьстепанна тебя, как маленького, покормит.

– А спорим, не покормит? – Глаза Руслана налились гневом.

– А спорим – покормит?

– А спорим – нет?

– А спорим – да?

– На что спорим?

– На качели! – азартно выкрикнула Леночка. – Если я выиграю, то буду качаться, а ты будешь меня толкать.

– А если я выиграю… а если я выиграю… а если я выиграю… – пыхтел, задыхаясь от ярости, Руслан, – то… то… то…

– Ты ее поцелуешь, – деловито подсказал сидевший за соседним столом Димка.

– Тили-тили тесто, жених и невеста! – мерзким тоненьким голоском затянула Катя.

– Вот еще! – фыркнула Леночка. – Я не буду спорить тогда!

– Будешь-будешь, – громогласно утвердил Руслан.

– Что вы там разорались?

Марьстепанна, которая за своим столом что-то писала, подняла голову.

– Это Руслан не хочет молочный суп есть, – немедленно сообщил Димка.

– Ну, ты и стукач, – громким шепотом недобро восхитился Руслан. – С меня тебе причитается…

– Руслан, это что еще за жаргон? Где ты такие слова берешь? Ну-ка ешь, не выдумывай, не то приду кормить! – озабоченно глядя в исписанный листок, сообщила Марьстепанна.

– А я не могу это есть! – Руслан вальяжно отвалился на спинку стульчика и подмигнул сидящим с ним за одним столом детям: – У меня таракан в тарелке плавает.

– Уи-и‐и‐и‐и‐и‐и! – Резкий визг Леночки так неожиданно ударил по ушам, что все повыскакивали со своих мест и плотной стеной облепили столик, за которым сидел Руслан, да так утрамбовались, что с глазами, полными слез, зажимающая себе рот Леночка никак не могла прорваться сквозь, чтобы добежать до туалета: ее тошнило.

– Что у тебя там плавает? – встревоженно поднялась из-за своего стола Марьстепанна. – Не выдумывай, этого не может быть, в садике неделю назад прошла полная санобработка!

Тут подбежала встревоженная Анна Ивановна, вдвоем с воспитательницей они с трудом пробились сквозь плотное детское оцепление и своими собственными глазами убедились, что в тарелке Руслана на серо-белой поверхности супа действительно мирно дрейфовал прекрасный крупный экземпляр классического кухонного прусака.

– Как же это? Как же это? – чуть не заплакала Анна Ивановна. – Я же все проверяю. У меня же всегда все чисто. Что же он будет есть, у меня же все точно по порциям кухня выдала.

– Спокойно. С тараканом мы потом разберемся. Суп вылить, – распорядилась Марьстепанна, – а ему отдайте мой. Все. Сели за свои столы, доедаем. Нам скоро на прогулку.

Анна Ивановна унесла тарелку, все нехотя разбрелись по своим местам, и в едва установившейся тишине раздался тихий ехидный голос Димки:

– Не выгорело, да? Качели толкать будешь! Тили-тили тесто!..

Всеобщий детский хохот сотряс стены группы.

– Ну, ты попал! – вспыхнувший Руслан показал Димке кулак.

Я меланхолично болтала ложкой в молочном супе с вермишелью, не принимая участия во всеобщем веселье. Между тем сидевший за соседним столом Руслан, царственно оглянувшись и заметив нюхающего исходивший из тарелки пар Павлика, вдруг резко перегнулся, дотянулся до предназначавшегося Павлику кубика масла и бултыхнул его в горячую дымящуюся жидкость Павликова супа. Затем, деловито засопев, он стал крошить туда же его хлеб; туда же, разорванный руками Руслана на мелкие кусочки, отправился и кусок сыра. Пока все мы, сидевшие с Павликом за одним столом, таращили глаза на процесс приготовления такого необычного блюда, Руслан выхватил у Павлика ложку, поболтал ею в чашке, размешивая сахар, и… вылил чай туда же, в тарелку с супом, отчего жидкость подступила к самым краям, грозя перелиться от малейшего подрагивания стола. Мы замерли, боясь пошевелиться, и только Катя тихо и изумленно спросила:

– Зачем ты так сделал?

– Потому что в желудке все смешается. Так мой папа говорит! – торжествующе провозгласил Руслан.

Павлик с укоризной посмотрел на него, но… ничего не сказал, хотя его глаза подернулись дымкой подступающей слезы. Он покорно попробовал занырнуть ложкой в этот молочно-чайный залив, и, естественно, у него это не получилось, ибо, согласно известному закону, ложка переполнила чашу. В том числе и терпение воспитательницы. Как только освобожденные от тарелочного плена счастливые вермишелины хлынули на стол, с него червяками стремительно расползаясь на штаны и юбки сидящих, а оттуда – на пол, неумолимо подбираясь к тапочкам Надюшки, радостно барабанящей ложкой по своему столику, разъяренная Марьстепанна за шиворот выволокла Павлика из-за стола и отправила его в угол до самой прогулки.

– Да… – философски-горестно сказал ему вслед Руслан. – Бутерброд всегда падает маслом вниз.

– Не может быть, – произнес потрясенный этим откровением сидевший за соседним столом Сережка. Он некоторое время беззвучно шевелил губами, видимо, что-то прикидывая и подсчитывая, а затем решительно цапнул с тарелки свой кусок хлеба, ложкой быстро размазал по нему кубик масла и подкинул получившееся в воздух. С мокрым шлепком масло припечаталось к полу.

– Как говорит мой дедушка, – скептически произнесла Катя, – один раз проведенный эксперимент еще не подтверждает теорию.

Но тут раздался еще один шлепок: бутерброд Руслана тоже успешно кормил маслом пол.

– Работает! – заорал счастливый Сережка.

– Что у тебя там работает? – снова подняла голову от своего стола Марьстепанна. И в этот момент один за другим раздались еще три или четыре шлепка и дружный детский хор проорал:

– Работает!!!

Вокруг растерявшейся было на минуту Марьстепанны взметнулся в воздух целый салют из кусков хлеба, характерным звуком отметивших свое – неумолимо маслом вниз! – падение на пол.

– Вы что творите? Вы что хлебом кидаетесь! Господи! – буквально заорала Марьстепанна. – Откуда вы все взялись на мою голову!

– Меня аист принес, – авторитетно проинформировал Руслан.

– Настоящий аист?! – восхитилась Лена. – Откуда ты знаешь?

– Папа так сказал. У нас на даче целая семья аистов живет. У них гнездо на большом колесе, которое специально папа на шест прикреплял. Вот они-то однажды меня к нам домой на балкон и уронили.

– А меня в капусте нашли! – крикнул Димка.

– Оно и видно! – презрительно скривился Руслан.

– И меня в капусте нашли! – из угла крикнул Павлик.

– И меня! И меня! – послышалось со всех сторон.

– Тише! – попыталась было восстановить порядок Марьстепанна. Но дети уже, что называется, закусили удила.

– А меня тоже аист! – кричал Сережка.

– И меня аист!

– И меня!

– Сто-оооп! – во всю мощь своих легких рявкнула Марьстепанна. – Мы с вашей генеалогией потом разбираться будем! Бегом поднять весь хлеб, марш в туалет за тряпками пол мыть!

Потом все дружно драили пол, перебрасываясь тряпками, а Руслан, прижав к пузу свою вишневую «девятку», лихо скакал верхом на швабре, вызывая коллективную зависть и бурный Леночкин восторг.

Я не принимала ни в чем этом участия, мне не было дела до всеобщего веселья. Я изо всех сил старалась уследить за издевающейся надо мной проклятой маленькой стрелочкой. Мне категорически не хотелось оставаться в этом бесконечном «сегодня» без всяких надежд на «завтра».

Но когда, покончив, наконец с невкусным завтраком, я подняла глаза на стену, то оказалось, что меня опять обманули! Маленькая стрелочка, словно потешаясь надо мной, переползла с неваляшки на… половинку бантика. Когда??? Ведь мне кажется, я не отводила глаз от часов!

– Дети! Одеваться! Гулять пора!

Ошалевшая от бурных утренних событий толпа повалила к своим шкафчикам.

И только я зашнуровала ботинки и протянула руку за своей курткой, как из угла у окна до меня донесся чей-то возбужденный, захлебывающийся громкий шепот:

– И че? И че?

– А ниче! – задушевно-спокойно ответил ему другой голос. – Я ж видел, ты же таракана из спичечного коробка достал и в тарелку кинул.

– И че?

– А ниче! Это нечестно! Я расскажу…

– А ты докажи…

– И докажу…

– Докажи!

– Докажу!

Повисла короткая пауза, что-то зашуршало, и затем так же спокойно-издевательски прозвучало:

– Вон он, твой коробок… У меня он теперь, видал?

Какое-то время было слышно яростное сопение и кряхтение – видимо, шла короткая яростная схватка, – затем я услышала напряженно-задушенный шепот:

– Ты где взял?

– Где взял, там уже нету, – ехидно хихикая, прошептали в ответ.

– Да ты… Да ты… Да я тебя… я тебя…

Я выглянула из-за дверки своего шкафчика и увидела красного как рак Руслана и довольного, улыбающегося Димку.

– Чего тебе? – спросил меня Димка.

– Ничего, – сказала я и, дотянув на куртке молнию до подбородка, пошла к дверям.

Между тем препирательство за моей спиной набирало обороты:

– Давай свою «девятку»… тогда не расскажу…

Раздался грохот – что-то тяжело упало, а затем Руслан кинулся на Димку с кулаками. Но тут грозный голос Марьстепанны пресек скоропалительную расправу:

– Это что такое? Руслан, ты почему не одет?

– Ну, жди! – грозно пообещал Руслан. – Приду к тебе!

И он пошел натягивать куртку. А улыбающийся Димка, прижимая к себе вишневую «девятку», спокойно подхватил за руку Катю и стал в колонну, строящуюся для выхода на площадку.

– Руслан! Руслан! – Леночка, уже одетая, бегала, заглядывая за каждый шкафчик. – Руслан! Ты где? Ты же проспорил! Идем на качели, ты меня катать будешь.

Найдя, она по-хозяйски схватила его за руку и поволокла к выходу становиться в пару.

– Тили-тили тесто, – насмешливо протянул им вслед писклявым голосочком Димка, прижимая к себе вишневую «девятку».

Руслан показал ему увесистый кулак.

Меня подхватила за руку Надюша, и под руководством Марьстепанны вся наша группа стала спускаться по ступенькам.

– А тебя правда, что ли, аист принес? – услышала я за своей спиной Леночкин голос.

– Так папа сказал.

– Тогда нам с тобой, наверное, нельзя дружить, – печально сказала Леночка.

– Это почему?

– Ну, тебя же аист принес… А мне бабушка сказала, что я случайно получилась.

– Как это – случайно? – Руслан аж остановился, и сзади идущие буквально ткнулись в его спину.

– Что там такое? – закричала Марьстепанна. – Почему тормозим?

Кто-то довольно бесцеремонно придал сзади Руслану довольно весомое ускорение, да так, что Леночка и Руслан, едва не упав, в один прыжок снова догнали нашу с Надюшей пару. После грозного обмена любезностями с этим самым «кем-то» разговор снова вернулся к обсуждаемой теме.

– А‐а‐а! Я понял! – громогласно заявил Руслан после некоторой паузы. – Тебя просто аист по неправильному адресу принес! Не на тот балкон положил! Только… как же тебя родители потом нашли?

– Не знаю, – печально произнесла Леночка и зашмыгала носом.

– Ну, ты… это… не плачь, что ли… Ну, я не знаю…

Надюша, которая тоже, видимо, прислушивалась к этому диалогу, дернула меня за руку так, что мое ухо оказалось возле ее губ, и, хихикая, прошептала:

– А он ее любит… А она – его… Жених и невеста… Хи-хи-хи…

Мне почему-то от этого ее «хи-хи-хи» на душе стало еще гаже, чем было. Я вырвала руку и, благо мы уже дошли до нашей площадки, направилась на качели.

Но Надюшка не растерялась и, обогнав меня, первой плюхнулась на сиденье, а когда я уже подошла, показала мне язык:

– А я круче тебя, я первая, ага?

Я молча заняла вторые качели и только начала раскачиваться, как увидела приближающихся Руслана и Леночку.

– Видала? – опять ехидно хихикнула Надюшка. – Она его за ручку ведет.

Подойдя к качелям и увидев нас, Руслан густо покраснел, вырвал руку и постарался «срулить»:

– Ну, видишь, качели заняты. Ты подожди, я пока по своим делам схожу, а потом приду и потолкаю тебя.

– Э не-е‐ет! – Леночка прямо вцепилась в рукав Руслановой куртки. – Ищи тебя потом! Ты же проспорил! Ты должен! Давай, сгоняй их.

Еще больше побагровевший Руслан потоптался на месте.

– Ну чего я их сгонять буду… Сейчас они покачаются…

– Ты же проспорил!!! – топнула ногой Леночка. – Ты должен!

– Ну, давай, Руслан, сгоняй меня! – Надюша сильно качнула качели и пронеслась над Леночкой прямо ногами в небо. Когда же качели пошли обратно, Надюша звонко выкрикнула:

– Руслан! Не стыдно тебе? Тебя ж аист принес! А ты слушаешься Ленку, которая случайно получилась!

И снова показала язык.

– Дура! – заорал побагровевший Руслан.

– Зато на качелях! – снова улетая ногами в небо, провозгласила Надюшка.

– А ты-то… ты-то сама… ты… ты – овощ! – закричала Леночка.

– А вот и нет, а вот и нет! – заливалась Надюшка, снова пиная облака сапожками. – Меня тоже аист принес!

– Да ну вас! – Руслан круто развернулся и пошел к ребятам, сгрудившимся вокруг песочной кучи, которую в это мгновение штурмовала вишневая «девятка», ведомая Димкой.

– Руслан! Руслан! Ты же проспорил! Руслан! – закричала и заплакала Леночка.

– «Милый мой, твоя улы-ы‐ыбка ранит, манит, обжигает!» – заорала Надюшка, снова улетая ногами в небо.

Леночка ударилась в слезы, а Руслан обернулся и показал Надюшке свой мощный кулак. Затем он заложил руки в карманы, демонстративно выпустив наружу большие пальцы, и вразвалочку, вальяжно помахивая локтями, не торопясь, приблизился к песочнице.

– Эй, ты! – обратился он к Димке, который в этот момент бережно обтирал колеса вишневой «девятки», успешно взобравшейся на вершину песчаной горы. – Гони мою машину!

– Это теперьмоя машина, – не прерывая своего занятия, сообщил Димка.

– Я сказал, гони «девятку». Не то папа придет, я ему скажу…

– Слабак… Без папы никак? – поддразнил Димка и вдруг нехорошо осклабился: – А я твоему папе тоже кое-что скажу. И Марьстепанне тоже.

– Ах ты… гад! – выпалил Руслан и, уже не тормозя в своей мгновенно взвившейся ярости, внезапно провозгласил: – Бей капустных!

Из толпы мальчишек выдвинулся Толик, заслонил собой Димку и презрительно сказал:

– Ну, я тоже из капусты – и чо?

– А нас аист принес, да, Руслан? – заорал откуда-то вынырнувший Сережка и твердо встал рядом с Русланом.

– И че? Вы круче нас, что ли? – так же цедя слова, спросил Толик. – Эй, кто еще из капусты? Айда к нам!

Вокруг внезапно получившего такую мощную поддержку улыбающегося Димки образовалось плотное кольцо девчонок и мальчишек, которые всем своим видом показывали, что будут защищать свой огород до последней кочерыжки.

– Кого аист принес – ко мне! – завопил Руслан так громко, что было слышно даже на соседней площадке, где гуляла другая группа. Затрещали кусты, и к нашим, уже побросавшим свои дела и сгрудившимся возле Руслана детям присоединились несколько крепких ребят постарше.

– Чего у вас тут? – спросил один из них, размазывая по физиономии кровь от царапины, полученной при штурме уже пожелтевших и изрядно пообтрепавшихся на осеннем ветру насаждений. – Во что играем?

– Капустных учить будем… Чтоб не в свое дело не лезли, – грозно пообещал Руслан.

И тут Надюшка, которую призыв Руслана буквально сдул с качелей, стоявшая теперь с ним плотно плечом к плечу, завопила, увидев, как к «аистовой» группе решительно приближается Леночка:

– А ты куда прешься? Ты не наша… Ты – случайная!

Леночка зарыдала и бросилась к беседке, где Марьстепанна разговаривала с воспитательницей соседней группы.

– Стучать побежала, – процедила сквозь зубы Надюшка. – Таких только дятлы приносят!

– Машка! – закричал Сережка. – А ты чего там сидишь! Давай к нам! Или ты тоже из овощей?

– Маша! Ты к нам иди, к нам! Мы кочаны, из земли выросли, мы крепкие и полезные! В нас витаминов много! – кричала возбужденная, раскрасневшаяся Катюша. – А они… мало ли откуда их аисты притащили? Может, с помойки!

– Что-о‐о‐о‐о? – взревел Руслан и, перешагнув через бортик песочницы, бросился на Димку. Тот взвизгнул и ударил Руслана вишневой «девяткой». Толик повалил Сережку, Павлик самозабвенно совочком вздымал в воздух кучи песка, а Надюшка надела ведро на голову Катюшке и колотила по нему красной лопаткой. И так в этой песочнице все бурно завязалось, что, когда, ведомые Леночкой, к месту побоища прибыли воспитатели, разобрать, кто тут из капусты, а кто – от аистов, уже было невозможно. Из плотного, поднятого Павликом песчаного облака лишь время от времени выпадали окончательно изнемогшие «бойцы»: у одного текла кровь из носа, у другой – разорвана куртка и взлохмачены волосы, у третьего – оторван воротник и нет одного ботинка. За вырвавшейся из этого ада кашляющей, чихающей, трущей руками глаза Катюшкой волочились кружева от юбки, а Миша, утирая разорванным рукавом обильно текущие из носа сопли, беспомощно шаря по земле руками, искал свои очки.

– Прекратить! – надсаживались воспитатели, тщетно пытаясь пробиться сквозь песчаный торнадо. Наконец кому-то пришло в голову вырвать у вдохновенного Павлика его волшебный совочек. И когда пыльная туча осела, взору открылась страшная картина. От бортика к бортику песочницы перекатывались два сросшихся, сцепившихся, хрипящих, сопящих, орущих и плюющихся тела, между которыми намертво была зажата вишневая «девятка». Как ни пытались воспитательницы их разодрать, удалось только рывком поднять обоих в вертикальное положение.

– Дима! – кричала Марьстепанна. – Немедленно отдай Руслану его машину!

– Не отдам! – хрипел отплевывающийся Димка, с ненавистью одним глазом глядя на противника, ибо второй глаз уже заплывал и наливался переливающейся синевой. – Она теперь моя!

– Руслан! Выпусти машину! – Марьстепанна была в отчаянии.

– Не выпущу! Это моя машина! – угнув от напряжения голову, трубил Руслан. – Кочерыжкам не уступаем!

– Дима, я же тебе пальцы сломаю! – кричала соседская воспитательница, не в силах разжать упрямую пацанскую хватку.

И вдруг к Димке сзади неожиданно подскочила раскрасневшаяся Леночка, мгновенно нырнула руками под его куртку и… начала его щекотать. От неожиданности Димка завопил и дернул руками, а Руслан, потеряв противовес, плюхнулся на песок вместе с машиной.

Запыхавшаяся, встрепанная Марьстепанна завладела наконец этим вишневым «яблоком раздора» и, высоко подняв над головой «девятку», словно боясь, что до нее кто-нибудь допрыгнет, провозгласила:

– Я отдам машину только папе Руслана! И никогда больше никто не приносит свои игрушки в сад! Я запрещаю!

Разъяренный Димка, бросившийся было на Леночку с кулаками, услышав эти слова, развернулся и, недобро прищурив свой единственный глаз, сообщил:

– Марьстепанна! А Руслан-то таракана с собой из дому в коробочке принес. А потом в тарелку пустил.

На секунду повисла пауза. Руслан замер, хватая ртом воздух, а из-за его спины выскочила Надюшка и, кривляясь, закричала:

– Неправда! Неправда! Докажи!

– И докажу! – в азарте закричал Димка, уже не понимая, что делает. – Вот она – его коробочка. Он ее после завтрака в шкафчике прятал. А я нашел! Вот, вот, сейчас…

И он полез сперва в карманы крутки, которые оказались безжалостно разорваны, потом – в карманы штанов… Но кроме каких-то проволочек, болтиков и песка, в них ничего не оказалось.

– Как же… – растерянно бормотал Димка. – Я же ее с собой взял. Наверное, в песочнице потерял. Я найду! Я докажу! – закричал он в отчаянии и бросился обратно в песочницу.

– Сто-о‐о‐оп! – в который раз за этот день во всю мощь своих легких заорала Марьстепанна. – Всем построиться! Все в группу! Никакой прогулки! Никаких игрушек. Все наказаны!

И, торжественно неся перед собой вишневый военный трофей, направилась к дверям. Потирая ушибленные места, подбирая шапки и перчатки, разбросанные игрушки, дети гуськом потянулись за воспитательницей.

Димка все еще шарил в песке, когда проходящая мимо него Надюшка презрительно-торжествующе произнесла:

– Ну что, получил, стукач? Так тебе и надо! Ябеда-беда…

Димка осатанело запустил в нее горстью песка и только тут заплакал.

– Быстрей, быстрей, быстрей! – торопила Марьстепанна, стоя в дверях и «по головам» пересчитывая растерзанных, изодранных, поникших карапузов. – Дима! Тебе особое приглашение надо?

Димка, продолжая плакать, тяжело поднялся и побрел к двери. Мы с Леночкой шли последние.

– Редкий случай! – провозгласила раздраженная Марьстепанна, пропуская нас, заходя и захлопывая дверь. – Ну, Леночка еще понятно, она всегда девочка послушная. Но ты-то, Маша, ты! Остаться в стороне от такого приключения! Как это ты умудрилась?

– Мне нечего было делать, – ответила я. – Кого-то принес аист, а кого-то нашли в капусте. А меня-то Бог создал…

– Час от часу не легче! – буквально возопила Марьстепанна. – Все сегодня с ума сошли…

И она, обгоняя детей, стала быстро подниматься в группу, на ходу крича:

– Куртки-ботинки – в шкафчики! Всем умываться и сесть в группе на свои стульчики в круг! Будем стихи учить до обеда!

Уже в дверях мы с Леночкой догнали Руслана и Надюшку, которая на ходу отряхивала с его куртки песок. Леночкины глаза наполнились слезами, и, проходя мимо них, она обиженно прошептала:

– Ты же проспорил… Это нечестно… На качелях меня так и не покатал.

– Не до тебя было, – ворчливо отозвался Руслан. – В следующий раз как-нибудь…

– Он теперь меня на качелях качать будет, правда, Руслан? – торжествующе произнесла Надюшка, и я увидела, как ее рука тихонько сунула спичечный коробок в ладошку Руслана.

– Буду! – опешивши, счастливо протянул Руслан, крепко зажав коробок в кулаке. А уже навзрыд плачущая Леночка побежала к своему шкафчику.

Всех потом долго ругали, отмывали, заливали йодом и зеленкой, а затем усадили в круг, и до самого обеда воспитательница читала по книжке, а мы хором скучно повторяли:

Ведь недаром сторонится
Милицейского поста
И милиции боится
Тот, чья совесть не чиста!

После прогулки стрелочка оказалась снова на палке с носом, как ночью! Перепрыгнула и затаилась там до самого обеда! И хотя, пока мы все зубрили стихи, было томительно, тягостно, долго и скучно, сколько на нее ни смотри, она так и не двигалась. Но я теперь точно знала: стоит только отвернуться… и кому ведомо, сколько раз она прыгнет и в какую сторону???

Впрочем, за это длинное и такое насыщенное событиями «сегодня» я так устала, что, когда всех строгим голосом отправили в кровати на тихий час, я вопреки обыкновению даже обрадовалась. Забравшись под свое одеяло с утятами, я с наслаждением слушала, как что-то бормотал во сне Руслан, как всхлипывал Димка, как ворочалась на соседней кровати тоже не спящая Леночка, и старалась не думать о том, что впереди меня снова ждут пустота, темнота, тишина и одиночество.

– Маша! – Леночка, заметив, что я тоже не сплю, потянулась ко мне со своей кровати. – Маш! А если тебя не приносил аист и тебя не находили в капусте, а создал Бог, так, может, и со мной так же было?

– Скорее всего, – шепотом ответила я. – Нас всех Бог создает. А к родителям отправляет по-разному. Кого-то аисты на балкон приносят, кого-то на даче в капусте находят.

– А тебя как Бог родителям отправил?

– Не знаю, не спрашивала, – недовольно ответила я, потому что в свете происходящих событий об этом мне почему-то говорить совсем не захотелось. – Знаю только, что он почему-то не очень торопился.

Леночка замолчала, еще немножко повозилась в своей постельке, повсхлипывала, видимо вспоминая, как обидел ее Руслан, и затихла. И вскоре со стороны ее кроватки послышалось сладкое причмокивание.

Тут на пороге спальни вдруг возникла воспитательница, внимательно оглядела все кровати, нашла меня глазами и, увидев, что я не сплю, вместо того чтобы, по обыкновению, начать сердиться, стала делать мне какие-то загадочные знаки. Она то прикладывала к губам палец, то махала рукой к самой себе, как будто я должна была встать и подойти к ней.

«Что такого я могла натворить, что меня собираются наказать прямо во время тихого часа? – недоумевала я. – Неужели она услышала, как мы с Леночкой разговаривали? Но тогда бы она пришла раньше и не размахивала бы руками, а прямо отправила бы нас в угол».

Пока я так размышляла, Марьстепанна, видимо, окончательно потеряла терпение: на цыпочках прокравшись ко мне между кроватями, все так же прикладывая к губам палец, вытащила меня из постели и, потихоньку подталкивая сзади, повела в игровую.

На пороге спальни мои ноги просто приросли к полу: в дверях группы стояла… Бабушка!

Я взглянула на стену: маленькая стрелочка показывала на «рыбий хвостик». За окнами темнело… Это уже «завтра»? Но я же точно знала, что не спала!

– Машенька! – Бабушка в пальто и сапогах не могла шагнуть в группу и нетерпеливо перетаптывалась на пороге. – Давай, одевайся скорее, нам с тобой много важных дел сделать надо!

А я все стояла и смотрела на нее во все глаза, пытаясь понять: может, это я сейчас сплю и все это мне снится?

– Машуня, некогда! – между тем вполне реально звала меня вполне реальная Бабушка. – Давай одевайся скорее!

– Беги, беги! – еще раз подтолкнула меня Марьстепанна. – Ты что, не рада бабушке? Ты ведь так ее ждала.

Совершенно ошалев от всего произошедшего в это бесконечное «сегодня», я поплелась в коридор одеваться, слушая, как Марьстепанна рассказывает Бабушке про мои ночные приключения.

Натянув на себя все, что полагается, я была крепко взята за руку вполне осязаемой знакомой Бабушкиной рукой, и мы с ней побежали по ступенькам вниз, толкнули дверь, вихрем пронеслись по детсадовскому двору и выскочили на улицу.

– Бабушка, – только и успела спросить я, – откуда ты взялась? Ведь «завтра» еще не наступило, сейчас же еще «сегодня»?

– Не говори глупостей, сегодня уже завтра, – недовольно буркнула Бабушка. – Побежали, а то ничего не успеем.

Сеял мелкий-мелкий колючий снежок, частым тюлем занавесивший фонари, и в их тусклом, неверном, каком-то притухшем свете многочисленные прохожие рисовались безликими темными силуэтами.

«Мы – не правые! Мы – не левые! Мы – валенки! Рекламная служба Русского радио, 913–99–63», – гарцующий мужской голос, несущийся из динамиков, установленных в какой-то палатке, словно снаряд, таранил уши. Нахлобучив шапки, опустив как можно ниже на лоб платки и капюшоны, ссутулившись, пряча лица от бессмысленно больно бьющей снежной шрапнели, люди семенили по своим делам, хаотично пересекая нам дорогу, запинаясь об меня, наталкиваясь на Бабушку, которая была отчего-то несколько возбуждена:

– Машенька, быстрей. Нам с тобой надо забежать в магазин, купить поесть. Мне совсем некогда было, дома ничего-ничего нет.

Мы стремительно неслись по улице, вплотную заставленной длинными рядами палаток, из-за которых подчас не было видно даже самих домов. Иногда в промежутке между палатками внезапно высвечивался какой-нибудь «Гастроном», но Бабушка почему-то проскакивала продуктовые магазины. В то же время мы несколько раз резко сворачивали к различным неприметным дверям, над которыми – всеми поголовно! – висели одинаково‐скучные, неприметные таблички. Бабушка, отмахиваясь от назойливо лезущей в глаза снежной крупы, всякий раз долго в них вглядывалась, шевелила губами, что-то соображая, потом недовольно бурчала:

– Нет. Это уж совсем бессовестно. Побежали дальше.

И мы бежали. Бежать я, правда, уже совсем не могла – какая-то свинцовая усталость навалилась на меня. Но, боясь потерять в этом самом странно и непонятно как идущем Времени так неожиданно и счастливо обретенную Бабушку, я изо всех последних сил переставляла ноги, стараясь попасть в такт спешащим Бабушкиным шагам. Только один раз я решилась спросить:

– Бабушка, а что мы ищем?

– Курс! – безапелляционно отрезала она и, повздыхав возле очередной двери с очередной, как две капли воды похожей на предыдущие табличкой, снова бросилась вперед. – Мне сегодня случайно перепала не наша денежка.

«Я сегодня не такой, как вчера! Я голодный, но веселый и злой!» – грянуло прямо в мозг из очередной палатки, и, словно подгоняемая этими словами, Бабушка круто свернула в темнеющую арку какого-то дома.

– Вот, – удовлетворенно сказала она, изучив вывеску. – Вот тут еще ничего.

Она заглянула за стекло узенькой дверцы – внутри тесного помещения маячил человек.

– Все, стоим, ждем! – И полезла в сумку за кошельком.

В арку безжалостная снежная плетка почти не достигала. Однако сквозняк был настолько изрядный, что мне казалось, что кто-то невидимый и очень сильный подталкивает меня в спину обратно на улицу. Я вцепилась в полу Бабушкиного пальто – в фиолетово‐сиреневом сиянии света, едва пробивавшегося из помещения, куда мы должны были войти, все происходящее казалось мне какой-то фантасмагорией. Но ткань на ощупь была вполне знакомой, знакомой была сумка, из которой Бабушка сперва достала очки, затем кошелек и какую-то темно-красную тоненькую книжечку. Знакомым было Бабушкино сопение и тихое бурчание чего-то себе под нос. Насколько позволяла шапка, задрав голову, я наблюдала, как бережно Бабушка вынула из кошелька длинную узкую бумажку, вложила ее в книжечку и, крепко-крепко зажав в руке, замерла в ожидании, поверх водруженных на нос очков буравя взглядом спину не торопящегося выходить человека.

– Бабуля, а что это за книжечка?

– Паспорт, – немногословно ответила Бабушка.

– А зачем он нужен?

– Без него денежку не поменять.

– А зачем менять?

– Сама не знаю, – недовольно буркнула Бабушка. – Чтобы поесть купить. Стой спокойно, сейчас дядя выйдет, и мы зайдем.

– «Полем, полем, полем свежий ветер пролетал! Полем свежий ветер, я давно о нем мечтал!» – надсадно-хриплый, надрывный оптимизм песни сквозняком проносился сквозь арку и терялся где-то в глубине занавешенного снежной сеткой темного двора.

Наконец человек за стеклом активно завозился, так что толстая, дубленая, какая-то негнущаяся куртка на нем буквально заходила ходуном. Упрямо угнув большую круглую голову в тонкой, обтягивающей, черной трикотажной шапочке, он стал неловко разворачиваться – для его крупной фигуры места там было явно недостаточно. Упираясь локтями в стены, на ходу копаясь в нагрудном кармане, он ногой распахнул дверь. Из крохотного помещения пахнуло спертым, застоявшимся воздухом; стало видно узенькую прорезь в сплошной железной стене, небольшую перекосившуюся лампу дневного света и несколько неопрятный, от руки написанный, косо повешенный листок бумаги под ней. Бабушка, вытягивая шею, немедленно стала вглядываться в этот листок и, подталкивая меня, шагнула было в отворенную дверь. Но в этот момент сильный порыв сквозняка, внесший очередное истошное «Полем, полем, полем…», качнул грузную мужскую фигуру, шагнувшую с высокой ступеньки прямо на Бабушку, и… красная книжечка выпала из ее рук. Узкая бумажка на лету выпорхнула из книжечки и, подхваченная сквозняком, стремительно понеслась в прогал арки на улицу.

– Маша! Держи! Держи, Маша! – истошно закричала Бабушка. И я, ничего не соображая, побежала, стараясь не упустить из виду вьющийся по ветру и стремительно удаляющийся клочок бумаги.

В этот самый момент какой-то нереальный, ужасающий скрип тормозов буквально разорвал всеприглушающее снежное полотно. По проезжей части улицы, загребая колесами, на бешеной скорости из-за поворота вылетела темная машина, которая внезапно вдруг взорвалась многочисленными красными огоньками. «Та-та-та-та-та-та» раздалось из машины, и вокруг меня все защелкало, зацокало, зазвенело, словно кто-то щедрой рукой метнул в стену дома целый град мелких камушков. А навстречу ей, на такой же бешеной скорости, неслась другая, на корпусе которой странным образом сами собой стали расцветать рваные, словно лепестки розы, дырки. И из нее тоже в белесоватую взвесь воздуха что-то глухо-ритмично затарахтело. Вслед за этим послышался скрежещущий звук оседающего и бьющегося большого стекла.

Бумажка, крутясь, приземлилась аккурат в огромную лужу, разлитую на выезде из арки, и я, споткнувшись обо что-то, летела туда же.

– А‐а‐а‐а! – глухо в снежной пелене закричало множество голосов, но больше я уже ничего не видела, потому что сверху на меня упало что-то тяжелое, заставив черпнуть носом грязной холодной воды.

– Что вы делаете! Вы же ребенка задавите! – услышала я возмущенный Бабушкин вскрик. На секунду наступило облегчение, я уже хотела встать на четвереньки, но тут надо мной произошла какая-то возня, и почти над моим ухом грубо, с особым нажимом, мужской голос проорал:

– Ложись, дура, если жить хочешь!

После чего тяжелое снова обрушилось на меня, а через секунду – еще больший вес буквально расплющил меня об асфальт. Под мою куртку стремительно заползала ледяная вода. Вокруг все еще гремело, тарахтело, звенело, орало и визжало, но все это было слышно как бы «под сурдинку»: на мне, плотно вжимая меня в лужу, лежала охающая Бабушка, а рядом с моим лицом, мощно упираясь ладонью и пальцами в землю, распласталась в грязной воде огромная мужская рука.

«Русское радио! Все будет хорошо!» – провозгласил динамик. Потом что-то сильно грохнуло, запахло гарью, снова раздался крик, вслед за тем чей-то гнусавый голос тягостно и тоскливо затянул:

…Не ходи к нему на встречу, не ходи,
У него гранитный камушек в груди!

Вода, обжегшая было мое голое пузо, стала постепенно согреваться, я – под непомерным весом двух взрослых тел – тоже, веки отяжелели…

Пусть он ходит за тобою по пятам,
Ты не верь его обманчивым словам!
Он слова тебе красиво говорит,
Только каменное сердце не болит, –

едва слышно и убаюкивающе-уютно сквозь щелканье и вопли доносилось до меня.

Твое счастье разобьется на куски,
Ты с ума сойдешь от горя и тоски…

Ритмичный стук камушков раздался как-то особенно близко. Бабушкина голова, как будто ее кто-то толкнул, уперлась лицом мне в плечо. Вслед за этим раздался еще более ужасающий грохот. Что-то сверкнуло, полыхнуло, и гнусавое вытье из динамика оборвалось. Глаза мои сами собой с облегчением закрылись. Чтобы не захлебнуться, я дотянулась щекой до этой большой мужской руки, возвышающейся над водой, как спасительный остров, и… поплыла в какой-то сладкой пелене. В ней рядом со мной в пустом темном пространстве детсадовской спальни кувыркалась ставшая больше меня самой золотая пудреница, отсверкивающая то рубиновыми розовыми лепестками, то пожелтевшим циферблатом, на котором, видимо, окончательно сбрендившая маленькая стрелочка встала вертикально и настойчиво стучала в мутное стекло, словно хотела его продырявить.

– Маша, Маша? Что с тобой, Маша?

Отчаянный Бабушкин голос прорезал пустую безразмерность, пудреница захлопнулась, зажевав откуда-то взявшуюся в ней Бабушкину денежку, с которой на меня проницательно-пристально смотрел худой бородатый дядя. Внезапно стало холодно…

– Маша! Да господи, что с ней?

Стояла такая нереальная тишина, что было слышно, как снежная крупа шуршит по асфальту. Я приоткрыла глаза – вокруг было почти совсем темно. Почему-то не светились фонари и магазинные вывески, вместо витрин зияли черные пугающие дыры. Бесплотными черными тенями над улицей нависали дома, и только чуть поодаль от нас, нарушая цветовое серо-белое однообразие, пробивались красно-желтые всполохи: видимо, разгорался подожженный табачный ларек. Глаза закрывались сами собой, хотелось лечь обратно в теплую лужу, свернуться калачиком, спрятав лицо, чтобы снежный песок перестал хлестать по щекам.

Но меня очень сильно трясли, разбрызгивая во все стороны миллионы маленьких склизких капель…

– Да спит она у вас, спит, – засмеялся кто-то.

С трудом до конца разлепив глаза, я увидела рядом с трясущейся крупной дрожью Бабушкой того самого мужчину в картонной дубленой куртке, правда, почему-то без обтягивающей голову трикотажной шапочки. С него, как и с Бабушки, ручьем стекала грязная вода.

– Угрелась под нами и заснула. – Мужчина отер перепачканное лицо носовым платком, что, впрочем, было совершенно бесполезно, потому что грязные полосы еще больше размазались по щекам и по лбу. – Тьфу, черт… Холера им в бок, козлам… Совсем обнаглели… Палить среди бела дня там, где народу полно… Ехали бы себе на свои «стрелки» в лес куда-нибудь. Ворон бы постреляли – все польза. Развелось его нынче, воронья-то… немудрено, впрочем… падали с каждым днем все больше…

Бабушка подпрыгивающими руками перевернула сумку, сливая из нее воду, и опять принялась меня трясти, время от времени беспомощно поднимая лицо к мужчине:

– Вы уверены? Вы уверены? Ее точно не задело?

Мужчина нагнулся, внимательно меня осмотрел и снова засмеялся:

– В рубашке родилась… И пять долларов с собой прихватила!

Он перевернул мой страшно грязный судорожно-сжатый кулачок и, с трудом разогнув пальцы, вынул оттуда мокрую смятую зеленую бумажку.

– Нате-ка, спрячьте. – Мокрый комочек был всунут в Бабушкину ладонь, и она, явно не понимая, что делает, послушно засунула бумажку в хлюпающий карман.

И в этот момент гнетущую тишину разорвал заунывный вой сирен. Мужчина тревожно огляделся и сказал:

– Вы бы это… вели ее домой скорее… Простудитесь сами, она застудится… Да и… не надо вам все это… а ей тем более…

– Да-да-да, – истерично повторяла Бабушка, но почему-то не трогалась с места.

– Понятно. – Мужчина внимательно посмотрел на Бабушку, решительно взял ее под локоть, а меня за руку и быстро потащил по улице, стремясь свернуть за ближайший угол. Звук сирен становился все ближе, улица слабо осветилась холодным мигающим светом многочисленных «маячков», с трудом пробивающих крупяную снежную завесь.

– Быстрей, быстрей! Быстрей ногами перебирай! – Мужчина почти волоком волочил меня по асфальту, ловко лавируя между какими-то неподвижными темными кучами, по изгибам и складкам которых протянулись уже снежные пробелы. И вдруг в одной из куч в неверном свете приближающихся «мигалок» я разглядела человеческое лицо с какими-то странными, опрокинувшимися, остановившимися глазами… Стало очевидно, что всё это люди, которые почему-то не торопятся подниматься.

– Бабушка, – проблеяла я. – А почему они не встают?

– Спят они… спят… Как ты, угрелись и спят, – досадливо бросил мужчина и еще прибавил шагу.

– А когда они проснутся? – захныкала я.

Сил моих бежать больше не было никаких, ноги просто тащились по земле, и было очень больно руке, за которую меня беспощадно тянули.

– Кто их знает? Может, завтра… А может, никогда!

Мужчина на бегу нервно покосился на темную, безжизненную, какую-то всю словно раскуроченную замершую безмолвную темную машину, с которой мы в этот момент поравнялись, и резко скомандовал:

– Бегом, девочки!

На ходу подхватив меня на руки, под Бабушкино отчаянное «Не могу больше, не могу, сейчас сердце выпрыгнет» он резко вволок нас за угол, пробормотав: «Жить захочешь – не так раскорячишься», толкнул Бабушку к дому и больно прижал меня и ее всем своим телом к стене.

Что-то сверкнуло и громыхнуло так, что у меня щелкнули зубы и сами собой потекли из глаз слезы. Из-за угла полыхнуло багровым светом, омерзительно запахло чем-то прогорклым, щиплющим нос и горло. Вместе с гарью в улицу влетел большой кусок железа и заскрежетал, тормозя по асфальту.

– Целы? – спросил мужчина и, не дожидаясь ответа, потребовал: – Тогда еще немножко бегом.

И побежал. Мой подбородок стучался о его плечо, от этого я внезапно прикусила язык, во рту стало противно солоно. За мужчиной, держась за сердце, бежала Бабушка с каким-то перевернутым бледным лицом.

– Не хочу «сегодня»… – захныкала я. – Не хочу «завтра»… Пусть будет всегда «вчера-а‐а‐а»…

– Вчера, к сожалению, уже больше никогда не будет. – Мужчина добежал до сквера перед каким-то домом и плюхнулся на засыпанную снежной крупой скамейку. – А какое будет завтра… только Бог знает.

Рядом, задыхаясь, буквально упала Бабушка.

Мужчина пересадил меня поближе к ней и распахнул свою картонную мокрую куртку, которая теперь на нем и вовсе буквально стояла колом. Я прижалась к Бабушкиному мокрому пальто, глаза сами собой закрывались, и казалось, совсем закрыться им не давали только обильно текущие слезы.

– Простудитесь, – стуча зубами, сказала мужчине Бабушка. – Маша, не три глаза, руки совершенно грязные.

Судя по тону, она начала приходить в себя.

Какое-то время взрослые молчали. Наконец мужчина закончил шарить по карманам, досадливо пробормотав:

– Тьфу, черт… кажется, паспорт я обронил… целая история…

Они еще немного помолчали, и мужчина спросил:

– Вы живете-то далеко?

Бабушка оглянулась так, словно первый раз видела эту улицу.

– А?.. Н‐нет. Мы на параллельной живем…

– Тогда пошли. – Мужчина встал, с трудом застегнулся и взял меня на руки. – А то воспаление легких точно обеспечено.

Наверное, я наконец заснула, потому что очень смутно помню свет из открытой двери нашего подъезда и то, как мужчина перегружал меня на руки Бабушке. Помню еще, что Бабушка сказала ему «спасибо», а он как-то неловко бросил на ходу «не за что» и исчез в белесоватом крупяном завихрении. Смутно помню, что меня раздевали, горячий душ, зеленый ночничок с крутящимися в нем рыбками и, наконец, постельку, мою настоящую домашнюю постельку, в которую уложила меня Бабушка.

– Бабуль, – уже уплывая в сладкий покой, пробормотала я. – Это и была геенна огненная, которой Бог всех наказывает?

– Господи… все глупости у нее голове перепутались, – как-то невесело засмеялась Бабушка, села на кровать и стала поить меня каким-то ароматным горячим питьем. – Ну, немудрено… Бог, Машенька, не так наказывает… Так он нас с тобой учит… потому что любит… шутка ли… как повезло…

– Люби-и‐ит? – Я даже глаза на минуту разлепила. – Вот Надюшка Руслана любит, она для него коробочку с тараканами стащила. Руслан любит Леночку – он йогурт за нее съел, на качелях ее обещал покатать… А Димку он не любит – он его бил…

– Спи, дурочка! – Бабушка поцеловала меня, забрала чашку, укрыла потеплее, положила прохладную руку на лоб. – Спи. Не всегда, когда бьют, не любят… Иногда совсем наоборот.

Рассказ третий
Бим и судьба

Он сидел на тропинке и… улыбался. Вы думаете, собаки не умеют улыбаться? Это вы просто ничего не знаете о собаках. Или мало с ними общались. Или вы просто излишне взрослый человек.

Он был страшно грязен. С его длинного, как у таксы, тела, с коротких плотных лапок, с кустиков торчавшей на квадратной терьерной морде шерсти и даже с огромного трехцветного веера хвоста капало какой-то бурой жижей. Он явно только что вылез из огромной лужи, которая в нашем лесу практически никогда, даже самым жарким летом, не пересыхала, этим претендуя лет через десять-пятнадцать сменить статус на скромное озерцо.

Бабье лето было в полном разгаре. И хотя вовсю уже сыпался лист, день был очень жаркий, и пес, видимо, так спасался от перегрева. Сейчас ему было хорошо. Наверное, поэтому, завидев меня и моего пластмассового фиолетового зайца, которого, сильно обогнав Бабушку, я толкала впереди себя на палке, он решил поделиться со мной этим своим благодушным настроением: махнув хвостом, расплескивая грязные капли, пес сперва прильнул к земле, словно приглашая меня играть, потом сказал негромкое «гав», подпрыгнул, сделал несколько шагов ко мне, облизнулся и сел.

Я его «гав» ничуточки не испугалась, а совсем наоборот.

– Ты чего улыбаешься?

Пес встал, теперь уже уверенно, широко и плавно замахав хвостом, еще раз встряхнулся, обдав меня грязным фонтаном брызг, и решительно направился ко мне погладиться. Но тут сзади коршуном налетела Бабушка:

– Маша, Маша! Ты с ума сошла! Я только на тебя все чистое надела! Не смей его трогать! Это же незнакомая собака!

– Бабушка, какая же она незнакомая? Она же улыбается!

– Грязный какой! И наверное, кусается. – Бабушка схватила меня за руку и поволокла за собою, широким кругом обходя недоумевающего Тузика.

Я обернулась. Словно впав в оцепенение, он застыл столбиком на дорожке, и его шоколадные глаза засветились грустью.

– Бабуля, давай возьмем эту собачку? – взмолилась я. – Она такая хорошая.

– Плохих собачек не бывает. Тебе дай волю, ты всех домой притащишь, от мокриц до крыс! – ворчала Бабушка, крепко держа меня за руку.

– Бабуля, нет, давай эту! Только эту, она грустная и улыбается. Мы же такой не видели никогда. – Я стала намеренно тормозить Бабушкин широкий ход, приседая, обвисая на ее руке и волоча сандалии по тропинке.

– Во‐первых, – вдруг круто остановилась Бабушка, – если мы будем брать всех животных, которых жалко и которые улыбаются, у нас дома будет зоопарк. А во‐вторых, я не скоро смогу купить тебе другие сандалии, и ты будешь ходить босиком!

Она развернулась и пошла к детской площадке. Я еще раз оглянулась, но пса уже не было видно за поворотом дорожки. И мне пришлось нехотя плестись за Бабушкой.

Но хорошее настроение ко мне уже не возвращалось: не радовали ни любимые качели, которые неожиданно были свободны (наверное, в эти ранне осенние выходные все дети еще подлежали вывозу на дачу), ни карусель, на которой довольно сильно, совсем, как я люблю, раскрутила меня Бабушка.

– Ну что, не хочешь кататься?

– Нет.

– Ну, тогда поиграй в песочке, что ли. А я почитаю газету. – И Бабушка с облегчением расположилась на лавочке в тенечке, достала очки, аккуратно расправила убористо испещренные буквами большие листы и углубилась в новости.

Я же села на поваленную березу и попыталась представить, где сейчас тот песик и что он делает. Снова валяется в луже? Или гоняет бабочек на поляне? Или, может быть, нашел другую девочку, чья мама оказалась сговорчивее? И сейчас он гордо вышагивает за своими новыми хозяевами в надежде получить от них сладкую косточку или свежую котлетку?

Впрочем, последний сюжет мне показался совсем фантастичным – уж очень был грязен и неказист мой новый несостоявшийся друг. Скорее всего он залег где-нибудь под деревом и так же томится теперь, как и я… Тут пришлось сглотнуть слезы, чтобы Бабушка, которая время от времени поверх очков посматривала, что я делаю, не приставала, отчего я плачу. Так, глядя перед собой в пустоту, до конца прогулки я и просидела, бессмысленно-монотонно толкая на всю длину палки своего зайца вперед-назад.

– Ну, что ты накуксилась? – спросила Бабушка, когда прочитала всю газету от корки до корки, аккуратно сложила очки и встала с лавочки. – Пойдем. Нам пора обедать.

Я молча поплелась за ней.

Но у самого последнего поворота к выходу из леса в тени огромного старого дуба я снова увидела этого барбоса. Он уже успел обсохнуть, и каждая его не-пойми-какого-цвета шерстинка топорщилась отдельной светящейся на солнце стрелочкой. А вокруг бубликово‐фонтанного хвоста переливался радужный отсвет.

– Пе-еси-ик! – заорала я и, кинув на дорожке надоевшего фиолетового зайца, понеслась к нему навстречу.

Барбос второго приглашения ждать не стал: снова припал к земле передними лапами, подпрыгнул и, лая, помчался ко мне. И прежде чем Бабушка успела меня догнать, мы с ним встретились, я обняла его за шею, а он, смеясь, лизнул меня в нос.

– Пошла, пошла… пошел! – кричала запыхавшаяся Бабушка, размахивая газетой и моим фиолетовым зайцем. Пес с отчаянным лаем прыгал вокруг нее, словно хотел сказать: «Хорош сердиться! Давай играть!»

– Маша! Прекрати с ним обниматься! Это гарантированные глисты! Он же уличный! – кричала Бабушка.

Но мы с Тузиком уже неслись наперегонки: он лаял и нарезал вокруг меня круги, изо всех сил размахивая своим фонтаном, а я орала во все горло:

– Песик! Ты мой песик!

– Маша! – задыхалась за моей спиной Бабушка. – Маша! Там дорога! Маша! – Она с трудом нагнала меня, схватила за руку и сердито сказала: – Если ты сейчас же не прекратишь, мы больше никогда не пойдем в лес.

– Хорошо, Бабушка. Только пусть песик пойдет с нами!

– Нет, – сердито отрезала Бабушка и поволокла меня через дорогу.

Голова моя, естественно, была повернута назад.

Барбос же аккуратно сел на краю тротуара, цивилизованно переждал проехавшую машину и… затрусил за нами.

– Пошел! Пошел! – развернулась Бабушка.

Он остановился, слабо вильнул хвостом, улыбнулся, переступил лапами и… снова пошел за нами.

– Бабушка, смотри, он же нас уже любит!

– И что?

– И я его уже люблю. Смотри, он меня не кусает!

– А когда он умрет, что ты будешь делать? Собаки живут меньше, чем мы.

– Плакать, – подумав, сказала я.

– Плакать. – Бабушка сердито засопела. – Деня под машину попал три года назад, а мы со Светой до сих пор плачем. Их хоронить… как детей. Ты просто этого пока не понимаешь.

Бабушка еще раз сердито вздохнула, и тут мы подошли к подъезду.

– Но сейчас же он живой!

Совершенно живой и довольный жизнью, улыбающийся пес сидел поодаль от нас и слабо повиливающим хвостом подметал асфальт.

Бабушка обернулась:

– Все, парень, иди. Не трави нам душу!

Пес переступил с лапы на лапу и… не сдвинулся с места.

– Никаких собачек, – неизвестно кому сказала Бабушка и захлопнула за нами дверь подъезда.

Я не разговаривала с Бабушкой до вечера. Обнимая Мишку и Слоника, понуро сидела в своей комнате, глядя в стену и думая о том, как он там, у подъезда, один. Но потом я решила, что, наверное, у пса были и какие-то свои дела и, не дождавшись нас, он потрусил куда-нибудь восвояси и что больше мы с ним никогда не увидимся.

От этого настроение мое не исправилось даже на следующее утро, когда надо было идти в детский сад. Я долго одевалась, ныла, канючила, мы с Бабушкой отчего-то поругались… Уже совсем опаздывая, вконец раздраженная Бабушка рванула в сердцах на себя входную дверь…

На коврике, о который надо вытирать ноги, лежал вчерашний пес и… улыбался.

Бабушка застыла на пороге, а я помчалась на кухню, выхватила из холодильника вчерашний оладушек и сунула своему новому другу.

– Что ты делаешь? – закричала Бабушка. – Он же так никогда не уйдет!

– Не уйдет! Не уйдет! – орала я во все горло. – Ты же не уйдешь, пока я буду в детском саду?

Бабушка решительно перешагнула через пса и, крепко взяв меня за руку, вызвала лифт:

– Ладно. С этим я разберусь, когда вернусь из сада.

Всю дорогу, прыгая то на одной, то на другой ножке, я спрашивала Бабушку:

– Правда, ты его не прогонишь? Правда, ты его покормишь? Правда, он будет жить с нами? Я честное-пречестное буду себя хорошо вести в садике! Я дома буду все делать!

– Я его не прогоню. Я его покормлю. Хотя не знаю чем, я тебя-то толком прокормить не могу. Но с нами он жить не будет, – твердо глядя перед собой, механически, как автомат, отвечала Бабушка. – Я найду ему хозяев.

Но радужным мое настроение в тот день было недолго. Потому что, кому бы я ни рассказала про чудо появления сегодня на нашем коврике под дверью надевятом этаже приблудного пса, оставленного у подъезда вчера, все только пожимали плечами: ну и что? Прибился и прибился, мало ли их, бездомных, шляется. Вот если бы тебе завели породистого щенка! Это да – целое событие! Леночка сразу стала хвастаться тем, что у нее есть настоящая овчарка, у Кати дома жила болонка, а папа Димки, оказывается, был грозой всего их двора, выгуливая громадного дога.

А потом меня и вовсе крепко-крепко обидели. Собственно, обидели как бы и не меня, а червяка – во время утренней прогулки этот самый Димка бросил мне его за шиворот.

Ко всему мелкому ползающему, прыгающему и летающему я всегда относилась дружелюбно. Мне их было почему-то жалко. При всем своем порой устрашающем виде они казались мне какими-то хрупкими, непрочными, поэтому я хотела, когда вырасту, стать врачом, который лечил бы насекомых от всех поломок.

У нас с Бабушкой по этому поводу даже вышла однажды целая история.

Дело было так: на подоконнике в моей комнате стояли четыре горшка с растениями. Одно из них называлось денежным деревом. Бабушка все жаловалась, что на нем очень много листочков, а вот денег нам все равно не хватает. Тогда я в один из дней просто взяла и сжевала их все, как один, рассудив, что таким образом изобилие с растения переметнется к нам с Бабушкой.

Осуществляя сей магический акт, я заметила, что по стеблям других цветов ползают какие-то маленькие симпатичные зеленые жучки. Самым примечательным в них были крохотные прозрачные крылышки, однако пользоваться ими они почему-то не пробовали ни днем, ни ночью – я знаю, потому что специально просыпалась и проверяла.

Два или три дня я ломала голову над этой проблемой, а потом догадалась: да им просто никто не показал, как это делается! И только я решила, что стану тем замечательным человеком, который научит летать этих крох, как Бабушка вздумала затеять генеральную уборку в моей комнате. Протирая подоконник, она тоже заметила копошащуюся между листиков стаю, но почему-то совсем не обрадовалась:

– Ах ты! Откуда это тля завелась? Все денежное дерево вон съела, проклятая!

Пока я раздумывала, сознаваться или нет, кто на самом деле съел денежное дерево, Бабушка решительно схватила один горшок и поволокла в ванную, где, включив душ на полную мощность, стала безжалостно смывать и топить бедных малюток. И сколько я ни вопила в отчаянии, прося не убивать букашек, все было напрасно!

– Тля – это паразит! Она поедает листья! Растения погибнут!

Озадачившись вопросом, кто такой паразит и являюсь ли им я, раз поедаю листья, я упустила момент, когда Бабушка взялась за второй горшок. Стало понятно, что с третьего беззащитных крошек следовало срочно эвакуировать!

Пока она там, в ванной, пыхтела и ворчала, я срочно разыскала на кухне пустую баночку, бережно собрала жучков с оставшегося цветка и спрятала к себе под подушку. А чтобы Бабушка не догадалась, взяла тряпку и стала изо всех сил тереть подоконник.

– Ай, умница, ты мне помогаешь! – обрадовалась Бабушка. – Так бы всегда. Смотри-ка, а на этом цветке их поменьше. Видимо, не успели еще расплодиться… Но все равно надо смыть.

И она унесла третий горшок.

Когда с уборкой было покончено и Бабушка ушла на кухню, я осторожно высадила тлю из банки обратно на растения. И торжественно пообещала зеленым крохам, что больше никогда не дам их в обиду.

– Но и вы должны постараться! Вам во что бы то ни стало нужно научиться летать! А то ведь я в детский сад уйду, а Бабушка вас опять заметит и утопит. И спасти вас будет некому! – объясняла я им громко и убедительно.

Тля молча слушала и жевала зеленые листики. Никаких немедленных попыток взлететь я, невзирая на все тревожные призывы, не заметила. Ну, оно, наверное, и понятно: им же никто не показывал, как это делается!

Тогда я принесла из кухни табуретку, влезла на нее, раскинула руки и, спрыгнув, закричала:

– Смотрите! Смотрите! Надо делать вот так! – И замахала руками, как крыльями. – Я лечу, лечу! А теперь вы!

Но тля по-прежнему молчала, жевала и даже не пыталась расправить крылышки.

Тогда я взяла одного жучка в руки и сильно подбросила вверх. Он камушком упал на ковер и затерялся в его ворсинках. Мне пришлось выковыривать его оттуда бумажкой и пересаживать обратно на листик.

– Ну что же ты, – укоряла я его при этом. – А если бы ты упал на пол, а не на мягкий ковер? Так ведь и разбиться можно.

Но жучок к перспективе своей смерти по неведению остался совершенно равнодушен. Он повернулся ко мне спинкой и пополз по листику в другую сторону.

– Нет, стой! Экий ты непонятливый!

Тут мне пришло в голову, что они не летят потому, что не расправляют крылышки. Может, просто не умеют?

– Смотри! Когда ты оказываешься в воздухе, надо делать вот так!

Я снова пересадила тлю на палец, попыталась аккуратно ногтем отогнуть ей крылышки. Но жучок упорно прижимал их к своему зеленому продолговатому тельцу и терпеливо ждал, когда же я верну его на место.

– Какой ты… ленивый и упрямый! – почти рассердилась я. И тут же сама себя остановила: ну что я от них хочу? Сразу с первого раза редко у кого получается. Надо долго и упорно тренироваться.

Два или три дня подряд я снимала по одному жучку с цветка и пробовала подбрасывать его в воздух. Конечно же, сперва над ковром. Но поскольку действия это никакого не возымело, я решилась проделать подобный эксперимент на полу.

И что?

Тля шмякнулась спинкой о паркетину, и… ничего. Учиться летать она упорно не хотела. Зато активно жевала и плодилась.

И конечно, Бабушка ее снова заметила.

– Мы же с тобой их всех смыли! – удивилась она и снова потащила горшки в ванную.

– Вот видите! – назидательно говорила я, опять спешно собирая тлю в баночку. – Из-за вашей лени и упрямства погибают ваши братья и товарищи!

Высаживая оставшихся в живых жучков на свежеотмытые растения, я искренне надеялась, что все произошедшее станет им уроком и убедит их в том, что уметь летать для них просто жизненно необходимо.

Но и эта печальная история тлю ничему не научила. Еще три дня я исправно прыгала с табуретки, по пути подробно инструктируя жучков, как расправлять крылья, как опираться на воздух, как взлетать и приземляться. О, поверьте, я в этом была совершенная до́ка: ночами во снах у меня это очень ловко получалось! Прямо, совсем, как у Питера Пэна! Однако тля по-прежнему только жевала и плодилась. И естественно, через какое-то время опять была обнаружена Бабушкой.

– Откуда только эта зараза берется? – ворчала она, снова таская горшки на помывку.

Я же, в очередной раз собирая тлю в банку, уже не на шутку сердилась:

– Что же вы такие глупые? Такие беспечные! Вот ведь карантин в саду закончится и меня целыми днями не будет дома! Кто же вас будет спасать, если не вы сами?

И снова я несколько дней подряд терпеливо лазила на табуретку, снова подробно рассказывала, как отталкиваться ногами и раскидывать руки, в смысле – крылышки. Но, видимо, терпение кончилось даже у табуретки. Когда в очередной раз, обстоятельно инструктируя своих нерадивых учеников, я собиралась с нее спрыгнуть, подо мной подкосилась ножка, и я с грохотом полетела на пол. Разбила себе нос, коленку и, конечно же, громко расплакалась. Влетевшая в мою комнату Бабушка не только меня не пожалела, не только отругала – не за сломанную табуретку, а за «глупые игры»! – но и намазала мне все мои ссадины зеленкой, отчего я орала еще громче.

И не столько от боли, сколько от обиды! Вот у тли на глазах я терплю ради ее спасения такие муки, а ей хоть бы хны!

К ночи я поуспокоилась и начала размышлять. Почему же тля такая необучаемая? Ведь понятно же объясняю! И не один раз. Даже показываю. В чем же дело?

Проворочавшись в своей кроватке до утра, я пришла к выводу, что в моей педагогической системе есть серьезный просчет. Я же им только технику взлета показываю. Но они-то не дураки! В квартире ведь потолок, много не полетаешь, чего же разгоняться? Чтобы они поняли, как это здорово, когда крылья опираются только на воздух, когда свободно кружишь в небе, поворачиваешь куда хочешь – хоть вверх, хоть вниз, – и все небо принадлежит только тебе, нужно… небо. Я знаю, о чем говорю, – мне столько раз снилось, как я летаю.

Тогда я посадила себе на плечо нескольких, как мне казалось, самых умных жучков и двинулась к балкону. Нет, нет, я не была неосторожна и все продумала: достала из шкафа свой новенький, присланный мне Мамой нарядный зонтик-грибок – чем не парашют?

Распахнутая балконная дверь внесла в комнату приятный попутный ветер. Он, правда, чуть не сдул с моего плеча храбрых первопроходцев, но на этот раз они были умными: сами крепко держались за мою майку своими цепкими ножками.

Я раскрыла над головой зонтик для страховки, засунула его ручку в шорты за спиной, укрепила веревочкой на талии, для проверки раскинула руки – они прямо дрожали от нетерпения в ожидании встречи с воздухом! – и стала перелезать через перила…

Но тут послышался истошный вопль Бабушки:

– Ма-аша!!! Стой! Стой немедленно!

Бабушка, как всегда, все испортила. Она вихрем влетела на балкон, схватила меня на руки, перевернув впопыхах вниз головой, так что тля посыпалась-таки с моего плеча, и внесла обратно в комнату.

– Ненормальная девчонка! Ты меня доведешь до инфаркта! – кричала она, размахивая руками. – Девятый этаж! Верная смерть!

– Бабушка! Стой! Не двигайся! Ты же их раздавишь! – Я ползала по полу, собирая обсыпавшихся с меня жучков. А ведь это были самые смелые, самые отчаянные, те, кто имел реальный шанс, попробовав настоящий полет, объяснить другим, как это здорово!

– Ты что? Ты с ума сошла? – кричала Бабушка. – Кого я раздавлю? Ты чуть не убилась!

– Ты не понимаешь! – кричала я в ответ в отчаянии. – Я хотела научить тлю летать! Должны же они уметь спасти свою жизнь, когда ты снова соберешься их топить, а я буду в детском саду? У них же есть маленькие крылышки! Но они почему-то не хотят ими пользоваться. А если бы они поняли, как это здорово – свободно парить в воздухе, ты им уже была бы не страшна!

И вдруг Бабушка села на диван и начала хохотать.

– А я думаю, что такое – три недели цветы купаю, а тля все не переводится. Ты, оказывается, их спасаешь!

– Да! Да! Да! Я их собираю в банку. А ты их просто убиваешь! Не даешь им времени понять, как это делается!

– Деточка! – Бабушка крепко меня обняла и прижала к себе. – Пойми! Во‐первых, тля летать не может. Ей природой это не положено.

– А зачем же им тогда крылышки? – Я прямо опешила.

– Для красоты, наверное, – пожала плечами Бабушка. – А во‐вторых, они же совсем не безобидные. Они цветы уничтожают! Смотри-ка, они все листики съели, цветок стал засыхать. Тебе тлю жалко, а листики – нет?

– А тебе жаль листики и не жаль тлю?

Бабушка замолчала, поскольку, похоже, отчего-то растерялась.

– Ты не думала, что, может, они, когда летать начнут, сами улетят от нас навсегда и найдут себе другую родину с другими вкусными листьями, – захлебывалась слезами я. – Надо же дать им шанс попробовать!

Тут Бабушка вышла из своей задумчивости и встала.

– Вот что, – сказала она. – Бери-ка ты свою банку. Собирай всю тлю и неси во двор.

– Зачем?

– Видимо, ты права. Тут, в комнате, они ничему не научатся, потому что им лететь некуда. А там, на привольном воздухе, на птичек и стрекоз глядя, они быстрее поймут, как это делается.

Слезы мои сразу высохли. Я мигом собрала всю-всю тлю со всех-всех листочков, тщательно проверила – никого ли не забыла? – и пулей вылетела во двор. Там я бережно рассадила жучков по веточкам деревьев и на листиках кустарника.

И – о чудо! – уже через несколько дней их во дворе не было! Вероятно, оказавшись на настоящем просторе, тля действительно научилась летать!

Какое-то время я очень за нее беспокоилась и даже чувствовала себя немножко виноватой: вот так ни с того ни с сего я сняла ее с родных листиков и выкинула на чужие, в огромный двор, в неведомое. И, проходя мимо тех деревьев и кустарников, я все думала о том, куда же она улетела и хорошо ли ей там? Но, видимо, тля где-то неплохо устроились, если на мой подоконник она больше никогда не возвращалась.

Но если нам с Бабушкой тогда по поводу тли довольно легко удалось договориться, то с Димкой все оказалось иначе. Прежде чем кинуть этого самого червяка мне за шиворот, откуда он попал прямо на спину под майку, противный Димка сильно его мучил. Я, как только увидела, как он подбрасывает червяка в воздух, немедленно стала просить, чтобы он отдал его мне. Но Димка засмеялся, спрятал кулак с червяком за спину и стал дразнить меня червячной мамой. Я его стукнула и попробовала отнять несчастного, разжимая Димкины пальцы. Но он очень сильно оттолкнул меня, да так, что я упала, и побежал – мне пришлось долго за ним гоняться. Поняв, что догнать его – дело безнадежное, я уже было направилась в сторону воспитательницы, когда Димка вдруг заскочил мне за спину и, сильно дернув за капюшон фуфайки, кинул туда этого самого червяка.

Раздеваться мне пришлось на улице при всех – до майки. И все очень громко смеялись надо мной, вместо того чтобы помочь. И опять дело было не в том, что я не умею сама раздеваться-одеваться, а в том, что я намеренно долго копалась, боясь раздавить червяка.

Поэтому, когда мне удалось аккуратно его, целого и невредимого, все же достать и пересадить на желтеющий листик, я уже ни с кем не хотела разговаривать. Натянув обратно фуфайку, прихватив страдальца, чтобы отнести туда, где его уже точно никто не найдет и не обидит, я ушла с площадки, повернув за кусты сирени, что росли у самого забора.

– Иди, – сказала я, стряхивая червяка возле большой промоины в земле. – Противному Димке никогда не попадайся. В следующий раз он тебя в живых не оставит.

И тут я увидела Мальчика.

«Интересно, – подумала я. – Из какой это группы он сбежал? Наверное, воспитатели еще не заметили, что его нет, иначе бы шум стоял по всем площадкам. Ага, значит, не одна я знаю, что в заборе есть место с выгнутыми прутьями, через которые пролезает моя голова, и потому, чуть попыхтев, можно выбраться на улицу?»

– Ты чей?

Он стоял по ту сторону забора и смотрел на меня, не мигая.

– Я ничей.

И тут только я заметила, что в руках он держал огромный рюкзак. Рюкзак был потрепанный и грязный. И Мальчик – тоже.

– А чего тогда ты тут стоишь? – спросила я.

– Смотрю, что за вашим забором делается.

– Ничегошеньки не делается. Тут скукота. На улице в сто раз интереснее.

– А вот и нет, – нехотя заспорил он.

– А вот и да! – настаивала я. – Мы, когда с бабушкой из сада идем, знаешь, сколько всего происходит? И машины едут, и прохожие всякие, и знакомых можно встретить случайно. Я вот вчера видела крысу, которая таскала недоеденное из тарелок на веранде кафе. А бабушка позавчера на улице аж со своей школьной подругой внезапно столкнулась!

И я только хотела в красках рассказать про то, как долго ахали, охали и обнимались две бабушки, и про то, как, пока они обменивались телефонами, я скормила свой сырок, бессовестно выдаваемый мне за мороженое, проходящей кошке, как Мальчик меня прервал:

– Ничего ты не понимаешь!

Я немножко обиделась и выложила свой самый козырный аргумент:

– Мы вот с бабушкой вчера гуляли в лесу и встретили собаку.

– И что? – не отводя взгляда от чего-то за моей спиной, лениво спросил Мальчик.

– А собака пошла за нами, но Бабушка ее прогнала, – затараторила я. – А сегодня утром мы открываем дверь, а она…

– И что?

Вопрос его словно ведром ледяной воды охладил мой пыл рассказать в подробностях, каким чудесным образом пес оказался под нашей дверью аж на девятом этаже.

Повисло тяжелое молчание.

Но Мальчик не уходил, а все время смотрел куда-то сквозь кусты, поверх моей головы.

– Что ты там высматриваешь?

– Хочу увидеть, как там у вас…

Что у нас можно было увидеть такого необычного, я никак не могла понять:

– Сказала же – скучно!

Он удивился:

– Почему?

– Потому что тут все понарошку. Даже машинки на площадке сделаны как качели и карусели. И переход через дорогу начерчен неправильный – маленький и узкий. Коляски для кукол игрушечные. Кастрюльки пластиковые. Я вот одну такую дома на плиту поставила, а она вдруг завоняла, смялась и стала черной…

– А ты как хотела?

– А я хотела бы, чтобы как у вас там снаружи – все по-настоящему.

– Ты хочешь быть взрослой?

Я не знала, хочу ли я быть взрослой – просто об этом никогда еще не думала! – и потому замешкалась с ответом.

– Вот и я не хочу, – подытожил Мальчик, и разговор опять оборвался.

Но говорить-то о чем-то было надо – не молчать же бесконечно!

– Смотри, какая красивая машина едет!

Мальчик нехотя оглянулся:

– «Фольксваген».

– Что?

– «Фольксваген»… Марка такая.

Он поставил свой грязный рюкзак на землю и сел на него:

– Это немецкая машина.

– А это? – спросила я, просто чтобы не обидеть его, – про машины, честно говоря, мне было слушать скучно.

– Это наш «жигуль». А вон «Волга» поехала. – Мальчик снова обернулся ко мне. – Вам сегодня на завтрак бананы давали?

– Нет.

– И нам не давали. А я бананы люблю. Нам их в детском саду каждое утро возле каши раскладывали.

– В нашем детском саду? – Я очень удивилась.

– Нет, в другом. Там. – Он неопределенно махнул рукой куда-то в сторону по улице.

Мы помолчали.

– Я про все машины теперь все-все знаю, – неожиданно продолжил Мальчик, и в его бесцветном голосе прозвучало нечто вроде гордости. – У нас по всему дому автомобильные журналы валяются – папа их много покупает. Он хочет «мерс»… И я тоже…

– А что такое «мерс»?

– Тачка такая. Крутая очень.

– А‐а‐а, – протянула я, делая вид, что мне все понятно, хотя на самом деле не было понятно ничего.

Разговор опять оборвался. Но Мальчик уходить не собирался, продолжая высматривать что-то поверх наших кустов.

– А чего ты сидишь на рюкзаке?

– А на чем мне сидеть? – удивился Мальчик.

– У меня тут поваленное дерево есть. Хочешь, вместе посидим?

Мальчик обрадовался:

– Хочу, но… я же за забором.

– А ты лезь сюда.

– Забор высокий…

– В нем есть дыра, я тебе покажу.

Он протиснулся между выгнутыми прутьями за углом, прошлепал по шелестящим листьям, и мы вместе сели под желтеющим сиреневым кустом наблюдать за настоящими делами улицы.

Вот женщина тащит целых четыре пакета. Из пакетов торчат батоны, бутылки с молоком и капуста.

– Уронит, – сказал Мальчик.

– Нет, – сказала я.

А вон машина тормозит, из нее пулей вылетает мужчина с папкой. Машина тут же отъезжает. Мужчина сломя голову бежит на переход – ему как раз загорается зеленый свет – и тут роняет папку. Белые листы обильно устилают тротуар. Он на лету смешно ловит их, с трудом перегибаясь через свой живот, а пешеходный светофор неумолимо отсчитывает отведенные людям «зеленые» секунды.

– Успеет, – сказала я.

– Не успеет, – сказал Мальчик.

Кое-как, неловко, ворохом бумажки собраны и засунуты в папку. Но тут для пешеходов зажигается красный. Машины, рявкнув, стартуют с места.

– Побежит, – говорит Мальчик.

– Не побежит, – говорю я. – Он же взрослый. Моя Бабушка всегда со мной стоит и дожидается зеленого.

– Он очень торопится.

– Ну и что?

И тут мужчина, ловко лавируя между машинами, все же побежал.

– Я же сказал, – с довольной усмешкой проронил Мальчик.

Мы опять замолчали.

Худенькая молодая женщина, налегая на ручку всем своим невесомым телом, словно груженную углем вагонетку, старательно толкает перед собой детскую коляску.

– Мальчик, – говорит Мальчик.

– Девочка, – заявляю я безапелляционно.

– Кто угодно, – соглашается Мальчик и примирительно поясняет: – Коляска же непонятно какого цвета.

Мы, видимо, оба представляем себе этого «ктоугодно», потому что вдруг одновременно начинаем смеяться.

– Ну, наконец-то ты хоть в чем-то со мной согласен, – говорю я.

– Да, – скупо роняет Мальчик, и мы опять замолкаем.

Через какое-то время он вдруг произносит:

– Ты права. Отсюда все выглядит гораздо интереснее. Забавно наблюдать, как все куда-то торопятся.

– Всем к кому-то надо, – заключила я.

– Почему так решила?

– Так ясно же: с портфелями – на работу к начальнику, чтобы не ругался, с пакетами – домой, приготовить обед. А без всего – из сада и школы детей забирать. Я вот тоже сегодня очень тороплюсь. Прямо как Бабушка придет, так домой бегом побегу.

– Почему?

– Так меня же там под дверью пес ждет!

Мальчик помолчал, повозился, усаживаясь поудобнее, зачем-то пошарил по своим карманам.

– Я не люблю торопиться. И потом, мне – некуда.

Я так на бревне и подскочила:

– Как это некуда? Ты же куда-то шел?

– Никуда. Я просто шел, – сказал он.

– А тебе что, домой не надо?

– Зачем?

– Ну, не знаю… уроки сделать, книжку почитать… поиграть, что ли… покушать… телевизор посмотреть…

– Ради этого не сто́ит торопиться… Дома-то все равно никого нет – успею.

– Как это – никого нет? – На тот момент я еще никогда не оставалась дома одна и вдруг подумала, что тоже не знаю, а что бы я делала, если бы такое случилось?

– Отец на работе.

– А мама?

– Мама… – Он запнулся на секунду. – Мама уехала.

– А что, Бабушки у тебя нет?

– Есть. В деревне.

– А Дедушка?

– Дедушка умер.

– А собака у тебя есть?

– Нет. От нее шерсть по всей квартире.

– А кот?

– Зачем? От него вонь.

– Ну, хотя бы хомячок? Или морская свинка? Или крыса?

– Нет. Кто с ними будет возиться? Отец допоздна на работе. А когда приходит, смотрит телевизор или видик, потом ложится спать.

– А ты?

– А мне зачем?

И снова повисло тягостное молчание.

– Ты в школе учишься? – спросила я, так, чтобы что-то спросить – уж очень нелепым и нарочитым было наше молчание.

– Да.

– Я тоже совсем скоро пойду в школу. Здорово, правда?

– Совсем не здорово, – пробурчал Мальчик. – Скучно. Уроки все время делать… Мне уже надоело.

– А что тебе нравится?

– Смотреть, как вы все вместе играете здесь, за забором.

– А разве вы в школе все вместе не играете?

– Нет. Нам ставят двойки, и мы деремся.

Он оборвал с сиреневого куста пожелтевший листок, помял его в руке и выбросил. Потом сорвал еще один…

И тут нашу группу позвали на обед.

– Мне надо идти, – расстроилась я. – Иначе меня искать будут и накажут.

– Иди, – равнодушно сказал он.

– А ты?

– Я пойду дальше.

– Куда?

– Куда-нибудь… Просто пойду.

– А может быть, ты меня подождешь?

– Зачем? Вы же сейчас будете обедать, потом спать, потом полдник. И только потом вас гулять выведут.

– Но тебе же все равно не к кому торопиться? А я тебе печенье принесу. Или хлеб с маслом. Или яблоко. Или игрушку какую-нибудь. Поиграем вместе. Хочешь?

– Ну, может быть, – без особой охоты ответил он.

И я побежала догонять группу, по дороге думая о том, что Мальчик-то оказался действительно каким-то совсем «ничейным» и что я такого никогда еще не видела! Вот Катя из моей группы была «папина дочка», а Павлик – «мамин сын». Я сама – Бабушкина. Во время обеда, черпая ложкой борщ, я пришла к выводу, что, наверное, если Мальчик живет с папой, то все-таки он «папин». Но, доедая гречку с котлетой, почувствовала, что почему-то твердой уверенности в этом у меня нет.

К моей огромной радости, после обеда нянечка вынесла нам всем на выбор апельсины или бананы. Свой банан я есть не стала, а второй – стащила у противного Димки, он его взял, а потом оставил на столе. И все это я припрятала в шкафчик – для Мальчика.

Тихий час тянулся целый век, а мне так хотелось скорее обрадовать нового друга тем, что у него теперь есть целых два его любимых банана. Потом я стала обдумывать, как бы это так договориться с Марьстепанной, чтоб она разрешила Мальчику поиграть с нами на вечерней прогулке. Мне живо представлялось, как бы здорово было ему все показать: и мою любимую карусель, и качели, и, самое главное, «секретик», который мы с Надюшкой позавчера закопали за кустами в дальнем углу площадки: желтый цветок и большая белая бусина на красной конфетной фольге, накрытые зеленым стеклом. А потом бы, когда за мной пришла Бабушка, я попросила бы ее, чтобы Мальчик пошел с нами. Я бы тогда показала ему лежащего на нашем коврике вчерашнего улыбающегося пса – уверена, что он ему точно бы понравился! А потом бы Бабушка угостила их обоих своими самыми вкусными на свете оладушками с клубничным вареньем.

Кефир в полдник я проглотила одним махом, печенье рассовала по карманам, еще и у Юльки попросила – она все равно печенье не любит! И первой побежала одеваться. Но тут выяснилось, что, пока все спали, на улице пошел дождь и гулять мы вечером поэтому не пойдем.

Настроение мое совсем испортилось. До самого прихода Бабушки, пока, в ожидании родителей, все развлекали себя, как умели, я, забравшись на подоконник, сквозь заляпанное каплями окно все пыталась рассмотреть: ждет ли еще меня под кустом сирени тот «ничейный» Мальчик? Или совсем промок и все же пошел домой?

Первым делом, когда мы с Бабушкой вышли из группы, я бросилась к забору.

– Маша, Маша, куда ты, стой! – Бабушка за мной всегда не поспевала.

Но Мальчика уже не было. И его грязного рюкзака – тоже.

Я тихонько положила на бревно бананы и печенье – вдруг он все же придет?

– Маша, идем скорее, а то не успеем рыдающих «Богатых…» посмотреть! Где ты там застряла? – кричала Бабушка с площадки.

– Иду!

Мы вышли на улицу. Моросящий дождик постепенно стал набирать силу. Бабушка открыла зонт. Но он был высоко, а я была очень маленькая, и вода с края зонта капала мне на нос. Тогда я отвернула полу Бабушкиного плаща и спряталась под нее, как в домик, крепко-крепко прижимаясь к ее ноге.

– Бабушка, ну не может же быть так, чтобы кто-то был ничейный?

– Может, – озабоченно сказала Бабушка, приглядываясь к ближайшему магазину. – Кажется, нам все-таки придется постоять за хлебом… Накрылись мои богатые, которые плачут.

– Бабушка, так давай туда не заходить. – Мысль о том, что возле квартиры на коврике лежит мой новый друг, подгоняла меня домой, но спросить Бабушку, не ушел ли он, я не решалась.

– Ну, как не заходить… Хлеба дома нет. Завтра мне на работу, потом – за тобой.

– Но ты же серию пропустишь!

– Не велика потеря… Актриса переигрывает жутко… Где, в какой жизни они видели таких людей с такими характерами? Разве могут быть в реальности такие события? В этом «мыле мыльном» все так предсказуемо, давно всем все понятно, а они еще размазывают. Короче, Рая мне завтра по телефону перескажет.

– А зачем же ты смотришь, раз тебе не нравится?

– Ну, я же уже начала!

Поняв, что песика я увижу не скоро, я сникла. Мы переходили улицу к хлебному магазину, и мысли мои опять вернулись к Мальчику.

– Бабушка! Вот хоть ты на работу ходишь, а я – в садик, и мы с тобой долго не видимся, но все же: я – твоя, а ты – моя.

– Конечно!

– А почему?

– Потому что я нужна тебе, а ты – мне.

– А если человек совсем никому не нужен?

– Значит, он сам себе не нужен. Поэтому и ему никто не нужен, – отрезала Бабушка и толкнула дверь магазина.

От одного вида огромной очереди, хвостом своим вытягивающейся на улицу, меня обуяла страшная тоска. Несколько минут я маялась, держась за Бабушку, но когда терпение совсем кончилось, руку выдернула.

– Ты чего?

– Я на корточках посижу.

Какое-то время меня забавляло то, что я, как жучок, переползаю за Бабушкой вместе с движением очереди. Но, видимо, именно в этот вечер продавцам, как и Мальчику, тоже некуда было торопиться: хлеб отпускали очень медленно, и ноги мои затекли.

– Ба, ба… ба!

– Чего?

– Я пойду на окошке посижу. Посмотрю на людей, ладно?

– Ладно, – согласилась Бабушка. – Только чтобы я тебя видела.

Я села на низкий подоконник витрины. Но и на улице тоже не было ничего интересного: люди, сгибаясь пополам, чтобы спрятать лица от моросящего дождя, серыми силуэтами понуро трусили мимо меня. Я было попробовала, как научил меня Мальчик, высматривать, какие едут по дороге машины, но в частой дождевой сетке, колеблющейся за давно не мытым витринным стеклом, было не отличить одну от другой – лишь свет фар отсвечивал в заоконной мути. Но, однако, видно было, как, срываясь со светофора, машины бесцеремонно обдавали тротуар веером грязных брызг и люди смешно отпрыгивали в сторону, а потом беззвучно (из-за стекла-то мне не слышно!) ругались, неловко и неповоротливо, как куры на насесте, обчищаясь, и грозили сжатыми в кулак перчатками вслед мигающим габаритным огням.

Мне опять очень захотелось спросить Бабушку, не прогнала ли она того песика. Я ввинтились в плотный, исходящий мокрым паром слой людей, с трудом отличила полы Бабушкиного плаща и стала за них дергать:

– Баб… баб… ба…

Однако вскоре мне стало понятно, что это небезопасно: Бабушка как раз темпераментно выясняла с кем-то, кто где стоял, и мне могло «прилететь», что называется, «рикошетом». Пришлось вернуться на подоконник и издали наблюдать за постепенно накипающими страстями.

Вот женщина с трудом выпутывается из толпы, вдоль очереди передвигая свои пакеты – куда ей столько и как она понесет все то, что купила? Рук-то всего две, а пакетов… Вон бабушка с дедушкой – у дедушки в руках авоська еще пустая. Бабушку он заботливо под локоть поддерживает – наверное, ей стоять тяжело. А вот женщина: очки на носу, книжка в руках – все ее толкают, а она не замечает. Дамочка какая-то на высоких каблуках, в обтягивающих розовых штанах и розовой же кепке на абсолютно… розовых волосах, глядя в малюсенькое зеркальце, подкрашивает губы. Странные эти взрослые: охота им так долго здесь торчать? Книжки удобнее читать дома в кресле под лампой, пожилым людям под ручку лучше по бульвару гулять, чем здесь в духоте толкаться…

Время от времени поверх толпы выглядывало встревоженное лицо Бабушки с ищущими и перепуганными глазами. Найдя меня, она махала рукой или грозила пальцем – видимо, в зависимости от настроения в данный момент. Я тоже в ответ махала ей рукой и старательно кивала, дескать, все помню, никуда не ухожу, сижу как пригвожденная.

Сидела-сидела, вдруг вижу: на полу денежка валяется. Подобрала монетку, зажала в кулачок и только собралась Бабушке отнести – вот она мне конфету купит, так до зарплаты и доживем! – как надо мной навис старичок: весь в обтрепанных грязных одежках, худющий и очень злой. От него неприятно пахло, а главное – он мне Бабушку заслонил, ее теперь стало совсем не видно, и я занервничала.

– Ты чего тут, малявка, под ногами крутишься? – спрашивает.

– Бабушку жду, – отвечаю испуганно.

– Мотай давай к своей бабушке! – отчего-то разозлился старичок. – Накупит она тебе сейчас колбас да конфет. И еще красной икры сверху. Совсем народ с жиру взбесился… А кому-то вообще есть нечего!

Я испугалась и, нырнув в толпу, стала искать Бабушку. Нашла. Зацепилась за ее руку и стала размышлять, хорошо ли это – с жиром беситься или лучше без него?

Народ тем временем, чем ближе к прилавку, тем больше напирает. Вот кто-то об меня запнулся, чертыхнулся. От кого-то я сама шарахнулась, наступив этому кому-то на ногу, этот кто-то меня обругал, я испугалась, к Бабушке прижалась.

– Машенька, иди все же на окошке посиди, тебя ведь затопчут. А я сейчас… совсем немножко осталось, – жалобно попросила вконец изморенная Бабушка. Ей явно было не до меня.

Я опять кое-как пролезла под ногами, но на подоконнике теперь места не оказалось – сумки, сумки, сумки. Да и народу в магазине поприбавилось.

Нашла я какой-то перевернутый ящик, села. И тут опять тот старичок идет. Людям в глаза заглядывает и руку протягивает. А рука трясется. От него все прямо чуть не шарахаются.

Но так он жалобно эту свою руку тянет, что я не выдержала. Слезла со своего ящика, подбежала к нему и спросила:

– Дедушка, вас за руку подержать надо? Давайте я подержу.

– Чего? – оторопел старичок.

Люди в очереди вдруг перестали разговаривать и стали на нас смотреть.

– Ты чо, больная, что ли? – грубо спросил старичок.

– Нет. Если бы я была больная, бабушка не взяла бы меня в магазин, – уверенно сказала я. – Вы потерялись? Где ваша бабушка? Давайте я вас за руку возьму и к ней отведу.

Дедушка аж задохнулся от ярости:

– Издеваешься?! Вы все тут надо мной издеваетесь! Какая рука? Какая бабушка? Нету у меня руки! Я ее на войне потерял! – Его лицо покрылось красными пятнами, губы задрожали. – Нету у меня моей бабушки! Я ее в эту вашу перестройку гребаную потерял. Похоронить не на что было! Сын вон на «Ауди» раскатывает, а отец на помойке побирается! Шлюха его, как елка новогодняя, в брильянтах, а отцу хлеба купить не на что… Будьте вы прокляты все с вашими «ускорениями», «гласностями», «приватизациями», «ваучерами»… В аду гореть вашим Мишкам Меченым, вашим Гайдарам с Чубайсами… Напустили в страну дерьма всякого… Разве за это мы в окопах четыре года вшей кормили?

И вдруг старичок заплакал.

Тут я встала в тупик – при мне взрослые дяденьки никогда не плакали.

– Вы, дедушка, не плачьте, – сказала я. – Вы за мою руку держитесь – и вам станет легче! Бабушка всегда так делает, когда я коленку разобью или палец порежу.

– Отстань ты со своей рукой! – заорал старик. – Я денег прошу – мне есть нечего! А еще ты тут!

Я хотела было уже зареветь от обиды, но тут вспомнила, что денежку нашла.

– Нате!

Старичок замер.

– Хоть ребенок старика накормит, – жалостно вздохнул кто-то в очереди.

– Угу… На водку ему не хватает, а не на хлебушек, – буркнул проходящий мимо мужчина.

Старик смотрел на меня, не мигая, и молчал.

– У меня больше нет! – на всякий случай сказала я.

Очередь тоже молчала. Внезапно женщина в очках голову от книжки подняла, в кармане покопалась и старичку в протянутую ладонь мелочи высыпала. И опять в книжку уставилась, словно ей отчего-то стыдно стало. А там и Бабушка, которую дедушка поддерживал, уже в кошелечке монетки перебирать начала. Какой-то высокий дядя деду в карман бумажку сунул…

И вдруг у старика стала трястись не только рука, но и голова. Мне от этого стало так страшно, что вслед за ним и я заревела. В голос.

Внезапно откуда-то Бабушка вынырнула – руки у нее заняты хлебом, сверх всего кошелек торчит, лицо сердитое и обеспокоенное.

– Что случилось? Упала или обидел кто?

– Обидел, – всхлипывала я. – Вон тот чужой дедушка. Монетку у меня взял, а от руки отказался…

– Какой руки? Какую монетку? Иди за мной немедленно! Сказала, далеко от меня не отходи! – забурчала Бабушка и стала проталкиваться к подоконнику, чтобы хлеб в сумку уложить.

– Я его за руку подержать хотела! – захлебывалась я. – Ты ведь всегда меня за руку держишь, когда мне плохо и обидно. А он голодный, его все обижают, а руку не взял.

– Сама виновата: сколько раз говорила я тебе чужим руку не давать, – словно не слыша, машинально продолжала Бабушка, рассовывая хлеб в целлофановые пакеты, прихваченные из дому. – Мало ли что у них на уме. Хватит реветь! А где ты денежку взяла. Я ведь тебе не давала.

– Нашла-а‐а… – тянула я от души. – Мне дедушку жалко. Он такой некрасивый и злой, потому что его никто за руку не берет, когда ему плохо. У него бабушки нет…

Бабушка оглянулась, нашла глазами героя разыгравшейся драмы и в сердцах сказала:

– Пить надо меньше!

У меня даже слезы высохли от изумления:

– Что пить?

– Не важно! – Бабушка уже очень торопилась. – Господь с ним! Давай я тебе руку дам, пока я у тебя есть. Подбирай сопли, а то на улице и так мокро!

Бабушка вытерла мне нос, в утешение отломила от одного батона горбушку и подхватила сумки.

– Если мы пойдем очень быстро, то я еще застану половину серии!

Когда лифт остановился на нашем этаже, на коврике перед дверью в квартиру никого не было. И только я собралась опять зареветь, как с половины пролета лестницы на меня налетел серый пушистый ком и, едва не сбив меня с ног, горячим языком стремительно облизал всю физиономию. Возле мусоропровода у окна стояла большая, срезанная наполовину коробка из-под телевизора, в ней был постелен наш старый плед. Рядом расположились две мои детские мисочки: одна – с водой, а другая пустая – видимо, Тузик уже успел плотно поужинать.

Бабушка тем временем открыла замок, и пес, бросив со мной обниматься, пригнувшись под сумки и подстраиваясь под Бабушкин шаг, попытался прошмыгнуть в квартиру.

– Куда? – грозно одернула его бабушка.

Он смущенно присел, замигал глазами, попятился… Я заревела, а Бабушка сердито захлопнула дверь:

– Истерики прекратить! Ему постелили, он сыт и в тепле! Но у нас дома он жить не будет. Мы найдем ему хозяев.

И потащила сумки на кухню, чутким ухом улавливая последние такты музыки завершающейся серии «Богатые тоже плачут», которую смотрела моя Тетя.

– Света! Что там сегодня было – он ее все же нашел?

Не знаю, кто там кого нашел или не нашел в Бабушкином «мыле», но с того вечера хозяев нашему подъездному жильцу стали искать интенсивно. Бабушка, одним глазом глядя в телевизор, проводила «на телефоне» все вечера:

– Алло, Рая? Тебе собачка не нужна? А жаль. Ну, может, кто из твоих знакомых захочет… Да, спроси, пожалуйста…

– Алло! Тамара! Здравствуй, дорогая… Да, я нормально… Слушай, ко мне тут собачка прибилась… Ну я знаю, ты собак не любишь. Но у тебя же так много знакомых…

– Алло! Галя? Привет-привет! Слушай, ты не спросишь у себя на работе – может, кто собачку хочет…

Недели шли, но ни у Раи, ни у Тамары, ни у Гали никто из знакомых собачку брать не хотел. Поэтому всю осень это была моя особая забота: рано утром перед садом я бежала в подъезд поменять собачке миску с водой и отнести ему котлетку, или кусочек курицы, или косточку из супа. (Не будем говорить о том, что тайком от Бабушки в выходные я сплавляла песику свою манную кашу и ненавидимый мной молочный суп.) Песик исправно провожал меня в детский сад, Бабушку – в магазин, Тетю – до автобуса, которым она ехала на работу, лишь изредка покидая нас ради своего главного жизненного искушения: помоек. Однако, обежав все злачные места, он всегда возвращался в свою коробку.

Таким образом, с псом все как-то устроилось. А вот с «ничейным» Мальчиком – нет. Каждый день я исправно складывала для него в своем шкафчике апельсины, яблоки и конфеты, а на прогулке тайком относила все это под куст сирени. Даже два своих любимых оладушка, когда Бабушка их много нажарила, есть не стала, а завернула для него в специальную фольговую бумажку.

Но он больше не приходил. Как его разыскать, я не знала. Не могу же я сказать Бабушке: давай найдем просто Мальчика, который приходил к нам в детский сад. Вон их на улице сколько – просто мальчиков. А вот спросить тогда, как его зовут, где он живет, в каком классе и в какой школе учится, я почему-то не догадалась.

Печенье давно склевали птицы, бананы почернели и сгнили. На бревне образовалась целая куча моих «подарков», неумолимо превращающаяся в мусор, поскольку день проходил за днем, а их никто не забирал. И однажды в момент, когда я оставляла для Мальчика очередной «паек», кто-то схватил меня за руку.

– А я думаю, кто это мне тут крыс прикармливает? Что это ты тут помойку устроила? Не знаешь, где у нас урны стоят?

Надо мной, грозно потрясая граблями, возвышался наш детсадовский сторож, он же дворник Иван Павлович.

– Ну, совсем зажрались барские детки! Кто-то на хлеб наскрести не может, а они, вишь, апельсинами брезгуют. Не хочешь есть – отдай кому-нибудь! Что ж ты продукт-то переводишь?

– А я и хотела отдать! – Поскольку я не была виновата, то старалась ответить твердо и решительно, но моя нижняя губа предательски задрожала.

– Кому? Кто здесь кроме птиц, дворовых собак да крыс бывает? Развела антисанитарию, понимаешь!

– Мальчику.

– Из какой группы?

– Ни из какой. Он уже в школе учится.

– Если он уже в школе учится, то, во‐первых, неча на садовскую территорию тайком лазать. А во‐вторых, это он тебя уже кормить должен, а не ты его.

– Он не может.

– Безрукий-безногий што ль? Школьник же!

– Он всего на чуточку старше меня!

– Но ты ж о нем позаботилась, хоть и младше?

Я сперва растерялась, потом подумала немножко и выпалила:

– Но я‐то бабушкина, а он – ничей!

– Бомж, что ли? – забурчал Иван Павлович. – Крыс мало, так она еще сюда и бомжей прикармливает! Давай-ка собирай все это и неси в помойку. Я за тобой убирать не буду. Еще раз увижу – уши надеру!

Я очень сильно обиделась, а Иван Павлович уже повернулся ко мне спиной и стал сгребать слипшуюся почерневшую палую листву.

– Напридумали глупостей, – все больше раздражаясь, продолжал бурчать он: грабли цеплялись за корни, за ветки кустарника, не проходили между тесно стоящими стволами деревьев. – Листву, вишь, сгребай. На черта ее сгребать? Птицам на еду под листвой всякая нечисть себе дом зимний находит. Птица, она, по-ихнему, чем кормиться должна? Так и птиц скоро не будет… Опять же, земле тоже корм нужен. Нет, сгребай, пакуй… вывози. Немецкие огороды наша листва кормить должна, а наша землица, видать, и так обойдется. Тьфу!

Он в сердцах плюнул и недобро покосился на меня:

– Чего стоишь? Ручки марать не хочешь? Убирай давай!

– Не буду убирать! – возмутилась я. – Вы… вы… вы злой! Он не бомж, он с папой живет. У него мама уехала. А бабушка с дедушкой далеко. А папа много работает. Вот и получается, что он ничей. – Я уже почти плакала.

– А ты, значит, добрая? – Иван Павлович бросил грести листву, оперся на грабли и каким-то очень «хитрым» глазом глянул на меня из-под кустистых седых бровей. Его крупный, ноздреватый, в красноватых прожилках нос причудливо сморщился. – Какой месяц сюда все это таскаешь, а он и взять-то не озаботился? Значит, не нужно оно ему, твое добро?

Это было так неожиданно, что я не нашлась что сказать.

– Потому и ничей, видать, что добра ценить не умеет.

Иван Павлович закашлялся, отвернулся, сморкнулся в траву, зажимая пальцем последовательно каждую ноздрю, утерся рукавом и изрек:

– Ты давай дуй сейчас на площадку, бабушкина внучка, а то тебя воспитатели потеряют. И эту тряхомундию сюда больше не таскай. Очень хочется – дели свою пайку с кем-нибудь, кому она на самом деле надобится…

– Но я же только для него собирала!

– А другие, значит, твоего добра не достойны?

Я оторопела и… снова не нашлась что ответить. Прижала к себе принесенное яблоко и потрусила к своей группе, на ходу раздумывая о том, а кому оно, мое добро, еще может быть нужно? Получалось, что из всех тех, кого я знала, оно могло порадовать только моего приблудного мохнатого друга, что так прочно застрял в коробке на нашей лестничной клетке. Но едят ли собаки яблоки?

Оказалось, с огромным удовольствием! Пока Бабушка открывала ключом дверь, я тихонько сунула ему в коробку свой подарок, и он, довольный, зажал его между лапами и, совсем как человек, откусывая по кусочку, весело им захрустел. Его взгляд снова подернулся грустью лишь тогда, когда Бабушка, уже занесшая сумки и успевшая снять пальто, чуть не силой втащила меня в квартиру. И никакие мои слезы и даже Тетины уговоры не могли сломить Бабушкиного упорства: домой его пускать она категорически не хотела.

Но Судьба распорядилась иначе.

Буквально первый ее звонок прозвучал поздно вечером, когда Бабушка уже укладывала меня спать. Сперва на лестничной клетке раздался отчаянный визгливый лай, а потом – не менее пронзительный женский крик. Затем кто-то вставил палец в звонок, и, пока моя Тетя не открыла дверь, звук гремел над квартирой, как трубный глас.

На пороге стояла соседка с первого этажа Нина Ивановна. В руках ее трепыхался, отчаянно задыхаясь и вереща, раскормленный карликовый белый пудель Филя.

– Чей недотерьер? – строго спросила Нина Ивановна.

– Ну, мы его кормим, а что? – вызывающе спросила Тетя.

– Мало того что все бомжи района пьют и колются в нашем подъезде, так вы еще тут собачник развели. Давайте весь приблуд к нам соберем! Приют для бездомных всего города устроим и задохнемся от вони.

– Он в подъезде не гадит! – захлебнулась возмущением Тетя.

– Не волнует. Убирайте собаку!

– Вы же на первом этаже живете. Мы – на девятом. Никому из соседей этот пес пока не помешал.

– Мне помешал! – категорически отрезала Нина Ивановна. – Мы с Филей спокойно в гости пройти не можем!

– Он на вас кинулся? – Это было просто невозможно, ибо наш жилец всех соседей девятого этажа встречал традиционной улыбкой и отчаянным вилянием своего буйного «фонтана», который от относительно спокойной жизни и регулярной кормежки стал еще пышнее и цветистее. И все ему потихоньку подкидывали чего-нибудь вкусного, все норовили приласкать. А Сергей Иванович из квартиры напротив пусть и безуспешно, но уговаривал жену взять пса к ним домой. Словом, он нравился всем, кто жил на девятом этаже.

– Нет, но Филя нервничает. Убрать собаку, или я вызову собаколовку.

И словно подтверждая слова хозяйки, пудель отчаянно заверещал, скаля свои мелкие зубки в сторону сжавшегося в комочек «недотерьера».

– Хорошо, Нина Ивановна, – сквозь зубы процедила Тетя. – Мы ищем ему хозяина, поэтому вам придется потерпеть еще несколько дней. Воздержитесь пока ходить в гости, раз вам неприятно.

И Света в сердцах так хлопнула дверью, что в квартире задрожали стекла.

– Нет, ну ты видела? – возмущенно обратилась она к Бабушке. – Еще бы алкоголики к нам в подъезд не набивались! Народная тропа-то не зарастает! Где ж они распивать-то будут, если каждую ночь из окошка первого этажа им водку втридорога продавать? Сама же их и прикормила!

– Это не нашего ума дело! – отрезала Бабушка. – Пусть она с совестью и Богом сама разбирается.

– Праведницу из себя корчит! – бушевала Тетя. – Пес ей, видите ли, помешал! Лучше бы от всего, что она там в своих сумках домой притаскивает, косточку хотя бы какую-нибудь вшивую ему бросила. Так ведь удавится, спекулянтка чертова!

– Успокойся! Кому надо, тот ее сумками и займется. Ты лучше думай, что с псом делать, – тоже закипела Бабушка.

– Нет, ну что я – не права? Она ж к себе домой половину магазинного склада без всяких талонов перетаскивает! Нам всем жрать нечего, макароны из ушей лезут, а у нее все, вплоть до красной икры, достать можно! Как говорится, «любой каприз» за ваши деньги! Зинаида Степановна вон говорит, три холодильника по швам трещат!

– Ищи лучше, кому пес может быть нужен! – прикрикнула на Тетю Бабушка. – И делай это интенсивнее. Иначе эта красотка с ее связями быстрей нас подсуетится! Я предупреждала, что будут проблемы! Это вы у меня беспечные… Надо было сразу его прогнать.

А я под эту перебранку уже рыдала в подушку: виноватые глаза моего любимца, выглядывавшего из-за спины противной Нины Ивановны, не давали мне спать всю ночь.

На следующий день на лестничной клетке состоялось совещание соседей девятого этажа. Выяснилось, что жена Сергея Ивановича очень любит собак, но у нее аллергия, и взять нашего жильца она к себе не может. У другой соседки на руках лежачая больная. Третий работал сутками, и с псом некому было бы гулять.

Бабушка была мрачнее тучи. Все соседи дружно клялись, что изо всех сил ищут новый дом для всеобщего любимца, а Тетя укоряющее смотрела на Бабушку. Любимец сидел в центре дружного соседского круга и виновато помигивал глазами, словно извинялся за то, сколько хлопот он наделал жалеющим его людям.

Между тем приближалась зима.

Все чаще промозглая ноябрьская сырость загоняла к нам в подъезд не только бомжей и подростков с пивом со всего района, но и мокрых котов и собак. Так на пледе рядом с нашим все еще безымянным другом появился… продрогший и худой котенок. Правда, прожил он со своим собачьим опекуном недолго: его забрала к себе соседка с пятого этажа. Но было очень трогательно наблюдать, как «недотерьер» терпеливо ждал, пока урчащий маленький «недотигренок» расправится с его котлетой или кусочком курицы. И только когда пушистое тельце сытно отваливалось от миски, закатывая глазки от подступающего сна, начинал есть сам. И как никогда не трогал мисочку с молоком, которую Бабушка наливала отдельно для трехцветного соседа.

Второй звонок Судьбы раздался тоже вечером.

– Прошел месяц! – провозгласила Нина Ивановна. – Я предупредила! Вчера в подъезде я видела крысу! С завтрашнего дня разложу везде крысиный яд. А на мусорнике шестого этажа использованные шприцы валяются. Про бутылки я просто молчу – хоть пункт сдачи стеклотары открывай. В подъезде, между прочим, маленькие дети есть. Поэтому сдайте, пожалуйста, деньги на домофон. Мне этот всеобщий бомжатник надоел.

– У вас же самой собака! Как же вам не совестно! – буквально захлебнулась от гнева Тетя.

– У меня домашняя собака! С прививками, на поводке и мытая.

С этими словами Нина Ивановна развернулась к нам задницей своего пуделя, безвольно висящего на ее руке и снова оскалившегося на коробку, где залег наш пес, и позвонила в квартиру напротив.

Я снова прорыдала всю ночь. Тетя поссорилась с Бабушкой. Утром выходного дня, кормя пса своими любимыми оладушками, которые утаила от Бабушки, я плакала не переставая – предчувствие чего-то недоброго, неумолимо подступающего ко мне не покидало. А он, помахивая хвостом, осторожно слизывал слезы с моего лица и… как всегда улыбался.

Раздраженная Тетя ушла на работу.

Не менее раздраженная Бабушка скомандовала мне скорее одеваться. Зинаида Степановна, время от времени убиравшая в квартире Нины Ивановны, принесла срочную весть: сегодня в «Гастроном» привезут сливочное масло! Следовало успеть отоварить на него талоны, ибо неизвестно, будет ли оно еще в продаже до конца месяца!

По дороге я все время ныла. Мало того что мне не улыбалось провести бо́льшую часть дня в толпе усталых и издерганных взрослых. Мысли мои были целиком заняты судьбой нашего питомца, и потому, проходя мимо него, положившего морду на трубу подъездной батареи и сладко дремавшего после обильного завтрака, я снова не смогла сдержать слез.

Один Бог знает, почему «недотерьер» в этот день за нами не увязался. Может быть, потому, что на улице было мрачно и промозгло, поскольку излет этой осени отличался снежной кашей под ногами, месить которую неуклюжими синими негнущимися сапогами и в шубе было невыносимо жарко. Лоб под шапкой и капюшоном печет сил нет как! Руки в варежках преют, шарф кусается, словом, идти у меня не было никакого желания, и я канючила всю дорогу:

– Не хочу в магазин.

– А кашу я тебе с чем давать буду? – настаивала Бабушка. – К тому же талоны пропадут.

– Я не буду есть кашу! Я вообще больше никогда есть не буду…

– И конфеты тоже?

– Конфеты?.. Конфеты бу-у‐уду…

– У нас и конфет нет…

– А ты купишь мне конфету? – По правде сказать, и конфет мне не хотелось, прямо какой-то дух противоречия засел во мне и не желал сдаваться.

– Нет, сейчас не куплю. Вот Света сходит в домоуправление, новые талоны получит, тогда…

– А когда она сходит?

– Через два дня.

– Тогда я два дня есть не бу-у‐у‐ду… пойдем домой…

– Не говори глупостей! – Бабушка была непреклонна и отступать от своих намерений не собиралась.

К снежной каше под ногами прибавился снегодождь с неба. Шуба стала постепенно набухать, мордаха у меня была вся мокрая, под свитерком на спине образовалась испарина.

Судя потому, что мы с трудом втиснулись в битком набитый распаренными людьми торговый зал, масло уже давали.

– Кто последний? За кем я буду? – надрывалась Бабушка.

Но ее никто не слушал. Толпа нервничала, волновалась, задние напирали, поскольку им было не видно подробностей разгоравшегося у прилавка скандала.

– Не, вы только посмотрите! – вытягивая шею, голосила какая-то женщина в меховой шляпке. – С ребенком она, понимаешь! Без очереди влезть хочешь?

– Да какой без очереди? – орал на шляпку из передних рядов покрасневший от натуги мужчина. – Она за мной уже часа три стоит!

– На предъявителя! На предъявителя! Одно лицо, одна пачка! – взвизгивал кто-то, кого совсем было не видно в кипящем людском водовороте.

– Одну пачку в руки давать! – категорично пробасил другой мужчина и, сняв мокрую нутриевую ушанку, отер красное вспотевшее лицо не менее мокрым рукавом пальто.

– То есть как это – по одной? Я же получила талоны на меня, на мужа и на ребенка! – отчаянно отбивалась от толпы молодая женщина. – Мне что же, и мужа с работы привести, и в очередь поставить?

– А он есть у тебя, муж-то? – цинично заржал кто-то.

– Да-да-да! – затараторила меховая шляпка. – Может, нет никакого мужа, а просто знакомый из ЖЭКа тебя лишними талонами снабжает?

– Вы что! Вы что! – слабо защищалась молодая мама. – Мне положено!

Притиснутая к самому прилавку, она с трудом держала на руках бессмысленно таращившего глаза в возбужденную публику и беззубым ртом мусолившего баранку довольно крупного малыша.

– Полагается ей! – снова взорвалась меховая шляпка. – Это еще надо проверить, законно ли ты их получила?! А то знаем мы вас, красоток! Везде своего не упустите! А мужики и рады…

– Эдак каждый тут по оболтусу с собой притащит и скажет, что это его. А то и по двое! Надо еще проверить, ее ли это ребенок! – вторил ей хрипловатый мужской голосок из толпы.

– По одной давать! – снова протрубила нутриевая ушанка.

– Нет, нет, на предъявленное лицо! На предъявленное лицо!

Энергично работая локтями, из толпы вынырнул очередной поборник справедливости – розовощекая, крепкая молодуха в платке.

– Что вы такое говорите, по одной? Я тут часа четыре уже торчу! Еще до того, как масло привезли, я очередь заняла! – затараторила она. – Креста на вас нет, по одной! Его, может, больше не привезут, что же, талонам пропадать, что ли?

– А у тебя небось тоже дома семеро по лавкам! – захохотал хрипловатый мужской голосок. – Хана, ребята, не будет нам сегодня масла!

Очередь снова возмущенно закипела, затолкалась, взорвалась множеством надсадно орущих глоток, и в общем шуме было совсем не разобрать, кто на самом деле чего хочет.

– Попали мы с тобой, будь оно все неладно, – с досадой сказала Бабушка. – Никуда от меня не отходи и крепко держись за руку. Не ровен час, сорвет кого в драку – замесят!

Изнывая от жары и тоски, я послушно сжала Бабушкины пальцы, во все уплотняющейся массе человеческих тел то и дело утыкаясь носом то в противно воняющую псиной чью-то мокрую полу́ шубы, то щекой скользя по холодящей поверхности чьей-то длинной болоньевой куртки, то созерцая смешно и нелепо расходящуюся на заду складку чьего-то пальто.

– Нет, так тебя совсем задавят! – Бабушка приподнялась на цыпочки и поискала глазами поверх голов. – Ага! Давай-ка вот сюда!

И с трудом вывинтившись из толпы, она поволокла меня к противоположному пустому прилавку, за которым на всех полках сиротливо высились с претензией на дизайн расставленные серые пачки соли. Взгромоздив меня на него, она строго-настрого приказала:

– Стой и не садись, иначе я не буду тебя видеть! – И снова исчезла в кипящем людском рое.

– Глянь-ка, – вновь хохотнул из очереди тот же хрипловатый мужской голосок. – Еще одна с ребенком. Мамашкам дома заняться нечем, вот они и шастают по магазинам, скупают все. А нам, честным трудовым гражданам, шиш достается!

– А дети что, не люди? – заорала краснощекая молодуха в платке. – Им жрать не надо?

– Что ж ты, прежде чем плодиться, головой не думала, чем кормить будешь? – завизжала меховая шляпка.

– Кто знал, что мы тут все внезапно перестраивать начнем? – не полезла за словом в карман молодуха. – Перестроили, мать их… Куска хлеба не добудешь!

– Дурное дело не хитрое! – снова хохотнул хрипловатый мужской голосок.

– А ты вообще молчи, – куда-то в направлении невидимого хозяина голоска заорала краснощекая. – Небось сам импотент, так многодетной и обзавидовался!

– Да ты… да тебя… да тебе… – Хрипловатый мужской голосок внезапно перешел на тот русский язык, который я тогда еще не понимала.

– По одной в руки, и точка, – снова пробубнила нутриевая ушанка.

Теперь, стоя на прилавке, я все хорошо видела. И как в «броуновском» движении клокочет возбужденный людской улей. И как, поскольку подошла ее очередь, прижав к себе малыша одной рукой, пробивается к продавцам перепуганная молодая мама. И как немысленное дитя, кинув надоевшую баранку, не ведая, что творит, пытается выхватить у нее из рук судорожно зажатые деньги и три заветные серые бумажки – разрешение на вожделенное масло. И как по ту сторону весов, уперев руки в завязки ослепительно-белого передника, в белой кружевной наколке на голове, недовольно поджав губы и периодически оглядываясь на вторую такую же необъятную «снегурочку», ждет чего-то соседка Нина Ивановна.

– Вы масло мне дадите или нет? – с отчаянием спрашивает молодая мама, с трудом перекидывая тяжелого малыша на другую руку. – Или так и будем все только ругаться?

– Так что решили? – лениво разлепила губы Нина Ивановна, зычно перекрыв вопли очереди. – По одной давать или все талоны отоваривать?

И, словно в костер подбросили дров, весь честно́й народ снова взорвался спорами и оскорблениями. Продавщицы переглянулись и, поправив на голове сползающие с тугих химических завитушек кружевные наколки, синхронно сложили руки под грудью.

– Я требую, чтобы мне отоварили талоны! – беспомощно, со слезами в голосе перекрикивая толпу, надсаживалась молодая мама. Малыш, раздосадованный тем, что ему не дают порвать бумажки, чихнул и начал медленно заводить слезу.

– Не давать!

– Всем по одной!

– Отоварить все талоны!

– На предъявленное лицо!

– Мы тут по четыре часа стоим!

– Издевательство!

– Документы у нее проверить!

Шум стоял невообразимый.

– Дальше орать будем или что-то решать? – еще раз гаркнула Нина Ивановна. Ей такие ситуации были, видно, не впервой, потому она откровенно-насмешливо, цинично скучала.

И тут в буквально на секунду образовавшейся от ее вопроса паузе хрипловатый мужской голосок из толпы издевательски произнес:

– А вот вы ребенку масло и выдайте! Посмотрим, оно ему надо или нет!

Толпа грохнула хохотом, но, на удивление, Нина Ивановна внезапно оживилась. Ошалевшее людское море в предвкушении шоу мощной волной бухнулось в прилавок.

– А и правда! – завопила меховая шляпка. – Его масло, так пусть и забирает!

– По одной давать! – упорно настаивала нутриевая ушанка.

– Правильно, правильно! На предъявленное лицо! По факту, – продолжал упорствовать кто-то.

Нина Ивановна меж тем не торопясь нагнулась, достала из ящика одну пачку и, выхватив из рук молодой мамы один талон, швырнула ее на прилавок.

– Это ваше законное, – процедила она.

Молодая мама неловко сгребла пачку в открытую сумку. Малыш с еще непросохшими слезами в глазах засмеялся и сам с собой стал играть в «ладушки», неловкими согнутыми пальчиками ударяя друг в друга.

– Мне что же, всех детей в очередь поставить? И чтоб каждый свое масло брал? – не унималась многодетная в платке. – Вам тут всем места не хватит, если я их приведу. Одна я очередь создам!

– Молчи, свиноматка! – снова хохотнул хрипловатый мужской голосок. – Не мешай пацану свое забрать!

Стоявшие прямо подо мной две женщины, до сих пор не принимавшие участия в этих баталиях, закачали головами.

– Совсем народ сбрендил! – сказала одна. – Что творят! Что творят!

– У нас еще ничего, – вздохнула другая. – У меня сестра в Киеве. Там вообще цирк. Талонов не ввели, а русские деньги отменили. Зарплату оберточными листами бумаги выдают – в такие у нас колбасу заворачивали, помните? А на них сантиметровыми квадратиками вся сумма и напечатана: один карбованец, три карбованца, пять карбованцев. Сверху штампов организации понаставят, да так, чтоб еще каждый квадратик под оттиск попадал, иначе не будет считаться. Так там продавщицы с ножницами не расстаются! Стоимость товара из этих листов и вырезают.

– А с копейками как же? – охнула другая. – Цена ж неровная.

– А вот так… Половина квадратика – пятьдесят копеек. А дальше – по фантазии.

– Как же можно в спешке точно отрезать?

– Про то и речь… Вот и спорят, кому сколько копеек отхватили – двадцать пять или тридцать семь… кого на сколько обсчитали. До мордобоя доходят.

– Господи-и‐и‐и… Весь мир с ума сошел… Вот не жилось людям… Черти че наделали…

Между тем вторая продавщица, так же не торопясь, вынула из пластикового ящика вторую пачку масла и, выхватив у молодой мамы второй талон, протянула карапузу. Круглые глаза малыша заинтересованно сосредоточились на заманчиво блестевшей обертке. Несколько помедлив, он протянул ручонку, и пухлые пальчики, инстинктивно сжавшись, крепко обхватили угол бруска – на всю пачку ему естественно, не хватило ладошки. Несколько секунд он осмысливал сделанное, а потом потащил добытое в рот.

Молодая мама заботливо хотела подхватить, помочь своему отважному сыну, но тот же мужской голосок из толпы строго ее осадил:

– Не трожь! Пацан сам все знает!

И в эту секунду детские пальчики так же конвульсивно-инстинктивно разомкнулись, и тяжелый, скользкий для слабой детской руки кусок естественным образом ухнул на пол прямо под ноги заново прихлынувшей волне толпы.

– Не наступите! – истошно заорал чей-то женский голос.

– Не давать! Не удержал! – загорланил кто-то.

В мгновение ока в этом месте образовалось опасное завихрение: молодая мама, плюхнув сына на прилавок, нырнула вниз поднимать пачку, вслед за ней туда же исчезла какая-то женщина, за ней рванула другая, очередь напирала, кто-то упал. Малыш, лишившись мамы, удивленно закрутив большой круглой головой, потянулся было к весам, но, получив по руке от второй продавщицы, удивленно замер, и глаза его снова стали набухать слезами.

– Придурки! Людей подавите! – орали со всех сторон.

– Деньги давай! – меж тем, перегнувшись через прилавок, куда-то вниз кричала Нина Ивановна. – Деньги! За две пачки – деньги!

– Мне еще третья полагается, вот у меня талон! – раздавалось в ответ откуда-то снизу.

– Ты мне за две заплати! Третью муж пусть сам получает!

Меж тем малыш, раздосадованный потерей, не находя мамы и оказавшись один лицом к лицу с недобро возбужденными чужими взрослыми, так истошно заревел, что у меня оборвалось сердце.

В этот момент из-под прилавка вынырнула растерзанная, измятая молодая мама с измятой, перекрученной, грязной пачкой масла в руках. Она швырнула Нине Ивановне деньги и, подхватив отчаянно ревущего мальца, стала прорываться сквозь очередь к выходу.

– Будьте вы все прокляты, баранье стадо! – кричала она на ходу. – Будьте вы все прокляты с вашим маслом! Страна непуганых идиотов! Хлебнете вы все еще горя от своей безмозглости! Попомните мое слово, стадо озверевшее!

Стоявшие подо мной женщины расступились, и оказалось, что они прикрывали собой синюю сидячую коляску.

Молодая мама с размаху плюхнула пацана на сиденье и, роняя слезы, стала примащивать шапку на его круглую голову.

– Издеваются над народом как хотят, – тихо и горестно прошелестела одна из женщин. – Муж у меня на железке работает… Говорит, целые составы с едой от Москвы назад отправляют… А мы тут за пачку масла убить друг друга готовы…

– Дурной народ, все терпит… Лишь бы им в аквариум, как рыбам, корм откуда-то сыпался, – поддакнула ей другая. – Чего не хватало, все же у нас было? Жили же как-то…

– Приключений! – в сердцах крикнула молодая мама, высмаркивая нос малышу. – Приключений нам, идиотам, не хватало! Слишком спокойно жили. Скучно было. Перемен захотелось! Вот теперь и развлекаются! – грозно сообщила она распрямившись и взявшись было за ручки коляски. И снова две крупных слезы скатились по ее щекам.

– Тетенька, вы не плачьте! – не выдержала я.

Три пары женских глаз удивленно развернулись на меня.

– Вы к Нине Ивановне вечером приходите. В окошко на первом этаже в третьем подъезде постучите, она вам без всякой очереди масло отдаст! У нас в доме все так делают.

– К какой Нине Ивановне?

Я повернулась было показать к какой и тут вдруг поняла, что на меня смотрит вся очередь. Тишина в магазине установилась какая-то нереальная. А поверх замерших и обращенных на меня людских голов, недобро прищурившись, из-за прилавка пристально взирала Нина Ивановна.

И тут, откуда ни возьмись, появилась Бабушка, стремительно сгребла меня в охапку и бросилась вон из магазина. Последнее, что я слышала, был надсадный вопль издевательского хрипловатого мужского голоска:

– Бей сволочей-спекулянтов!

И страшный грохот, оборвавшийся в момент, когда за нами сама собой закрылась магазинная дверь.

Бабушка поставила меня на ноги, схватила за руку и бегом понеслась по улице.

– Сколько раз я тебе говорила, не лезь во взрослые дела! Сколько раз я тебе говорила, научись разговаривать тихо, а не орать! – задыхаясь, твердила она. – Идиотка! Надо думать, что ты делаешь!

Я, как могла, бежала за Бабушкой, совершенно не понимая, за что она меня ругает.

– Бабушка! Но мне тетю жалко! Она же плачет. И мальчика…

Бабушка круто остановилась на бегу:

– А приблуду нашего тебе не жалко? Ты понимаешь, что теперь точно конец твоему любимцу?! И так на волоске висел! Эта тварь же теперь обязательно собаколовку вызовет!

Выскочив из лифта, мы не увидели ни нашего Тузика, ни коробки, ни мисок.

Я заревела в голос. Бабушка сердито ковыряла ключом замок.

– Странно, – бурчала она, – я вроде бы на верхний тоже закрывала.

– Закрывала, закрывала, – раздался голос изнутри квартиры.

Дверь распахнулась, и на пороге показалась моя Мама.

– Мама! – сквозь слезы оторопело сказала я. – Мама… ты, когда шла, не видела, куда наш Тузик делся? Мама, его уже собаколовка забрала? Мама, ну Мама… Ну скажи же мне…

Истерика била меня крупной дрожью. Бабушка, пряча глаза, вытаскивала ключ из замка.

– Что же ты даже телеграмму не дала…

– А я сюрприз хотела сделать! А получился не один, а сразу два сюрприза!

И она обернулась куда-то в глубь квартиры:

– Иди сюда, иди, иди. Иди, не бойся, ты теперь под моей защитой!

Из-за Маминых ног сперва опасливо выглянула кирпично-квадратная мордочка с торчащими в разные стороны нелепыми шерстяными клоками, затем два виноватых глаза, а потом… потом весь «недотерьер» лег на пол и пополз к Бабушкиным ногам, виновато виляя хостом и помигивая глазами. От его распушившейся, расчесанной, неожиданно светло-серой шерсти исходил аромат земляничного шампуня.

Я бросилась к нему, прижала его крепко-крепко, и он, с трудом развернувшись, благодарно умыл меня своим шершавым языком.

– Маша! Ты же так его задушишь! Или сломаешь! – смеялась Мама.

Бабушка аж руками всплеснула:

– Да что ж ты…

Но Мама ее перебила:

– Судя по нашему пледу, который я бросила стирать, вы не первый день его кормите. Так чего уж… не взыщи… а то какая-то дурацкая доброта наполовину.

И Бабушка снова опустила глаза.

Пес словно понял, что его участь решена положительно, вырвался от меня, закрутился, запрыгал вокруг Бабушки, норовя лизнуть ее руки.

– Уйди, уйди, дай пройти, – еще сердилась Бабушка, с сумками пробиваясь на кухню. А Мама бросилась меня раздевать, и пес прыгал теперь вокруг нас, то и дело облизывая то мою мордаху, то Мамин нос.

– Машка, вы как его назвали? – тормоша меня, спрашивала Мама.

– М‐м‐м‐м… никак…

– Что же, он у вас так и жил безымянным? – удивилась Мама. – Кормить кормили, а имя дать не озаботились.

Мы все вошли в кухню. Мама села к столу и сказала:

– Эй, новый жилец, иди сюда.

Пес улыбнулся и с наслаждением подставил ей под руку свою морду.

– Нет, подожди ласкаться, – строго сказала Мама. – Сейчас мы будем выбирать тебе имя.

– Шарик! – язвительно сказала Бабушка, гремя кастрюлями.

– Ну, зачем ты так, – смеясь, упрекнула Мама. – Посмотри, он даже головы не повернул на твою колкость!

– Значит, Тузик, – еще въедливее буркнула Бабушка.

Пес по-прежнему улыбался и ластился к Маме.

– Дружок? Лорд? Грей? Рекс?

Но он вилял хвостом и никак не мог понять, чего от него хотят.

– Так, Бима, иди-ка ты обедать. – Бабушка, кряхтя, наклонилась и поставила на пол миску с кашей.

– Гав! – благодарно провозгласил Бима и затрусил к еде.

Мама бросилась обнимать Бабушку.

– И не надо делать вид, что ты придумала это только сейчас! – смеялась она. – Ты давно его так называешь!

А Бима, бросив свою трапезу, снова самозабвенно прыгал вокруг них, оглашая кухню своим звонким лаем.

– Не ори! – строго сказала Бабушка. – Завтра же пойду в аптеку и всем вам, – тут она строго оглядела всех нас, – включая тебя, – тут ее взгляд упал на пса, и он в нетерпении переступил с лапы на лапу, – вкачу по дозе антиглистного!

– Гав! – сказал Бима и помчался к своей миске. Похоже, его все устраивало, лишь бы мы были рядом.

Бим остался с нами на целых одиннадцать лет – до тех самых пор, пока старость и болезнь не отправили его, кроткого, честного и благородного по светлой дороге в собачий Рай. Втихаря от Бабушки спал на ее кровати. Втихаря от Бабушки получал от меня самые лакомые кусочки. Любил он нас всех беззаветно и преданно, но самым большим своим другом все же считал Бабушку, которая хоть и тщательно это скрывала, но души не чаяла в своем новом питомце.

Мама вскоре улетела обратно на Север – ее отпуск кончился. Чавкающая промозглая осень – тоже. Пошел мелкий снежок. Потом – крупный. Потом все газоны между площадками в детском саду замело высоченными сугробами. И потому, даже если бы я не боялась Ивана Павловича, на поваленное бревно под сиренью все равно не смогла бы ничего положить. «Ничейный» Мальчик так и не появлялся, а привычка припрятывать в своем шкафчике для него какие-нибудь лакомства осталась. Так, на всякий случай. А вдруг бы, идя в садик или из него, мы с Бабушкой его бы встретили?

Но дни шли за днями, а Мальчик нам все не встречался и не встречался. Часть припасенного традиционно перепадала теперь уже нашему квартирному лохматому жильцу, а что-то, что было ему не по вкусу, приходилось вечером, уже забравшись в свою постельку, потихоньку съедать самой.

Но бывало, мои «запасы» мне очень даже пригождались. Например, однажды свой не съеденный в саду банан я отдала на улице незнакомой девочке, которая, поскользнувшись на льду, расквасила себе нос. Девочка так удивилась, что даже перестала плакать, взяла банан, слабо улыбнулась и спросила: «Это мне? Спасибо!» В другой раз пригодилась припрятанная конфета: как раз именно в тот день мне вдруг страшно надоело, что вся группа дразнит нашего толстого медлительного Павлика, и я на всякий случай стукнула кого-то, кто громче всех орал «Пашка-черепашка!». И еще пригрозила, что и дальше буду стукать любого, кто над ним станет издеваться. Павлик весь покраснел, в глазах у него выступили слезы. Тогда я метнулась к своему шкафчику и принесла ему свою спрятанную «Коровку». Он, как и та незнакомая девочка, с какими-то особенно засветившимися, потеплевшими глазами тихо-тихо сказал мне спасибо. А потом на занятии вдруг сам предложил мне помочь нарисовать машинку – у него это хорошо получалось!

Я отдала просто так апельсин Даше, когда, почистив свой, она обнаружила, что он несколько подсохший внутри. Надюшка однажды откусила в своем яблоке червячка, и тогда я предложила ей свое. Надюшка очень внимательно на меня посмотрела и сказала, что так будет несправедливо: она съест мое, а я останусь без всего. Поэтому она сбегала к нянечке Анне Ивановне, попросила ее разрезать мое яблоко пополам, и мы сжевали каждый по своей половинке.

А Димка – тот вообще меня удивил! Димка, с которым я всегда дралась не на жизнь, а на смерть за то, что он любил мучить мух, в один прекрасный день после полдника вдруг подошел ко мне, протянул конфету и сказал: «Будешь? Я такие не люблю». И наша заносчивая и гордая Даша, которая со мной никогда не играла, тоже. Она как-то потеряла колечко и долго плакала. Я это колечко искала и все же нашла – оно завалилось за батарею в нашей спальне. Даша, конечно, вздернула нос и, скривившись, едва сказала спасибо. Но когда в конце дня за ней пришел папа и спросил, кто же ей помог, Даша, пусть и не глядя в мою сторону, сквозь зубы процедила: «Наша Маша». А через несколько дней на прогулке сама предложила мне покататься на ее новых санках, которым завидовали все наши одногруппники.

Так я стала не только «Бабушкина». Но самое удивительное другое: когда я обо всем этом рассказывала дома, то вдруг сама заметила, что стала говорить: «наш Пашка», «наша Даша», «наш Димка». Как-то само собой получилось, что все они стали моими, а я – их.

А Мальчик… Мальчик больше никогда не приходил.

Рассказ четвертый
Как я перестала учить английский язык

– Бабушка, как по-английски будет «дерево»?

– A tree.

– А «птичка»?

– A bird.

– А «цветочек»?

– A flower.

Сандалии мои шлепают по лесной тропинке, взбивая серые облачка пыли: конец мая в этом году сухой и теплый, поэтому мы с Бабушкой гуляем в лесу уже «по-летнему». Мой фиолетовый заяц на палке, позванивая колокольчиком, колесиками уверенно чертит на плохо утоптанной дорожке две четкие параллельные борозды.

– Бабушка-а‐а, – тяну я. – А как будет «тропинка»?

– A path.

– Паф-паф-паф!!! – самозабвенно воплю я, бросаю зайца и бегу по этой самой path, раскинув руки, на поляну, врезаюсь в свежую, тугую, только что поднявшуюся ароматную траву.

Английский язык сопровождал меня везде и повсеместно. Да и как иначе? Ведь всю свою жизнь Бабушка преподавала его в институте.

– Good morning![1] – слышала я по утрам в те выходные дни, когда у Бабушки было особенно хорошее настроение. Это значило, что меня не просто разбудят, а еще посидят возле меня минут пять, потормошат, пощекочут, пошутят, и мы вместе от души похохочем.

– Haw are you?[2] – хмуро приветствовала меня Бабушка, видимо, по инерции, еще не переключившись со своих лекций, торпедой врываясь на второй этаж нашей группы забирать меня из сада чуть не самой последней.

– Bye-bye![3] – махала она мне рукой, стремительно скатываясь с этой же лестницы по утрам.

– I’ll be back![4] – ведомая за руку Бабушкой вечером, стараясь придать своему лицу соответствующее «терминаторское» выражение, неизменно сообщала я воспитательницам всех детских садов, в которых мне довелось коротать мое детство. И поголовно все воспитатели всех возрастов всех этих самых детских садов мрачнели и, изо всех сил скрывая это, натянуто улыбались нам вслед:

– До завтра, Машенька!

На ее письменном столе годами рядом с заслуженным, потертым сереньким двухтомным «Бонком» и огромным, лоснящимся от частого употребления кирпичом английского словаря стояла коробка из-под «выходных» Бабушкиных туфель, битком набитая желтыми картоночками. На них крупно карандашом были нарисованы какие-то магические символы. Я, конечно, еще не умела читать, но уже представляла, как выглядят буквы. Эти знаки точно не были похожи на то, что вкривь и вкось «плясало» над входами знакомых магазинов: линии причудливо изгибались то вверх, то вниз, сопровождались черточками и точками, те немногие буквы, которые я уже узнавала (например, «с» или «е»), отчего-то кувыркались вниз головой, а то и вовсе склеивались попарно. Мне строго-настрого запрещалось подходить к этой самой таинственной «транскрипции». Но когда Бабушка была чем-нибудь долго занята на кухне, я, конечно, все равно подходила. Благоговейно вытащив одну из таких картоночек и двумя пальцами зажав Бабушкин толстый красный карандаш, торжественно чертила им в воздухе эти самые значки: мне казалось, что если моя импровизированная «волшебная палочка» подряд и правильно «продирижирует» нарисованное заклинание, то обязательно случится что-нибудь чудесное.

А еще на Бабушкином столе высились гигантские пирамиды и терриконы студенческих тетрадей, которые она, кряхтя, ворча и бормоча что-то себе под нос, неизменно и педантично вечерами проверяла. И частенько я отплывала в Страну Снов под доносящееся из ее комнаты тихое раздраженное: «evening – «и» пропущено», «often – а где же «т»?», «sometimes – сколько раз говорить, что здесь «оу», а не «ай»», «speak – не два «и» – когда же они запомнят?», «dictation, – ну написать через «кей» – безобразие!». А иной раз Бабушка (как я теперь понимаю, готовясь к утренним лекциям) сама с собой тихонько произносила целые длинные фразы, которые, видимо, от непонятности и непривычности мелодики, тоже казались мне таинственными и волшебными. И, поуютнее угнездываясь в одеяле, я потом видела целые сны-сказки, в которых моя Бабушка, совершенно как добрая фея появлялась в самый трудный момент развития событий и этими своими таинственными словами чудесным образом спасала всю ситуацию.

– Surprise![5] – тянула она, возникнув в какой-нибудь моей ночной «приключенческой» истории, длинно раскатываясь на «ай»! Совсем так же, как в те дни, когда на табуретке в кухне для меня лежал «Kinder Surprise» (мне почему-то в нем все время попадались одни фиолетовые вагончики, из которых, впрочем, руками русского умельца «uncle» Володи в результате получился целый поезд).

– «Boom-boom-boom», – пела Бабушка совсем как вечный проказник Boomer, выхватив меня с пляжа как раз в тот самый отчаянный момент, когда грозной тройкой истребителей с неба над морем пикировал «Wrigle’s spearmint juicy fruit». Затем она совала мне в руки поистине волшебный «Stimorol», который буквально распугивал всех страшных полицейских от моей розовой сказочной машины-дома Barbie, на которой я мчалась с бешеной скоростью в неизвестный, но такой манящий Hollywood. И за мной, вечно коротко стриженной, по ветру красиво развивались почему-то внезапно ставшие длинными, ровными, шелковистыми, блестящими мои собственные волосы с прядями всех цветов Yupi. Наверное, я все же успевала во всей этой сонной кутерьме прошептать «everytime» и макнуть Бабушкину телепрограмму в волшебный куб с прозрачной водой, как тот человек из рекламы, у которого от этого вырастала длиннющая разноцветная коса.

Когда «Wagon wheels», промчавшись по прерии, чудесным образом внезапно оказывался под палящим солнцем пустыни, я выскакивала из него, чтобы подпеть верблюдам «Cadburry». Но, видимо, от резкой перемены климата начинала отчаянно хлюпать носом и все никак не могла вспомнить, куда же надо было просто добавить воды: в «Invite» или в «Upsa»? Тут снова словно ниоткуда материализовывалась Бабушка, которая заставляла меня положить под язык эвкалиптовый «Halls», приговаривая при этом, что «Comet» убивает все микробы, и вокруг нее в воздухе, змеясь, плавала эта самая «транскрипция»[6].

Магические слова были столь притягательны своей непривычной звучностью и так преобразовывали любую наскучившую обыденную вещь, что я стремилась ими переназвать все. Мне недостаточно было, чтобы на мой вопрос: «Бабушка, а ты меня любишь?» – она привычно ответила: «Люблю-люблю». Я «доставала» ее до тех пор, пока она не произносила это знаменитое магическое «I love you»[7].

Что такое гастроном? Забегаловка с толкотней очередей, грязным полом и немытыми стеклами. Волшебное «Supermarket» – и… никого у касс, длинные ряды ярко раскрашенных бутылочек, пакетиков, коробочек, свертков, ослепительно сияющий пол, по которому, как по льду, можно с разгона скользить на подошвах. Поликлиника? Бесконечный темный коридор, в котором на ободранных банкетках часами судачат, обсуждая врачей, раздраженные мамы и бабушки с чахлыми, чихающими и ревущими бутузами. То ли дело «Hospital»! Именно так, с придыханием на «хо!». Вот где улыбающаяся тетя встречает вас в абсолютно пустой, сверкающей чистотой светлой комнате, усаживает в мягкое кресло, и в красивой вазочке тебя ждут малюсенькие леденцы, а над головой тихонько играет музыка. «Все хорошо» никак не успокаивало меня, но «о’kay» вселяло какую-то железобетонную уверенность в том, что все на самом деле лучше, чем кажется. А если к новогоднему столу выносили Бабушкиного изготовления коронный шоколадный торт, то я, зажмурившись, охрипшим от волнения голосом медленно и нараспев произносила: «Choco Pie». И сколько бы взрослые ни уверяли, что «Choco Pie» – это печенье, переубедить меня было невозможно.

– Именно «Choco Pie», а не какой-то там дурацкий «шоколадный торт», – шептала я, вооружаясь ложкой и следя, как Бабушкин острый нож делит ровный круг на аккуратные дольки. Ибо «Choco Pie» – сами эти слова! – таяли во рту какой-то неземной сладостью и нежностью, совсем как лежащий на моей тарелочке кусочек Бабушкиного «шедевра».

Конечно же, мне тоже хотелось овладеть этим искусством: превращать скучное в яркое путем присваивания ему певучих загадочных названий. Я было попробовала сфантазировать их сама, но Бабушка строго одернула меня:

– Хочешь учить язык – учи. Но коверкать непозволительно!

И я старательно учила. Когда к Бабушке приходили домой ученики, я, играя в своей комнате, прислушивалась к тому, о чем говорили в гостиной, и сама про себя за ними все тихонько повторяла.

– Наташенька, – с тяжелым вздохом, терпеливо в который раз твердила Бабушка нашей девочке-соседке с восьмого этажа, чья мама попросила подготовить ее дочку в непонятный для меня иняз. – Не «т» и не «в»… язычок между зубами… вот так… кусаем язычок…

Я тоже высовывала язык перед зеркалом платяного шкафа в своей комнате и старательно грызла его передними зубами до посинения.

– «Ф»… «ф»… «фе»… «фем»… «фят…», – тоскливо повторяла Наташенька, застенчиво теребя хвост своей длинной толстенной косы, время от времени засовывая его в рот и нервно покусывая. – У меня не получается…

– Да, не получается. Но это пока… пока не получается, – успокаивала Бабушка. – Потому что ты говоришь «ф», а надо что-то среднее между этими тремя буквами: «т», «в» и «ф». Не забывай язычок ставить между зубами и чуть-чуть его прикусывать. Давай послушаем еще раз, как говорят носители языка.

И Бабушка ставила на проигрыватель пластинку.

Совершенно необъяснимо, почему для меня в момент, когда во всей квартире начинали звучать какие-то ирреальные, словно неживые голоса этих таинственных «носителей», волшебство заканчивалось. Внутри у меня все холодело, и очень хотелось забиться куда-нибудь подальше, поглубже, чтобы не слышать этих чеканных менторских интонаций. Может быть, потому, что нормально, по-русски, они вообще никогда не разговаривали, а только этими самыми длинными магическими заклинаниями?

– My name’s Helen. I live in Moscow[8]. – Куда пропадали все веселые и красочные слова в этих отдающих металлом «распевах», произносимых женским голосом?

Мужской голос был еще хуже. С какой-то автоматической непреклонностью он повторял:

– Her name’s Helen. She lives in Moscow[9].

И то ли оттого, что звучало сразу столько колдовских заклятий, превращавшихся в моих ушах в какую-то непривычную, холодную, стальную музыку, то ли оттого, что эта чуждая мелодика буквально буравила мне мозг даже тогда, когда я, забравшись в шкаф, старательно закрывала уши руками, мне почему-то всегда казалось, что должно произойти что-то ужасное.

Но, наверное, потому, что моя всесильная Бабушка не только понимала эти длинные «наговоры», но и могла сама сказать какие-то другие, и у нее это звучало как-то мягче, ближе, теплее, ничего ужасного не происходило. И когда пластинка заканчивалась или ее намеренно останавливали, я, с облегчением вздохнув, решала, что и в этот раз в состязании «волшебников» снова победила моя дорогая добрая фея.

Наташа приходила к нам два раза в неделю в течение двух лет. И все эти годы она казалась мне эльфом, только-только спорхнувшим с чашечки какого-нибудь экзотического цветка. Она смотрела на мир огромными, широко распахнутыми льдисто-зеленоватыми глазами, сияющими, словно два фонаря в ночи. Удивительно ладно сидящий по ее тоненькой фигурке синий форменный пиджачок очерчивал хрупкость ее узеньких плеч, а белый воротничок всегда идеально отглаженной, снежно-свежей, словно Наташа и не была на уроках, блузки оттенял какое-то трогательное, беспомощное изящество ее длинной шеи. От нее неуловимо и тонко пахло какими-то пряными сладостями, она была молчалива, тиха и спокойна, как незамутненно-безволнительное небольшое озерцо в какой-нибудь лесной заповедной глуши.

Я не смела даже приблизиться к этому неземному созданию, лишь на пороге своей комнаты, в раствор двери подглядывая, как Бабушка впускает Наташу в квартиру. Но эльф всегда снисходил до меня: идя за Бабушкой в гостиную, она тайком совала мне какую-нибудь совершенно невиданную мной доселе конфету или жвачку с восхитительными вкладышами, на которых между маленькими забавными человечками всегда витало красное сердечко с надписью «Love is…». К тому же подарок всегда сопровождался чуть лукавой, но удивительно светлой, сияющей мимолетной улыбкой, словно были мы с ней, невзирая на огромную разницу в возрасте, как два заговорщика, которые в среде чужих им людей точно знают, о чем молчат.

Как старательно, каким-то ангельским голоском, точно попадая в ноты, она повторяла за Бабушкой мелодию старинной английской песенки:

Littl miss Muffet
Sat on a tuffet,
Eating her curds and whey;
Along came a spider,
Who sat down beside her
And frightened miss Muffet away[10].

Стараясь точно скопировать ее манеру, напевая за ней шепотом у зеркала в своей комнате «Littl miss Muffet…», я представляла себе, что, когда вырасту, у меня будет такое же коричневое платьице с кружевами, такой же изящный фартучек и такой же чистый и приятный голосок.

…Мне казалось, что я только-только упала в весеннюю траву, только-только закусила первый сладкий стебелек, глядя сквозь покрывшиеся зеленым пушком высоченные березы в безмятежное голубое небо, а Бабушка уже настойчиво звала меня:

– Маша! Ты где там затерялась? Пойдем! Нам обедать пора!

И еще не поднимаясь, не выныривая из своего зеленого сочного моря, я изо всех сил кричала:

– Бабушка! По-английски! Ну, пожалуйста!

– Маша! Let’s go home![11]

Мы только что повернули за угол нашего дома, когда, терпеливо и аккуратно пробираясь между идущими людьми, в наш двор свернула большая, блестящая всеми никелированными частями, словно только что отмытая, Белая машина. Особенно меня поразило то, что над задним номером, обведенный кружочком, ярко отсвечивал в солнечных лучах маленький трехлопастный пропеллер, совсем как на моем самолетике из «Kinder Surprise».

Пока мы с Бабушкой шли по двору, Машина остановилась возле нашего подъезда, и из нее вышел…

Нет, я не могу сразу описать вам моего изумления. Ибо из нее вышел ослепительно-белый мужской костюм какого-то исполинского размера: мне даже пришлось задрать голову, чтобы рассмотреть его целиком. Но самое удивительное, что над воротничком рубашки высилась голова… цвета Бабушкиного полированного журнального столика. Того самого, чью идеально гладкую, маслянистую, словно жареные кофейные зерна, поверхность раз в неделю Бабушка «для наведения блеска» любовно протирала специальной жидкостью. Не знаю уж, подвергался ли Белый костюм подобной процедуре, однако и из его рукавов торчали такие же паюсно-лоснящиеся громадные, словно отдельно от всего тела живущие, гибкие кисти рук, одна из которых элегантно захлопнула дверку Машины, в то время как другая привычным взмахом провела по тугому каракулю волос, из-за полного слияния со смоляным отливом лица непонятно где на голове начинавшихся и заканчивавшихся, а затем обе точно скоординированным, отработанным движением потуже затянули у аспидной шеи розовый галстук. Одновременно огромные жемчужно-светящиеся, нереально крупные и образцово‐круглые белки глаз планомерно «сканировали» двор и детскую площадку, а широкая оливковая нижняя губа чуть отвисла, демонстрируя мимолетную самоуглубленность.

Надо сказать, что вся эта, словно развинченная на отдельно друг от друга живущие части, махина двигалась довольно слаженно и грациозно. Буквально в три гигантских шага изящно обогнув Белую машину, Белый костюм огромной черной пятерней, словно кляксой, оперся на ее капот и галантно распахнул переднюю дверцу. Сперва мы увидели протянутую обнаженную белоснежную женскую хрупкую кисть, окольцованную толстым розовым браслетом, затем на асфальт была выставлена маленькая ножка в грубоватых, на толстенной платформе розовых босоножках, а затем… опираясь на черную руку Белого костюма, из машины выпорхнула Наташа.

Четыре соседки, сидевшие на лавочке и доселе словоохотливо трещавшие между собой, мгновенно замолчали. Мне даже показалось, что весь двор замолчал, такая в моих ушах застыла напряженная тишина.

Наташа же, ни на кого не глядя, одной рукой придерживая розовую лакированную сумочку, легко вспорхнула на три ступеньки, отделявшие вход в подъезд от асфальта, и взялась было за ручку двери, но поскольку Белый костюм, видимо, входить не собирался, задержалась и обернулась с ним попрощаться. На секунду поэтому они оказались перед нами всеми, словно на сцене, и этот мимолетный стоп-кадр я и сегодня помню так отчетливо, словно и не прошло каких-нибудь двадцати пяти – тридцати лет.

Хрупкая, как Дюймовочка, в ловко обтягивающих ее идеально сложенную фигурку джинсах, в коротенькой светлой маечке, Наташа смотрелась так, словно была фарфоровой куколкой с комода Нины Ивановны с первого этажа. Миниатюрная, она даже на возвышении подъезда не дотягивала до плеча Белого костюма. Ее голова была приподнята, в маленьком ушке качалось огромное розовое пластмассовое сердечко, роскошная коса превратилась в высоко-высоко и набок зачесанный «конский хвост», свободно развевавшийся под весенним ветерком, а льдисто-зеленоватые глаза смотрели в мощно ворочающиеся белки так преданно, лучезарно и счастливо, что казалось, вокруг этой пары образовалось яркое сияние.

Белый костюм, так же самозабвенно улыбаясь рядом крупных, ровных, немыслимо белых зубов, что-то говорил ей, удерживая в своих лапищах крохотную ладошку. И она, выслушав его, вспыхнула, опуская глаза, как-то особенно плавно взмахнула ресницами, и мы услышали только одно отчетливо произнесенное слово:

– Yes…[12]

Хлопнула подъездная дверь, Наташа исчезла, Белый костюм развернулся к нам фасадом и теперь уже всему двору подарил свою широченную ослепительную улыбку, на которую, однако, никто не ответил, ибо все наблюдавшие эту короткую сцену находились в полном ступоре.

Пританцовывая, Белый костюм снова обогнул Белую машину, гибко, артистично, словно сломавшись пополам, сложился на сиденье, завел мотор и так же бережно, не набирая скорости, двинулся по двору, хотя теперь уже никто не шел ни перед, ни рядом с машиной, ни даже за ней.

Помигивая красными габаритами, она уже давно исчезла за углом дома, а двор все еще ошарашенно молчал. На фоне выбитого надподъездного стекла, ободранной, перекошенной, вкривь и вкось в пятнадцать слоев крашеной-перекрашеной деревянной двери, выкрошившихся цементных серых ступеней, треснувшего и местами вздыбившегося асфальта, пыльного палисадника с уже в мае чахлой, словно пожеванной, травкой все увиденное казалось нереальным, нездешним, невозможным. Люди медленно, заторможенно, будто не очнувшись от сна, понуро, друг от друга пряча глаза, задвигались: весь двор, словно в сером сомнамбулическом мороке, стал расползаться по своим делам.

– Пойду я, что ли, – вздохнула одна из соседок, тяжело поднявшись с хромоногой лавочки, на которой тремя бесформенными кучками, поджав губы, в скорбном безмолвии съежились оставшиеся женщины. – Белье уже, наверное, перекипело.

– Иди, – монотонно пробубнила другая, нервным движением отирая лицо и поправляя сползшую с головы косынку.

Крепко держа за руку, Бабушка потащила меня в подъезд. Монолитной группой мы вошли в полутемную прохладу, поднялись к лифту и как-то одновременно уперлись взглядом в оплавленную кнопку вызова. Кислый кошачий запах вперемешку с вонью чьей-то застояло-вареной капусты безжалостно уничтожал остатки какого-то тончайшего незнакомого аромата.

– Девятый, – сухо сказала Бабушка в лифте.

– Знаю, – вяло отозвалась втиснувшаяся в тесную коробочку корпусная соседка, толстым сработанным пальцем с трудом нажимая еще одну раскуроченную кнопку.

– Бабушка, – отважилась наконец спросить я, а почему дядя…

Я не успела договорить, как вдруг Бабушка ни с того ни с сего начала на меня кричать:

– Сколько раз я тебя просила не ставить своего зайца на пол в подъезде и лифте?

Я машинально глянула себе под ноги и, увидев заплеванный пол, вздернула зайца вверх, отчаянно загремев колокольчиком и задев соседку.

– Тихо, тихо, размахалась, – раздраженно огрызнулась та, но тут двери раскрылись на ее четвертом, и она, с трудом протискиваясь боками, вывалилась из лифта.

– Когда ты запомнишь, что надо считаться с окружающими? Ты не одна в лифте! – с удвоенной силой напустилась на меня Бабушка, и мой вопрос так и остался неотвеченным.

Но мне ответ уже и не требовался. Я вдруг сама догадалась, что Наташа все же научилась у Бабушки тем самым волшебным словам и магическим заклинаниям и смогла наколдовать себе теперь настоящую сказку.

И тому подтверждением было то, что Белая машина буквально прописалась у нас во дворе! Вечно восседающие на лавочке кумушки неодобрительно косились на нее, мальчишки часами, словно воробьи, рассевшись на ограждении газона, обсуждали ее технические достоинства и недостатки, а проходившие к своим подъездам соседи огибали ее на почтительном расстоянии, словно боялись задеть сумками или краем одежды. В любое время суток, в любую погоду неизменно чистенькая и отполированно-блестящая, словно только что с выставки, она стояла у подъезда в ожидании, когда нарядная, неземно-отрешенная от всех забот, волшебно преображенная Наташа соизволит выйти (одна или в сопровождении своего загадочного «пажа»), царственно сесть на переднее сиденье и отбыть в этой своей «новоявленной» карете куда-то туда, в какую-то совершенно другую жизнь, чем та, что текла в нашем немудрящем дворе одной из московских многоэтажек. В ту самую загадочную жизнь, где все происходит как бы само собой. Там не бывает изнуряющего ожидания в очередях, тяжелых сумок, которые мы с Бабушкой приносили из магазина, подъемов ни свет ни заря в ненавистный детский сад с его манной кашей и запеканкой. В ту жизнь, в которой сама собой накрывается скатерть-самобранка, сами по себе моются посуда, пол и никогда ни на одну поверхность не садится ни одна пылинка; где, как по заклинанию Золушкиной феи, затрапезная повседневная одежда в шкафу превращается в ослепительные «фирменные» наряды, стоптанные туфли – в изящную дорогую модельную обувь, а истрепанные авоськи – в сумочки и портмоне, которые Наташа меняла чуть не каждый божий день! В ту жизнь, где, наверное, всегда хорошая погода, и потому можно ежедневно ходить в белом и ни обо что не запачкаться.

Как же мне хотелось хоть на минутку пожить этой жизнью! Ну хотя бы заглянуть в нее краешком глаза теперь, когда я точно знала, что она существует! Ведь если в нее при помощи волшебства попала Наташа, значит, смогу и я? Именно тогда сама для себя я твердо решила, что когда вырасту, то непременно выучу все эти волшебные заклинания, и тогда у меня тоже будет такой же «паж», такая же Белая машина, такие же светлые и нарядные платья и такие же праздничные, радостные дни. Часами я простаивала у зеркала, добросовестно кусая кончик языка и твердя «ве… ве… ве…», поднимаясь на цыпочки и выгибая спину прямо-прямо, словно иду на высоченных каблуках, зачесывая, как и Наташа, хвост высоко-высоко и набок и очень расстраиваясь, оттого что он у меня получался маленьким и куцым.

А еще мне очень хотелось, чтобы она сейчас, пока я еще маленькая, как раньше, как в те дни, когда она приходила на занятия к Бабушке, тайком, заговорщически мне улыбнулась. Чтобы мы с ней снова вместе могли молчать об одном и том же секрете, который известен нам обеим: произнеси волшебные слова – и… чудеса развернут перед тобой все свои фантастические возможности!

Но сколько раз, возвращаясь из детского сада или из магазина, мы ни встречали бы Наташу, она никогда нас не замечала. Она всегда смотрела только на своего спутника, а он – на нее. Окружающий мир словно не существовал для них: он, огромный, элегантный, с какими-то отточенными, четкими, артистичными движениями, водил ее за собой за ручку, как маленькую девочку, стараясь примерить свои широченные шаги к ее женственной неспешной походке, и все время блаженно улыбался. А она, крохотная, изящная и радостно-послушная, словно сомнамбула, топала за ним своими высоченными каблучками, на короткое и почему-то неожиданно неласковое Бабушкино «здравствуйте» всегда отвечала так, как будто ее только что внезапно разбудили. Вздрогнув и всего на секунду вынырнув из своего блаженного сна, кивнув в ответ – совсем не видя и не понимая кому, – она снова поднимала голову туда, где чуть ниже неба в ответ на взгляд ее лихорадочно сияющих глаз неизменно расплывалась на бархатно-ночном фоне лица белоснежная улыбка.

Однажды, уже перед самым отъездом на дачу, мы возвращались домой из булочной. Наверное, у Бабушки было очень хорошее настроение, потому что от свежеиспеченного ароматного хлеба мне, после всех долгих просьб и уговоров, возражений, вроде того, что «есть на улице неприлично!» и «у тебя грязные руки!», все же была пожертвована хрусткая горбушка, которую я с огромным аппетитом жевала.

Мы уже поднялись было на ступеньки подъезда, когда дверь сама собой распахнулась и прямо на нас шагнула Наташа. За спиной, придерживая створку ровно над ее головой, высился Белый костюм. Бабушка невольно отступила, чтобы дать им дорогу, а я совсем растерялась: на Наташе было необыкновенно красивое платье желтого шелка, такие же желтые лакированные туфельки, а длинные роскошные волосы уложены были в высокую замысловатую прическу, подколотую белой лилией. И вся она была окутана тончайшим ароматом, который вышел из подъезда вместе с ней, мгновенно обнял и совершенно вскружил мою маленькую голову.

И тогда я вырвала свою руку из Бабушкиной и, неожиданно для самой себя, вздернув вверх своего фиолетового зайца, выпалила:

– Hare!

И совсем не зная, чем бы еще порадовать неземную Желтую Принцессу, в благодарность за все конфеты и жвачки, подаренные ею мне когда-то, я протянула ей самое дорогое и вкусное, что у меня в этот момент было, – мою горбушку.

Произошло секундное замешательство: Наташа замерла, Белый костюм захохотал каким-то низким, грудным, клокочущим смехом, а Бабушка, густо покраснев, снова схватила меня за руку и буквально зашипела:

– Маша!

Наташа, не глядя, скользнув по мне тонким развевающимся шелком подола, прошла к Машине, а Белый костюм, замысловато изогнувшись, все так же галантно удерживая дверь над нашими головами и смеясь, пропустил нас в подъезд.

Словно нахохлившийся сыч, Бабушка молча давила кнопку лифта, не замечая, что уже его вызвала. При этом она довольно сильно сжимала мою кисть, как будто боялась, что я вырвусь и убегу, но вряд ли это понимала. В полном молчании мы поднялись до половины этажей, когда, не выдержав боли и выдернув руку, я обиженно спросила:

– Я что, неправильно произнесла волшебное слово? Но ведь мой заяц и называется hare!

– Что? – рассеянно откликнулась Бабушка.

– Заяц же – это hare! – Я уже была готова плакать.

– Hare-hare! – Бабушка продолжала думать о чем-то своем.

И вдруг я почувствовала себя такой маленькой, ничтожной и никому не нужной, нелепой, неумелой, смешной, что с досады кинула недоеденную горбушку на пол лифта и в голос заревела.

– Это еще что за новости! – вдруг рассвирепела Бабушка. – Ты что это хлебом кидаешься? А ну немедленно подними!

– Не подниму! – кричала я, размазывая по щекам слезы вперемешку с соплями, которые совершенно неожиданно для меня хлынули из носа потоком. – Ни за что не подниму!

И для верности своих слов я швырнула еще и зайца.

Двери раскрылись – мы приехали на свой этаж. Побледневшая от гнева Бабушка шагнула из лифта, круто развернулась и вдруг неожиданно страшно, тихо, раздельно и четко произнесла:

– Если ты сейчас же не поднимешь хлеб, я оставлю тебя в лифте и пойду домой.

До закрытия дверей оставались считаные секунды. Но для меня они растянулись в долгое и мучительное время невозможности принять какое-то решение: остаться одной в лифте было страшно, но и поднимать горбушку я тоже не хотела. Странный дух противоречия взыграл во мне и все никак не мог уняться: обида на Бабушку за то, что она не позволила мне отдать прекрасной Наташе мою горбушку, мешалась с недоумением по поводу того, что Наташа словно бы и не заметила меня! Все это было густо «поперчено» раскатистым смехом Белого костюма, тем более странным, что лично я в этой ситуации не находила ничего смешного. Добавим сюда отчетливую боль в моей, машинально сжатой Бабушкой кисти руки – все это причудливо перемешалось в моей голове в какой-то густой ком, который я никак не могла распутать.

– Двери сейчас закроются, – грозно предупредила Бабушка. – Подними хлеб и никогда – слышишь? – никогда, – она прямо чеканила каждое слово, – не смей бросать его на пол! Ни-ког-да!

И так как-то она это сказала, что я, подхватив зайца и горбушку, пулей вылетела в уже закрывающиеся створки.

В звенящей тишине лестничной площадки было слышно лишь скрежет ключа в замке.

– Бабушка-а, – заканючила было я, утирая нос рукавом. – А если хлеб нельзя бросать, куда мне теперь его деть? Он же грязный… я же не могу его съесть.

– Хлеб грязным быть не может! – отрезала Бабушка и толкнула дверь в квартиру.

На нас мгновенно налетел Бим. Прыгая и заходясь от радостного лая, одним широким движением горячего языка он слизнул мои слезы и, тут же унюхав горбушку, выхватив ее из моей ладошки, проглотил. Благодарно виляя своим рыже-пепельным фонтаном, он крутился под ногами, заглядывая в глаза то мне, то Бабушке в ожидании добавки.

– Вот видишь, для голодного любой хлеб – радость, грязный он или не грязный, – пробурчала Бабушка и пошла на кухню ставить сумку с покупками. – Сейчас, Бимушка, сейчас… Целый день меня ждал… сейчас я тебя покормлю, не клянчи! Уйди, дай шагнуть, не то я тебе на лапу наступлю!

А я побрела в свою комнату, засунула опротивевшего мне фиолетового зайца подальше в угол, села на свою кровать и проплакала до самого ужина.

Впрочем, сама не зная отчего, плакала я и после, когда, посмотрев какой-то невзрачный мультик в «Спокойной ночи, малыши», забралась под одеяло в свою уютную кроватку и по комнате поплыли отсветы от виляющих хвостов рыбок в моем зеленом ночничке. Мне отчего-то было очень тоскливо, да так, что, даже услышав, как после программы «Время» Бабушка смотрит какой-то фильм, я не пошла подсматривать, что делала регулярно, прокрадываясь к полуприкрытой двери гостиной и беззвучно корчась от вечернего озноба после теплой постели.

– Son of a bitch! Poop! Hooker! – отчаянно вопил в Бабушкиной комнате какой-то герой, паля из пистолета. Поверх его голоса гнусаво‐картаво звучало: «Ты дурак!»

– Get lost! – не менее темпераментно орал другой. – Shut the fuck up!

– Не смей со мной так разговаривать, – все так же скучно бубнил переводчик. Под это монотонное однообразное лопотание, вся в слезах, я и отплыла в Страну Снов, где на этот раз, чуть не впервые, меня почему-то не ждала сказка.

Через несколько дней мы уехали на дачу и вернулись только в конце августа, поскольку Бабушке надо было выходить на работу перед новым учебным годом. Первым же человеком, которого мы встретили в пыльном, жарком, пустынном еще дворе, была Наташина мама. Распластавшись по капоту Белой машины всем своим невиданно-роскошным розово‐алым с крупными цветами шелковым халатом, она яростно оттирала тряпкой от лобового стекла чем-то черным намалеванные три какие-то буквы.

– Не, ну вы представляете? – завопила она, едва увидев нас, и туго завитые на ее голове стоймя стоящие модные кудряшки мелко затряслись. – А? Во народец! Во культура! Машину под окнами не оставишь!

– Не говорите, – вместо «здравствуйте» как-то отстраненно отозвалась Бабушка.

– Машу-уня, – вдруг запела Наташина мама приторно-ласковым голосом, кидая тряпку в ведро, стряхивая с рук мыльную пену и отирая от потного лба прилипающие и оттого теряющие завивку локоны. Полная рука ее сверкнула в солнечном луче перламутровым маникюром и тонким золотым колечком с белым камушком. – Как загорела, вытянулась, поздоровела. Вы с дачи?

– Да вот… – Бабушка замялась, явно не зная, о чем говорить и ища какой-нибудь приличный повод пройти мимо. К тому же нещадно пекло солнце и нам всем, включая еле держащегося на лапах Бима, после долгой дороги хотелось пить.

– Мы грибов везем! – Я протянула ей показать свою маленькую корзиночку, где на кусочке мха одиноко покоился слегка подвялившийся от жары белый боровик.

– Такая она у вас девочка хорошая! Такая хорошая! Не то что у некоторых!

Кудряшки стремительно взметнулись, едва успев за гневно развернувшейся к окнам нашего дома головой своей хозяйки.

– Я ж знаю, чей гаденыш это сделал! – закричала она, грозя полным изнеженным кулаком куда-то в верхние этажи, и широкие рукава халата метались за ее локтем алыми сполохами. – Поймаю – всю задницу лозой излупцую! Неделю сидеть не сможет! Понарожают голытьбу абы от кого! Лимита чертова!

Ей было явно очень жарко: она все время лезла рукой под халат, то отклеивая от тела прилипающую тонкую ткань и помахивая ею, словно вдувая воздух в свою немаленькую грудь, то подбирая падающую бретельку от бюстгальтера.

– Это ж небось Галькин с того подъезда самовыразился. – Она ткнула пальцем в соседний с нами подъезд, и снова в солнечном лучике ярким всполохом сверкнул белый камушек. – Мать целыми днями на стройке кирпичи ворочает, а он по дворам с ключом на шее шастает… Заняться ему, вишь, нечем… Тюрьма по нему плачет!

Бабушка снова не нашлась что сказать, а Наташина мама, стремительно распаляясь и набирая обороты, уже снова грозила кому-то невидимому, кто скрывался за окнами нашего дома. Совсем затосковавший от жары Бим, видимо поняв, что с солнца мы сдвинемся не скоро, до предела натянул поводок и заполз в единственный тенек – под лавку.

– Пороть их некому! Прибью гадину! Бошку сверну, как курчонку! Чтоб знал, как цивилизованным людям хорошие машины пакостить!

Тут уж Бабушка совсем заторопилась:

– Пойдем, Машуня! Биму жарко, ему водички нужно холодной. Да и тебе спать днем пора…

– Идите, идите, – опять вполне миролюбиво пропела Наташина мама, отжимая тряпку в ведре. – Идите… А я уж тут… А то Боб расстроился… Ему-то этого совсем не понять… Как мы здесь… живем-мучаемся…

И тут внезапно из подъезда вылетел сам Боб.

Он, как всегда, был в ослепительно-белом, только на коротких рукавах и кармашке рубашки четко прорисовывались косые красные полоски. На этот раз он почему-то не пританцовывал и – что непривычно! – совсем не улыбался. В два колоссальных шага он целеустремленно покрыл расстояние от подъезда до машины и буквально навис над расплывшейся в жалобной улыбке Наташиной мамой.

– Бобочка, все в порядке, – залопотала та. – Я уже все оттерла, немножко совсем осталось.

Собираясь, видимо, что-то сказать, Белый костюм уже было в свои необъятные легкие набрал воздуху – и тут у меня почему-то похолодело под ложечкой. Неожиданно для самой себя я сделала шаг вперед, вежливо улыбнулась и выпалила первое, что пришло в голову:

– My name’s Helen…[13] – И, чуть подумав, продолжила: – She live in Moscow![14]

– What?[15] – Огромные белки глаз провернулись в глазницах и недоуменно уставились на меня: Белый костюм явно никак не мог сообразить, кто я и чего от него хочу.

А я и сама не знала и совсем растерялась. Пальцы мои автоматически мяли ручку корзинки с грибом, которую я держала перед собой; от жары и напряжения я взмокла, из головы разом улетучились все волшебные слова, которые я знала, а минута была такая, что прямо чувствовалось: надо что-то сказать. Но что?

И тут махина Белого костюма вдруг резко сломалась пополам, и моя маленькая корзинка буквально взмыла в воздух, зажатая в огромной, неожиданно-розовой ладони:

– That’s for me? Thanks![16]

Стремительно распрямившись, он снова повернулся к Наташиной маме и, дирижируя моей корзинкой, бурно заговорил. Наташина мама, беспомощно прижав свои пухлые ручки к подушкообразной груди, явно не понимая ни слова, втянула голову в плечи и, как заведенная, повторяла только одно:

– Бобочка, но я же… я же сейчас отмою… Бобочка… я сейчас за ацетоном сбегаю… ацетон все отмоет…

Но Белый костюм, свирепо вращая белыми шарами глаз и размахивая корзинкой, продолжал говорить не останавливаясь, так неприятно-знакомо выводя фразы, что мне в какой-то момент стало казаться, что Бабушка поставила на свой проигрыватель ту самую пластинку с «носителями». Я по привычке зажала уши руками, попятилась было спрятаться за Бабушку, и в этот момент из моей корзинки, которой так бурно жестикулировала антрацитовая рука Белого костюма, сперва вылетел гриб, а затем за ним на асфальт спланировал кусочек мха. Каким-то странным образом в моей голове сам собой промелькнул кадр из фильма, где ковбой, удивившийся тому, что его спутник выхватил из его рук бутылку с виски, подправляя кончиком кольта свою шляпу, произносил:

– O, shit!

И я, уже прячась за Бабушку, не тормозя, громко выпалила это самое слово.

Белый костюм мгновенно замолчал. Перепуганная Наташина мама, как кролик перед удавом, ошеломленно не сводила с него округлившихся глаз, а Бабушка совершенно неожиданно отвесила мне изрядный подзатыльник.

Секунду вороные ноздри Белого костюма раздувались и вздрагивали, затем он круто развернулся, цапнул было рукой ручку дверцы Белой машины, но ему помешала все еще сжимаемая им в ладони моя корзинка. С досадой отшвырнув ее, он рванул дверцу, плюхнулся на сиденье, завел мотор, и Белая машина не тронулась, а буквально рванула с места и в секунду скрылась за углом нашего дома, едва не задавив стайку воробьев, мирно клевавших что-то на асфальте и буквально брызнувших из-под колес ревущего автомобиля.

Изумленная Наташина мама попыталась улыбнуться. Сглаживая нараставшую неловкость, нервно подхватывая бретельки бюстгальтера и судорожно оправляя на себе халат, она, словно извиняясь, залопотала:

– Вот он всегда такой! Как что не по его – кипит… Но я же все равно бы отмыла… Ацетон-то – он же все берет…

Она на секунду тревожно задумалась, словно прокрутив про себя произошедшее, и неожиданно спросила:

– Чего это он такое говорил-то так долго? Вы ж английский знаете… Я ни черта не поняла.

Тут почему-то неожиданно смутилась Бабушка:

– Я тоже… не совсем поняла… Он очень быстро говорил. – Бабушка словно оправдывалась и почему-то густо покраснела. – Вы… вы знаете, – казалось, что она очень осторожно подбирает слова, – вы… вы спросите Наташу… думаю, ей он сказал то же самое, что и вам…

И, подхватив меня чуть не за шиворот, она буквально поволокла нас с успевшим уснуть под лавочкой разморенным Бимом по ступенькам подъезда.

Стоя с Бабушкой в лифте, я сжалась в комочек, предвкушая изрядную взбучку: как всегда, я не поняла, что же такого натворила, интуитивно понимая, что случилось что-то непоправимое. Но Бабушка молчала, твердо глядя перед собой.

Так же в молчании мы вошли в прохладную квартиру, все вместе дошли до кухни, Бабушка налила воды себе, мне и поставила миску Биму. Взгляд ее все так же был направлен прямо перед собой в пустоту, отчего мне стало совсем страшно. Долгое время в кухне стояло молчание, только Бим шумно лакал, разбрызгивая воду на пол.

– Маша! – наконец отчетливо, с нажимом выговаривая каждое слово, произнесла Бабушка. – Никогда в жизни не произноси это поганое слово!

«Точно! – пронеслось в моей голове. – Я же чувствовала, что это какое-то страшное проклятие! Ведь тот ковбой, что вырвал бутылку с виски в том фильме, упал с лошади и убился…»

Но додумать эту мысль я не успела, ибо Бабушка решительно скомандовала:

– Все вещи с себя – в ванную, в стирку. Хорошо помыть руки! А я пока сделаю нам поесть.

Бабушка еще минуту подумала, все так же невидящим взглядом глядя строго перед собой, и, допивая остатки воды из стакана, авторитетно изрекла:

– Хотя в данном случае ты – на удивление! – была абсолютно права. Как говорится, устами младенца…

А потом как-то сразу зарядили холодные унылые дожди. По утрам в квартире было зябко и муторно, как всегда бывает осенью, когда ночь становится все длиннее и длиннее, неумолимо, словно кусок сыра, отъедая день с двух сторон. В темноте с трудом просыпаясь, какая-то безмерно уставшая и вялая плетясь за Бабушкой то в детский сад, то из него, я как-то не сразу заметила, что Белой машины на привычном месте во дворе больше нет. Соседи, такие же хмурые и вялые, отчего-то все более мрачные и озабоченные, вечно груженные какими-то котомками, укладками, сумками, пакетами и авоськами, какое-то время по инерции еще почтительно огибали то место, на котором она долгое время стояла. Но потом присыпал первый снежок, стало скользко, и уже никто не выбирал дороги, а просто волок до подъезда свою тяжелую ношу самым коротким путем.

В тот субботний день, пройдя по чавкающей под ногами снежной каше множество пустых магазинов и ужасно устав, отстояв какую-то безумную очередь за перловой крупой, мы с Бабушкой уже по темноте возвращались домой.

Двор был пустынен и стыл. Словно длинные нефтяные реки, масляно-зеркально отблескивал асфальт, ибо сыпавшаяся с неба дождливо‐снежная взвесь немедленно застывала на нем тончайшим крепким ледком, и в его глади тусклым отсветом отражался неверный, колеблющийся, не имеющий сил пробить плотную морось фонарный свет. Скользко было так, что мы держались друг за друга. Вернее, Бабушка держалась за тяжелые сумки, которые, как она говорила, «прочно притягивают ее к земле», а я… я за карман Бабушкиного пальто, поскольку ее руки были заняты, а цепляться за сумки мне было нельзя, потому что я «добавляла лишнего весу».

До подъезда оставалось совсем чуть-чуть, когда Бабушка, уже не заботясь о том, что в ней что-то может промокнуть, буквально уронила свою ношу на асфальт и сказала:

– Все. Не могу. Стоим!

У меня не было даже сил отцепить от Бабушкиного кармана руку в отсыревшей варежке. Так и застыли обе, как шли.

Внезапно раздался нехарактерный для такого времени года стук балконной двери, и вслед за ним тишину двора разрезал женский взвизг:

– Да кому он будет нужен, кроме тебя!

Вслед за этим откуда-то с верхних этажей полетело, с сухим треском обламывая зимние спящие ветви деревьев, что-то черное и тяжелое. По мере приближения к земле в скудном свете желтых фонарей стало понятно, что это огромная спортивная сумка. Ее, видимо, забыли, а может быть, и не успели застегнуть, и, в процессе полета выплевывая из себя какие-то тряпки, она с глухим шлепком шмякнулась в газонную снежную жижу, подняв тучу мерзких липких брызг, окативших нас с Бабушкой ледяным душем.

– Совсем с ума посходили, – заворчала Бабушка, утирая лицо и нагибаясь за своей ношей. – Маша! На ступеньках будет особенно скользко, держись, пожалуйста, за меня крепче и смотри под ноги!

Но только мы, словно рисковые альпинисты, цепляясь за что-нибудь, совершили небезопасное восхождение на цементный подиум подъезда, дверь резко распахнулась и какая-то невысокая женщина в незастегнутой куртке, без шапки, волоча что-то тяжелое, решительно ступила на тщательно отполированную снегодождем поверхность. И тут же ей пришлось сбавить скорость: немедленно поскользнувшись, выпустив свой нелегкий груз, она, взмахнув руками, стала догонять свои уехавшие вперед ноги. И если бы вовремя не подхватившая ее Бабушка, наверное, разбила бы себе голову.

– Здравствуйте! Спасибо! – тихо и сухо, не поднимая глаз, буркнула женщина и с досадой ногой толкнула свою огромную тяжелую поклажу прямо со ступенек. Та по гладкой поверхности, набирая скорость, уехала почти до проезжей части, а женщина между тем, спрыгнув со ступенек подъезда прямо на газон и тут же увязнув в мокром снегу по колено, стала собирать разлетевшиеся из упавшей с неба первой сумки вещи. Нашаривая их вокруг себя чуть не вслепую, сдирая с веток там, где их было видно в мерклом свете фонарей и где до них можно было дотянуться, вытаскивая их из снегожижи, она вместе со стекающей с них капелью запихивала все в черный баул. Затем, с трудом передвигая ноги, с диким усилием перевалила его через газонное ограждение, выбралась сама и, опять чуть не упав, с трудом найдя прочное положение ног, встала, нашаривая что-то в карманах своего спортивного костюма. Щелкнула зажигалка, в мокрой взвеси нарисовался крохотный красный огонек. Женщина застыла неподвижно, только время от времени поднося к губам сигарету и выдувая дым. Бабушка же, которая хотела было вволочь свои сумки в подъезд, вдруг совершенно неожиданно для меня обернулась:

– Наташа! Может, помочь?

– Спасибо, Людмила Борисовна, – негромко отозвалась женщина. – Сейчас Галя выйдет, вместе и донесем.

– Ну, смотрите, – пожала плечами Бабушка, и мы вошли в подъезд.

Наташа? Это Наташа? Эта маленькая, серенькая, невзрачная, полноватая женщина с тяжелыми сумками – Наташа? В моей голове был полный сумбур, мне хотелось спросить об этом Бабушку, но почему-то было так страшно, как становилось тогда, когда с пластинки начинали «вещать» голоса «носителей». Так страшно, словно я знала откуда-то, что за вопросы «огребу по полной». Знала и все же не удержалась:

– Бабушка… а Наташа уезжает?

– Уезжает, уезжает. Не тяни меня за карман, пожалуйста. – Казалось, Бабушка полностью была озабочена только тем, как доволочь полные перловки сумки до квартиры, и уже в лифте готовилась к последнему, решающему рывку: стоя не разгибаясь, не выпуская ручек сумок из рук, словно примериваясь, как она их поднимет, когда откроется дверь.

– Бабушка, а куда?

– Ну откуда же я знаю?

Повисла пауза – мне хотелось спросить о самом главном: приедет ли сейчас Белая машина и почему Наташа тащит тяжелейшую сумку одна? Почему первая ее сумка прилетела с неба и зачем Наташа ползает в мокром снегу в темноте? Мне хотелось, хотелось, хотелось, хотелось, и… двери лифта раскрылись, а я так и не спросила.

Забравшись после ужина к себе в постельку, я долго не могла уснуть. Крутилась, вертелась, пыталась сочинить сказку или, на худой конец, как советовала Бабушка, представить себе много-много слонов и их сосчитать.

Но сон не шел, и слоны никак не хотели представляться. Отчаявшись, я потихоньку выскользнула из кровати и, как всегда, когда мне не спалось, забралась на широкий подоконник, спряталась за шторой и, поплотнее укутавшись в одеяло, стала смотреть в небо.

Но в небе в этот раз не было ничего интересного: засаленные, растрепанные, грязные подушки туч, завалившие крыши домов, монотонно продолжали засевать землю мокрым и оттого сбившимся в вязкие комочки пухом. От него обледеневал не только асфальт: ветки деревьев постепенно стекленели, начинали отблескивать, отражать желтый свет и чуть-чуть позванивать под качающим их несильным ветром. Наверное, и моя любимая береза тоже обледенела? Я встала на коленки, прижалась лбом к холодному стеклу и глянула вниз.

О! В своем хрустальном мертвящем великолепии моя береза, росшая почти под моим окном, была прекрасна. Поскольку она недотягивала до моего девятого этажа, то видна была с той самой макушки, из которой фонтаном разбегались в разные стороны веточки-струи. Она сверкала в переменчивом, мутном, неверном свете фонарей каждым изгибом ледяного хрусталя, за один из которых зацепился и трепался по ветру какой-то белый флажок. Я пригляделась: крохотная детская кофточка – рукавчик случайно проделся сквозь бог знает каким образом задержавшуюся высохшую, оледенелую березовую сережку, хрустальная капелька которой слабо отблескивала аккурат посреди одного из розовых сердечек, коими в изобилии была усыпана распашонка.

«Наверное, у кого-то с балкона с веревки слетела, – подумала я. – Правильно Бабушка ругает меня за то, что таскаю прищепки – из них так забавно вынимать пружинки! Однако у кого-то, наверное, тоже есть такая Маша, поэтому не хватило прищепки – вот ветер и унес ребеночью одежонку…»

Мне стало стыдно и одновременно очень жалко того малыша, чья мама завтра недосчитается этой кофточки. А как расстроятся парные к ней ползунки, что они теперь остались совсем одни?! Я представила себе розовощекого бутуза в такой кофточке и ползунках с сердечками, и мне так понравилось мое виде́ние, что ужасно захотелось восстановить гармонию этого «костюма». Тогда я приподнялась на коленки, чтобы получше рассмотреть березу и прикинуть, а можно ли на нее забраться? Или хотя бы сдернуть распашонку с веточки палкой? А может быть, можно было бы дотянуться от соседей, живущих ниже нас?

Наверное, такая мысль пришла в голову не одной мне, потому что на балконе ниже и влево от моих окон, совсем близко к верхушке березы, стояла женщина. Только она почему-то не старалась достать эту кофточку: просто стояла, упираясь одной рукой в поясницу и от этого странным образом как-то чересчур выкатив вперед портящий всю картинку довольно большой живот. Во второй руке оплывала пеплом сигарета, но женщина этого не замечала, глядя куда-то поверх и березы, и распашонки, и крыш домов, куда-то совсем в ей одной видную мутную даль. Окна за ее спиной были темными, видимо, в квартире никого не было, а может быть, все уже спали. Ее спортивный костюм был довольно теплым, ибо явно, что так она стояла давно, но хо́лода совсем не замечала: не ежилась, не запахивала у горла ворот куртки, не прятала рук в рукава. Просто стояла и смотрела, как узорчатый тюль мокрого снега, завешивающий даль, постепенно превращался в плотную штору.

Вот погасла сигарета, и она досадливо швырнула ее через перила балкона. Покопалась в кармане, повозилась с зажигалкой на ветру – снова в тонких пальцах затеплился красноватый огонек, и женщина опять застыла, не шевелясь.

Пока я на коленках елозила по подоконнику, одеяло сползло с меня, и мне стало зябко. К тому же сами собой начали слипаться глаза. С твердо запомненной мыслью завтра сказать Бабушке, чтобы сходила к соседям по подъезду и сказала этой женщине, что чью-то распашонку можно достать с ее балкона, совершенно успокоенная решенной проблемой, я вернулась в кроватку и сладко заснула.

В тот год мы с Бабушкой почему-то особенно много ходили по совершенно пустым магазинам. Если раньше, по пути домой из детского сада, мы – и то не всегда! – заходили, например, в булочную, где каждый вечер хлеб был свежим и сладко пахло свежевыпеченными сдобными булочками, или в гастроном купить бутылку молока, то теперь мы почему-то часами выстаивали какие-то непомерные очереди, писа́ли на ладошках какие-то номера, что-то на что-то меняли, отоваривали какие-то талоны и возвращались, нагруженные чем-нибудь однообразным и тяжелым. С Бабушкиного лица не сходила озабоченность, она стала рассеяннее обычного, а ее глаза, смотревшие теперь тревожно и цепко, свидетельствовали о том, что внутри ее идет какая-то непрекращающаяся работа – видимо, по подсчету и экономии времени, сил и денег. Я же дико скучала и томилась в этих бесконечных походах и «простоях», и их скрашивал лишь факт того, что мне, «как взрослой», доверяли помочь нести «тяжелое». Например – рыболовную сетчатую железную складную корзинку, которую все поголовно тогда использовали для переноски яиц. Пустую, конечно. Ибо я вообще не умела носить сумки и авоськи, отчаянно пиная их заплетающимися в тяжелых зимних сапогах ногами. Конечно же, при таком обращении от дефицитнейшего продукта оставалась бы только скорлупа. Хотя справедливости ради следует сказать, что доставалось и доверенному мне хлебу, и пакету с крупой. В какой-то момент Бабушка не выдержала и, будучи мастерицей на все руки, сшила мне за вечер из своего старого плаща маленький рюкзачок, из которого чаще всего гордо торчал батон, но в который при необходимости помещался как минимум килограмм чего-нибудь, что было совсем чересчур для натруженных Бабушкиных рук. В такие моменты, невзирая на усталость и скуку, я бывала страшно горда, что «разгружаю» Бабушку на целую тысячу граммов!

Ах, эти подъездные «агентства новостей»: «Международная панорама», программа «Время» и стенгазета района в одном флаконе! Чего только ты не узнаешь в этих вынужденных разговорах у почтового ящика, в лифте или у мусоропровода! В тот отчаянно холодный зимний вечер, когда, уже едва двигая ногами, я тащилась за Бабушкой со своим черепашьим домиком с килограммом на спине, у подъезда, укутанные серыми платками по самые брови и похлопывая себя по бокам, пританцовывали три соседки – обледеневшая лавочка была завалена их авоськами и сумками.

– А чем рабочим-то на кладбище заплатишь… – донеслась до нас часть уже, видимо, давно длящегося разговора. – Ну, спасибо Витьке, отдал мне ту водку, что по талонам получил…

– Ой, горе-горе… – запричитала вторая.

– Ага… И еще несколько кругов «Примы» дал. Ему кум из Краснодара привез. Он там на фабрике работает, так прямо с конвейера неразрезанные и вынес… кругами закрученные… Витька их ножницами кромсает и курит.

– Вот дожили… – продолжала канючить вторая. – Это еще повезло… А то я вчера иду мимо гастронома, а там стоят… пол-литровые, литровые и трехлитровые банки, окурками набитые… И Наташка там стоит… тоже «бычками» торгует… И кто только покупает? Как не брезгуют?

Бычками? Наташа торгует бычками? Теми самыми, которых коровы в деревне – я сама видела! – водят за собой по лугу и которые внезапно взбрыкивают некстати своими длинными нелепыми ногами и которых надо опасаться, потому что они могут за тобой погнаться и затоптать? Я видела один раз, как бычок соседа Дяди Мити гнал по улице стремительно удиравшего от него и отчаянно оравшего пятилетнего дачника Кольку. От услышанного я настолько впала в транс, что даже не услышала, как Бабушка (видимо, не в первый раз повторяя) с нажимом кричала мне:

– Маша, ну где ты там? Не отставай! Совсем немного осталось!

Конечно, волшебница Наташа, как Белоснежка, при помощи магических слов может укротить бычков – в этом я просто не сомневалась. Но зачем ей эти крутящие во все стороны хвостами и мотающие огромными головами, прядающие лопоухими ушами и жующие шершавыми губами животины, то и дело роняющие вонючие лепешки?

– А чего делать-то? – между тем тараторила третья. – Мой вон с восемнадцати годов курит – где мне ему сигарет-то напастись? По талонам-то ему на два вечера и хватает… смолит, черт лысый, как паровоз… И ку́ма у него такого краснодарского нет. Так он окурки-то не выбрасывает, потом потрошит и в самокрутки крутит… Сколько уж талдычила: бросай… Не… на балкон шасть – и смолит, и смолит…

Женщины помолчали.

– Зарыли-то хоть по-человечески? Зима ведь…

– По-человечески… Как «Приму» гробовщикам показала, так они и гроб опустили, не швырнули… И даже комья лопатами долбить стали…

Мы повернули к подъезду, и соседки дружно с нами поздоровались.

– Не холодно вам стоять-то? – спросила Бабушка.

Женщины переглянулись, засмеялись и загомонили все разом:

– Ничо… сейчас и вам не холодно будет. Вы чего достали-то?

– Да на пшено попала, – вздохнула Бабушка. – Час отстояла. Еле несу…

– А мы тоже талоны отоварили… теперь вот с духом собираемся. Лифт-то не работает… Вот и стоим…

Данное известие, наряду с сообщением о Наташе с бычками, настолько поразило меня, что я плюхнулась в сугроб, четко впечатав в него свой рюкзачок с килограммом, и тихо-тихо начала плакать. Бабушка тоже молчала, видимо, оценивая свои возможности – пешком на девятый и без тяжестей задача не самая легкая… Словом, у подъезда сперва стояла напряженная тишина.

– А что сломалось-то? – решилась спросить Бабушка.

– В нем Анька застряла, – недобро хихикнула третья. – До своего восьмого не доехала, так в воздухе и висит.

– И давно висит? – Бабушка озабоченно сдвинула теплую шапку со вспотевшего лба.

– Третий час лифтера ждем, – сообщила первая. – Я уж успела на свой шестой два раза сходить.

Бабушка задрала голову, оценивающе посмотрела на наши окна и тяжело вздохнула:

– Может, еще раз в диспетчерскую позвонить?

– Да туда уже кто только не звонил – одна Анька в лифте уже сорок раз тревожную кнопку жала и в микрофон орала, – зачастила третья.

Помолчали. Мороз постепенно набирал, сугробное кресло стало холодить спину даже сквозь теплые штаны и шубу.

– Маша, встань со снега! – Бабушка явно была раздражена. – Немедленно поднимись!

Но мне было все равно. Роняя слезы, я была готова замерзнуть тут, только бы в сапогах и шубе не ползти по ступенькам вверх, изнывая от пота и кусающей лоб шапки.

– Анька все Гальку костерила почем зря, помните? – вдруг снова перескочила с темы на тему вторая соседка. – А поди ж ты… Наташку-то Галька к себе взяла.

– За деньги? Или так? – озабоченно спросила первая.

– Не знаю, не знаю, – деловито отозвалась вторая. – Даром что в квартире у Гальки своих, как семян в огурце, а взяла. На стройку к себе в какую-то диспетчерскую пристроила, чтоб девка где-то в декрет ушла. Так нет, нашлась зараза какая-то, месяц шпионила за Наташкой, все пыталась разглядеть, есть брюхо или нет. Разглядела, настучала начальству, что, дескать, работник уже в положении на работу поступил… Обманом, значит. Ну и выгнали Наташку… Вот и стоит, торгует.

– Ну да, – сердобольно вздохнула третья. – Куда ей теперь? На что жить?

Бабушка, отчего-то заметно разнервничавшись и отчаянно подмерзая, начала пританцовывать кругами, стараясь и соблюсти приличия, и в то же время не поддерживать неприятный разговор.

– Маша! Я тебе сказала, встань со снега!

Я нехотя поднялась и, ни на кого не обращая внимания, тупо побрела к подъезду. Наташа, ведущая по городу бычков, не выходила у меня из головы, килограмм за плечами досадливо давил плечи, мороз пощипывал нос и забирался в сапоги.

– Да, пожалуй, ты права, – подхватила мою идею Бабушка. – Стоять совсем холодно, пойдем греться! До свидания!

– Охота пуще неволи, – не слишком добро вслед нам отозвалась первая. – Руки-то не казенные! На девятый-то пешком с поклажей да с дитем… Постояли бы еще… Может, сделают все же…

– Ничего-ничего, – обгоняя меня, протараторила Бабушка. – Мы с передышками.

– Гос-по-ди-и‐и… – нараспев вдруг протянула третья. – Да какого ж он у ней цвету-то будет…

– Маша, быстрей! – Бабушка держала ногой дверь подъезда.

– А Бог его знает, – вздохнула горестно вторая. – Уж какого будет, такого и будет. Дите – оно любого цвету дите.

– Маша! – Бабушка буквально втолкнула меня в подъезд, и за нами пушечным выстрелом бухнула толстенная перекошенная деревянная дверь.

Первый раз мы задохнулись на третьем. Бабушка поставила сумки, расстегнула пальто, сняла и положила в сумку свою шапку. Мне тоже было разрешено расстегнуть шубу и снять шапку.

Было слышно на весь подъезд, как тетя Аня, Наташина мама, отчаянно ругается с диспетчером: лифт все еще стоял.

На четвертом, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, Бабушка сказала:

– Стоп. Думаю, нам надо снять пальто совсем. Хотя это лишний груз, но так невозможно…

Теперь мы сперва относили свои пальто и шубу, а затем перетаскивали сумки. Из лифта по-прежнему доносились скандальные вопли – Наташина мама жаловалась, что ей становится плохо с сердцем.

На седьмом Бабушка села на ступеньку и четко сказала:

– Все. Я так больше жить не могу.

Она потом много раз так говорила. И все равно жила. Потому что получалось жить не так, как хотелось, а… как получалось. Я молча плакала и переставляла свои тяжеленные синие сапоги на следующую ступеньку: килограмм за спиной казался слоном, которого запихнули мне в рюкзак.

В квартире Бабушка долго почему-то не зажигала верхний свет, а сидела на кухне при маленькой переносной лампе и смотрела за кружением начавшегося за окнами тихого январского снегопада. Долго-долго смотрела, а потом, словно про себя, произнесла:

– A little body often harbours a great soul[17]. – И, посидев еще с минуту, стала собирать на стол ужин: – Маша! Руки мой, ужинать и спать. Завтра рано в сад!

А назавтра нас всей нашей детсадовской группой повезли в кукольный театр.

После завтрака построили на улице по парам, велели крепко держаться за руки. Меня поставили с Денисом – по принципу, что я «буйная», а он «спокойный». Оно и вправду – скучнее его, вечно с оттопыренной нижней губой «зависающего» на какой-нибудь одной мысли, которую он мог проворачивать в своей голове-луковке весь день, придумать было трудно. С таким не пошалишь, а между тем дальняя поездка обещала многие приключения. И тут бы понимающего человека в пару… но нет. Мне оставалось только, таща навязанного мне напарника, как на буксире, развлекаться тем, что я видела по сторонам.

Одна воспитательница встала в начале колонны, другая – в конце. Несколько согласившихся сопровождать нас родителей рассредоточились вдоль всего волнующегося, дерущегося, распадающегося и снова собирающегося детского строя, и мы все двинулись на автобус, остановка которого была почти напротив гастронома.

Там кипела бурнейшая жизнь! Множество людей, с самыми разнообразными предметами в руках, ходило, толкалось, огрызалось друг на друга, что-то шептало или выкрикивало, отводило кого-то в сторону и снова возвращалось в толпу, чтобы начать ходить, толкаться, огрызаться и шептаться. В руках и над головами мелькали круги колбасы и экзотические фрукты, клей и наборы гаечных ключей, игрушки и женское нижнее белье, новые и старые шали, шапки, юбки, брюки, свитера и даже дубленки. Вся эта суета была заключена в прямоугольник, образованный картонными коробками или просто расстеленными на грязном тротуаре газетами, на которых высились горки мандаринов и яблок, стояли банки с соленьями и ведра с капустой, пирамиды из мыльных брусков или бутылок причудливой формы со всяческими шампунями и моющими средствами. От однообразного кружения этого муравейника я скоро устала, мне стало скучно, Денис опять отвесил свою нижнюю губу и глубоко задумался, намертво вцепившись в мою варежку так, что, когда я заметила нечто интересное, мне пришлось буквально подтягивать за собой этот безвольный «чемодан без ручки».

Мое внимание привлек молодой человек, который шел в направлении остановки, не отрывая глаз от земли. Можно было бы предположить, что он просто, как и Денис, имеет привычку впадать в сомнамбулическое состояние при обдумывании каких-то важных проблем. Но – нет: тщательно это скрывая от окружающих, молодой человек что-то искал. Опущенные к тротуару глаза его обшаривали каждый сантиметр пространства вокруг его шага, а направление движения было строго ориентировано на… урну при остановке.

Он и вправду подошел к урне, словно бы невзначай, в ожидании автобуса, остановившись возле нее. Но беспокойные его глаза не обратились туда, куда с надеждой взирали активно подмерзающие воспитатели и сопровождающие родители – в сторону, откуда должен прийти автобус. Он по-прежнему что-то искал.

Я внимательно осмотрела место, на котором он стоял. Урна, бумажки от конфет, мороженого, обрывки газеты, бутылки, использованные транспортные билетики… собственно, ничего интересного. И только я успела это подумать, как парень внезапно сунул руку в карман, достал монетку и стал крутить ее в руках, а потом невзначай уронил. Мне пришлось сильно дернуть своего Дениса, чтобы, чуть высунувшись из общей колонны, успеть увидеть, что же такое поднял парень вместе с монеткой.

Это была валявшаяся на асфальте наполовину не докуренная сигарета, которую он воровски зажал в ладони и вместе с монеткой сунул в карман.

Дальше было еще интереснее. С независимым и каким-то отсутствующим видом пройдясь вдоль остановки раза два или три, он вынул из кармана какую-то трубочку, в нее вставил этот окурок, чиркнул зажигалкой, поднес трубочку к губам, и блаженная улыбка разлилась по его лицу. Он еще раз глубоко, с наслаждением затянулся и наконец повернул-таки голову туда, откуда все никак не приходил автобус.

Как раз в этот момент в толпе, кипящей у гастронома, образовался внезапный «провал», и в нем я с удивлением увидела… знакомое желтое шелковое платье, над которым каким-то лихорадочным огнем двумя яркими фонарями на бледном лице горели знакомые Наташины глаза.

Серый спортивный костюм, мешковатая невзрачная куртка с капюшоном, грубые ботинки, возле которых стояли три стеклянные банки: такая, в какой Бабушка приносила из магазина кабачковую икру, побольше – как та, в которую переливалось у нас дома сваренное варенье, и большая, в которой обычно солились огурцы. Каждая из них была доверху набита тем, что так целеустремленно выискивал на земле тот парень, который сейчас, стоя за остановкой, жадно через трубочку втягивал в себя последние затяжки, спалив окурок чуть не до самого фильтра. Принцессино платье парило над банками легкой желтой дымкой – Наташа держала его в руках! – и время от времени проходившие мимо женщины трогали его, нещадно сминая и потирая пальцами тончайший, трепещущий по легкому сквознячку шелк.

Внезапно Наташа повернула голову, и мы встретились с ней глазами. Ее взгляд на секунду потеплел, и мне очень захотелось подойти к ней, но проклятый Денис, видимо, в очередной раз раскапывавший в своей голове очередную умную мысль, висел на мне «мертвым грузом», и сдвинуть его с места просто не представлялось возможным. Я стала вырывать свою руку из его цепких пальцев, но тут кто-то из родителей заметил, что я излишне высунулась из строя, и в приказном тоне скомандовал:

– Маша! Маша, вернись, пожалуйста, на место и не дергай Дениса! Стойте спокойно, сейчас автобус подойдет.

Когда я обернулась обратно, ни Наташи, ни ее желтого платья, ни банок на месте уже не было. Провал в людском водовороте стихийной толкучки успел показать мне ее пустующее место, на котором уже по-хозяйски располагалась корпусная дама, усаживающаяся на деревянный магазинный ящик и устанавливающая другой в виде прилавка перед собой, – и сомкнулся.

Тут в конце улицы показался автобус, и нас активно стали пересчитывать, распределяя, с кем и кто в какую дверь будет входить. Поскольку мы с Денисом помещались почти в хвосте колонны, нас подгреб к себе Леночкин папа, предполагая, что мы и еще две пары войдут с ним с задней площадки.

Вожделенный автобус, невзирая на то, что глаза всех, кто был на остановке, буквально притягивали его к себе усилием воли, к нам не торопился, устало угнув свой гигантский лоб перед светофором. Из-под него юркими рыбками с поворота под стрелку выныривали легковушки и, счастливые, что для них томительное время красного строгого надзора светофора уже окончено, самозабвенно неслись по освободившейся проезжей части. Одна из них, довольно нарядная красная иномарка, вдруг стала притормаживать, аккуратно подруливая к женской фигурке в серой мешковатой куртке, которая торопливо семенила вдоль обочины по тротуару навстречу движению. Дверца приоткрылась, оттуда вырвалась музыка, и мужской голос довольно громко и четко прокричал:

– Hello! How are you?[18]

Наташа – а это была она! – резко отшатнулась от машины и остановилась.

– You’re a very beautiful! Come here to us![19]

Громко произносимые слова резали мне слух так же, как те, которые звучали с Бабушкиных пластинок, и мне тотчас же захотелось заткнуть уши, да проклятый Денис сжимал мою руку мертвой хваткой и Леночкин папа цепко держал за плечо, поскольку в ожидании автобуса мы стояли уже у самой бровки.

– Don’t worry, we’ll be back tonight! Come on, beby, get in the car! Come on, let’s have some fun![20]

– Пошли вы к черту! – вдруг звонко выкрикнула Наташа и побежала.

– Wait, wait, wait, stop![21]

Но Наташа бежала все быстрее, гораздо быстрее, чем сдававшая задом, рисковавшая столкнуться с уже подруливающим к остановке автобусом иномарка, и в конце концов пассажир с громким криком «You’re driving us nuts, you moron!»[22] вынужден был на ходу захлопнуть дверцу, и машина, стремительно набирая скорость, вывернулась из-под колес сигналящего автобуса и помчалась по улице чуть не по встречной пустой полосе. В этот момент Леночкин папа подхватил меня за шубу и вместе с так и не отцепившимся Денисом буквально внес в распахнувший двери автобус.

Почему мое настроение было безнадежно испорчено? Меня не порадовали в этот день ни лестница-чудесница, на которой мы поднимались и опускались в метро целых четыре раза, ни крохотные куколки в малюсеньком, но совершенно как в настоящем, наполненном зрителями оперном театре, ни такие же игрушечные по размеру, но вполне вкусные бутерброды с сыром и колбасой, которые к настоящему чаю из игрушечных чашек нам раздали в антракте. В моей голове засела какая-то мысль, и я, совсем как надоевший мне хуже горькой редьки Денис, которого и в зале посадили рядом со мной, поскольку он по-прежнему не выпускал мою руку, никак ее не могла «выловить».

– Как настоящее искусство действует на детей! – радостно щебетала Олина мама, указывая на меня воспитательнице. – Смотрите, с Машей сегодня просто никаких хлопот!

– Да, удивительно, – дежурно отмахивалась воспитательница, напряженно следя за тем, чтобы никто из восторженных ее питомцев‐зрителей ненароком не прихватил с собой одного из полюбившихся крохотных артистов. – Почаще бы их так вот куда-то вывозить… Но дорога такая трудная…

Мысль же моя додумалась сама собой сразу после того, как мы вышли из кукольного театра. На первой же ступеньке крыльца лежала недокуренная сигарета. Оглянувшись и убедившись, что за мной никто в этот момент не наблюдает, я резко нагнулась и сунула ее в карман. По-прежнему «висящий» на мне Денис чуть не слетел с лестницы, за что я немедленно получила выговор от взрослых, но это было уже не важно! Ведь теперь я знала, какими «бычками» торгует моя Наташа, и знала, что мне надо делать!

Дорога до детского сада пополнила мою коллекцию еще приблизительно на десять окурков, а прогулка с Бабушкой в лесу у пруда на следующий день в выходной целиком заполнила правый карман шубы.

Когда мой «урожай» перестал помещаться в карманах, я залезла в платяной шкаф, выгрузила из коробки какие-то новые Бабушкины туфли и стала ссыпать свою добычу туда, задвигая ее поглубже в угол под свою кровать.

Примерно через неделю Бабушка, заходя в мою комнату, недовольно потянула носом:

– Маша! Что-то запах какой-то появился у тебя здесь. Ты точно никакую дрянь опять с улицы не приволокла?

– Да нет, Бабушка, – с невинным видом откликнулась я. – И потом, я же с тобой гуляю, и ты видишь, что я несу в руках.

– Ну да, – рассеянно сказала Бабушка, открыла форточку и пошла на кухню. А я, через какое-то время стащив у нее целлофановый пакет, нырнула под кровать и натянула его на коробку – для верности, чтобы «не спалиться» до времени.

Неумолимо приближалась весна, а «бычки» незамеченными исправно перекочевывали из карманов сперва моей шубы, а затем и куртки в коробку под кроватью. Однажды мне сильно повезло: пока Бабушка стояла в очереди, хвост которой вывалился за двери магазина на улицу, я нашла, видимо, кем-то случайно оброненную пачку «Kamel», в которой было целых три нетронутые сигареты. С того момента окурки, на которых красовался верблюд (почему-то больше не казавшийся мне веселым поющим верблюдом «Cadburry»), складывались мной только сюда – мне казалось, что в моих руках целое состояние! Мне не терпелось отдать все это Наташе не только потому, что ей все это очень было нужно, но и по причине того, что мне пора было искать следующую емкость – первая была заполнена почти доверху. Но, как назло, Наташа нам с Бабушкой у подъезда больше не попадалась, и у меня не было возможности никак сообщить ей, что я скопила для нее целый клад!

Мой план рухнул в тот злосчастный день, когда в нашей группе родители решили учить своих детей английскому языку. Как выяснилось позже, сперва на родительском собрании это предложили моей Бабушке, но она решительно отказалась: лекции в институте не оставляли ей днем свободного времени.

В то утро после завтрака к нам в группу вошла Mary. В руках она держала сумочку, из которой достала пакетик «Invite» и коробку печенья «Choco Pie».

– Good afternoon, children![23] – сказала она, и все внутри у меня почему-то похолодело. – My name’s Mary, I’m your English teachers[24].

– Машка, – прошелестела мне в ухо Леночка, – у тебя же бабушка – учитель английского языка. Ты понимаешь, что она говорит?

– Нет, – в ужасе шепотом ответила я.

Пока мы все, посаженные на свои стульчики в круг, переглядывались и шептались, воспитательница с каким-то блаженным и просветленным лицом приволокла и поставила между нами и Mary один из столиков, которые стояли в игровой, а нянечка принесла большой прозрачный графин с водой и много-много наших «компотных» чашек.

– At which point I’ll perform a little street magic for you, o’kay? I have a feeling this is going to be just delicious[25].

Mary не спеша отрезала услужливо поданными воспитательницей ножницами край пакетика, и тонкая струйка цветного порошка стала медленно ссыпаться, постепенно окрашивая прозрачную воду в графине в красный цвет, а комнату наполнил резкий аромат клубники.

«Вот оно, колдовство! – подумала я. – И до меня добралось!»

– Well, let’s get acquainted then![26] – так же спокойно и методично распаковывая коробку с печеньем, произнесла Mary. – What’s your name?[27]

Глаза ее смотрели прямо мне в душу, голос звучал точной копией женского голоса с пластинки, я сжалась на своем стульчике, желая оказаться где угодно, даже перед тарелкой манной каши, только бы эта Mary отвела от меня свой взгляд.

– Машенька, но это же простой вопрос! – запела воспитательница. – Даже я знаю, что тебя спрашивает учитель. Скажи, как тебя зовут!

– Please, don’t do it![28] – строго прикрикнула на воспитательницу Mary. – Our task is to give an opportunity to speak fluently and comprehend the English language easily![29]

«Колдуньям нельзя говорить свое имя! – молнией пронеслось в моей голове. – А еще им не надо смотреть в глаза!»

Я нагнула голову и уставилась в пол.

– So, for our first question, what is your name?[30] – Голос Mary словно резал мне уши, но я упорно не поднимала глаз.

– What a non-contact wild girl![31] – не меняя металлической интонации, произнесла Mary. – Let’s try differently! Take try![32]

Она протянула мне чашку с клубничным зельем и одно печенье «Choco Pie».

«У колдунов ничего нельзя брать! И тем более есть и пить из их рук!» – Вообразить не могу, из какой сказки мне это было известно, однако, совершенно уверенная в своей правоте, я, твердо глядя перед собой в пол, сказала:

– Я люблю Бабушкин шоколадный торт и компот из свежих ягод клубники.

– What a stubbornness![33] – воскликнула Mary и повернулась к Леночке: – Take try![34]

Леночка сжалась, на негнущихся ногах встала, взяла печенье и чашку с клубничным соком.

– That’s good![35]

От едкого клубничного запаха, а может быть, от напряжения меня начало тошнить. Я сдерживалась, сдерживалась, сдерживалась, сдерживалась… до последнего, сколько могла, но…

– Что с тобой, Маша?

Воспитательница бросилась ко мне как раз в тот момент, когда меня покидало сознание. Последнее, что я слышала, это ее слова о том, что меня надо вынести на воздух, потому что здесь душно.

Очнулась я на лавочке той уличной игровой площадки, на которой мы всегда гуляли. Рядом сидели воспитательница и медсестра садика.

– Маша, тебе лучше? – спросила меня медсестра.

– Да, наверное, – еще ничего не соображая, ответила я.

И тут вдруг воспитательница, чье бледное лицо пошло какими-то неровными красными пятнами и как-то странно подергивалось, строго-строго меня спросила:

– Маша, почему от тебя так табаком пахнет?

– Не знаю. – Меньше всего я сейчас могла думать об этом. Чистый весенний воздух кружил мне голову, хотелось дышать и дышать подтаявшим снегом, первой свежестью теплеющего ветерка и наслаждаться каким-то невыразимым ощущением свободы.

– Скажи мне, Маша, – еще более строгим голосом спросила воспитательница. – Твоя бабушка курит?

– Нет.

– А сама ты курила? – Красные пятна на ее щеках совсем загорелись, прямо заполыхали.

– Нет, я еще маленькая. Мне пока нельзя, – удивилась я.

– Тихо, тихо, не дави на нее. Она еще не пришла в себя, – успокаивала воспитательницу медсестра. – Смотри, какая бледная!

– Да как же ей не быть бледной, если у нее карманы полны окурков! – взорвалась вдруг воспитательница, и голос ее едва ли не перешел на визг: – Конечно, ей будет плохо! Ты представляешь, что произойдет, если кто-то узнает, что ребенок в моей группе курит!!!

И тут только я поняла, что они, напяливая на меня куртку, просыпали из карманов мою «секретную» помощь Наташе.

Воспитательница почти кричала. Медсестра ее успокаивала. Они ссорились между собой.

А я легла на лавочку, смотрела в прорвавшееся сквозь тучи голубое пронзительное весеннее небо и смеялась. Смеялась от души, поняв, что меня снова переведут в другой детский сад и… что я никогда, никогда, никогда больше добровольно не буду учить английский язык!

Рассказ пятый
Как у меня появились мишка и слоник

Должна вам заметить, что я очень рано стала понимать: судьба круто поиздевалась надо мной, сделав меня какой-то не такой, как все. И вправду – все у меня было не как у людей. Судите сами.

Каждое утро перед выходом из дому расческа в Бабушкиной руке беспощадно скребла по коже моей головы. Тугая резинка затягивала непослушные вихры в нелепо торчащий хвост с такой силой, что мне казалось, мои глаза вытягиваются к вискам и я становлюсь похожа на Братьев Лю из моей любимой книжки с очень красивыми картинками. Я отчаянно завидовала Леночке, которая не подвергалась подобной экзекуции, ибо папа отвел ее в парикмахерскую, где ей сделали такую же стрижку, как «Гостье из будущего». Все – и дети, и воспитатели, и даже чужие родители! – сразу поняли, как же она на нее похожа, и говорили об этом целую неделю. И что удивительно! Невзирая на то что сама Бабушка каждое утро бурчала, что не может справиться с моими волосами так же, как и с моим упрямым характером, и что мы из-за этой обязательной процедуры вечно опаздываем в детский сад, постричь меня, как Леночку, она почему-то категорически отказалась.

– Вырастешь – хоть налысо стригись. А сейчас нельзя. У девочки должны быть длинные волосы! – чертыхаясь и сопя, пыхтела Бабушка, в очередной раз борясь с нежелающими заплетаться в косу моими густыми локонами.

Но в «вырастании» я, видимо, явно отставала! У моих одногодок Ани и Наташи уже были проколоты уши, и в них кокетливо блестели хорошенькие маленькие желтые сережки. Мне же категорично было заявлено, что, когда я вырасту, тогда смогу прокалывать себе все, что хочу, а пока я живу с Бабушкой, такого не будет.

А еще только у меня одной в группе варежки были на резинке, продетой сквозь рукава шубы, – почему-то считалось, что иначе я их обязательно потеряю. Сверстники же мои, вполне самостоятельно раскладывая по карманам курток разнообразные перчатки-«зайчики», перчатки-«котики», перчатки-«мишки», активно в этом Бабушку поддерживали, дразня меня Машей-растеряшей, и вдоволь забавлялись этим экзотическим приспособлением. Володька, например, тихонько подкрадывался ко мне на прогулке сзади и резко дергал за одну из варежек, отчего резинка буквально обжигала мне спину, а вторая варежка немедленно «втягивалась» в рукав куда-то в район локтя, в результате чего я всю прогулку потом не могла ни вытащить ее, ни согнуть руку. Вытянутая же рукавичка волоклась за мной, словно персонаж мультфильма «Варежка», оттого, естественно, мокла и пачкалась. Резинка благодаря довольно частым подобным манипуляциям быстро вытягивалась (за что мне сильно попадало!), варежки на ней свисали до самой земли, что еще больше развлекало Володьку. Он бегал за мной, пытаясь наступить то на одну, то на другую или – предмет особой гордости! – прыгнуть на обе сразу двумя ногами. И если у него это получалось, а я этого вовремя не замечала, то внезапно больно шлепалась на землю и в своей объемной шубе никак не могла быстро встать сама, чем непомерно веселила одногруппников.

Лично мне нечего было и думать о том, чтобы хотя бы на минуту снять на улице безмерно кусающую лоб шапку. Поэтому к концу прогулки я обычно с остервенением этой самой шапкой терла взмокший, с прилипшей к нему челкой лоб, наблюдая, как самозабвенно орущий и, словно молодой олень, стрелой несущийся навстречу пришедшему за ним папе Руслан срывает с головы свой «петушок», и… ему за это ничего не бывает. Не видя особой разницы между собой и Русланом, я тоже попробовала было походить на улице с голой головой, спрятав шапку в группе за батареей и сказав воспитательнице, что я ее потеряла. И что? Против судьбы, как известно, не попрешь: мне туго-туго затянули под подбородком шарф на капюшоне шубы, так что я перестала видеть что-либо сбоку и почти оглохла, чем с наслаждением и воспользовался ранее описанный Володька, и я окончательно стала посмешищем всех гуляющих. А пришедшая за мной Бабушка, обнаружив, что головной убор утрачен, мало того, что отчитала меня, лишний раз убедившись в том, что она правильно делает, привязывая мне варежки на резинку, так еще и достала дома из шкафа совершенно уродливый синий предмет с огромным помпоном и нелепо длинными ушами, к тому же несколько великоватый, – и вплоть до самой школы это «строение» украшало мою голову, к вящей потехе сверстников.

Правда, была всего одна девочка – Света, которая не упускала случая сказать, как она завидует моему дурацкому синему колпаку. Сама она ходила в изящной, тоненькой розовой шапочке с красивой блестящей брошкой на лбу. Глядя на то, как Света с Катей периодически обмениваются то куртками, то сапожками, то туфельками и как умиленно всплескивают руками их мамы, вечером найдя их переодетыми в вещи друг друга, и даже совершенно спокойно забирают их в этих чужих вещах домой, я, обмирая от ужаса под бременем непонятного мне строжайшего Бабушкиного запрета на подобные акции, решилась презентовать Свете свой ненавистный синий помпон. Катя подбадривала тем, что розовый цвет мне удивительно к лицу, а брошка во лбу оттеняет глубину цвета моих карих глаз.

Нужно было видеть выражение лица моей Бабушки, когда она вечером «высмотрела» меня на прогулке в толпе носящихся и орущих карапузов и увидела в моем лбу эту брошку!

– Это чье? – грозно спросила она меня.

– Светино, – только и смогла пролепетать я.

– А твоя шапка где?

– У Светы. Она ей очень нравится.

– Иди немедленно к Свете и вернись в своей шапке!

– А Свету уже забрали!

И что же вы думаете? Бабушка решительно содрала с моей головы розовое очарование, сунула его в руки ошеломленной воспитательницы, а мне снова до удушения затянула шарф под капюшоном шубы. И мы в полном молчании проследовали домой, где меня немедленно засунули в ванну и с особым остервенением вымыли голову.

Надо ли говорить, что, когда я попросила Бабушку купить мне такие же наручные часики с котиком, как у Лены, я получила решительный отказ?

– Часы – не игрушка, вещь серьезная. Их дарят на совершеннолетие. Именно тогда они становятся тебе по-настоящему нужны, ибо ты начинаешь ценить время, – загадочно сказала Бабушка.

– А совре… шенно… летие – это когда?

– Когда получишь часы, тогда и наступит, – еще более непонятно сообщила Бабушка, и тема была закрыта раз и навсегда. То есть до этого самого «совершеннолетия», которое для меня лично наступило лет в девять. Именно тогда на день рождения Мама вдруг подарила мне прелестные синие часики завода «Чайка»: крохотный кобальтовый кружочек с золотыми стрелочками и циферками крепился на руку изящным коричневым тоненьким кожаным ремешочком. Не успела я прикинуть, какой эффект произведу в классе, небрежно закатав рукав и сообщив всем точное время, как в дело решительно вмешалась Бабушка.

– Ты их потеряешь, – сказала она, забирая у меня часы и аккуратно укладывая их в прозрачную коробочку. – Чуть постарше станешь – отдам, будешь носить.

Но когда я стала «чуть постарше», выяснилось, что… Бабушка забыла, куда она их положила. Искали всей квартирой несколько дней, но, увы, безуспешно. Таким образом, это самое «совре… шенно… летие», которое, по-видимому,уже было у моей одногодки Лены еще в детском саду, ко мне, наверное, так бы и не добрело, если бы я, будучи уже подростком, не догадалась сама купить себе часы… Но это – совершенно другая, отдельная история.

Мы-то сейчас о судьбе, от которой мне просто некуда было деться. Вышеупомянутой Кате отчего-то можно было не есть манную кашу – ее от нее… тошнило. Я, в отличие от Кати, аналогичную реакцию организма не раз доказывала практически, так сказать, делами, но… безуспешно: Катя по-прежнему за завтраком, едва заглянув в тарелку, имела право отодвинуть ее от себя и тихо сказать: «Я это не буду», я же была обязана чуть не вылизать тарелку языком, а иначе неизменно лишалась прогулки. Приходилось, как уже было сказано, идти на всяческие ухищрения, и естественно, что в результате за завтраком я оставалась голодной. Глядя на Вадика, который сразу после того, как нянечка собирала утренние тарелки и чашки, бежал к своему шкафчику, доставал оттуда целую горку сделанных ему мамой бутербродов и затем на глазах у всей собирающейся на прогулку группы с аппетитом с ними управлялся (изредка, впрочем, делясь с друзьями тем, что в него уже не влезало), я тоже стала просить Бабушку выдавать мне с собой дополнительный «сухой паек». Увы! Просьбы эти не находили отклика в жестоком Бабушкином сердце.

– Вас в саду прекрасно кормят!

– Но Вадика тоже в саду прекрасно кормят!

– Ты – не Вадик. Ешь, что дают.

Да-да… То, что я не Света, не Катя, не Вадик и даже не Сережка, я понимала уже очень хорошо! В соревновании «кто дальше плюнет» я честно победила, и папа Сережки меня с этим поздравил. А вот Бабушка почему-то презрительно скривила губы, сказав, что для девочки это весьма сомнительная победа и что, если так дальше пойдет, она отвезет меня в зоопарк и поместит в клетку к верблюдам, где и есть мое подлинное место. Тот же Сережка хвастал, что папа дал ему попробовать пиво. Когда же я попросила Бабушку купить пиво, чтобы я тоже попробовала, она воззрилась на меня, как на чудо морское, и спросила, откуда я вообще взяла, что детям можно его пить?

– Блин! Но ведь Сережка тоже ребенок, как и я!

– Что??? – взревела Бабушка. – Что ты сказала?

– Что Сережка тоже ребенок, как и я…

– Нет, перед этим?!

– Блин…

Неожиданным было то, что Бабушка разразилась каким-то бесконечным потоком слов на тему, как нехорошо девочке ругаться (?) и что каждый раз, когда она будет слышать от меня это слово, будет бить меня по губам. И так меня запугала, что, даже когда на Масленицу в нашем доме целую неделю пекли блины, я старательно изощрялась в эвфемизмах, прося за столом «полить мне сметаной еще одну такую круглую штучку» или «подать, пожалуйста, еще одно солнышко», и все удивлялась, что остальные участники трапезы, произнося слово «блин», по губам от Бабушки так и не получили.

Стоит ли говорить о том, что если кто-то в группе разобьет градусник или чашку, то в лучшем случае выслушает недовольное бурчание нянечки. Вова возьмет со стола воспитательницы фломастеры – «Рисуй, Вовочка!». Но не дай бог те же фломастеры окажутся у меня в руках: «Маша! Никогда ничего не бери с моего стола без спросу!» Сережка весь новенький альбом для рисования, выданный нам на месяц, немедленно, в один присест, изрисовал «войнушкой»: на каждой странице у него рвались танки и снаряды – и ничего! Воспитательница только головой покачала и велела передать маме, чтобы она купила Сережке новый альбом. Я же, увидев новый альбом, немедленно поняла, что он годится для того, чтобы рисовать мультики. Листы были достаточно длинными, чтобы, после того как на каждой страничке нарисуешь одно и то же, только чуть-чуть видоизменяя картинку, затем завернуть каждый следующий рисунок в трубочку, сунуть в нее длинный карандаш и при его помощи быстро-быстро разворачивать и сворачивать свернутую страничку, отчего нарисованное реально начинает двигаться. Я тут же придумала героя и сюжет: моя белочка поднимала и опускала хвостик, двигала ушками и носиком и роняла шишку.

И что?

Альбом отобрали при первой же демонстрации мультфильма Юле, а затем в нелицеприятных выражениях сообщили мне, что в наказание за испорченную бумагу я до конца месяца буду рисовать только на отдельных листочках.

Поскольку я имела наглость возражать, то…

Во всех подобных случаях моя участь была неизменна: меня отправляли в угол. Как и за то, что я «бегаю по группе», при этом Лена, растрепанная и раскрасневшаяся, оттого что бегала за мной, спокойно усаживается переодевать куклу, а я… я почему-то обязательно иду разглядывать побелку в коридоре за шкафчиками. Вплоть до того, что, когда я упала с горки, меня не только отругали, но и заставили до конца прогулки сидеть рядом с воспитательницей. Когда же мой трюк через неделю повторила Катя, то была тщательно ощупана, утерта личным носовым платком воспитательницы и от нее же получила конфетку в утешение.

Кто только и каких только игрушек не приносил из дому с собой в группу! Замысловатые машинки и роботы, которые ездили сами собой, куклы, снабженные гардеробом покруче, чем у сериальной героини, фарфоровые тарелочки и супнички с половничками, усыпанные мельчайшими цветочками – совсем как настоящие, только кукольные… Обладатель такого сокровища на весь день становился центром внимания, и к нему выстраивались целые очереди из просящих «только посмотреть», «только чуть-чуть подержать» или требующих поиграть, аргументирующих свои права словами «раз принес, значит, для всех!». К иным наиболее замысловатым игрушкам проявляла внимание даже сама воспитательница.

Ничего подобного у меня, конечно, отродясь не было. Предметами гордости, сравнимыми с уникальными игрушками моих сверстников, были лишь кубики и две книжки с потрясающими картинками, которые Бабушка привезла мне из своей командировки в Германию. Но… мне строжайше было запрещено не только выносить их из дому, но даже и рассказывать о них.

– У ребят такого нет, – говорила назидательно Бабушка. – Зачем же провоцировать их на зависть?

А когда я в очередной раз рассказывала дома о том, какое невиданное чудо принес с собой сегодня в группу Петька или Руслан, Катя или Леночка, Бабушка с недовольным видом выслушивала меня и тихо бормотала: «Господи, и откуда у людей такие деньги?», а вслух еще раз твердо произносила:

– Ты не Леночка, не Катя, не Петька и даже не Руслан. Имей свое лицо! Они приносят, а ты – нет!

И я, после этого неизменно отправляясь к зеркалу, пыталась понять: а какое же у меня сейчас лицо – свое или чужое? И что значит «иметь свое лицо»? И главное, про какие «такие деньги» вздыхала Бабушка? Ведь она работала целыми днями и получала такие же цветные бумажки, как родители Кати или Руслана: я видела, когда взрослые сдавали деньги воспитательнице на групповую фотографию, – они у всех одинаковые!

Или взять хотя бы день рождения! Все люди как люди родились во вполне приличное время года, когда в детский сад утром можно прийти нарядно одетой, с большим бантом на голове, гордо прижимая к пузу огромный кулек конфет. И за завтраком в торжественной, так сказать, обстановке воспитательница поздравляет лично тебя, дарит тебе подарок от детского сада, и ты потом идешь, важный и торжественный, к каждому столику и раздаешь своим друзьям к утренней запеканке приятный «довесок»: по две-три конфетки, вафельку и печеньку (а кто-то мог себе позволить раздать целые шоколадки, апельсины, мандарины или бананы). Словом, не важно, что – важно, что ты на целый день становишься центром всеобщего внимания: все норовят сделать тебе приятное. И тебе хочется всех порадовать, поэтому кому-то из самых близких друзей перепадает по лишней конфете или печенью, оставшемуся в кульке от «утренней раздачи», а кому-то под большим секретом ты показываешь новехонькие вертолет, машинку или куклу, которую уже подарили тебе родители, бабушки или дедушки. Кроме того, в уголке ты перешептываешься с особо приближенными о том, что «в эти выходные» они «непременно с подарками» должны явиться к тебе домой, аккуратно советуешь им, что бы ты хотела, чтоб они тебе подарили, и под большим секретом выдаешь страшную тайну: мама уже к этому дню «положила в морозильник малиновое мороженое». А остальные, кому не доведется побывать на этом «празднике жизни», тихо завидуют и копят идеи для своего вот-вот наступающего дня рождения. Поверьте мне, я знаю, как это происходит – меня как-то Лена пригласила на свой пятилетний «юбилей» к себе домой.

Но мне пригласить своих сверстников домой на день рождения никогда не представлялось возможным. Ведь именно мне надо было появиться на свет, чуть-чуть не дотянув до сентября! В самое, так сказать, отпускно-дачное время, когда в городе не было ни одного моего «одногруппника», во дворе – ни одной подружки, ни одного внука или внучки Бабушкиных знакомых. В то время, когда они все еще плескались в ласковом южном море или воровали огурцы и яблоки на соседских огородах и в садах под Москвой, мы с Бабушкой уже возвращались в город – у нее начинались педсоветы, собрания, расписания и другая всякая такая подготовка к учебному году в институте, а я либо ездила с ней на работу, либо одиноко слонялась по сумрачной квартире в ожидании ее возращения.

Самое смешное, что даже взрослые члены нашей семьи не всегда могли собраться вместе и отпраздновать мой день рождения. У моей Тети Светы и Дяди Володи на даче была самая «страда», а Мамин отпуск редко совпадал с летними месяцами. Поэтому в период «до» даты, в которую я осчастливила этот свет своим появлением, или «после» нее еще долго тянулись взрослые родные и знакомые с их опережающими или запоздавшими «возложениями». То забежавшая после работы «на минуточку» Тетя оставляла подарок – платье или связанную ею для меня кофту, «потому что мы же с Володей в выходные картошку копать едем». То приехавшая «на кофе» к Бабушке Тетя Рая (или Тетя Тамара) трепала меня по щеке, гладила по голове, целовала в щечку и говорила (в зависимости от даты визита): «Я не смогу/не смогла прийти на твой день рождения, поэтому дарю тебе свой подарок сейчас». И вручала мне в такой вот совсем не торжественной обстановке либо книжку, либо красивую коробочку с конфетами, либо, если ей позволяли деньги, игрушку.

Так, чтобы это было, как дома у Светы, когда сидящие за общим столом дети, уминающие за обе щеки клубничное желе и заедающие его фруктовым салатом с чем-то непонятно-вкусным, что называлось «йогурт», разом вскакивали в восхищении и пели «Happy birthday to you!», приветствуя испеченный Светиной мамой большой торт, на котором горели свечки по числу Светочкиных лет… – нет, так у меня никогда не было.

И если устроить себетакой праздник было совсем не в моих силах, то по крайней мере порадовать вниманием сверстников в детском саду я считала себя вправе.

– Бабуля, – начала я как-то издалека, когда в один из выходных, вдоволь накатавшись с горки и набултыхавшись в снегу, счастливая, разморенная и вспотевшая, лежала в санках, а Бабушка везла меня домой по зимнему лесу, – а почему у меня день рождения летом?

Бабушка была озадачена:

– Ну, понимаешь… так вот получилось… Тебе разве не нравится? Ты же говорила, что лето – твое любимое время года.

– И что, что любимое? На день рождения-то я никогда никого не могу пригласить! И никто из моих друзей никогда меня не поздравляет… По-моему, это как-то неправильно.

– Но у тебя же есть мы, твоя семья. Мы тебя все всегда поздравляем, даже мои знакомые о тебе не забывают! – подавив вздох, сказала Бабушка.

– Это да! Но меня никогда не поздравляют в группе в саду. И я никогда никого ничем не угощаю… а мне бы так хотелось всех порадовать!

Бабушка с минуту помолчала, а потом предложила:

– Если дело только в этом, то у меня есть припасенный для праздников целый пакет вафелек, и ты просто так завтра раздашь их своим друзьям.

И действительно! После прогулки Бабушка, поставив табуретку, достала с самой верхней полки шкафчика на кухне пакет ароматных вафель, строго-настрого запретила мне в него залезать до завтра, чтобы я, раздав их перед завтраком всем друзьям, смогла поесть их вместе с ними.

– И воспитательницу с нянечкой не забудь угостить! – напомнила мне она.

– Ну конечно, бабуль!

Теперь необходимо было соответствовать такой торжественной минуте, а именно – быть такой же красивой, как и настоящие именинники. По этому поводу я неожиданно порадовала Бабушку заявлением, что завтра надену в детский сад клетчатое красное платье (обычно я ходила по группе в шортах и ни в какую не хотела носить никаких юбок). Ничего не подозревающая Бабушка утром даже затянула мне хвост красной резинкой, в то время как я уже стащила и спрятала в карман своего рюкзачка огромный пышный голубой бант-розу, который Бабушка сшила мне к какому-то из праздников в детском саду из упругой нейлоновой ленты. Я даже стерпела отвратительное ощущение сбившейся в дополнительно надетых на меня теплых штанах юбки, не капризничала, а вполне счастливая, буквально вприпрыжку, насколько позволяла мне моя шуба с болтающимися варежками, неслась в детский сад, ощущая, как приятно по спине постукивает мой рюкзачок с угощением и бантом.

Бабушка уже опаздывала на работу и поэтому заводить меня в группу не стала: лишь проследила, чтобы я поднялась по лестнице на свой этаж, помахала мне рукой и ушла.

У шкафчиков, как и каждое утро, всех встречала воспитательница. Увидев меня, она поспешила помочь мне снять рюкзачок, сапоги и шубу.

– Припаздываешь, Машенька, припаздываешь! Ой, какой у тебя сегодня полный рюкзачок! – удивилась она, взвешивая его на руке. – Игрушек, что ли, ты в него набрала? Смотри, потом домой их не сможешь унести – кому-нибудь что-нибудь понравится, и будет опять всеобщая ссора…

И тут она увидела меня в платье.

– Маша! Что это с тобой?

Ответить мне было некогда: я действительно запаздывала на завтрак и ожесточенно копалась в своем шкафчике в поиске туфелек вместо привычных чешек, а затем – в кармашке рюкзачка, чтобы вытащить и расправить свой пышный голубой бант-розу.

– Давай-ка я тебе помогу. – Воспитательница нацепила мне его на хвост, и тут я развязала рюкзачок и достала оттуда большой пакет с вафлями.

– Машенька, солнышко! Так у тебя сегодня день рождения? Ой, как же я забыла…

Тут я немножечко испугалась, твердо помня, что врать нехорошо. И только я хотела ей сказать, что нет, что она ничего не забыла и что мой день рождения летом, а мне просто захотелоськак будто бы в день рождения всех угостить, как она громко, так, что было слышно не только в коридоре, но и в группе, провозгласила:

– Ребята! А у нашей Маши сегодня день рождения!

Поскольку я пришла одной из последних, то из группы высыпали почти все мои сверстники. Одни стали немедленно меня тискать, обнимать, другие – дергать за платье и желать всяческих приятных вещей: Валя пожелал мне много вкусных конфет, Лена – больших и самых ярких воздушных шариков, Дима – такой же паровозик, как у него, а Катя тут же полезла в свой шкафчик и подарила мне огромный апельсин, который ей дала мама.

Говорить что-либо было уже поздно. Некоторое неприятное чувство, которое зашевелилось во мне во время их бурных поздравлений, свернулось и угасло под напором обрушившегося на меня счастья. Тем более что воспитательница проникновенным голосом внезапно сказала:

– Я тоже тебя поздравляю, расти большой, послушной, умненькой и красивой, на радость мне и бабушке. Ты очень хорошая девочка и просто умничка.

Тут уж я совсем растаяла – ведь никогда раньше она мне такого не говорила!

Подхватив пакет с вафлями, воспитательница пошла в столовую:

– Дети, завтракать и поздравлять Машу!

Все дружно побежали занимать свои места за столами, но мне воспитательница сесть на место не позволила. Стоя рядом со мной перед всеми – и все смотрели на меня! – она наговорила еще много-много таких хороших слов, что я все удивлялась: зачем же она их так долго скрывала и где они в ней помещались?

Затем она торжественно вручила мне большую книжку в гладкой, блестящей, снимающейся обложке, с удивительными картинками. Называлась книжка «Моя первая русская история». И все в это время так дружно аплодировали, что мне даже стало неловко и поскорее захотелось сесть на свое место. Но оказалось, что пока этого еще нельзя.

– А теперь Маша раздаст вам всем свое угощение. – Воспитательница вручила мне пакет с вафлями. – Но сладкое мы едим только после того, как будет съедена манная каша!

Пока я, подходя к каждому, отсчитывала по две вафельки на физиономию, воспитательница, еще раз заглянув в тарелки, громко провозгласила:

– Поскольку, Маша, ты манную кашу не любишь, то в честь дня рождения я разрешаю тебе ее не есть. Но – только сегодня!

Вот это да! Такого шикарного подарка я просто не ожидала! Прямо чуть пакет из рук не выронила.

И тут со своего места стал активно тянуть руку Вадик. Он так старался, чтобы Марья Степановна его заметила, что даже покраснел от натуги.

– Что тебе, Вадик?

– Марья Степ… ан… овна, – заторопился, глотая слова, Вадик, – Марья Степ… ан… овна! Но она же… она же… не позавтракает… она же… она же… останется голодной.

– Ну, выпьет чай с хлебом с маслом и сыром и закусит вафелькой. До обеда хватит.

Но Вадик не унимался:

– А можно… можно… можно я ей дам… бутерброд?

– Смотри-ка, какой ты заботливый и хороший друг! – сказала Марья Степановна. – Ну, дай.

Вадик вихрем сорвался с места и помчался к своему шкафчику. Вернулся он с целой горкой бутербродов, развернул их на моем столе и сказал:

– Вот… это тебе… все… ну, я только вот этот возьму… один… с этой колбасой… или нет, вот с этой… – Тут он глубоко задумался, и его пухлые щечки порозовели от натуги.

Он помедлил несколько секунд и вдруг, решившись, подвинул мне всю горку:

– Нет! Это все тебе. Я манную кашу могу есть. И потом, мама мне каждый день такие делает, а тебе – нет.

Да, такого дня рождения у меня еще не было! Три разных сорта колбасы, куриное мясо и ветчина! И пока все скребли ложками по тарелкам, я, не торопясь и разжевывая каждый кусочек, чтобы запомнить вкус, уминала эти бутерброды, размышляя над тем, почему мама Вадика каждый день может снабжать его такими вкусностями, а моя Бабушка – только по большим праздникам.

А потом мы все дружно хрустели моими вафлями. В пакете их оказалось так много, что в конечном итоге можно было раздавать и по три штуки, но Марья Степановна решила, что по третьей вафле мы все съедим после обеда, и скомандовала собираться на прогулку.

Что это был за день! Все, даже те, кто не слишком охотно играл со мной раньше, наперебой непременно хотели, чтобы я взяла посмотреть их игрушку или покачалась с ними на качелях. За обедом Руслан, увидев, как я смотрю в тарелку с рыбным супом, совершенно бескорыстно предложил мне свою помощь: если я такой суп не люблю, то он охотно съест его за меня. А ближе к вечеру ко мне подошли Катя и Света и спросили, когда я намерена праздновать свой день рождения дома и не хочу ли я их пригласить?

– Мы тебе подарок принесем, – сказали они, и две пары глаз в напряженном ожидании буквально буравили меня насквозь. – Что ты хочешь, чтобы мы тебе подарили?

Тут я совсем растерялась, и снова нехорошее чувство зашевелилось похолоданием где-то в районе желудка.

– Не знаю, – сказала я. – Бабушка придет – спросим.

Но Бабушка все не приходила и не приходила. Уже стемнело, на площадке зажглись фонари. Родители забрали Леночку, Руслана, Вадика, причем мама похвалила его за то, что он поделился со мной бутербродами, и тоже поздравила меня: покопавшись в своей объемной сумке, она подарила мне красивый маленький календарик с Крокодилом Геной и Чебурашкой. Уже за Катей и Светой пришли папы, и, уходя, они взяли с меня честное-пречестное слово, что завтра я непременно скажу им, когда они должны прийти ко мне в гости. А Бабушки все не было и не было.

– Что же это твоя бабушка так припозднилась? – поглядывая на наручные часики, спрашивала воспитательница. – Знаешь, пойдем-ка в группу, а то что-то стало очень холодно.

Мы снова поднялись в группу, воспитательница устроилась за своим столом, а я, не снимая сапог и только расстегнув шубу, сидела в коридоре возле своего шкафчика и думала о том, что теперь как-то надо будет попросить Бабушку приготовить что-то вкусное, когда в субботу или воскресенье к нам придут Света с Катей.

Наконец на лестнице послышались торопливые шаги, запыхавшаяся Бабушка влетела в коридор со словами:

– Маша, срочно одевайся, а то уже совсем поздно!

– Ничего-ничего, – с не очень приветливой улыбкой произнесла вышедшая из группы Марья Степановна. – Главное, что мы вас дождались.

– Сессия, – устало улыбнулась Бабушка. – Аврал.

– Да, я понимаю, – кисло протянула воспитательница и подала Бабушке мою огромную красивую книгу. – Вот, не позабудьте.

– Что это? Зачем?

– Ну как же, – все еще улыбаясь, сказала Марья Степановна. – Это Машин подарок ко дню рождения.

– А не рано? – Бабушка как раз трудилась над затягиванием шарфа под моим подбородком. – У нее же день рождения летом, я поэтому даже не сдавала денег на эти книжки.

– Как летом?

– Летом, в августе. Так что вы книжку-то возьмите, а то потом на чей-нибудь день рождения и не хватит.

– А что же мы тогда праздновали сегодня?

– Вы сегодня что-то праздновали? – Бабушка была удивлена не меньше воспитательницы.

Обе они пристально посмотрели на меня, и под их взглядами из моих глаз сами собой потекли слезы.

– Зачем же ты, Маша, нам всем соврала? Ведь все дети тебя так искренне поздравляли! Вадик даже тебе свои бутерброды отдал!

И тут мне стало совсем страшно. Я представила себе, что завтра перед всей группой Марья Степановна объявит, что никакого дня рождения у меня не было, что я всех обманула и что Вадик зря потратился на меня своими бутербродами, а его мама – календариком… От этой картинки весь коридор со шкафчиками внезапно покачнулся у меня перед глазами, и… последнее, что я слышала, это был Бабушкин вопрос:

– А вы не пробовали проверять, когда у ребенка день рождения? Даже если она вам сама об этом сказала?

О чем далее шел разговор, я не знаю, потому что очнулась я от какого-то мерзейшего запаха, который бил мне в нос.

Красная, сердитая Бабушка и такая же красная, но заплаканная воспитательница обе внимательно смотрели на меня.

– Так, – скомандовала Бабушка. – Нашатырь больше не нужен, можно идти домой. Вставай, Маша, а то уже поздно. Всего доброго, Марья Степановна.

Мы вышли молча. Я понимала, что Бабушка очень сердится, но не понимала – на кого? Если бы на меня, то она бы уже тридцать три раза рассказала мне, какая я врунишка, как нехорошо я поступила и как ей за меня стыдно. Но Бабушка молчала, а между тем мне очень хотелось спросить, взяла ли она подаренную мне «Мою первую русскую историю» и что же теперь будет? Пойду ли я завтра в детский сад? А если пойду – то не заставит ли меня Марья Степановна перед всеми извиняться? И самое главное – что делать с тем, что Катя и Света собираются прийти ко мне на день рождения домой в субботу или воскресенье! Да еще с подарком!

Но я боялась. Сама не знаю чего… С одной стороны, я действительно не врала – я же никому так и не сказала, что у меня день рождения, все они так решили сами. Но с другой… С другой стороны, надо было, наверное, остановить их всех, сказать им, что я просто хотела всем сделать приятное и тем самым хоть чуть-чуть побыть на месте тех, кто родился в положенное время года… Надо было их всех остановить, и… я почему-то этого не смогла. Почему?

– Нам с тобой нужно купить хлеба – не с чем будет ужинать, – наконец произнесла Бабушка. – Булочная, однако, уже закрыта. Придется идти в универсам.

И мы так же молча свернули к какому-то большому сияющему магазину.

Магазином в привычном для меня понимании этого слова его теперь назвать было сложно. Наш старый универмаг, в котором раньше стояли витрины, прилавки и – предмет моего самого пристального интереса! – кассы, за которыми в прозрачных кабинках сидели суровые тети в очках и беспрестанно стучали пальцами по клавишам, время от времени отрывая и отдавая покупателям маленькие бумажные квадратики, совершенно преобразился! Теперь он стал похож на большой склад, по какому-то странному принципу поделенный на секции. И если раньше в нем все было понятно: игрушки и все детские товары, например, на втором этаже, а, скажем, все ткани, нитки и спицы – на последнем, то теперь молочные продукты соседствовали с лопатами, а автомобильные запчасти продавались аккурат рядом с нижним женским бельем. Мы долго-долго плутали среди этого хаоса и вдруг вышли к огромному стенду, на котором помещалось очень много игрушек.

– Так… а вот и хлеб, – сказала Бабушка. – Стой здесь и никуда не уходи, я буду вот тут… Смотри, видишь?

– Ага. – Я едва повернула голову, с трудом заметив, что пекарня располагается сразу за стенкой секции игрушек. Мне было совсем не до этого!

Я просто обомлела перед этим игрушечным великолепием! Паровозики, блестевшие отчищенным серебром запчастей, разноцветные машинки, куклы, почти настоящие самолеты, только маленькие, всевозможные Барби в роскошных вечерних платьях, совсем «всамделишные», пугающие своей похожестью младенцы с запасами ползунков, распашонок и пеленок, кукольная мебель, посуда, игральные карты, настольные игры… и – мягкие игрушки! Мягкие игрушки, которых у меня никогда не было.

Нет-нет, не подумайте, я не была обделена! У меня была юла, отданная соседкой Зинаидой Степановной ко дню моего приезда из дома ребенка. Поскольку под красной ручкой у нее был зубчатый железный стержень, мне все казалось, что это такое специальное детское сверло. Из всех своих маленьких силенок нажимая на ручку, я думала, что с его помощью смогу просверлить в полу маленькую дырочку, заглянуть в нее и проверить: права ли Бабушка, утверждавшая, что люди, живущие под нами, страшно сердятся, когда я бегаю по квартире.

Кроме того, у меня была кукла-невеста. Она попала ко мне аккурат с той свадебной машины, которая увозила в загс мою Тетю и будущего Дядю Володю. Отбушевавшие торжества не помяли ее нарядного пышного белого платья и очаровательной короткой фаты, кокетливым веночком прикрепленной к почему-то синим волосам.

Но играть этой куклой я боялась. Во‐первых, потому, что мы с ней долгое время были… одного роста. Во‐вторых, она… ходила и разговаривала: если поставить ее на пол, поднять ее руку и легонько потянуть, то кукла послушно переставляла по паркету свои аккуратные белые туфельки, хлопала ресницами и тоненьким однообразным голоском без всякой интонации говорила «мама». При этом двигалась она с совершенно немыслимой для меня «черепашьей» скоростью, и малейшее убыстрение моих шагов приводило к тому, что кукла со страшным грохотом падала лбом в пол. В этот момент из кухни непременно вылетала Бабушка, подхватывала куклу, оправляла ее смявшееся белое платье и сбившуюся фату и начинала долгий разговор о том, что, какие бы игрушки ни попали в мои руки, от них не останется «рожек да ножек». Рожек у куклы я так и не нашла, сколько ни искала, а ее мощные ножки, немногим уступающие по толщине моим, еще надо было уметь выломать! Пару раз так «прогулявшись» с ней по квартире, я заскучала и от ее какого-то пугающе-неживого вида, и от однообразия этого «аттракциона». Кукла долго еще сидела, старательно тараща свои голубые глаза, на полке над моей кроватью, а потом Бабушка убрала ее в целлофановый пакет в шкаф – «чтоб не пылилась».

А еще у меня была гигантская неваляшка Надя – ее мне в неожиданном порыве душевной щедрости презентовала соседка с первого этажа Нина Ивановна. Изначально, конечно, огненно-оранжевая красавица была Машей. Но этот факт меня непонятным образом раздражал – не много ли Маш на одну нашу небольшую квартирку?

Правда, какое-то время это было удобно.

– Маша, – кричала, например, Бабушка из кухни, – иди мыть руки!

Руки я мыть не любила и поэтому решала, что сейчас Бабушка зовет неваляшку. Тем более что с ней мы тоже долго были почти одного роста. И поэтому, когда минут через пятнадцать в комнату влетала разъяренная Бабушка и кричала: «Маша! Ну что, я за тобой бегать должна? Сколько можно тебя звать?», я с самым невинным видом указывала на неваляшку и спокойно отвечала: «А она не хочет!»

Но скоро я заметила, что Бабушка от этого впадает в неконтролируемую ярость, и руки мыть все равно приходится. Так сама собой окончательно отпала необходимость в наличии в квартире двух Маш.

И неваляшка стала Надей. Но все равно за ее бесполезность и строптивость я ее недолюбливала. Дело в том, что ее практически невозможно было уложить спать, поскольку она была отчетливо сильнее меня. Я приходила к ней со своим одеялом и подушкой, стелила ей из тряпочек мягкую постельку, гладила по голове, ложилась рядом, показывая, что я тоже укладываюсь спать, – ни в какую! Когда же я осторожно пыталась пригнуть ее к земле, она вырывалась и, некоторое время покачавшись, неизменно выпрямлялась, словно солдат на посту, отчего все время казалось, она меня нарочно дразнит. Через какое-то время наши с ней отношения стали напоминать скорее ожесточенную схватку, нежели невинные детские игры. Я бросалась на нее всем телом, давя к земле, а она, круглая, обтекаемая, сперва отбрасывала меня, а когда я стала постарше и потяжелее – каким-то непостижимым образом все время издевательски выскальзывала, выворачивалась и, все так же неизменно улыбаясь всем своим круглым ликом, снова покачивалась, словно «подначивала»: «Нет, ты не заставишь меня делать то, чего я не хочу!»

Но однажды мне все же удалось ее победить! В одну из таких потасовок неваляшка… треснула. В образовавшуюся в ее широченной юбке треугольную прореху стал виден огромный тяжелый блин, на котором лежал… колокольчик. Колокольчик в моих руках зазвонил тоненьким веселым голоском, а непонятный тяжелый блин этот я вытащила и… о чудо! Надя покачнулась и легла. Сама! Я постелила ей на подоконнике, заботливо укрыла ее цветной тряпочкой, и… больше она меня никогда не интересовала.

Зато пластмассовый Паровозик радовал меня своим послушанием – он возил все: на улице – песок, листики, камушки и улиток, а дома – печенье, яблоки и конфеты. Игрушки из «Киндер-сюрприза» уезжали на нем в самые далекие фантастические страны, располагавшиеся в неожиданных местах: в кухонном шкафу среди кастрюль, в Бабушкином шифоньере, под ванной и даже за унитазом. Ибо преимущество Паровозика было в том, что он не нуждался в рельсах и поэтому мог ездить не только по полу или по столам, но и по стенам, и если бы я дотянулась до потолка, то и там ему не было бы препятствий! Спал Паровозик в специально построенном мной из подаренного Тетей Раей конструктора домике-гараже.

На нем очень любила кататься Худая Обезьянка. Я сейчас даже не вспомню, откуда она взялась – такое ощущение, что это пластмассовое чудо было у меня всегда. Самой замечательной особенностью этой игрушки было ее хроническое озорство! О, мы с ней очень понимали друг друга! Из-за того, что не только ее длинный хвост, но и все четыре ручки-лапки были загнуты крючком, Худую Обезьянку можно было подвесить во всех самых неожиданных местах нашей квартиры! Ее обнаруживали зацепившейся за штору (не спрашивайте только, кто ножницами проделывал для этого в ткани специальную маленькую дырочку!), свисающей с ручки входной двери; она болталась вниз головой над ванной среди постиранного белья и лукаво улыбалась Бабушке с ее настольной лампы; ее можно было увидеть на вешалке среди пальто или качающейся на креплении для туалетной бумаги; она с грохотом обрушивалась Тете под ноги, внезапно отцепившись от зеркала в ванной, прыгала на Бабушку с крючка кухонного полотенца или щекотала коленки из-под гладильной доски. Общения с ней не избежал даже Бим: зацепившись за его ошейник хвостом, она сопровождала его везде до тех пор, пока рассердившаяся Бабушка не замечала, как мучается наш кроткий пес, и с ворчанием не возвращала Обезьянку на гвоздик коврика на стенке, у которой стояла моя кровать. Но висеть там Обезьянке было скучно, и через какое-то время она снова отправлялась осваивать просторы нашей двушки, обнаруживая свое присутствие в самых неожиданных ее местах. Бывало, ее снимали даже с люстры! А однажды она до смерти напугала Бабушку, которая, не подозревая подвоха, открыла холодильник и от неожиданности выронила из рук упаковку яиц: зацепившись за решетку, Худая Обезьянка раскачивалась между полками. Это происшествие окончательно переполнило чашу терпения всех оставшихся без утренней яичницы домашних, и проказницу «изъяли из обращения». Мне стоило больших трудов и недели времени, чтобы найти, куда же ее спрятали. Но как только мне удалось вызволить ее с самой верхней полки платяного шкафа, из-под груза постельного белья, она тут же забралась в буйно цветущий куст китайской розы и спряталась там, зацепившись за ветку, в обильной листве так хорошо, что поливавшая свое любимое растение Бабушка не сразу ее заметила. Когда же ее местопребывание все же было выявлено, мне, под угрозой манной каши каждое утро, пришлось поручиться за свою «хулиганствующую» подружку честным-пречестным словом, что она больше не будет безобразить, и только так Худая Обезьянка смогла вернуться в привычную игрушечную компанию.

Не менее любимым был Фиолетовый Заяц на колесах и длинной палке – я таскала его за собой на всех прогулках. Чего он от меня только не натерпелся! Им я пыталась сбивать дикие яблоки и груши в нашем лесу, при его помощи таранила муравейники, он уходил в далекий заплыв за утками на нашем лесном озере, и его вылавливали потом отважные любители рыбной ловли… А пластмассовая Желтая Лодочка, принесенная мне Дедушкой Морозом на Новый год, каждый вечер вместе со мной отправлялась в опасное плавание в ванной, имея на борту пассажира (или матроса/капитана – в зависимости от обстоятельств) – ушастого Мышонка в красном костюме и со шпагой. Пробиваясь сквозь ледяные торосы земляничной пенки или борясь со штормом, причиной которого были мои непослушные ноги, как подводная лодка, уходя на глубины или сражаясь в опасном морском бою с щеткой-лягушкой, моя Лодочка с ее отважным пассажирокапитаном из всех самых нестандартных ситуаций выходила победительницей.

Какое-то время мое внимание активно занимал кем-то мне подаренный набор «Доктор Айболит». Из синей книжки, в которой были собраны занимательные истории про Тараканище, легкомысленную Муху и глотающего солнце Крокодила, я хорошо знала про доброго доктора, который сердобольно поил микстурами всех обитателей тропического леса. Как же я ему завидовала! Ведь поле моей доброты было по сравнению с ним серьезно сужено: из всех экзотических животных у меня имелся только Бим, мухи и принесенные с озера улитки. Бим быстро понял, чем грозит ему моя трогательная забота о его здоровье, ибо, пользуясь его безграничной терпимостью, я однажды забинтовала ему пасть. И поэтому при первом появлении в моих руках шприца или трубочки для прослушивания сердца Бим убирался глубоко под Бабушкину кровать и смотрел на меня оттуда виновато помигивающими глазами, вызывавшими у меня подозрения в том, что он теряет зрение и ему нужны очки. Мухи стремительно улетали, как только я начинала убеждать их в том, что уколы – это совсем не больно, а улитки прятались глубоко в раковины, как только я брала в руки специальную лопаточку, чтобы проверить, не болит ли у них горло. Через некоторое время лечить мне стало совсем некого, и… я занялась другими, не менее важными, делами.

Наиболее важным делом, требовавшим моего особого душевного настроения, было складывание привезенных из Бабушкиной командировки в Германию деревянных кубиков с яркими, непонятно каким образом державшимися на них картинками, упакованных в такой же деревянный таинственный сундучок с секретным замочком. Было целым особым действом отнести этот сундучок не куда-нибудь, а именно на подоконник, чтобы передо мной обязательно было небо, и осторожно нажать на специальную пружинку, чтобы сам собой отскочил язычок замочка, и… я погружалась в волшебный мир шести картинок.

Двух картинок я уже не помню… На одной получалась Белоснежка в окружении гномов, на другой – танцующее с Красавицей на балу Чудовище. Мне они ни о чем не говорили – этих мультиков в то время я еще не видела, и книжек мне таких никто не дарил.

Но вот «Золушку» вечерами перед сном мне часто читала Бабушка. И поэтому я с особым трепетом перебирала грани кубиков, в предвкушении в очередной раз увидеть, как бедной девушке, стоящей в растерянности с метлой у очага, мыши и птицы преподносят сшитое ими роскошное золотое платье. Не торопясь, смакуя подробности, тщательно разглядывая каждую мельчайшую детальку, я складывала эту картинку и, глядя в небо, надолго задумывалась… о том, что я тоже хотела бы такое платье, и о том, что у меня его никогда, наверное, не будет, ибо у меня нет ни мышек, ни птичек. Мне приходило в голову, что, наверное, Дядя Митя – сосед Тети Вали, к которой мы летом ездили в деревню, – знал, что делал, когда ставил по всему своему немаленькому дому мышеловки, а на огороде – огромное лохматое чучело, на котором попарно, весело чирикая, восседали разные птицы. Вероятно, он тоже хотел, чтобы маленькие портные сшили ему новый хороший костюм для того, чтобы ездить в город на рынок продавать мясо. Чтобы хоть как-нибудь получить такое золотое платье, я как-то специально затащила Бабушку в зоомагазин и совсем не поняла, почему она так нервно отреагировала на мое предложение купить несколько птичек или мышек, которые весело резвились в клетках, крутя цветные барабанчики и съезжая с разноцветных пластиковых горок. От них же была бы дома очевидная польза не только мне: Бабушке не пришлось бы часами сидеть за своей швейной машиной, «сочиняя» себе из двух старых новое платье к очередному празднику.

Но самая главная картинка, надолго погружавшая меня в грезы, – Питер Пен, который вольготно парил в воздухе над Кенсингтонскими садами на пару с подругой Венди. Под эту сказку я засыпала много вечеров подряд, знала в ней каждую строчку, каждую картинку, каждый поворот или подробность сюжета! Положив на место последний кубик и в очередной раз захлебнувшись восторгом от получившегося прекрасного вида, я опиралась локтями на подоконник и, глядя в небо, представляла, что это не он, а я вылетаю в окно и, раскинув руки, взмываю к солнцу… Эта картинка была со мной и в тот момент, когда передо мной ставили тарелку с манной кашей или запеканкой, и когда начинали ругать и ставить в угол, и когда укладывали спать как раз в самый интересный момент «взрослых» рассказов, и когда по телевизору шел самый интересный фильм, который мне непременно надо было посмотреть. Часами сидела я так, грезя о безграничной свободе от скучных обязанностей подметания пола, вытирания пыли, мытья посуды, заучивания букв и цифр, ожидания Бабушки в очередях…

Но долгое затишье в моей комнате вызывало некоторое Бабушкино беспокойство. Она прибегала ко мне с вопросом «все ли в порядке?». И каждый раз, не рискуя оставить меня наедине с моими сладкими мечтами, на всякий случай сразу находила мне какое-нибудь то самое «важное дело», неумолимо извлекавшее меня из сладкого виде́ния солнечных лугов, в которые уводила меня моя разыгравшаяся фантазия.

Не думайте, у меня даже была кукла Барби! Ну, или, вернее, не совсем Барби, а как теперь, будучи взрослой, я понимаю, ее довольно некачественная копия. Но тогда для меня это было не важно: для меня она была Барби, которую звали… Кассандра. Вот ее как раз мне подарили на день рождения, счастливо пришедшийся на августовский день пребывания в деревне у Дяди Мити и, соответственно, на кучу родственников вокруг, которые, сложившись, и «выдохнули» мне этот подарок… Конечно же, имя ей было присвоено в честь знаменитой цыганки из Бабушкиного сериала, поскольку грива моей красавицы, наряженной в фиолетовое вечернее платье с пышнейшей юбкой, была черна как смоль. Судьба у нее была соответствующая всем приключениям «долгоиграющего» «телевизионного мыла», которую я добросовестно воспроизводила каждый день после просмотренной накануне вечером очередной серии. Доблестный красный ушастый Мышонок храбро сражался, отстаивая ее честь от покушений многочисленных врагов, Паровозик стремительно увозил от разнообразных погонь, а Лодочка неизменно доставляла ее к венцу, где крокодил из «Киндер-сюрприза» вручал ее руку с огненно-красным маникюром смущенному «мушкетеру».

Но беда была в том, что ни одну из этих игрушек я не могла положить с собой спать – правда-правда, я пробовала! Из Лодочки и Мышонка еще долго после купания вытекала вода, о Паровозик я поцарапала щеку, игрушки из «Киндера» терялись в постели, а Барби была слишком нарядной и слишком несчастной, чтобы ночами выслушивать еще и мои горести. Остается загадкой, почему никто из взрослых никогда не дарил мне мягких игрушек, но факт оставался фактом: друга у меня не было.

И тут, пока Бабушка, видимо, стояла в очереди за батоном, среди всего великолепия разнообразных игрушек я увидела именно его!

Он сидел в конце полки, свесив с нее мягкие белые ножки, обтянутые штанишками в сине-белую клеточку. Его передние белые лапки были приподняты и словно специально протянуты именно ко мне открытыми клетчатыми ладошками, а наивно распахнутые пуговки-глаза смотрели мне прямо в душу. И я представила, как бы я обняла его, а он меня…

Словно завороженная, я не могла оторвать от него глаз. Мишка, маленький плюшевый белый Мишка в комбинезоне в сине-белую клеточку с кармашком на груди и малюсенькой кепочкой между ушами… Я баюкала бы его, пела бы ему песенки, а он бы терся о мою щеку своим шелковистым мехом, и в его клетчатое, как и комбинезончик, ухо я рассказывала бы ему все свои приключения и фантазии.

– Что ты, девочка? Тебе что-то показать? – Продавщица явно скучала, кроме меня, возле игрушечной секции в этот вечер не было никого.

– Мишку, – одними губами выдохнула я. – Мишку в комбинезоне.

Продавщица лениво прошествовала вдоль всего стенда, с некоторым презрением к моему выбору сняла вожделенного Мишку с полки и посадила его на прилавок.

– Можно? – Я даже боялась протянуть к нему руки.

– Конечно, посмотри. – Она явно рассчитывала хоть на какую-нибудь покупку за этот длинный день и потому была излишне добра.

И я взяла его в руки.

Нет, вру, это не я взяла его в руки – он сам забрался в мои ладошки и немедленно приник к моей щеке. Обнимать меня ему было неудобно: шуба, шапка, шарф, клятые варежки до полу… Но он все равно смог – его мягкие белые лапки с клетчатыми ладошками гладили мое лицо, и он словно говорил: «Ну, вот мы и встретились». Я застыла, боясь пошевелиться, боясь уронить его, боясь потерять это очарование нашей с ним внезапной встречи…

– Ну вот, молодец, – раздался над ухом Бабушкин голос. – Никуда не ушла. Я купила хлеб, пойдем домой, а то уже совсем поздно.

И тут она увидела его.

– Отдай, пожалуйста, обратно игрушку, и пойдем домой, – усталым голосом попросила она. – Я еле держусь на ногах, а завтра рано вставать.

Но я не могла, понимаете, не могла его отдать! Я стояла, прижимая его рукавами шубы, и умоляюще смотрела на Бабушку.

– Что ты на меня смотришь. – Бабушка явно начала раздражаться. – Отдай, пожалуйста, игрушку, и пошли… У меня все равно нет денег его купить!

– Он недорого стоит, – аккуратно подсказала продавщица и указала на ценник возле того места, где сидел мой Мишка.

Бабушкины глаза скользнули по полке, обдали продавщицу холодом и снова обратились ко мне:

– Маша, пожалуйста, я тебя прошу, отдай тете игрушку, и пошли.

Второй раз за этот день из моих глаз молча потекли слезы. И тогда Бабушка совсем рассердилась:

– Ты меня слышишь? Идем домой…

Все происходило замедленно, словно в дурном сне: перегнувшаяся через прилавок продавщица мягко вытащила из моих рук моего Мишку, Бабушка нахлобучила мне мой противный синий колпак, взяла за руку и потянула за собой. Мои ноги автоматически шли, а глаза… глаза видели, как осунувшегося, как-то сразу смявшегося и понурившегося Мишку не очень церемонно водрузили обратно на полку, и он неловко, боком смотрел мне вслед погрустневшими глазами-пуговками до самого того момента, пока мы с Бабушкой не повернули за полки с кастрюлями.

На улице Бабушка вдруг начала на меня кричать:

– Прекрати плакать, слышишь? Если тебе так понравился Мишка, закажи такого же Деду Морозу, благо до Нового года осталось совсем чуть-чуть.

Я, может, и хотела бы перестать, но слезы сами текли и текли, и я ничего не могла с собой поделать. Я не хотела такого же, я хотела именно этого… Мне не нужен был другой – мне нужен был именно он, но Бабушка, видимо, этого не понимала. Как мог не понять бы, наверное, и Дед Мороз – мало ли Мишек заказывают ему дети! Вполне мог бы и перепутать… Принес бы мне какого-нибудь другого. Или похожего – до этого самого Нового годамоего Мишку уже кто-нибудь мог бы и купить…

Я молча плакала всю дорогу. Я плакала, когда мы ужинали, я плакала в ванной, и Лодочка с Мышонком очень удивлялись, что сегодняшним вечером остались без морских сражений за честь Кассандры… Я плакала, даже когда забралась в свою постельку, поэтому раздраженная Бабушка даже не стала читать мне книжку, а просто включила ночник и, коротко бросив: «Спи!», ушла.

Я слышала, как она, вздыхая и шепотом чертыхаясь, убирает на кухне, как гасит свет и идет в ванную, переодеваясь в ночной халат. Затем скрипнула дверь – видимо, Бабушке что-то понадобилось в шкафу, стоявшем в моей комнате.

Я крепко зажмурила глаза, чтобы она подумала, что я сплю. Но она так не подумала, потому что предательские слезы все текли и текли, и я сама уже от них устала, но не знала, где они выключаются и когда они сами кончатся.

Тихонько подойдя к моей кровати, Бабушка тяжело опустилась на краешек, положила мне на лоб руку…

– Ну, чего ты так расстроилась? – тихонько спросила она.

Я не смогла ей ответить – слишком много слов мне для этого бы потребовалось! – и только поглубже зарылась лицом в подушку. Нет, я не обижалась на Бабушку и совсем не не хотела с ней разговаривать. Я просто не могла: оставшийся там, в магазине, Мишка, «обманный» день рождения и расплата за него завтра, когда я приду в детский сад и все будут смеяться надо мной и никто больше не захочет со мной даже разговаривать… Тут уже я не выдержала и разревелась в голос.

Бабушка вынула меня из кровати, посадила на руки, прижала к себе, прикрыв одеялом, чтоб я не подмерзла, и стала тихонько покачивать.

– Спи, глупая… Чтобы у тебя в жизни большего горя, чем этот Мишка, не было… Спи… давай, закрывай глазки…

Свернувшись калачиком на ее коленках, угревшись и ухом слыша, как в Бабушкиной груди постукивает сердце, я потихоньку стала «оттаивать», и от всего-всего произошедшего за этот длинный и тяжелый день у меня остался только… страх.

– Бабушка, – шепотом спросила ее я. – А я завтра пойду в детский сад?

– Нет, милая. – Бабушка тяжело вздохнула и посмотрела на часы, висевшие на стенке в моей комнате. – Завтра мы с тобой поедем… рано и далеко…

– А куда?

– За гуманитаркой… Куда-то опять к черту на рога… Так что спи, деточка… Нам с тобой рано вставать… И я пойду спать. А то я очень устала. Хорошо?

Мысль о том, что расправа надо мной за мою невольную ложь откладывается хотя бы на один день, совсем «отпустила» мои накаленные нервы… Бабушка аккуратно переложила меня в кровать, плотно укрыла, поцеловала и сказала:

– Спи… Завтра тяжелый день, и нам с тобой понадобится очень много сил.

– А ты не можешь оставить меня дома? – уже почти засыпая, спросила я.

– Нет, деточка. – Бабушка опять тяжело вздохнула. – Я должна тебя «предъявить».

Я хорошо знала, что такое «гуманитарка». Бабушка все еще оставалась моим опекуном, в том числе и из соображений «выживания»: пособие на меня в таком случае было больше, шли какие-то льготы, а однажды каким-то чудом мы даже получили с Бабушкой путевку в Гурзуф, о чем речь пойдет в свое время и в своем месте. В том числе поэтому мы и подпадали под американскую гуманитарную помощь, за которой один раз в полгода ездили в разные концы города с огромным ворохом бумаг, выстаивали там какие-то немыслимые шумные очереди, в результате чего и получали так называемый «паек». Я не просто так не любила манную кашу – Бабушка по преимуществу была вынуждена варить мне ее из того сухого молока в блестящих серебристых пакетах, которое нам выдавали. Пойло, я вам скажу, оказывалось замечательно мерзкого вкуса – от одного запаха начинало тошнить! Гречка и мука редко обходились без копошащихся в них представителей флоры и фауны, прогорклость сливочного масла провоцировала изжогу даже у меня, и поэтому Бабушка его терпеливо перетапливала, сама себе вслух тихонько рассказывая, что «топится оно как-то не так…». В редких случаях к этому набору добавлялось «лакомство» – так называемое «шоколадное» масло, которое при всей моей любви к какао-бобовой продукции я лично на дух не переносила. Более или менее пригодными в пищу были лишь несколько банок сгущенки, конечно, смущавшие своим «зернистым» составом, но по крайней мере не такие травматичные для вкуса. И ко всему этому неизменно прилагались одна-две совершенно загадочные серебристые, гладкие и без всяких надписей высоких консервные банки с пластиковыми крышками. Их содержимое представляло собой рыжеватую, тяжелую, тягучую субстанцию, назначения которой никто не понимал и потому, при всей тогдашней голодухе, просто не ел. Они накапливались у Бабушки под кроватью, и вспоминали о них только тогда, когда Бим, спасаясь от моих «лечебных процедур», гремел ими, распихивая их лапами. Стояли они у нас много лет, куда потом девались – не помню, а вот что это было такое, я узнала, только будучи взрослой: американское арахисовое масло.

Ко всему этому обязательно прилагался какой-нибудь «предмет гардероба». Таковым, например, явился коричневый вязаный жилет с двухцветными фигурными, совершенно игрушечными пуговицами, который мне так нравился, что… я его не носила. Вынимая из шкафа, меряя его перед зеркалом, я вспоминала картинку из какой-то книжки, где дедушка в очках в почти таком же жилете уютно сидел в свете горящего камина в глубоком кресле в окружении внуков и явно собирался рассказывать им сказку. И я представляла себя сидящей у ног такого дедушки на маленькой скамеечке и слушающей длинный рассказ про подвиги каких-нибудь богатырей и как огонь от камина мягко пригревает мне спину, а где-то за стенкой тихонько шебуршит мышь. Потом мне пришло в голову, что я тоже когда-нибудь состарюсь, и мои внуки тоже захотят вот так посидеть и послушать старинные истории. А значит, и я должна буду выглядеть соответственно! Поэтому, вдоволь покрасовавшись, попринимав за неимением кресла на стуле соответствующие позы, я аккуратно складывала жилет обратно в пакет и засовывала поглубже в шкаф, чтобы сохранить драгоценное явление моей будущей старости для созерцания потомков.

А вот «гуманитарные» носки с Микки-Маусом были заношены мною до дыр (невзирая на то, что именно в них у меня отчаянно потели ноги), поскольку вызывали в детском саду у моих сверстников неописуемое уважение – ни у кого таких не было! Поэтому я добровольно каждый день приносила их из детского сада и тщательно стирала, пристраивая на батарею вечером, чтобы с утра измурзанный моими играми Микки свеженьким и бодрым снова воссиял перед взорами моих завидующих одногруппников. Наверное, были еще какие-то вещи, но раз память их не сохранила, значит, они не представляли для меня существенной ценности.

Невзирая на то что походы за этой, с позволения сказать, «помощью» – одно из самых тоскливых и тягостных моих детских ощущений, в то утро я, невыспавшаяся, опухшая от слез, была рада ехать куда угодно, только бы не идти в детский сад: как говорится, из двух зол мной выбиралось наименьшее.

Бабушка судорожно металась по темной, выстывшей за ночь квартире, нервничая и суетясь, то присаживаясь на кухне за стол с кипой каких-то бумажек, то стремительно летя в свою комнату одеваться, то бросая натягивать на себя свитер и с ним, смешно болтающимся на шее, снова принимаясь «шерстить» какие-то папки.

– Не надевай вот это… надень вот это, – то и дело бросала она на ходу, заглядывая в открытую дверь моей комнаты.

Я не понимала, зачем и почему я должна пренебречь привычными и теплыми вещами и натягивать на себя то, что почти никогда не носила, но – слушалась, мысленно жалуясь запавшему мне в душу клетчатому Мишке на свою нелегкую, исковерканную Судьбу.

Наконец мы вышли на улицу. Лучше бы мы этого не делали! В сырой темноте, которую с трудом «пробивали» своим светом такие же, как и я, непроснувшиеся фонари, шел отнюдь не декабрьский мокрый снег с дождем. Люди, словно тени, кажется, даже не продрав глаз после сна, одинаково автоматически выходили из подъездов, шаркали, горбясь, ногами по обнажившемуся под дождем тротуару, утрамбовывались в плотные толпы под скудную дырявую крышу автобусной остановки, чтобы укрыться от неожиданной и совсем не зимней непогоды. Шуба на мне немедленно намокла и стала в два раза тяжелее обычного, в сапогах захлюпало. В автобусе, битком набитом плотно притиснутыми друг к другу пальто и куртками, отчаянно пахло мокрой псиной и антимолью, в вагонах метро от всех поголовно спавших пассажиров шел мокрый пар. Мы явно опаздывали: на двух переходах, которые нам пришлось преодолевать по ступенькам без эскалаторов, у Бабушки не было терпения ждать, когда я протопаю спуск или подъем своими маленькими ножками: она просто подхватывала меня, что называется, «за шкирку» и сносила по лестнице, как кулек или сумку.

В стеклянных дверях на выходе в нас ударил ветер. Нет-нет, я не оговорилась – именно в нас. Он перекатывал людей как мячики по огромному пустому пространству, раскинувшемуся перед нами, словно это была не Москва. Он толкал в спину, упирался в грудь, коварно подкашивал сбоку, срывая шапки, задирая подолы, опрокидывая наименее стойких на асфальт, и, словно забавляясь, не давал им подняться. Ветер свистел и завывал среди разноцветных высоких новостроек, которые ровными шпалерами выстроились так далеко, что казалось, там, на краю этой непомерно огромной площади, просто навалена груда цветных кубиков. Беспрепятственно разгоняясь сквозняком по широченному проспекту, он неожиданно упирался в рекламный щит или дорожный знак, и тот с грохотом раскачивался, рискуя в любой момент обвалиться на голову прохожих, а начинавшийся почти от метро огромный мост гудел, как орга́н, всеми своими железными подвесными конструкциями. Словно ловкий бильярдист, мастерски орудующий кием, ветер, подпинывая и подталкивая, собирал по площади россыпь людей, сбивал и утрамбовывал в плотные «гурты» и вталкивал их, как в лузу, в устье моста.

Над рекой же ветру было подлинное раздолье: никакие дома и повороты улиц больше не сдерживали его напор и фантазию, и он мог резвиться нами, как ему вздумается. Бабушка, согнувшись, словно разрезая встречные воздушные удары, одной рукой цепляясь за парапет, другой – прочно фиксируя мой загривок, упрямо шла вперед и вперед. Высохшая было в метро моя шуба опять намокла и страшно отяжелела, но тем не менее для ветра я представляла собой самую доступную забаву. Он то проскакивал у меня между ногами, играючи, отрывая меня от земли, и я повисала на Бабушкиной руке, то заталкивал меня за ее спину, и ей приходилось буквально выволакивать меня обратно, то мощным ударом бросал меня ей под ноги, то, напротив, отшвыривал на всю длину руки.

– Машенька, ставь ножки, двигай ими, смотри, куда идешь! – кричала мне Бабушка сквозь взвизги ветряных завихрений, отзвучивающих в вертикальных бортиках парапета. – Держись, деточка, нам немного осталось идти!

И я честно шла, ставя ножки как можно крепче, но они не хотели слушаться меня, насильно подчиняясь капризным вывертам ветра.

Где-то на середине моста нас обогнала маленькая женщина в серой куртке с прочно завешенным капюшоном лицом, самозабвенно таранящая воздушный напор белой, чем-то напоминающей танк, зимней детской коляской. Согнувшись к ручке, которая и так доходила ей выше груди, пользуясь тем, что удары ветра приходятся сперва на прочный клеенчато-пластиковый корпус, она, как трудолюбивый жук-скарабей, из всех сил своего тщедушного тела, упрямо упираясь в землю худенькими ножками в спортивных штанах, толкала вперед и вперед неубиваемое творение советского «Легпрома», чей и без того немаленький вес был серьезно отягощен неподвижно вписанным в рамку поднятого колясочного козырька… бронзовым пупсом.

Ветер в очередной раз ударил по моим заплетающимся ногам, но даже если бы этого не произошло, я бы сама собой остановилась: где же ребенок мог так серьезно загореть зимой? Ведь лично моя физиономия бывала такой только к концу лета после трех месяцев активной беготни по полям и лугам Подмосковья, а к декабрю совершенно точно «линяла», вновь делая меня похожей на всех московских «бледнолицых» с оттенком в синеву карапузов моего возраста.

Но погода и Бабушка не дали мне долго изумляться: властная ее рука волокла мою «шкирку» вперед, а ветер, словно насмехаясь, тут же изменил направление и, хорошо наподдав мне сзади, буквально зашвырнул меня в фарватер белого вездехода. Идти за спиной женщины сразу стало легче, и, то и дело ловя бессмысленно-вытаращенный взгляд плотно упакованного в куртку и одеяло бронзового пупса, я теперь почти поспевала за Бабушкой.

Наконец этот проклятый мост кончился. Подгоняемые издевательскими шлепками ветра, который теперь почему-то бил нам только в спину, мы буквально подкатились по все сужающейся дорожке к нескольким стоящим крытым грузовикам, возле которых кипела огромная толпа народу, подпитываемая все новыми и новыми прибывающими с моста.

У трех машин были откинуты задние борта, и в кузове каждой дежурило по две добротно укутанные женщины. Толпа же, размахивая над головами какими-то бумагами, до того плотно обнимала машины, что рисковала бы их перевернуть, если бы потоки напирающих людей не были встречными. Главной целью каждого было, активно толкаясь и работая локтями, «догрести» до откинутого борта и ценой немыслимых усилий по отпихиванию других тянущихся рук подать-таки свои бумаги одной из женщин. Под ногами у взрослых копошились разновозрастные дети, которых, после изучения женщиной соответствующих бумаг, взрослые вздергивали вверх над толпой, после чего женщина кому-то в глубину и темноту кузова подавала какую-то бумажку, и оттуда через какое-то время меланхолически-спокойный мужчина с сильно помятым лицом выносил и буквально ронял в толпу какие-то пакеты, свертки и коробки.

Белая коляска затормозила у самой кромки людского волнующегося водоворота, и тут Бабушка совершенно неожиданно поздоровалась с ее «хозяйкой», как со знакомой:

– Господи, как же вы сюда с этим танком на метро-то добрались?

– Ничего, Людмила Борисовна, – легко ответила «серая куртка». – Пришлось, а что делать? Ее же выкармливать чем-то надо, у меня молока-то не было… А они мне тут смеси дают… их же нынче днем с огнем не сыщешь.

Бабушка окинула оценивающим взглядом «поле битвы».

– Туда и подойти-то страшно… что они все никак по-человечески это организовать-то не могут? Как ни приедешь – все в бой.

– Людмила Борисовна, пусть Маша держится за коляску, так мы ее из виду не потеряем, – предложила «серая куртка». – Идите вы первая. Как Машу надо будет показать, махните мне, я ее подниму. А потом вы постоите, я пойду. А то ведь и ее в толпе затопчут, и мне коляску перевернут.

– Хорошо. Тогда мы после всего вас дождемся и вместе домой поедем – я вам помогу.

Разговор этот я слышала, но вглядываться, с кем Бабушка ведет беседу, мне было недосуг. Во‐первых, я уже устала так, что не держалась, а просто висела на коляске. А во‐вторых, не отрывая глаз от лица прочно вписанного в рамку козырька коляски пупса, я решала эту самую головоломку, которая застигла меня на половине того клятого моста: почему ребенок такого странного цвета? Может, он болен? А может, он не настоящий?

Но ребенок был вполне себе живой и, как только Бабушка зацепила мою руку за борт, вдруг сморщился и совсем взаправду начал хныкать. «Серая куртка» достала носовой платок, утерла ему нос, потом из-под плотно застегнутого кожуха возникла бутылочка с водой. Бронзовый пупс вполне с аппетитом почавкал соской, снова был утерт, и в этот момент земля ушла у меня из-под ног, и я увидела все происходящее словно с горы.

Где-то там, у одной из машин, плотно притиснутая к откинутому борту, активно жестикулировала и что-то кричала, показывая на меня, моя Бабушка. Женщина на машине, размахивая руками, покраснев от натуги, тоже орала… на мою Бабушку, а сбоку какой-то мужчина из толпы, белея от бешенства, что-то яростно доказывал обеим. Над всем этим стоял немыслимый грохот: ветер рвал и хлопал откинутым на кузовах грузовиков почему-то не закрепленным брезентом.

Мне стало очень страшно, я закричала: «Бабушка… не трогайте мою Бабушку!» – и тут же ухнула вниз, снова увидев перед собой странно бронзовую физиономию ребенка, а над собой услышала голос:

– Машенька, ничего… не бойся… сейчас бабушка вернется… сейчас…

И пока я распутывалась с запутавшимися между собой болтающимися своими варежками и пыталась размазать ими по замерзающей физиономии сопли и выступившие от ветра или от обиды слезы, Бабушка, со сбившейся шапкой, встрепанной прической и почти расстегнутым пальто, действительно вывернулась из толпы, таща перед собой, тяжело отдуваясь и фыркая, порванную картонную коробку с чем-то тяжелым.

– Ставьте, ставьте на край коляски, ей ничего не будет, – засуетилась «серая куртка». – У нас ножки еще очень маленькие, сюда не достают.

– Не надо… я так. – Бабушка все же уронила коробку на землю и, тяжело «отдыхиваясь», посоветовала: – Бегите, а то у них там что-то заканчивается… А я пока по сумкам переложу.

«Серая куртка» покопалась в карманах, вооружилась, как и все, кипой бумажек и с ними «наперевес» стала активно ввинчиваться в толпу, а Бабушка, кряхтя, стала перекладывать пакеты и банки по двум прихваченным из дому сумкам.

– Бабушка, бабушка, – решилась я задать вопрос, который мучил меня уже битый час. – Посмотри, пожалуйста, на него… Почему он такого странного цвета? Он что – больной?

Но Бабушке было совсем не до меня.

– Маша… во‐первых, это не он, а она… а во‐вторых, мне не до твоих глупых вопросов… Вот лучше ручку сумки подержи.

И я честно-честно держала, пока как в яме в ее глубине не исчезли привычные кульки с мукой и крупами, таинственные банки с пластиковыми крышками и пачки с маслом.

В этот момент ветер принес приглушенный его завываниями возглас:

– Людмила Борисовна-а!

Бабушка стремительно распрямилась, мгновенно выхватила пупса из коляски и, пыхтя, высоко поняла его над собой. Пупс с трудом покрутил круглой головой и… дал громкого ревака.

– Ну, с таким трубным гласом тебя везде услышат! – удовлетворенно констатировала Бабушка и только хотела посадить ребенка обратно в коляску, как ветер, упершись в козырек, словно в парус, отогнал ее на несколько метров.

– Маша, Маша, держи коляску! – закричала Бабушка, и я помчалась за белым экипажем, с трудом, повиснув на ручке всем телом, остановив его.

Догнавшая меня Бабушка стала запихивать ребенка обратно в коляску, решительно скомандовав мне:

– Беги к сумкам, они же остались без присмотра!

И я побежала обратно к сумкам.

В этот момент раздался истошный мужской крик:

– Женщина, женщина! Вы забыли, это тоже ваше!

Мы с Бабушкой обернулись. «Серая куртка», растерзанная, как из драки, вырываясь из толпы, так же тащила перед собой порванную картонную коробку, битком набитую ярко-желтыми упаковками, на которых были нарисованы бананы.

А ей вслед кричащий с борта машины мужчина с помятым лицом, сильно размахнувшись, запустил какой-то предмет, который, как снаряд, просвистел над толпой и шлепнулся аккурат в мои сапоги.

Я нагнулась, и в моих руках, чуть-чуть сбоку заляпанный грязью, оказался сшитый из голубовато-серебристой брезентовой ткани обаятельный и пухлый Слон, наряженный в розовую юбку с кружевами. Хобот его был победно вздернут вверх и знаком вопроса чуть-чуть изгибался на конце, рот улыбался от одного большого уха до другого, а круглый глаз, казалось, вот-вот лукаво‐заговорщицки подмигнет.

И только я подумала о том, что Бог, не дав мне клетчатого Мишку, буквально с неба посылает мне Лукавого Слона, как бронзовый карапуз на руках у Бабушки зашевелился, закряхтел и… стал тянуть к нему свои приподнятые комбинезоном ручки. Я прижала Слона к себе и вопросительно посмотрела на Бабушку.

Собственно, можно было ни о чем и не спрашивать – и так было понятно, что у меня есть Судьба. Слон явно полагался не мне, ведь не Бабушке вслед кричал с машины мужчина с помятым лицом, а «серой куртке», которая сейчас, подтащив к Бабушке ее сумки и пересчитав, переложив все «банановые» упаковки в свою, пристраивала ее в нижнюю корзинку коляски.

– Людмила Борисовна, – озабоченно сказала она. – Тут еще остается место – давайте, я какую-нибудь из ваших сумок сюда закреплю.

Бабушка, потряхивая бронзового малыша и становясь так, чтобы ветер хотя бы не лупил его по физиономии, немедленно согласилась, и «серая куртка» стала пристегивать в нижней корзинке коляски и наши сумки.

Но ветер, вышибающий слезы, не мешал малышу не спускать глаз с «моего-не моего» Слона. Он всячески изгибался на Бабушкиных руках, заглядывал ей через плечо и упрямо произносил один и тот же звук «ай».

А я прижимала игрушку к себе и думала, что раз уж мне не достался Мишка и «Моя первая русская история», Слона я точно никому не отдам: в конце концов, упал он возле моих мокрых сапог и, значит, сам выбрал себе хозяйку!

– Ну вот, – удовлетворенно сказала «серая куртка». – Теперь давай мы тебя посадим обратно, и можно будет ехать домой.

Между тем бронзовый ребенок совершенно не собирался сдаваться. Уже утрамбованный обратно в свой экипаж, обложенный со всех сторон одеялом так, что просто не мог пошевелиться, он буравил меня своими темными глазами, надвигаясь, как туча, как нечто неумолимое и неизбежное. Дотягиваясь до игрушки в моих руках, он умудрился разрушить баррикаду из одеяла и чуть не вывалиться из своего белого экипажа; он все громче и громче кряхтел, хныкал и пускал пузыри, настойчиво требуя, чтобы я отдала ему его игрушку.

– Маша… ну неужели ты не видишь, что это – не твое? – В Бабушкином голосе слышалось тихое отчаяние. – Маша… я все понимаю… отдай, пожалуйста, Слона девочке.

– Но у меня нет ни одной мягкой игрушки! – с обидой крикнула я. – И вчера ты не купила мне Мишку!

– Я тебе сказала, у меня нет на него денег!

– Ну, тогда попроси у них, – я кивнула в сторону машин, – для меня такого же! Ну и что, что я чуть старше его, – я ткнула пальцем в коляску, – но я тоже ребенок! И я хочу такого Слоника!!!!

– Маша! Прекрати истерику! – возвысила голос Бабушка. – Нам с тобой по бумагам игрушка не положена, и никто мне ее там просто так для тебя не даст.

– Но ты же не спрашивала… ты же не пробовала! – Я действительно плавно входила в истерику и уже ничего не могла с собой поделать: сама мысль о том, что и Слон, чудесным образом прилетевший мне с неба, сейчас будет у меня отобран, приводила меня буквально в бешенство.

– Я и так знаю! Нас с тобой нет в списках на игрушки! – в сердцах крикнула на меня Бабушка.

И тут бронзовый карапуз снова дал голос, а очередной порыв ветра внезапно сбил с головы «серой куртки» глухой капюшон, и я увидела… Наташу. Наташу, ту самую Наташу, дочку нашей соседки снизу, которая несколько лет подряд ходила к моей Бабушке учить английский язык… Ту самую Наташу, которая тайком совала мне конфеты и жвачки и на которую так старательно я хотела быть похожей, когда вырасту.

Я давно не видела ее близко. Фарфоровый цвет Наташиного лица теперь поблек, огромные лучистые глаза потускнели, длинные темные складочки залегли возле губ… Красивые и пышные ее волосы сейчас были коротко подстрижены и затянуты резинкой в куцый хвост, из-под которого повыбивались пряди, создавая ощущение неопрятности и непричесанности. В противовес давешней аккуратности, хрустальности и педантичности, все в ней теперь было словно наспех, словно кое-как, словно ей самой было совершенно не до себя, все равно, как она выглядит, что о ней думают и что о ней говорят. Многое из того, что она делала – доставала кошелек, прятала по карманам бумаги, поправляла кожух коляски, перетаскивала сумку, – она делала отработанно, машинально, привычно, уже не задумываясь, и только в одном случае взгляд ее теплел и к нему возвращались прежние лучистость и ясность – только тогда, когда она смотрела на своего бронзового ребенка.

– Роберта! Что же ты делаешь! Ты же сейчас вывалишься! – Наташа с усилием приподняла набитый ребенком комбинезон и опять поглубже засунула его под колпак коляски. И, словно не замечая нашего нарастающего конфликта, спокойно сказала: – Людмила Борисовна, мы, кажется, сделали большую глупость – и вы, и я.

– В чем? – Бабушка, казалось, рада была переключиться с этого скандала на что-то другое.

– Мы поехали окружным путем и поэтому так долго и неудобно добирались. А если мы сейчас пройдем вон туда, – она показала в сторону, где стояли машины, – и выберемся на шоссе, то там ходит автобус, который довезет нас до…

Тут она стала рассказывать, до какой станции метро он нас довезет и насколько короче и легче станет наша дорога домой.

– Наташенька. – Бабушка покачала головой. – В вашем плане все прекрасно, кроме одного: как по этой слякоти и на этом ветру вы собираетесь проехать с этой коляской по «пересеченной местности». Посмотрите, машины стоят на газоне, а далее там просто лесопарк с тропинками!

– Ничего! – Наташа вдруг улыбнулась так знакомо и ясно, как когда-то, когда сразу после уроков отглаженная, в идеально сидящем на ее точеной фигурке синем школьном форменном пиджачке приходила к Бабушке слушать пластинки с «носителями языка». – Мы и не такое выдерживали, да, Роберта?

И бронзовый карапуз, глядя в мамины глаза, бросил плакать, улыбнулся, выдул пузырь и, неловко помахивая оттопыренными комбинезоном ручками, потянувшись к ней всем телом, ясно сообщил:

– Гу-гу-гу!

– Ну вот, видите. Она согласна! – засмеялась Наташа. – В конце концов, кочки и ухабы собирать ей. Но, впрочем, на коляске хорошие рессоры. Идем?

Не знаю, что на меня нашло, и даже не спрашивайте. Повторяю, я сама не знаю. Но только – и в этот момент сердце просто ухнуло куда-то в пятки! – я шагнула к коляске, еще секундочку задержала Слона в руках и… протянула Роберте.

Та цапнула игрушку за хобот и тут же потянула его в рот.

– Ну, вот и умница, – с облегчением выдохнула Бабушка. – Э‐э, Роберта! Он же грязный!

– Ничего, – снова улыбнулась Наташа. – Здоровее будет. Спасибо тебе, Машенька… За все-все спасибо!

И так она это сказала, что… конечно, щемящая боль от потери игрушки никуда не делась… но она хотя бы на время стала мягче, свернулась калачиком и ушла куда-то глубоко-глубоко, где я на время перестала ее ощущать.

– Так, девочки! – подвела итог Бабушка и взялась за свою сумку. – Нам предстоит очень тяжелая дорога домой, и если мы сейчас же не двинемся, то в этом чистом поле останемся навсегда!

Наташа снова натянула капюшон, взялась за ручку коляски, и мы пошли обходить орущую, бьющуюся и по-прежнему прибывающую все новыми людьми толпу, норовя пройти мимо стоящих машин справа и свернуть в начинающийся за ними лесопарк. Поле, конечно, было не очень чистое: мало того, что под ногами чавкала оттаявшая под утренним дождем земля, так в колеса коляски то и дело попадали куски целлофана от упаковок, разорванные коробки, обрывки шпагата, бумаги, пластиковые бутылки и прочий мусор, который хулиган-ветер, пиная, гонял по открытому пространству и с азартом зашвыривал то в толпу, то на машины, то на верхушки голых деревьев. Коляска то и дело подпрыгивала, рискуя перевернуться на кочках и ухабах, на смерзшихся и раскисающих комьях грязи, сапоги мои отяжелели от намотавшейся на них глины, и я еле переставляла ноги… Одна Роберта, словно не замечая толчков и ветра, довольно и бессмысленно тискала Слона и счастливо улыбалась.

Уже повернув за машины, мы начали было спускаться по тропинке в лес, когда нас кто-то окликнул:

– Дамочки, погодите!

Мы обернулись. Сидя на корточках, привалившись к капоту одного из грузовиков, курил тот самый мужчина с помятым лицом, который так ловко запустил в Наташу забытым ею Слоном.

– Погодите, не уходите!

Мужчина, брякнув в кармане ключами от машины, внимательно и цепко посмотрел по сторонам, затем открыл кабину, приподнялся на подножку, и на минуту перед нами предстала лишь его пятая точка, обтянутая какими-то не очень «козырными» джинсами.

Бабушка переглянулась с Наташей, и, видимо, они обе приняли решение уходить, но мужчина уже вылез, спрыгнул с подножки и тихо сказал:

– Иди сюда!

И посмотрел мне в глаза.

– Мужчина, что вы хотите? – напряглась Бабушка.

– А… ну да… конечно. – Мужчина ответил каким-то своим мыслям и перекатил сигарету с одного угла рта на другой. – Идите и вы с ней. Только быстрее.

Бабушка еще раз переглянулась с Наташей, взяла меня за руку и подошла почти вплотную к машине.

– На, – тихо сказал мужчина, – положи быстро в сумку и накрой чем-нибудь.

И он протянул Бабушке… такого же голубого Слона, который только что достался Роберте.

– Что? Зачем? У меня нет денег вам заплатить, – растерялась Бабушка.

– Вот дура-то! – Мужчина, нагнувшись, выхватил из Бабушкиной сумки какой-то сверток, поглубже запихал в нее Слона и сверху шмякнул сверток обратно. – Что же вы все такие дураки-то, – с неожиданным тихим отчаянием сказал он. – А теперь бегом отсюда! Быстро!

Бабушка невольно отступила, потянув меня за собой, а мужчина уже достал зажигалку и, отворачиваясь от лупящего и вышибающего слезу ветра, загораживая огонек ладонью, стал прикуривать.

– Чего стоишь? Не поняла, что ли? Идите отсюда быстрее! Если что – ты у меня дорогу спросила!

И неторопливой походкой враскачку он пошел на свое место перед капотом – туда, где почти не доставал ветер.

Не спрашивайте меня, как мы ехали домой. В сапогах у меня плескалось ледяное море, под шубой была Африка, в голове гудело, перед глазами шли красные круги. Как намагниченная, автоматически переставляя ноги, мертвой хваткой двумя руками держась за сумку, в которой лежал мой заветный Слоник, поворачивала я за Бабушкой туда, куда шла она: влезала в автобус, вылезала из него, поднималась по ступенькам, спускалась, входила в вагон и выходила из него…

Когда мы уже ехали в автобусе к нашему дому, Бабушка решилась открыть сумку и отдать мне моего Слоника. Я крепко его обняла и… помню только, что с меня стаскивали шубу и сапоги… поили чем-то горячим… и я провалилась в сон.

Проснулась я мгновенно, сразу, как от удара. Первой мыслью было: со мной ли мой Слоник?

Слоник был со мной! Он спокойно сопел на подушке, а моя голова, заплывшая по́том, с прилипшей ко лбу челкой, почему-то лежала прямо на кровати, между подушкой и стенкой. Но я не стала перекладывать Слоника, я просто погладила его, прикрыла потеплее одеялом – меня саму очень знобило! – и снова закрыла глаза.

И тут сообразила: на улице же светит солнце – почему же я не в детском саду? От этой мысли у меня окончательно испортилось настроение: я вспомнила про «обманный» день рождения и про то, что Катя и Света должны прийти ко мне в гости. Тогда я разбудила Слоника, прижала его к себе, спрятавшись вместе с ним под одеяло, и стала ему, плача, рассказывать: и про вафельки, и про «Мою первую русскую историю», и про торт со свечками, которого у меня никогда не было, и про Мишку, который сидит рядом с пекарней в универмаге и ждет меня, и, видимо, так уже и не дождется.

Дверь тихонько скрипнула, и совсем не Бабушкин голос спросил меня:

– Ты небось проснулась, наконец? И чего это ты тут канючишь?

Я выглянула из-за подушки и…

На пороге стояла Мама!

Я так удивилась, что только и смогла сказать:

– Откуда ты взялась?

– С неба! – Мама расхохоталась. – Сегодня рано утром самолетом прилетела.

– А бабушка где?

– Бабушка наша уже давно экзамен принимает. – Мама присела на край кровати и стала прохладной рукой щупать мой горячий лоб. – А ты вот, я смотрю, совсем из строя вышла! Опять горишь вся. Давай-ка температуру померяем!

Она встряхнула градусник, сунула его под мышку и стала наливать из стоящего на тумбочке термоса что-то горячее – по комнате поплыл острый аромат малины.

– Мамочка! – Мы со Слоником забрались к ней на руки. – А ты с нами долго побудешь?

– Долго, долго! Меня на целых две недели отпустили. Так что Новый год будем встречать вместе. Вы что же это, с бабушкой елку еще не покупали и не наряжали… совсем непорядок…

– Нам некогда было. Мы за «гуманитаркой» ездили! Смотри, кто у меня теперь есть!

– Да уж наслышана я про ваши с бабушкой подвиги… У тебя теперь не только Слоник есть, но и… – тут она посмотрела на градусник, – целых тридцать восемь градусов простуды. Давай-ка пей горячее, нам надо температуру унять. А то как же ты рисовать-то сможешь? Бабушка писала, что ты это дело очень любишь, поэтому смотри, чего я тебе привезла!

На моей тумбочке лежало несколько новеньких альбомов для рисования, цветные карандаши в железной коробке и… фломастеры! Точно такие, какие были только у Руслана, Кати и Юли, и больше ни у кого! В длинном прозрачном пластиковом чехле, как солдаты на параде, выстроились не только красные, желтые, зеленые или синие, но и розовые, голубые, сиреневые, салатовые – много-много всяких-всяких, о каких я и мечтать не могла!

– Мамочка!

Я крепко-крепко ее обняла, так крепко, что даже Слоника выронила. А может, он просто был так деликатен, что предпочел отвернуться: он же был еще новым в нашей семье и, наверное, очень стеснялся.

– Ты задушишь меня! – Мама с трудом расцепила мои руки и посадила обратно в кроватку, укутав одеялом. – Что это ты слонами разбрасываешься? Негоже! Тем более доставшимися тебе с такими трудами! Можно сказать, ценой твоего здоровья!

Мама подняла Слоника с полу, посадила его мне под одеяло и протянула нам пластиковую красную крышечку-чашечку от термоса, полную пахучего ароматного горячего напитка:

– Давайте-ка лечиться… Небось Слоник тоже простудился вчера, пои его горяченьким. Вы мне оба нужны здоровыми!

Она встала с кровати и пошла раздвигать шторы.

– А мы вот сейчас еще солнышко впустим, чтобы вы скорее выздоравливали!

Тут я опять все вспомнила и насупилась:

– Нет, Мамочка! Я не хочу скорее.

– Это почему же?

– Потому что… потому что… потому что… – Тут слезы опять сами собой закапали прямо в чашечку с питьем, и я, разрыдавшись, рассказала Маме все: и про Свету с Катей, и про то, что я никого не хотела обманывать, а простокак будто «попраздновать», и про то, что все сами подумали, что у меня день рождения, а я почему-то побоялась им сказать, что это не так… и про «Мою первую русскую историю», и про Мишку, который нужен мне не тот, которого принесет Дед Мороз, а тот самый, что сидит в магазине возле пекарни и ждет меня.

– Да-а‐а… – сказала Мама, выслушав всю мою сбивчивую истерическую исповедь. – Так вот вы о чем со Слоником секретничали! Ну, вас с бабушкой просто нельзя одних оставить… глаз да глаз тут за вами нужен.

Она немножко подумала, посмотрела на часы и сказала:

– Ну, так. С Дедом Морозом мы с тобой вечером разбираться будем, сейчас не время.

Она еще немножко подумала.

– С Катей и Светой мы тоже что-нибудь придумаем…

Она еще немножко подумала и сказала:

– Мы с тобой так договоримся. Ты сейчас выпьешь все, что я налила в чашечку.

Я кивнула.

– Потом вы со Слоником ляжете и дадите мне честное-пречестное слово, что не будете вставать, а еще немножко поспите. Когда проснетесь, будем рисовать новыми фломастерами Мишку, чтобы Дед Мороз не перепутал, какого именно ты хочешь!

Я кивнула.

– А я пока в магазин сбегаю за хлебом: вы же вчера с бабушкой столько всего приволокли, а хлеба не купили. Бабушка придет с экзамена, я обед приготовила, а обедать-то не с чем!

Пока она говорила, мы со Слоником честно допили все из чашечки и зарылись поглубже в одеяло. Мамин рыжий длинный хвост золотился в лучах отчаянно бьющего сквозь окошко в комнату солнышка. Словно и не было вчера ни ветра, ни дождя со снегом, ни глины, налипшей на сапоги и не дающей сделать шагу. От души отлегло впервые за эти несколько дней, веки тяжелели, тело, словно после какого-то огромного напряжения, само собой обмяка́ло, и, уже уплывая в сон, я пробормотала:

– Мамочка, а что ты приготовила на обед?

– Спи, дочка! – Мама поцеловала меня и подоткнула одеяло поплотнее. – Я тебе с Севера оленьих котлеток привезла. Вот сейчас сбегаю за хлебом и сделаю твое любимое пюре.

Когда я проснулась, за окнами было совсем темно, а по квартире разносился веселый смех двух самых дорогих мне женских голосов, звенела посуда, лилась из крана вода, и Бим гавкал так, словно в дом ворвалось стадо кошек. Мы со Слоником вылезли из постели и, как были в пижаме, босиком пошлепали на кухню.

– А! Наши сони-засони явились! Ну-ка, где наши тапки? Быстро надеваем, набрасываем на себя чего-нибудь теплое, моем лапы, и за стол! – весело командовала Мама.

А потом мы все вместе ели картофельное пюре с оленьими котлетками. Я, правда, совсем не поняла, почему они оленьи, но спрашивать было некогда – так было вкусно и радостно. Потом мне отрезали огромную горбушку свежайшего хлеба и намазали самым настоящим сливочным маслом и ароматнейшим медом, которые невесть откуда взялись в нашем доме.

Поистине моя Мама, наряду с тем, что работала на Севере, точно по совместительству, как и Бабушка, была волшебницей!

И в этом мне пришлось, поверьте, лично убедиться!

Когда обедоужин был закончен, Мама принесла теплый шарф, плотно обмотала его вокруг моей шеи, поставила меня на подоконник и сказала:

– Теперь запоминай. Ты сейчас вылезаешь головой в форточку…

– Катя… какая форточка! Она же насквозь простужена!

– Мама! Закаляться надо, мы вот на Севере почему не болеем? Потому что на мороз в одной кофте выскакиваем!

– Ну, не во время болезни же!

– А, – отмахнулась Мама. – Это как получается. Итак. – Мама снова обернулась ко мне и продолжила: – Ты сейчас вылезаешь головой в форточку (я тебя здесь крепко-крепко держать буду!) и громко-громко кричишь три раза: «Дед Мороз! Принеси мне, пожалуйста, Мишку!»

– Клетчатого Мишку из универмага рядом с булочной, – уточнила я, – а то ведь перепутает!

– Ну, хорошо, – засмеялась Мама, – пусть будет «клетчатого Мишку из универмага рядом с булочной». Три раза, но только очень быстро! Запомнила?

Я кивнула. Форточка распахнулась, и холодный, чистый, трезвящий, какой-то крепкий и вкусный воздух дохнул мне в лицо с улицы, а на фиолетовом зимнем небе мне лукаво подмигнула почему-то одна-единственная видная яркая звезда. Глядя на нее, я добросовестно проорала все, что велела мне Мама, только третий раз от себя немножечко добавила: «Того, которого мы с Бабушкой видели позавчера, а не другого!» – ну, чтобы уже наверняка не перепутал.

– Эй, фантазерка! – Мама уже сзади дергала меня за пижаму. – Не порть заклинание, а то не сработает!

А потом нас со Слоником закутали в одеяло, и мы все вместе пили чай с тем самым удивительным медом, и Мама нам со Слоником дала огромную шишку, в которой тихо-тихо, как в погремушке, побрякивали крохотные орешки. И пока Мама рассказывала Бабушке про оленей, про снег, про тайгу и про то, как она там работает, я потихоньку отколупывала похожие на сердечки коричневатые шишечные чешуйки и надкусывала, как Мама же меня и научила, маленькие темные орешки, из которых вываливалась удивительной вкусноты желтоватая сердцевинка.

Надо ли говорить, что в этот замечательный вечер рано в нашем доме спать никто не укладывался? Надо ли говорить, что до конца недели мы со Слоником, исправно выпивая Мамино питье с таежной малиной, были абсолютно здоровы? Надо ли говорить, что в воскресенье Мама меня, Слоника, Катю и Свету повела в «Баскин-Роббинс» и мы вопреки Бабушкиным протестам, что я снова могу заболеть от холодного, наелись там до отвала фисташковых, банановых, вишневых и еще каких-то разноцветных шариков с шоколадной крошкой и каким-то сиропом! Катя со Светой принесли мне в подарок такую же книжку, как вручала мне Мария Степановна. Только называлась она «Моя первая Библия», но картинки в ней были совсем не хуже, поверьте! И еще долго Катя со Светой потом в детском саду делились впечатлениями от этого замечательного «взрослого» похода в кафе: оказалось, что в «Баскин-Роббинс» они были впервые, и, невзирая на то, что я была живой свидетельницей этого мероприятия, их рассказы о том, что мы там ели и какая у меня замечательная Мама, каждый раз обрастали все новыми и новыми подробностями!

Наконец, надо ли говорить, что ранним утром Первого января, пока все, даже Бим, еще спали, мы со Слоником уже знакомились именно с тем самым Клетчатым Мишкой, который неведомо каким образом оказался на моей тумбочке у кровати.

Правда, форточка в моей комнате всю ночь была открыта. «Специально для Деда Мороза», – как сказала моя Мама.

Рассказ шестой
«Долой манную кашу из наших тарелок!»

Надо сказать, что это воскресенье в нашей маленькой семье получилось крайне скверным.

Я вообще недолюбливала воскресенья: во‐первых, это был последний день выходных и предвещал следующее утро, когда надо было, проснувшись очень рано, топать в ненавистный детский сад. Во‐вторых, воскресенье на удивление быстро пролетало, что, опять же, стремительно приближало меня к подъему до света в темной, стылой, непроснувшейся квартире и к тягомотной неделе с тихими часами, манными кашами и запеканками.

Но если уж быть до конца правдивой, то изначально не задались все эти позднеоктябрьские выходные. Уже суббота была безнадежно испорчена сразу двумя неприятными событиями.

Сперва рано утром, когда Бабушка только что начала готовить завтрак и даже не успела поставить на огонь свой колдовской кофейник, позвонила ее близкая подруга Тетя Тамара.

– Люда! – кричала она в трубку так, что мне, которой строго запрещалось даже подходить к Бабушке во время телефонных разговоров, было отчетливо слышно каждое слово. – Люда, немедленно собирайся! Бросай все! Их много! Они идут их защищать! Они собираются на Смоленке! Это конец! Это конец всему!

– Откуда ты знаешь? – переполошилась Бабушка и тревожно покосилась на стоявший на шкафу Большой Портрет.

– Райка звонила! Сказала, что там танки! Я с ней поругалась! Она уже, зараза такая, туда поехала! Она, видишь ли, тоже собралась их защищать, не щадя своей жизни!

– Сейчас! Сейчас! – Бабушка бессмысленно заметалась по комнате, настолько опасно вытягивая длинный телефонный провод, что рисковала его оборвать. – Сейчас… я только оденусь… сейчас… Где встречаемся?

– Бабуля! – деликатно выступила на арену разгорающихся событий я, когда, швырнув трубку, Бабушка встала на табуретку и благоговейно потянула со шкафа к себе Большой Портрет. – Кто меня покормит?

– Зинаида Степановна. Сейчас я ей позвоню! – Держась за шкаф одной рукой, а другой судорожно прижимая к себе Большой Портрет, Бабушка осторожно сползала на пол. – Отнеси, пожалуйста, табуретку на кухню.

– Бабушка! А потом ты придешь и мы пойдем гулять в лес?

– Нет, ты пойдешь гулять с Зинаидой Степановной.

С этими словами Бабушка бережно поставила Большой Портрет на письменный стол, прислонив его к стенке, и помчалась в свою комнату одеваться.

– Бабуля! А ты куда?

– Родину спасать! – крикнула Бабушка.

Сквозь полуотворенную дверь мне было видно, как она судорожно копается в шкафу, вышвыривая на кровать свитер, юбку и прочие необходимые предметы женского осеннего гардероба.

– А‐а‐а! – разочарованно протянула я.

За последние годы я хорошо выучила, что это значит: как минимум сегодня до позднего вечера, а то и несколько дней подряд я Бабушку не увижу.

– Бабуль! А от кого же ты будешь Родину защищать?

– От таких, как Тетя Рая! – Тут Бабушка гневно сверкнула глазами. – Она, видишь ли, против него! Не верит она ему! Не нравится он ей! – Бабушкин голос начал набирать стальных ноток. – Но мы его им в обиду не дадим! Потому что он такой, как мы! И нас – больше!

Все ясно, и ждать у Бабушкиной двери было нечего. Я уныло поплелась в свою комнату и забралась на подоконник, прижав лоб к холодному стеклу.

* * *

…Я очень хорошо помнила тот бездарный день, когда все это началось. Жили мы в то лето на даче в деревне у еще одной Бабушкиной подружки – Тети Вали. В этот год как раз умер ее муж – настоящий капитан дальнего плавания Дядя Сережа, построивший этот дом собственными руками. Поэтому сама хозяйка туда больше ездить не хотела – ей все там напоминало о понесенной потере, и дача на лето была отдана нам с Бабушкой в полное распоряжение. Как говорила Тетя Валя, «чахлый московский ребенок должен надышаться свежим воздухом и откормиться живыми витаминами».

Родившись в городе и до того никогда не бывавшая в деревне, я была поражена сразу несколькими вещами.

Во‐первых, коровы. Это был подлинный шок! Они мне показались чуть меньше грузовика Маминого друга Дяди Валеры! К тому же они не были фиолетовыми, как в той книжке, которую мне подарила другая Бабушкина подруга – Тетя Рая. Сборник сказок, огромный, отпечатанный на глянцевой дорогой бумаге, с большими яркими картинками, в хрупкой суперобложке, специально для меня привез сын Тети Раи из самой Австралии! Выдавали мне его для рассматривания только в те дни, когда я хорошо себя вела, и перед тем, как взяться за его странички, я обязательно должна была помыть руки.

Во‐вторых, свиньи. В Теть-Раиной книге они были розовыми, резвыми, смешными поросятками с закрученными пружинкой хвостиками. Здесь же, в сарае нашего соседа Дяди Мити, на боку в огромной луже помоев лежала гигантская туша, которая, когда мы вошли, едва повела в нашу сторону заплывшими жиром недобро блестевшими глазками. Вонь стояла такая, что я пулей вылетела на воздух во двор. К тому же довольный Дядя Митя как раз в этот момент с гордостью рассказывал Бабушке о том, как эту хрюшку откармливали, что она уже достаточно отъелась и скоро ее будут резать.

Эти слова надолго испортили мне пребывание в деревне. Сделав совершенно самостоятельное открытие, что ягоды, прежде чем появиться в магазине в прозрачных пластиковых коробочках, сперва растут на кустах в деревне, я с наслаждением объедалась вкуснейшей черной смородиной, росшей в изобилии вдоль дорожки к дому. Вторым лакомством для меня стал крыжовник, поселившийся недалеко от туалета, куда ради этого я даже согласилась ходить, хоть и пугала меня черная бездна вонючей дыры, вырезанной в деревяшке. Мне не лень было кланяться за клубничными ягодками, которые прятались почти у самой земли: я набирала их полными кепками – правда, как потом случайно выяснилось, на чьем-то чужом огороде.

Но после посещения свинарника я какое-то время вообще наотрез отказывалась что-либо есть. А вдруг я, не дай бог, как та свинья, «отъемся» этими самыми витаминами и за мной тоже придет Дядя Митя со страшным ножом, решив, что меня тоже пора резать?

Третьим открытием были… козы. На картинках – беленькие, с точеными ножками, с аккуратными шелковистыми бородками, в жизни они оказались страшно грязными, неприятно пахнущими и бодливыми. Выяснилось это после того, как Бим облаял одну такую особу, как-то раз разложившую свое тяжелое грязно-розовое вымя и меланхолично жевавшую клок желто-зеленой травы прямо на… крыше серебристой машины папы моей подружки Наташи. Возмущенный непорядком, наш пес кружился на месте, бегал к соседской калитке и снова возвращался, не понимая, почему, кроме него, это никого не удивляет. В конце концов, видимо, он так надоел козе, что она, не спеша спустившись с машины и угнув к земле свои поломанные неопрятные рога, гнала его по переулку далеко за околицу, да так далеко, что нам с Бабушкой пришлось искать незадачливого лохматого любителя порядка – без нас он боялся вернуться в деревню.

Курочек я узнала сразу: они так же, как на картинке, свободно и вальяжно разгуливали по улице, аккуратно лапками разгребая сор. Петух тоже оказался совершенно такой же разноцветный, как в «Сказке о золотом петушке». А цыплятки и вовсе не обманули моих ожиданий. Одного из них мне даже удалось взять в руки. Я назвала его Кузей, долго носила с собой, рассказывая ему сказки. Но уже на следующее утро никак не могла найти Кузю среди других: все они одинаковыми желтыми мохнатыми мячиками перекатывались в траве на обочине.

Каждое утро мимо нашей калитки за околицу деревни на пожарный пруд важно шествовали две стаи: сперва – уток, а потом и гусей, подгоняемых хворостиной внука Дяди Мити. Мне нравилось наблюдать за этим зрелищем с крылечка. Я прямо чувствовала себя, как Президент на Мавзолее в день Девятого мая, принимающий парад на Красной площади. Спускаться в этот момент на улицу, чтобы покрошить курочкам вчерашний хлеб, я не решалась, ибо как-то раз, пробегая мимо меня с кастрюлей в руках и увидев, что я кормлю кур, Бабушка мимоходом сообщила:

– Смотри только, к гусакам не приближайся – защиплют! И к индюку не подходи. Дядя Митя говорил, он противный и злющий.

Но кто же такой индюк? Сколько я ни напрягала память, сколько ни перелистывала мысленно картинки всех книжек, которые читала мне Бабушка, представить его себе так и не могла.

Лето неспешно катилось к сентябрю, когда однажды утром, только проснувшись и ежась на крылечке от утренней прохлады, но уже, однако, успев принять гусино-утиный парад, я собралась было, как всегда, выйти за калитку. И тут через сетку забора заметила, что на улице творится что-то странное.

Белоснежные соседские куры за ночь неожиданно сильно выросли, став заметно больше, чем вчера! К тому же у них не только выпали гребешки, но и все перья на голове, обнажив маленький, обтянутый голой кожей череп и отвратительно красную сморщенную шею! При этом – что удивительно! – им самим произошедшие изменения совершенно не мешали! Пораженные какой-то неведомой болезнью куры тем не менее как ни в чем не бывало разгребали лапами дорожную пыль и склевывали что-то в траве!

– Бабушка, бабушка! Куры заболели! – закричала я.

Но, как оказалось, Бабушки не было дома. Видимо, пока я спала, она побежала к Дяде Мите за противным козьим молоком.

В панике выскочив на улицу, чтобы бежать за Бабушкой и сообщить ей страшную новость, я буквально застыла на месте: посреди улицы стоял… белый павлин!

Крутым тугим веером был распахнут его ослепительно-белый (правда, почему-то значительно более короткий, чем мне это представлялось!) хвост, по краю которого шла узкая иссиня-черно-коричневая четкая полосочка. Жесткие стрелы перьев сложенных крыльев, мощно и плотно прижатых к телу, уверенно упирались в землю. Недвижный, словно монумент, он презрительно косил глазом вдоль улицы, и только утренний сквознячок едва-едва колыхал все великолепие вспененного снежного пуха груди и спины.

Но, видимо, и его не миновала эта страшная болезнь, в одночасье поразившая всех моих старых знакомых. Павлин был словно вздут изнутри какой-то силой, буквально распирающей его во все стороны, и оттого напоминал свежее безе. Его гордо и изящно выгнутые шея и голова, как и у курочек, были абсолютно голыми, красными, словно обваренными кипятком. А с надменно вздернутого клюва к тому же свисала омерзительная длинная багровая капля.

Я оглянулась – на улице не было ни души! Ну просто никого из взрослых, кому я могла бы сообщить о постигшей птиц неведомой беде.

– Птички! Бедные мои! Потерпите! – глотая слезы, залопотала я. – Сейчас придет Бабушка, мы ей все расскажем! Она сможет вас вылечить – она всегда всех лечит! Вот и Биму смогла помочь, когда он проколол лапу. И когда желудок у него болел, она заваривала ему какие-то травы, и он стал здоров.

Словно в подтверждение моих слов, из дома на крылечко лениво выполз сонный, потягивающийся Бим – пользуясь Бабушкиной ранней отлучкой из дому, он, видимо, как всегда сладко досыпал на ее кровати. Услышав свое имя, он встряхнулся, поставил уши и почему-то тревожно тявкнул.

Куры перестали ковыряться в траве и замерли, с надеждой смотря на меня. Павлин же внезапно упруго переступил своими когтистыми лапами, еще круче расправил хвост и напряг крылья – бело-черно-коричневые стрелы перьев прямо чиркнули по дорожной пыли. Он разинул клюв и… гнусаво залаял. Зловещая багровая капля на носу заколыхалась, словно бы не давая птице вздохнуть полной грудью.

«Господи! – подумала я. – Какой же страшный у него, несчастного, насморк!»

И пусть в кармане моих шорт был не самый чистый носовой платок, но он все же был! Выхватив его, я бросилась к павлину подтереть ему сопли.

Отчаянно залаял Бим с крылечка. Где-то за спиной я услышала топот бегущих ног и далекий крик Бабушки:

– Маша! Маша, стой! Не подходи к нему!

– Бабуля, я не заражусь! Я витаминами отъелась! – отозвалась я и попыталась взять павлина за голову, чтобы помочь ему высморкаться.

Но павлин почему-то не оценил моих усилий. Стремительно подняв свою худую жилистую лапу, он больно ударил меня когтями по ноге, одновременно клюнув в руку так, что у меня тут же выступила кровь. Но я не сдалась. «Ему больно, как мне, когда Бабушка мажет мои коленки зеленкой!» – мелькнула в моем мозгу внезапная догадка, и, изо всех сил сдерживая слезы, я еще раз потянулась к нему носовым платком:

– Птичка, ну постой, ну пожалуйста! Тебе же сейчас будет легче! Просто надо подуть носом!

Но павлин не хотел ничего слушать. Поворачиваясь ко мне то одним, то другим своим распушенным снежно-белым боком, раздраженно, гнусаво‐хрипло лая, он снова и снова сильно пинал меня, отчаянно клюя куда попало, да так сильно, что я, выронив платок, плюхнулась на землю, подняв вокруг себя облако желтой глинистой пыли.

– Маша! Ты с ума сошла! Не трогай индюка! – Бабушка налетела на меня и, стремительно выхватив с земли, подняла над головой как раз в тот момент, когда обезображенная омерзительной красной соплей рожа уже была у самого моего лица. Бим, захлебываясь лаем, мотался вдоль нашего забора. И собаки всей деревни, отвечая на его тревожный клич, в исступлении обрывали цепи, чуть не с корнем выкорчевывая свои будки. Где-то отчаянно завопил петух, захлопали калитки домов. Больные куры, обступив нас с Бабушкой бестолковой толпой, что-то гнусаво лопотали и отчаянно хлопали крыльями. По улице, топая кирзовыми сапожищами, выкрикивая разнообразные замысловатые ругательства и потрясая веником, несся Дядя Митя.

– Стой, мерзавец! Стой! Как ты сетку прорвал, гад паршивый? Всех индюшек выпустил, подлец!

А Бабушка, на вытянутых руках высоко поднимая меня над собой, ногами отбиваясь от окончательно спятившего павлина, пыталась добраться до нашей калитки. Последнее, что я помню из всей этой безобразной сцены, – разбитую пол-литровую банку, из осколков которой пересохший за лето проселок жадно впитывал разлитое козье молоко.

Значительно позже, когда обе наплакавшиеся, перемазанные зеленкой, мы сели пить чай на веранде, а Бим назойливо приставал, приноравливаясь зализать наши раны на ногах, Бабушка недовольно пробурчала:

– Чего тебя к индюку-то понесло? Я же тебя предупредила.

– Индюку-у‐у‐у? – Я даже сушку из рук выронила, и довольный Бим, наконец, отстал от наших ног, захрустев свалившейся на него наградой за переживания. – Индюку‐у‐у?

– Ну конечно! Я ж тебе говорила: Дядь-Митин индюк злой. Никогда ты меня не слушаешься!

– Так это и был индюк? – Я все никак не могла прийти в себя. – Но, Бабушка, у него же хвост, как у павлина! Только короткий, потому что павлин заболел, вот длинные перья и повыпадали. И курочки заболели – у них поэтому гребешков и перьев на голове не хватает.

– Это у тебя мозгов не хватает! – сердилась Бабушка. – Не выдумывай! Это нормальный, настоящий индюк с индюшками.

Дальнейшее ворчанье – и про то, что я никогда не слушаюсь старших, и про то, что дураки на своих ошибках учатся, и про то, что мы подняли на ноги всю деревню и теперь в таком «зеленочном» «боевом раскрасе» на улицу не скоро появишься, и про попусту разлитое козье молоко – я уже не слушала. Сообщение о том, что Бабушка долго не собирается никуда выходить из дому, меня страшно напугало: подходило время мультиков. А поскольку у нас, как и практически у всех жителей деревни, телевизора не было, нам приходилось ходить его смотреть к Кларе Ивановне – бабушке моей подружки Наташи – в соседний дом.

– А как же мультики?

– Кто о чем, а вшивый о бане! – буркнула Бабушка, с минуту подумала и, вздохнув, сказала: – Через огород пойдем, задами. Там есть дырка в заборе. Напугаем бедную Клару Ивановну до смерти!

Но Клара Ивановна ничуть не испугалась, а даже очень напротив, обрадовалась гостям. Мне включили телевизор. Я устроилась на полу, на пушистом мягком коврике, а бабушки пошли в кухню, обсуждать способы засолки огурцов.

Телевизор нагрелся, засветился и… ничего не показал, кроме каких-то цветных линий и кругов, на которых были написаны цифры. Наверное, мы пришли немного раньше, чем кончился дневной перерыв в передачах. Ждать было скучно, но и переключать чужой телевизор без спросу я не решалась так же, как и позвать Бабушку: по собственному опыту знала, что отрывать ее от такого важного разговора о том, сколько соли идет на литр воды, просто небезопасно.

Минуты текли. А в телевизоре ничего не происходило. И только я хотела зареветь, приготовившись всеми правдами и неправдами доказывать, что не только его не ломала, но даже и не подходила к нему, как заставка сперва дрогнула, потом исчезла и вместо моих любимых мультиков по экрану запрыгали тети в белых балетных пачках. Я выдохнула и стала ждать – наверное, еще не время, балет сейчас закончится, и будут наконец показывать мой любимый «Ну, погоди!».

Но после дружно взявшихся за руки и синхронно дергавших ногами балерин снова появилась та же самая заставка, причем танец был оборван где-то посредине. И только я опять собралась зареветь, как обе бабушки вернулись в комнату, поскольку уже закатанные банки у Клары Ивановны стояли под кроватью.

– Что это? – спросила Бабушка, бросив взгляд на телевизор. – Маша, и давно ты на это смотришь?

– Нет, бабушка, – сказала я, ковыряя ворсинки коврика, – только что тети плясали.

– Какие тети? – насторожилась Бабушка и почему-то переглянулась с Кларой Ивановной.

– Белые.

Тут заставка еще раз дернулась, исчезла, и появился длинный стол, за которым сидели несколько очень серьезных дядей. После продолжительных прокашливаний и пошевеливаний микрофонов один из них начал что-то мямлить, от чего Клара Ивановна почему-то охнула и осела на кровать, а Бабушка посуровела лицом и, нахмурившись, в упор разглядывала экран телевизора.

– Людочка, да что же это? – залопотала Клара Ивановна и потянулась к пузырьку с лекарством, стоявшему на тумбочке у кровати.

– Сейчас узнаем, – грозно сказала Бабушка. – Клара Ивановна, можно от вас позвонить?

– Конечно, конечно! – Клара Ивановна машинально открутила крышечку темного пузырька и растерянно посмотрела вокруг себя. – Деточка, сбегай на кухню, зачерпни кружкой из ведра водички, я лекарство выпью.

Я помчалась на кухню, слыша, как Бабушка с ожесточением крутит телефонный диск.

Когда я вернулась в комнату, на экране снова плясали белые тети, Клара Ивановна большой мятой кучей полулежала на подушках, а Бабушка отчаянно ругалась, в очередной раз наворачивая телефонный диск.

– Чертова Тамарка! Никогда ее нет дома, когда она срочно требуется.

– Бабушка, – решилась спросить я, подав Кларе Ивановне кружку с водой, – а «Ну погоди!» будут?

– Будут тебе и «ну», и «погоди»… – злилась Бабушка, напряженно вслушиваясь в звучащие в трубке гудки. – Нам всем теперь будет…

И тут ей, видимо, наконец-то ответили.

– Тамара! – истошно завопила она в трубку. – Тамара, что у вас там происходит? Танки? Какие танки? Наши танки? Их танки? Чьи их? Я… я не знаю… я… я тебе позвоню…

Положив трубку, Бабушка какое-то время растерянно смотрела перед собой, а потом тихо сказала:

– В Москве на улицах танки.

Клара Ивановна опять охнула и окончательно завалилась на кровать.

– Вам «Скорую» вызывать? – озабоченно спросила Бабушка, по-прежнему думая о чем-то постороннем.

– Нет, нет, нет, – заквохтала Клара Ивановна, – нет, Людочка, спасибо, я сейчас… «Корвалол» подействует.

– Тогда, Маша, марш домой, собираться. Мы едем в Москву. – И Бабушка решительно направилась к двери.

– Людочка, – с кровати окликнула ее Клара Ивановна. – Ты ребенка-то с собой на тащи, зачем… Бог его знает, что там… Оставь ее со мной. Я за ними с Бимом пригляжу… Завтра мне еще Наташку привезут – совсем им будет весело.

Бабушка нерешительно остановилась в дверях.

– А может, и не привезут, – задумчиво глядя на меня, сказала она.

– Да-а, – протянула Клара Ивановна, – действительно, а может, и не привезут…

Она с минуту испуганно молчала, а потом вдруг неожиданно, бодро садясь на кровати, решительно произнесла:

– Так тем более оставляй ребенка. Нечего ей там делать. А сама – правильно! Езжай! Надо Родину защищать… Жаль, я вот не могу, – она показала на свои туго перемотанные бинтами «слоновьи ноги», – совсем они ходить не хотят. Ты помоложе, боевая… Езжай. Надо. У тебя Машка подрастает. Только звони нам… Если сможешь.

Дальше и вовсе началась какая-то чертовщина. Бабушка, оставив меня у Клары Ивановны, побежала переодеваться и через какое-то время вернулась с ключами от дома, Бимом и моими игрушками. И умчалась на электричку, едва успев прочитать мне наизусть мной уже выученную нотацию про то, что Клару Ивановну нельзя расстраивать и что я должна ей во всем помогать, потому что она больна и прочее, и прочее, и прочее…

Я в растерянности так и осталась сидеть на коврике на полу, а Бим, расталкивая банки с огурцами, обиженно забился под кровать.

Следующие четыре дня мы все трое отчаянно скучали. За калитку Клара Ивановна меня и Бима не выпускала, поскольку не выходила сама. Закончив дела по кухне, она выставляла табуретку во двор и садилась в тенечке что-то вязать. Наташины родители не приехали и подружку мою не привезли. Мы с Бимом в тоске слонялись по чужому участку, стараясь вести себя «прилично» и лишь изредка тайком позволяя себе вольности в виде игры в футбол упавшими в траву перезрелыми яблоками. Единственное преимущество такого времяпрепровождения было в том, что меня никто не заставлял пить вонючее козье молоко.

Бабушка звонила поздними вечерами, когда я уже лежала в постели в комнате, где обычно мы играли с Наташей. Не знаю уж, что она такого рассказывала вконец перепуганной и одновременно радостно-возбужденной Кларе Ивановне, но только та снова громко вскрикивала, хваталась за сердце, пила капли, то и дело восхищенно повторяя:

– Так и кричали «Долой!»? Все вместе? Да что ты! «Мы не выбирали»? Ай-яй-яй!.. А он? Прямо на танке? Взобрался? Сам? Ай, какой молодец! Ничего не побоялся…

По утрам к забору Клары Ивановны солидно подходили – сперва Дядя Митя, а потом кое-кто из соседей. И она добросовестно, в лицах и красках пересказывала им ночные разговоры с Бабушкой, при этом Дядя Митя хмурился, а соседки как-то обреченно охали и вздыхали, и глаза их, как и глаза моей Бабушки в день отъезда, смотрели прямо перед собой в пустоту.

На четвертый день Бабушка вихрем ворвалась в дом Клары Ивановны. Отпихивая радостно запрыгавшего Бима, она сгрузила в кухне пакет с продуктами и скомандовала:

– Маша! Бегом домой, мы уезжаем в Москву!

Потом была томительная душная электричка, изнывающий под сиденьем от жары и жажды Бим, паркое, как баня, метро, автобус… Первое же, что я увидела, войдя в непривычно-летнюю квартиру, был тот самый Большой Портрет.

Он торжественно возвышался на Бабушкином письменном столе. Седой дедушка с бровями «домиком» пристально смотрел с него сквозь узкие щелочки глаз, недобро поблескивающих из-под тяжелых набрякших век. Волосы пышной белой волной вздымались над огромным крутым лбом. Мощная голова была слегка откинута назад, отчего казалось, что на все он взирает свысока, как бы издали. Мясистый, крючковатый нос тяжелой каплей стекал между глубоких вертикальных складок пухлых, одутловатых щек, а полные, малоподвижные губы были растянуты в почти брезгливой, неласковой полуулыбке. Дедушка был такой большой, что просто выпирал из рамки огромной, колесом выгнутой грудью и мощной короткой шеей, по которой подбородок громоздкой складкой оплывал на ворот рубашки.

– Бабуль! – испугалась я. – А это кто?

– Это наш Президент! – с гордостью ответила Бабушка.

– Кто такой Президент?

– Это самый главный в нашей стране человек.

– А что он делает?

– Он о нас думает. Он нами руководит. Он охраняет в стране порядок.

Это окончательно поставило меня в тупик, потому что дедушка на Портрете не был в милицейской форме.

– А милиционер тогда что делает?

– Милиционер бандитов ловит!

– А зачем тогда Президент?

– Видишь ли. – Бабушка было затруднилась с ответом, но потом быстро нашлась: – А зачем вам воспитательница в детском саду?

Тут я всерьез озадачилась.

– А правда, бабушка, зачем?

– Чтобы дети не дрались между собой, а справедливо делили игрушки… чтобы делом были заняты: учились лепить и рисовать… чтобы ходили гулять и вовремя ложились спать в тихий час. Кто всем этим будет командовать?

– Родители…

– Родителям некогда. Мы должны ходить на работу, чтобы зарабатывать денежки. А у воспитательницы специально такая должность: быть для всех вас вашей общей второй мамой.

– Тогда, – я показала на Портрет, – у него такая должность: быть нашим вторым общим дедушкой?

– Именно так! – обрадовалась Бабушка. – Он наш всеобщий дедушка! – И она с гордостью посмотрела на Большой Портрет. – Знаешь, какой он? Совсем не такой, какие были раньше! Он, как мы, ездит на работу на троллейбусе, в поликлинике сидит, как мы, в очереди! И даже, когда болеет, а в аптеке нет нужных лекарств, он, как и мы с тобой, лечится малиной и липой! И запрещает своим домашним «по знакомству» доставать ему дорогие лекарства! Поэтому он наш всеобщий – мы сами его себе такого выбрали!

«Странно, – подумала я. – Но воспитательницу-то мы себе не выбирали. А то я бы на эту точно не согласилась».

Бабушка же, с умилением глядя на Большой Портрет, любовно провела по нему мягкой тряпочкой и, кряхтя, взобравшись на табуретку, торжественно водрузила его на шкаф.

– Пусть там стоит, – сказала она. – А то еще опрокинешь!

Несмотря на горячие уверения в его безграничной доброте, Большого Портрета я все же побаивалась – мне почему-то казалось, что он везде подглядывает за мной и знает про меня абсолютно все. Проходя мимо шкафа – на всякий случай по большой дуге, подальше! – я опасливо задирала голову вверх и каждый раз задавалась одним и тем же вопросом: почему моя маленькая хрупкая Бабушка этого самого большого «всеобщего дедушку» все время бегала куда-то от кого-то защищать? Должно же было быть наоборот? Но, видимо, тех, кто нападал на него, тоже было совсем немало, потому что, с Портретом наперевес, Бабушка воевала за него уже второй год, бросая все неотложные дела и даже меня, мчась куда-то сломя голову, кипя непонятным мне праведным гневом и возвращаясь домой не скоро, усталая, но довольная.

* * *

…Так вот, когда в то злосчастное октябрьское субботнее утро в дверь позвонили и Бабушка, на ходу не попадая в рукав кофты, открыла, я поняла: выходные точно обещают быть скучными – в квартиру, запыхавшись, ввалилась Зинаида Степановна.

– Вы уж тут посидите с ней. Мне очень надо!

– Бегите, бегите, Людочка. Я уж все видела. Новости нынче, как кино американское – то грабят, то убивают, то – танки. Вы уж там поосторожнее, под пушки-то не лезьте, ради бога!

Схватив сумку и обняв Портрет, Бабушка вылетела из квартиры, а Зинаида Степановна поковыляла на кухню:

– Сейчас, Машенька, мы будем завтракать.

И потянулся занудный пустой день. Зинаида Степановна честно «выпасала» меня во дворе, где я наперечет знала все качели, карусели и горки, кормила обедом, читала мне книжку, потом мы ужинали – но суббота все равно тянулась бесконечно и тоскливо. Бабушка не возвращалась, а между тем уже потемнело, приближалось время смотреть «Спокойной ночи, малыши!» и укладываться спать.

Зинаида Степановна включила телевизор, я, уже переодевшись в пижаму, забралась с ногами в кресло, приготовившись компенсировать себе все разочарования этих выходных очередной серией «Веселой карусели».

Но тут случилось второе событие, окончательно испакостившее эту субботу. Экран телевизора неожиданно в это вечернее время показывал прокошенный мутный чертеж с цифрами. Впрочем, вскоре он дернулся, как-то странно поплыл, и вместо ожидаемых Хрюши и Степаши не менее мутный, сальный, со смешно прилизанным на круглом лбу жидким чубом шарообразный дядя тихим, занудным голосом что-то забубнил. Спустя время его сменил другой: угловатый, в притемненных очках, с острой треугольной бородкой и цепким недобрым взглядом поверх оправы. Он тоже что-то читал по бумажке, а Зинаида Степановна, совсем, как Клара Ивановна два года назад, всхлипывала, охала и всплескивала руками.

– Господи, да где ж твоя бабушка? – причитала она. – Когда ж она наконец придет? Да и придет ли… Машенька, мультиков, видимо, не будет. Иди в постельку.

Крепко обняв Мишку и Слоника, я угрюмо побрела к своей кровати, легла и зарылась в одеяло.

Очень поздно ночью я слышала, как хлопнула входная дверь, Бабушка и Зинаида Степановна громким шепотом что-то обсуждали, потом щелкнул дверной замок, и я окончательно провалилась в сон.

Утро воскресенья было еще более пакостным: Бабушки дома опять не было, так что даже показалось, что ночью ее громкий шепот и возня в коридоре мне просто приснились. Заплаканная Зинаида Степановна топала по кухне. Гулять мы почему-то не пошли, телевизор вообще не работал, я угрюмо слонялась по комнатам, не зная, чем себя занять.

Вечером, вместе с Желтой Лодочкой без всякого удовольствия поплавав в земляничной пенке, я снова залезла в кресло в надежде увидеть Хрюшу и Степашу. Но на зажегшемся экране внезапно появился оживший Большой Портрет. Он сидел за столом и хриплым, глухим, слегка гнусавым голосом что-то долго читал по бумажке. И опять Зинаида Степановна на каждое его слово однообразно всплескивала руками и монотонно охала. В конечном итоге мне все это так наскучило, что, сама догадавшись – «Спокойной ночи, малыши!» ждать бесполезно, я отправилась в свою комнату.

Пришедшая за мной Зинаида Степановна хлопотливо поправила одеяло и почему-то вдруг меня перекрестила. И как только она погасила свет и за ней закрылась дверь, я, прихватив своего Слоника, забралась на подоконник за штору и долго-долго, пока окончательно не стало клонить в сон и не зазнобило, смотрела на желтеющие шапки деревьев во дворе и высокое, неожиданно для города звездное фиолетовое октябрьское ночное небо.

Понедельник начался еще хуже, чем выходные: откуда-то взявшаяся дома Бабушка, уже с раннего утра чем-то раздраженная, довольно бесцеремонно пыталась меня растормошить:

– Маша, бегом! Скорей просыпайся! Мне надо успеть тебя отвести в детский сад и бежать на митинг! Ну, просыпайся же.

Она вихрем носилась по комнатам, и за ней, как будто нарочно, одна за другой сыпались со своих мест и грохотали по полу мелкие вещи; сами собой опрокидывались стулья, загибался ковер, о который она, чертыхаясь, запиналась. Мне было тоскливо, холодно, колготки, натягиваясь на ноги, все время перекручивались, свитер почему-то застрял на голове и никак не хотел натягиваться на тело, куда-то запропастилась расческа… словом, все в это проклятое утро было не так.

В детский сад мы не шли – летели. Едва успевая перебирать ногами за целеустремленно вышагивающей Бабушкой, я хныкала и канючила, она раздражалась, да так, что, поднявшись в группу, мы совсем уже поссорились.

– Кто за мной придет? – только и успела крикнуть я вслед уносящейся Бабушке.

– Скорее всего, Зинаида Степановна! Может быть, Света, если успеет с работы, – отозвалась она, исчезая за поворотом лестницы.

Последним ударом для меня в это утро была… манная каша. Ее серая масса студенисто дрожала в моей тарелке, медленно покрываясь сухой, твердеющей корочкой, в ямке которой жирной желтой лужицей растеклось растопленное, остывшее сливочное масло. Это зрелище вызывало у меня почему-то острый приступ тошноты.

Я молча протянула руку за хлебом и только хотела положить на него предназначенный мне кубик масла и сыра, как раздался голос воспитательницы:

– Сперва съедаем кашу!

Более всего поражало, что три человека за столом рядом со мной чавкали этим варевом, полно и бодро зачерпывая его ложками из своих тарелок.

– Юлька, – мрачно осведомилась я у соседки, – ты любишь манную кашу?

– Нет, – сказала Юлька и, сунув полную ложку в рот, не жуя, одним духом проглотила очередную порцию.

– А зачем ешь?

– Ругать будут.

Слева от меня сидел Руслан. В его тарелке каши почти не оставалось.

– Руслан, а ты манную кашу любишь?

– Нет, – с аппетитом отправляя в рот студенистый серый кусок, сообщил он.

– А зачем же ты ешь?

– Есть хочу. А больше ничего не дали.

– Ну как не дали? Вот хлебушек, кубик масла и сыра.

– А я сейчас сначала неприятное съем, а потом уже вкусное.

Эта философия мне была непонятна – я всегда начинала с вкусного. Но, решив ее опробовать на практике, погрузила ложку в кашу, донесла ее до рта, и приступ тошноты усилился.

– Федьк!

Вот уже минут пять сидящий напротив меня мальчик развлекался одной и той же однообразно повторяемой операцией: набирал полную ложку, решительно доносил ее до рта и… медленно опускал обратно в тарелку.

– Федьк! Ну ты же кашу не любишь точно. Почему ешь?

– Почему не люблю? – поморщился Федя, вдохнул и заглотнул-таки донесенную до рта порцию в ложке. – Люблю, но с сахаром. А эта – с солью.

– Маша, прекрати болтать за столом и ешь! Смотри, все уже почти поели, только ты еще не притронулась, – раздался над ухом голос воспитательницы.

Я послушно зачерпнула из тарелки и, переждав, когда она пройдет мимо, снова опустила ложку.

– Федьк, – снова сказала я, – а если любишь – давай я тебе часть отложу!

Федькины глаза буквально округлились:

– Мне бы эту осилить!

– Маша! Опять болтаешь! Ну-ка ешь! Всю группу на прогулку задерживаешь!

Я тоже вздохнула, набралась мужества, закрыла глаза, и холодный, склизкий кусок оказался у меня во рту. Подавившись и закашлявшись, нечеловеческим усилием я его проглотила. Меня передернуло, и я открыла глаза.

Руслан уже уминал хлеб с маслом и сыром, радостно запивая все это чаем. Юля по-прежнему без энтузиазма поскребывала ложкой по уже почти пустой тарелке. Федя, давясь, меланхолично жевал все ту же порцию, что отправил в рот пять минут назад.

Я оглянулась.

За каждым из столов осталось по одному-два человека, а их более неприхотливые соседи уже возили машинки и играли в куклы в игровой в ожидании прогулки. Нянечка собирала тарелки и протирала столы мокрой тряпкой. Нагибаясь к упорно медитирующим над кашей детям, она в утешенье ласково шептала:

– Ешьте, ешьте скорее. А то ведь кормить придет!

От такой перспективы Федя окончательно скис и, когда нянечка наклонилась над нашим столом, убирая тарелку Руслана, тихо и жалобно спросил:

– А можно мне посыпать сахаром?

Нянечка оглянулась, молча взяла его тарелку и через минуту вернулась, поставив перед ним тарелку с серой массой, в которой медленно таяли белые кристаллики.

– Ешь на здоровье, – улыбнулась она и перешла к следующему столу.

Федя засунул ложку в рот и снова подавился.

– Совсем гадость стала, – пожаловался он, и на глазах у него выступили слезы.

Тут в столовую вернулась воспитательница, на ходу засовывая в рот остаток бутерброда с колбасой.

– Так! – решительно сказала она. – Вы мне надоели. Иду кормить.

И направилась к нашему столику.

– Маша, – сказала она, взявшись за мою ложку и с трудом помещаясь на маленький стульчик, с которого только что встал Руслан. – Открывай рот.

Федькины глаза опять округлились, и он стал стремительно сгребать свою кашу ложкой в тарелке в одну кучу, набирая ее с горкой, и, судорожно давясь, запихивать себе в рот.

Рука воспитательницы с дрожащим серым студнем неумолимо приближалась к моему лицу, и я представила, как этот белый пластилин сейчас залепит мне всю гортань…

– Не буду это есть! – сказала я и, опустив голову, плотно сжала губы.

– Давай, давай, открывай рот! – Воспитательница явно торопилась. – Давай, не задерживай нас всех.

– Я не буду это есть! – еще громче сказала я.

– То есть как это? – Воспитательница искренне удивилась и начала хмуриться: – С чего это ты решила меня не слушаться?

– С того, – твердо и раздельно сказала я, и мне отчего-то сразу стало жарко, – что я вас не выбирала.

– Что-о‐о? – Глаза воспитательницы едва не вывалились из орбит. – Что ты сказала?

– Я вас не выбирала, и поэтому вы не имеете права мной командовать! – Голова моя уже слегка кружилась, но я твердо стояла на своем. Тем более что оставшиеся за своими столами такие же мученики застыли с поднятыми ложками и стали внимательно прислушиваться к разговору.

– Надежда Ивановна! Вы слышите, что она говорит? – Воспитательница нервно хохотнула и обернулась в поисках поддержки, но нянечки не было в этот момент в столовой. И почему-то это придало мне сил и смелости.

Я встала и четко, так, чтобы слышали все, кто остался в столовой, сказала:

– Вы не такая, как мы. Мы вас не выбирали. Значит, вы не имеете права нами командовать!

– Что значит «не такая, как мы»? – вскипела воспитательница. – Ты что несешь?

– Вы манную кашу не едите, – еще тверже сказала я. – Вы тайком на кухне бутерброд с колбасой жуете. А нам эту гадость скармливаете. – Тут я уже совсем одурела от собственной смелости и, неожиданно для самой себя, вскочив ногами на стульчик, заорала что было сил: – Не дадим кормить себя этой гадостью! Долой манную кашу из наших тарелок!

На секунду в столовой повисла пауза – онемели все. Тогда я схватила тарелку и перевернула: каша шлепнулась на пол с чавкающим звуком выброшенной на берег большой мерзкой медузы.

И тут же вслед за мной вскочил Федя:

– Я не люблю манную кашу с солью! Я требую манную кашу с сахаром!

– И я! И я! – раздались голоса за моей спиной.

– Мы требуем бутербродов с колбасой! – завопила Светка. – И нас больше!

Тут Федя вдруг тоже перевернул тарелку с кашей – правда, не на пол, а на голову Петьке за соседним столом. Дело в том, что Петька время от времени Федю бил, и, видимо, Федя не упустил момента ему отомстить.

Петька вскочил и с ходу залепил Феде оплеуху из манной каши, рукой, выхваченной из полупустой тарелки.

– Ты что делаешь? – завопила воспитательница.

Но было уже поздно. Мой лозунг был подхвачен всеми узниками проклятого детского корма, которые тоже стали запрыгивать на стульчики и выворачивать его кто куда – кто на пол, а кто, по примеру Федьки, на своих обидчиков. В воздухе, словно снаряды, засвистели куски хлеба, а Федька с Петькой между тем отважно обстреливали друг друга кусками серого застывшего студня, благо его теперь по полу было разбросано в изобилии.

И тут кто-то первый догадался перевернуть стол.

– Долой манную кашу из наших тарелок! – заорал этот кто-то. – Мы вас не выбирали! Не дадим себя кормить! Нас больше!

Шум стоял невообразимый, потому что из игровой примчались те, кто манную кашу уже давно съел и про нее благополучно забыл. Не поняв, во что играем, но, видимо, оценив веселье по достоинству, они просто подключились к общему ору и суматохе: стали перескакивать со стола на стол, переворачивать стулья и, заняв позиции Федьки и Петьки, обстреливать друг друга, словно снежками, липкими комками с полу.

В столовую пулей влетела нянечка. Обе они с воспитательницей безуспешно пытались остановить орущую и всесокрушающую детскую толпу.

Бдзинь! – вдребезги об пол разбилась первая тарелка, случайно выскользнувшая из чьих-то рук. Этот звук еще больше воодушевил манифестантов, и теперь уже то тут, то там среди всеобщих криков стали раздаваться звон и грохот. Перемазанные манной кашей дети перекидывались чашками, ложками, хлебом, игрушками – словом, всем, что попадало под руку, а воспитательница и нянечка безуспешно метались между ними с криками: «Прекратите! Прекратите!»

На шум из соседней группы примчалась сперва чужая нянечка, затем, схватившись руками за пухлые щеки, исчезла, и прибежала чужая воспитательница, которая, охнув, в свою очередь, тоже исчезла и вернулась уже с несколькими взрослыми, включая сторожа-дворника Ивана Павловича. Он первым бесстрашно шагнул в эту детскую свалку и, за шиворот выхватив брыкающегося Руслана, поволок его в сторону умывальника. За ним в бой отважно вступили женщины: по одному вытаскивая из этого тарарама орущих, кусающихся и визжащих детей, они подавали их возвышающемуся в дверях санузла Ивану Павловичу, который молча и монотонно окунал наиболее горячие головы под струю холодной воды.

И в этот момент раздался истошный крик.

Размазанная по полу манная каша дала первую жертву: на ней поскользнулся Федька. Он со всего размаху шлепнулся на линолеум столовой, ударившись головой о перевернутый стул.

Странным образом мгновенно наступила тишина. Дети замерли, глядя на неподвижно лежащее тело. От лица Федьки медленно отливала кровь, превращая его в безжизненную маску.

Громко вскрикнув, отчаянно поскальзываясь на манной каше, сквозь тупо застывшую толпу к нему ринулась детсадовская медсестра:

– Федя, Федя! Ты слышишь меня, Федя?

Секунды текли томительно долго. Вдруг Федя медленно открыл глаза, похлопал ресницами, почему-то чихнул и громко заревел.

Иван Павлович взял его на руки и понес к выходу. За ним, мелко семеня, чтобы не упасть, бежала детсадовская медсестра, тараторя сыпучей скороговоркой:

– Ко мне, ко мне… ко мне в кабинет… ко мне… у него может быть сотрясение… ко мне в кабинет… я понаблюдаю…

В каком-то грозовом молчании взрослые стали расходиться, почему-то подчеркнуто вежливо пропуская друг друга в дверях. И только наша воспитательница стояла неподвижно, словно на нее напал столбняк.

Нянечка вдруг наклонилась, подняла какие-то осколки и тихо-тихо сказала:

– А давайте-ка, дети, вы мне поможете тут убрать.

И все сразу зашевелились: кто-то побежал за тряпкой, кто-то – за мусорным ведром. И только мы с воспитательницей стояли и смотрели друг другу в глаза.

Она опомнилась первой.

– Сегодня же буду разговаривать с твоей бабушкой, – прошипела она. – В моей группе ты точно не задержишься.

И я в ее группе точно не задержалась, потому что в тот же вечер, как меня забрала из сада Зинаида Степановна, я надолго заболела гриппом, а когда выздоровела, то уже пошла в другой сад, в новую группу, к совершенно другой воспитательнице.

А Большой Портрет… Он еще какое-то время пугал меня со шкафа своим царственным высокомерным тяжелым взором. Но все реже Бабушка ставила табуретку и снимала его, чтобы любовно протереть на нем пыль. Разговоры с Зинаидой Степановной на кухне и с Тетей Тамарой по телефону о «всеобщем дедушке» постепенно сошли на нет, вытесненные более актуальными темами. Спустя какое-то время Бабушка помирилась с Тетей Раей, а еще через несколько месяцев я стала подмечать, что, проходя мимо шкафа и поглядывая на Большой Портрет, Бабушка сердито поджимает губы.

Конец его пребыванию в нашем доме был коротким и бесславным.

В тот вечер у нас как раз была в гостях Бабушкина верная соратница по митингам – Тетя Тамара, та самая, которая долгое время гордилась тем, что засовывала в танковые пушки букеты цветов для того, чтобы танкистам было стыдно стрелять. По поводу визита дорогой гостьи мне не только разрешили съесть не одно, как обычно, а два из принесенных ею пирожных, но и не сильно настаивали, чтобы я в девять часов непременно лежала в постели. Поэтому мы со Слоником тихо затаились за Бабушкиным креслом, когда они с Тетей Тамарой пришли после моего традиционного «Спокойной ночи малыши!» смотреть программу «Время».

Надо сказать, что интересовала она их до определенного момента мало – они увлеченно продолжали начатый за чаем на кухне длинный и непонятный мне разговор. Но вот диктор начал что-то говорить, а вслед за ним на экране появился Большой Портрет, который… танцевал. Бабушка и Тетя Тамара мгновенно замолчали, а я даже из-за кресла высунулась – такое это было увлекательное зрелище.

Огромная, словно матрешка, расширяющаяся к середине туловища, бессмысленно покачивающаяся и мельтешащая из стороны в сторону, забавно взмахивающая какими-то несоразмерно короткими ручками и задирающая тяжелые ноги, нелепо крутящая массивным, обтянутым белой рубашкой животом и при этом не в такт покачивающая огромной белой головой со все той же напряженно-высокомерной кривой ухмылкой на багрово‐вспухшем неподвижном лице, фигура Всеобщего Дедушки почему-то утратила свою монументальность и как-то странно измельчала. Я невольно засмеялась, но, посмотрев на Бабушку, осеклась.

Примерно с минуту все молчали, глядя в экран. Потом Бабушка вдруг стремительно поднялась с кресла и с каким-то окаменевшим лицом пошла на кухню. Вернулась она оттуда с табуреткой, твердо поставила ее перед шкафом, удивительно легко на нее взобралась и не слишком церемонно стащила со шкафа Большой Портрет.

И без того некрупная Тетя Тамара, сжавшись в кресле в комочек, наблюдала за Бабушкиными действиями, не говоря ни слова.

А Бабушка, слезши с табуретки, проследовала с перевернутым вверх тормашками Портретом в коридор. Щелкнул дверной замок, на некоторое время повисла пауза, и затем снова щелкнул дверной замок, на сей раз возвещая, что дверь закрылась.

Бабушка снова вошла в комнату.

– Тамарка! Гаси этот клятый ящик, пойдем пить чай. Марья! Ты почему до сих пор не спишь? – рявкнула она.

И вы знаете, я даже не попыталась ей возражать, а просто молча пошла в свою комнату.

Рассказ седьмой
Предательство бабушки

– Алло? Да, я… Я слушаю. А кто это?

Телефонный звонок, как возвещающий беду набат, ворвался в мирное и благостное окончание нашего с Бабушкой завтрака. На этот раз – уж не знаю в честь чего! – меня пощадили, и вместо традиционной утренней противной молочной каши в моей тарелке оказалось любимейшее пюре с сосиской, которую я тщательно разломила на маленькие кусочки и, топя каждый в невесомом картофельном облаке, не торопясь, смакуя, с наслаждением отправляла себе в рот. Только вчера вымытое окно кухни, заполненной сладковато-пряным ароматом Бабушкиного кофе «с кардамоном из старых запасов», своей нереальной кристальной прозрачностью открывалось в пронзительно-голубое, холодно-хрустальное, а потому – тожественное октябрьское небо. Что такое «кардамон из старых запасов», я, конечно, не знала. Но слово было красивое, звучное и такое же вкусное, праздничное, как и витающие вокруг меня ароматы.

– Э‐э… да, здравствуйте… Что-то случилось? – Бабушка напряженно прижимает трубку к уху, тщательно вслушиваясь в каждое слово.

С сожалением вымазав с тарелки последним кусочком сосиски все малейшие разводы пюре, я сунула за щеку причитающуюся мне за завтраком карамельку «Лимонную» и, наскоро проглотив теплый чай, побежала в комнату.

– Как это под лестницей???!

После этого довольно громко произнесенного вопроса Бабушка беспомощно оглянулась, словно ища у кого-то поддержки, но, заметив, что рядом есть только я с коробкой игрушек из «Киндера» в руках, нахмурилась и снова приложила трубку к уху.

– Простите, а вас как зовут? – Карандаш в Бабушкиных руках ломается, она досадливо его отбрасывает, нашаривает в многочисленных, лежащих у телефона записных книжках ручку и, нервно разрывая бумагу, что-то записывает. – Ага… Ага… А ваш телефон? Ага…

Она на минуту задумывается и потом, уже совсем сердито сдвинув брови, продолжает:

– Я вам перезвоню буквально завтра. Да, скорее всего, приеду я. Спасибо вам, что позвонили.

Трубка с глухим стуком обрушивается на аппарат, Бабушка рывком поднимается из кресла.

– Нет, ну ты подумай! – возмущенно обращается она снова к кому-то, кого в комнате точно нет. – Родная дочь! Это что же это такое происходит?

Я смотрю на Бабушку во все глаза, на всякий случай перебирая в памяти все свои последние «подвиги», пытаясь предугадать, кто звонил и какая из моих причуд могла стать поводом? Готовиться ли мне к серьезной «выволочке» или «пронесет»? Тем более что я как раз неделю назад была «уволена» из очередного детского сада, и Бабушка находилась в горячей стадии обзвона знакомых в поисках «приличного места», куда бы можно было меня «пристроить».

Но Бабушка не обращает на меня никакого внимания. Она ходит по комнате, как разъяренная тигрица по клетке, и все время повторяет:

– Как же это можно? Как же это можно? Ну, говорили же мы ей все, говорили! Почему же она нас не послушала? Что же делать? Что же делать?

Похоже, речь идет совсем не обо мне. К тому же день субботний, и если бы кто-то и хотел наябедничать, то вряд ли потратил бы на это нехорошее дело свое чудесное осеннее «выходное» утро.

– Маша, одевайся, мы идем гулять! – распорядилась Бабушка, решительно распахивая дверцы шкафа – И заодно зайдем к Свете.

– К Све-те, к Све-те, к Све-те! – запела я, сгребая «Киндеров» обратно в коробку. – Гу-л‐я‐я‐ять и‐и‐и к Св‐е‐е‐е‐те. А Бима мы с собой возьмем?

Услышав свое имя, наш «недотерьер» высунул было морду из-под кровати и спросонья жалостно замигал глазами. Легкое постукивание об пол возвестило, что добросовестно заработал невидимый нам хвост.

– Нет! – отрезала Бабушка. – И вообще… Я не вижу никаких поводов к веселью! Как можно петь, когда человека выкинули под лестницу в подъезд!

Постукивание прекратилось, Бим опустил морду и, намеренно громко скребя лапами – так, чтобы нам стало понятно, что он очень обиделся! – развернулся обратно под кровать.

Какой человек, кто выкинул, под какую лестницу? В каком подъезде? Я ничего не поняла и, по-прежнему радостно натягивая колготки, предвкушала, как мы сперва пойдем к моей любимой красавице Тете, где я наверняка получу еще одну «внеплановую» конфетку, а потом – в осенний, полыхающий всеми оттенками красного лес. И как я наберу в букет самых красивых и ярких листьев, и как мы с Бабушкой, придя домой, прогладим их горячим утюгом через газету и поставим в вазу… И как в самые холодные, темные, глухие, скучные зимние вечера тонкий, едва уловимый пряный их аромат будет напоминать мне звенящую светоносную чистоту последних погожих осенних дней.

По Свете я очень скучала. С того самого дня, как под нашими окнами пробибикала белоснежная машина, украшенная лентами с наряженной в свадебное платье куклой, моя красавица Тетя с нами больше не жила. Ибо самый оглушительный подарок в день свадьбы, подарок, с которым не смогли конкурировать ни импортные постельные комплекты, ни чайные и обеденные сервизы, ни золотые часы, ни даже стыдливо упакованные в конверты денежные «презенты», преподнесла бабушка жениха. Поднимая тост «за молодых», она полезла в сумочку, достала оттуда ключи, объявив, что готова уступить им свою маленькую скромную однокомнатную квартирку, а сама перейти жить к родителям Володи, и что этот вопрос уже согласован и решен, вещи ее перевезены, и молодые сразу от свадебного стола могут перебраться в свое собственное «семейное гнездо».

С тех пор, озабоченная ремонтом, который молодожены делали собственными силами, Света лишь забегала к нам, чтобы за вечерним чаем посоветоваться с Бабушкой, где и какие доставать обои, как их клеить, кто на следующий день поедет рано утром отмечаться в мебельном магазине в очереди на покупку «стенки» и где бы это по сходной цене раздобыть «нормальный диван». Иногда вместе с ней приходил сумрачный и немногословный Дядя Володя, чьими руками так гордилась молодая жена, называя их золотыми. Он тяжело и устало выкладывал эти самые руки на стол и, глядя в чашку с чаем, погрузившись в какие-то немереные глубины самого себя, терпеливо пережидал женское сумбурное щебетание. Взгляд его оживал и теплел только тогда, когда маленькая ручка моей прелестной Тети накрывала его огромную лапищу:

– Ну что, Володь, домой?

Идти к Свете было совсем недалеко – два двора разделяли нашу «девятиэтажку» от Тетиной. Но затокакие это были дворы!

В одном из них кто-то очень заботливый установил феноменальную горку, скатываясь по которой ты, прежде чем остановиться, получал на крохотном трамплинчике в конце пути такой толчок, что при известной ловкости приземлялся сразу на две своих ноги и уже стоя. Особенно эту горку любила моя Бабушка – она считала, что когда я на ней катаюсь, то пачкаюсь гораздо меньше, чем на горке в нашем дворе, где, как ни пытайся, ты все равно приземлишься пятой точкой в кучку песка, насыпанного специально в виде «амортизирующей» подушки.

А в другом! А в другом стояли волшебные качели, на которых можно было сделать… полный круг! Конечно же, я этого не умела. Но как завороженная наблюдала за тем, как мальчишки постарше, с азартным гиканьем все выше и выше забираясь ногами в небо, в какой-то момент на секунду строго вертикально зависали над перекладиной качелей и… стремительно набирая скорость, у́хали с этой зенитной высоты, чтобы с размаху снова взмыть к полудню и снова зависнуть.

Но вопреки обыкновению мы ни на минуту не задержались в этих чудесных дворах. Бабушка неслась вперед, как стрела, и лицо ее настолько не предвещало ничего доброго, что я даже не заикнулась о том, чтобы хоть разочек скатиться хотя бы с горки.

В крохотную квартирку Светы мы не вошли – влетели. Благородный Кай, встряхнув всеми своими рыже-черными лохмами, приветственно ткнулся Бабушке в ладонь блестящим кожаным носом, но она его просто не заметила.

– Света, мне надо срочно с тобой поговорить! – выпалила она, задыхаясь.

– Хорошо, – безмятежно отозвалась Света, спокойно складывая наволочку и выключая утюг. – Слава богу, что вы пришли и я могу не гладить. Ненавижу эту процедуру! Чай будете?

Поцокивая когтями о еще никакими коврами и дорожками не покрытый пол, Кай вошел за нами в комнату и упрямо направился к Бабушке. Он был колли с характером и породой и потому ценил традиции.

– Ой, Кай, подожди, мне не до тебя! – отмахнулась Бабушка, когда он вложил все же свою морду в ее руку. – Не буду я никакого чаю. Нам надо срочно что-то решать…

Кай, исполнив процедуру приветствия с Бабушкой, степенно направился ко мне, но в этот момент Света совершенно некстати поздоровалась и со мной:

– Машуня, привет!

– Света! – распахнула я руки и, пулей пролетев мимо изумленного Кая, со всего маха впечаталась физиономией в ее симпатичный фланелевый домашний халатик.

– Тихо, тихо, тихо! – осадила меня Бабушка. – Нельзя так… Осторожно!

– Ничего, я же не хрустальная! – рассмеялась Тетя.

– Хрустальная или нет, а толкать тебя сейчас совершенно недопустимо! – Бабушка наконец скинула свои боты и с облегчением опустилась на диван.

Кай махнул своим пышным огненным хвостом, что означало: он готов подождать, но поздороваться со мной намерен обязательно.

– Это ты ей скажи! – продолжала смеяться Тетя, показывая на свой сильно округлившийся животик, к которому я сейчас прижималась щекой.

И вдруг… вдруг Светин животик пихнул меня в щеку. И только я смогла сообразить, что случилось, как тут же получила чем-то по лбу. Пинки были мягкими, но весьма ощутимыми. Я подняла голову, и в этот момент точным прицельным ударом нечто «зарядило» мне в подбородок.

– Света, твой живот дерется! – завопила я.

– Вот! – снова засмеялась Тетя. – Представляешь? А мне каково?

– У нашей Анечки, видимо, будет мамин характер, – скупо улыбнулась Бабушка. Она по-прежнему была серьезно озабочена, но почему-то все никак не могла сказать чем.

На самом деле про характер какой-то будущей Анечки взрослые сильно погорячились. Решительная, дерзкая, острая на язык, прямолинейная и подчас капризная, моя Тетя, выйдя замуж, очень сильно переменилась. Движения ее стали изящны и неспешны, всегда прямой взгляд «в упор» теперь все чаще «зависал» на каких-нибудь совершенно не относящихся к разговору предметах интерьера, и сама она все время держала себя так, как будто прислушиваясь к чему-то, что происходило в ее чуть округлившемся теле.

И только я хотела спросить, кто же это так беспощадно избивает мою любимую Тетю и как так получилось, что этот «кто-то» завелся в ее животе, как Света похвасталась:

– Мама, смотри! Я купила ей куклу!

– Это же сумасшедшие деньги! На что ты их тратишь! Если она действительно будет в тебя, на черта ей эта кукла? – проворчала Бабушка, думая о чем-то своем.

– Я их трачу, потому что их никогда нет и не будет. А у нашей доченьки должно быть все самое лучшее! Мы так с Володей и решили!

Но пока Тетя тянулась к только что привезенной новенькой «стенке» и доставала с самой высокой полки длинную коробку, упрямый Кай завершил свой приветственный ритуал. Он подошел ко мне как раз в тот момент, когда, отодвинув открытую печатную машинку и какой-то огромный ворох бумаг, заваливший весь стол, Света аккуратно с краю примостила коробку и стала развязывать сиреневую ленту, и огромным шершавым языком целиком умыл мне физиономию. После чего степенно развернулся и проследовал к своему матрасику.

Пока я утирала мокрое лицо, Света сняла крышку, и… я замерла.

Длиннейшие черные ресницы отбрасывали тень на нежнейшее розовое лицо девочки, спавшей в коробке, а распущенные белокурые волосы ровным потоком стекали на ее плечи, обтянутые лиловым шелком нарядного длинного платьица с кружевами. Прелестные белые кожаные башмачки с завязочками плотно обнимали ножки в белых носочках. Рядом лежала маленькая соломенная шляпка с голубой лентой, за которую были заправлены крохотные незабудки, и корзиночка, полная сине-сиреневых цветов.

– Господи! – забурчала Бабушка. – Тебе пока погремушки покупать надо! Пирамидки и колечки для прорезывания зубов. До модельной куклы она еще не скоро дорастет!

– Но дорастет же!

Заинтересовавшись происходящим, Кай снова зацокал когтями по полу.

– Можно, я ее подержу? – сбившимся голосом попросила я. – Можно?

– Подержи, только не растрепывай и не помни. Это же подарок.

Дрожащими руками я вынула куклу из коробки, и она медленно открыла свои совершенно синие глаза. Черный кожаный нос Кая аккуратно приблизился к нежному личику куклы, а затем жаркий язык умыл и ее.

– Что ты делаешь! – завопила Света. – Иди на место!

Кай не торопясь развернулся и с достоинством отправился в сторону своего матраса: породистый пес свято чтил свои привычки и отступать от них не собирался.

«Что ты хочешь мне сказать? – словно спрашивал меня застенчивый взгляд куклы. – Я готова тебя слушать».

Я не знала, что я хочу ей сказать, и просто застыла в немом восхищении.

– А Володя где? – вдруг спохватилась Бабушка. – Сегодня же суббота!

– А Володя… Володя у меня молодец! – горделиво выпалила Тетя. – Володя нашел себе страшно интересную работу! Он теперь возит кинозвезд! Вчера, например, поздно-поздно ночью он вез из «Останкино» Листьева! А позавчера после съемок к нему в машину посадили самого Хазанова!

Я, не отрываясь, смотрела в глаза кукле и вдруг поняла, что так боюсь ее помять или уронить, что мне немедленно надо ее куда-нибудь пристроить.

– Можно я поставлю куклу на подоконник?

– Поставь.

В квартире было еще пустовато – «стенка», диван да стол, и поэтому нам с куклой совершенно некуда было деться.

– Мама, он и мне подработку нашел. – Света кивнула в сторону заваленного бумагами стола. – Я теперь сценарии перепечатываю.

Кукла, становясь на подоконник, слегка пошатнулась, и ее мохнатые ресницы удивленно хлопнули.

– Нет, нет, нет, – шептала я ей, – я тебя не уроню. Ты просто постой, а я тебя рассмотрю.

И красавица, гордо выпрямив спину, царственно предоставила мне возможность ею полюбоваться.

А Света уселась рядом с Бабушкой на диван и наконец спросила:

– Мама! Ты так шумишь! С твоим приходом в квартиру вломился весь Курский вокзал! У тебя что-то случилось?

– Случилось, – твердо сказала Бабушка за моей спиной. – Света! Я знаю, что у вас сейчас сумасшедшие расходы. Но… мне нужны деньги. Сейчас. От тебя я поеду на вокзал.

– Кто-то умер? – тревожно спросила Тетя.

– Слава богу, пока нет. Но – может.

Из-под лиловой оборки платья куклы выглядывали кружева снежно-белых панталончиков. Не дыша, я вытащила из коробки казавшуюся мне страшно хрупкой соломенную шляпку и, чуть-чуть оттянув тончайшую белую резиночку, аккуратно надела ее на изящную горделивую кукольную головку.

– А куда ты собралась так спешно ехать?

– Во Владикавказ.

– О господи! Зачем? Так далеко. И там так неспокойно! – всплеснула руками Света.

– То-то и оно. Но мне очень надо. Ты помнишь Зинаиду Степановну?

Даже я помнила Зинаиду Степановну, хотя общаться с ней мне пришлось совсем недолго. Она жила в нашем подъезде на третьем этаже в махонькой комнатенке в коммунальной квартире. Много лет назад похоронив мужа – о ее вдовстве свидетельствовало широкое старинное, потускневшее золотое обручальное кольцо на левой руке, – эта миниатюрная чистенькая старушка коротала время с соседками возле нашего подъезда и очень дружила с Бабушкой, частенько помогая ей и со мной, и по хозяйству. Например, в те дни, когда шла сессия и Бабушка буквально зашивалась с зачетами, экзаменами, вечерниками и заочниками, добрейшая хлопотунья Зинаида Степановна забирала меня из сада, выводила Бима, кормила нас с ним ужином, укладывала спать и читала мне сказки. В горячую пору студенческо-педагогической лихорадки она могла и подмести квартиру, и сварить суп, так что, когда едва ворочающая языком Бабушка вваливалась домой, ей оставалось только помыть руки и сесть, подперев голову над дымящейся тарелкой ароматнейшего борща.

– Что вы не едите? – нервно, чуть помигивая ресницами, тревожно спрашивала обычно Зинаида Степановна. – Он вкусный, вкусный. Маша даже вторую тарелку попросила налить.

– Зинаида Степановна, миленькая, я просто так устала, что, кажется, ложку не подниму.

– А, ну тогда ничего, ничего. Тогда посидите, посидите. Чайку сразу налить или вам потом горяченького?

«Плата», которую «взимала» с Бабушки Зинаида Степановна за всю свою доброту, была поистине мизерна: она до самозабвения любила сериалы. Своего телевизора у Зинаиды Степановны то ли не было, то ли он сто лет как сломался. А может быть, она просто не могла переживать за своих любимых героев в одиночку?

Поэтому каждый раз вечером, вне зависимости от того, была ли Бабушка дома или нет, в замочной скважине входной двери тихонько скребся ключ. Зинаида Степановна семенящей походкой опасливо приближалась к телевизору, нажимала кнопку и, словно воробей на жердочке, скромно угнездившись на краешке стула, сложив свои неожиданно большие для такой маленькой женщины сработанные руки на животе, терпеливо ждала, когда же медленно нагревающийся и подсвечивающийся агрегат покажет ей, как в тридевятых царствах, под растрепанными теплыми ветрами пальмами, на берегах безбрежных синих океанов, в умопомрачительных костюмах и интерьерах страдают и мучаются ее любимые Изауры, Марианны, Розы, Марии и Кассандры. И подчас гораздо интереснее было наблюдать не за извращенными извивами сюжета, порожденного параноидальной фантазией его создателей, а за выражением милого, округлого, румяного личика Зинаиды Степановны, на котором отражались все мыслимые и немыслимые человеческие эмоции. В событиях, претендующих на то, чтобы считаться трагическими, ее и без того круглые глазки и вовсе превращались в букву «о», дыхание сбивалось, щеки заливала мертвенная бледность, все тело напрягалось, словно натянутая струна, руки нервно начинали крутить на пальце обручальное кольцо. Казалось, еще минута – и пора бежать капать ей пресловутые двадцать пять капель валокордина или корвалола, настолько близка была к обмороку эта милейшая женщина. Но когда все разрешалось и напряжение спадало, ее грушевидная фигурка словно обмякала, «матрешечное» личико загоралось алыми пятнами румянца, она, счастливо смеясь, оборачивалась то к Бабушке, то ко мне, не смея, однако, вслух выразить рвущуюся из нее радость.

Оставаясь с Бабушкой после «серии» попить чайку, она могла говорить только о том, что сейчас пережила, – невыраженные чувства рвались из нее бурным потоком, и отказать ей во внимании к ним было бы по меньшей мере бесчеловечно.

– Нет, ну вы подумайте, какие люди! – возмущалась она, тихонечко болтая ложечкой в чайной чашке. – Это же надо умудриться! Почему же все такие жестокие, ну как же это можно…

Героинь своих она любила страстно и самоотверженно, переживала за них, как за родных детей, и частенько, если серия оканчивалась чем-нибудь тревожным и неприятным, старательно носовым платочком с обвязанным кружевами краем утирала свои круглые, нервно и часто мигающие глазки.

– Зинаида Степановна! Ну что же вы так расстраиваетесь? – в таких случаях говорила Бабушка. – Но это же всего лишь кино! Да к тому же сериал. Здесь точно все хорошо закончится, можете не сомневаться. Иного жанр не позволит.

– Да-да-да, – кивала Зинаида Степановна, утирая мелко и стремительно бегущие по спелым щечкам слезки. – Я знаю, я знаю… Но все же… а вдруг он ее не найдет? Как же она одна-то… с ребеночком… Это же так трудно, одной, с ребеночком…

Зинаида Степановна, как активный член новостного агентства «ОБСДД» («одна баба сказала, другая додала»), приносила свежие новости нашего дома, двора и микрорайона. Если бы не она – мы бы сроду не представляли, кто живет через подъезд, чья свадебная машина или похоронный катафалк остановился под окнами, к кому приехала «Скорая помощь», кого забрала милиция или кто выиграл в лотерею. Наиболее бесценными в этом «потоке сознания» были «новости торговли», а именно сведения о том, «где, чего, когда и по сколько штук в руки дадут». В достоверности их можно было не сомневаться: в отличие от нас, Зинаида Степановна была в хороших отношениях со страшной Ниной Ивановной с первого этажа, работавшей в гастрономе по соседству и потому всегда бывшей в курсе, когда какие талоны чем можно будет отоварить. Правда, «дружба» эта была несколько односторонней – Нина Ивановна была скуповата на благодарность. Но Зинаида Степановна была безотказна на услуги и мало задумывалась о том, кто, чем и за что ей был обязан. Кто знает, может быть, таким способом она спасалась от своего одиночества на девяти квадратных метрах коммунальной жилой площади?

Нина Ивановна тоже была одинока. Старожилы нашего подъезда глухо помнили о каком-то громком ее разводе с мужем, в результате которого Нина Ивановна получила крутую душевную травму: утратила свою любимую дачу, поскольку разжалованный супруг пожелал остаться в деревне, уступив ей трехкомнатную квартиру в Москве. Были ли у нее дети и где, имела ли она родственников, устные летописи нашего дома умалчивали. Зато достоверно известно было то, что, поскольку Нина Ивановна никак не могла смириться с отсутствием возможности разводить свои любимые розы у крылечка, она бросила «неденежное» место на заводе, где проработала практически всю жизнь. И через какое-то время в белом фартучке, с аккуратной кружевной наколкой на голове, внезапно для всех, ее знавших, объявилась за прилавком ближайшего гастронома.

Так стартовала в ее жизни весьма печальная история под названием «покупка новой дачи», невольным активным участником которой стала наша добрейшая Зинаида Степановна. Из года в год скрупулезно копя деньги путем приторговывания всяким дефицитом прямо из дому, Нина Ивановна беззастенчиво пользовалась услугами Зинаиды Степановны, без ее ведома приспособив ее особу в нечто среднее между торговым представителем и рекламным агентом. Ведь наша добрая хлопотунья, будучи посвященной в «святая святых» завоза продуктов, по простоте душевной всегда пробалтывалась кому-нибудь на лавочке, где же, кроме магазина, «по сходной цене» можно взять чего-нибудь сверх определенного в талонах количества!

От покупателей не было отбоя. Особенно окошко на первом этаже третьего подъезда по ночам жаловали алкоголики! И тем не менее Нина Ивановна постоянно сетовала, что ей «все еще не хватает на то, что она хочет». Поэтому, в ожидании собственного «деревенского рая», наш подъездный цербер, прихватив своего мелкого писклявого пуделя, каждые выходные и в отпуск отбывал куда-то в Тверскую область к подруге. А Зинаида Степановна на это время покорно переезжала в квартиру на первом этаже, своим присутствием охраняя подразумеваемые всем подъездом «немереные ценности» доблестного работника прилавка, поливая цветы и стирая пыль с многочисленных фарфоровых статуэток, гнездившихся зачем-то на комоде Нины Ивановны. За это Нина Ивановна совсем изредка – разве что по очень большим праздникам! – угощала Зинаиду Степановну тем, чего достать нельзя было ни по каким талонам и ни за какие деньги.

Зинаида Степановна была неизменным гостем и помощницей на всех наших семейных торжествах, непременным «атрибутом» новогодней ночи и дней рождения Бабушки. Без хлопот и помощи Зинаиды Степановны на Светиной свадьбе мы были бы просто как без рук.

Но что мы все знали о ней? По сути, совсем ничего. Одинокая, безотказная, заботливая, подвижная «матрешка», у которой вроде бы где-то очень далеко есть дочь и внучки. Но она о них никогда ничего никому не рассказывала, как будто они и не существовали вовсе. Как, впрочем, ничего никогда не говорила она и о том, как прожила не такую уж и короткую жизнь – возраст ее упрямо подбирался к восьмидесяти.

И так бы все это и шло и чем бы кончилось, неизвестно, если бы однажды Зинаида Степановна не заболела воспалением легких. Провалявшись месяц в больнице, куда не Нина Ивановна, а Бабушка исправно, как на работу, ездила к ней каждый день, доставая лекарства и привозя своих пирожков, оладушков и супу, Зинаида Степановна вдруг заговорила о близкой смерти.

– Да что вы такое говорите! – сердилась на нее Бабушка за очередным вечерним чаем. – Вам еще жить и жить! Не выдумывайте!

– Нет! Нет! – тяжело вздыхала Зинаида Степановна, по обыкновению задумчиво глядя в чай. – Возраст мой уже большой. Лешенька, видимо, меня уже зовет… Сниться мне стал все чаще и чаще. – Она нервно щупала на пальце широкое обручальное кольцо. – Умирать в чужих людях нехорошо. Надо ехать к своим.

– А вы уверены, что эти «свои» вас ждут?

– Ну, дочка же… внучки… похоронят уж как-нибудь… Свои все же.

– Какие они «свои»? – кипятилась Бабушка. – Я вас уж лет десять знаю, за все это время ни одну из них тут не видела.

Но мысль об отбытии во Владикавказ к родственникам прочно засела в голове у нашей беспокойной соседки. И все чаще и чаще за вечерним чаем возникали на нашей кухне горячие споры.

– Кому я тут нужна? – печально спрашивала Зинаида Степановна. – А там все ж хоть на могилку раз в год да придут. Как-никак дочка… внучки…

– То есть в больницу к вам я могу мотаться, а на могилку к вам я не приду? – задиристо спрашивала Бабушка.

– Нет, нет, нет, – часто-часто моргая, говорила Зинаида Степановна. – Нет, что вы, я такого не говорила…

– Ну, так что же вы тогда болтаете глупости! – Бабушка уже всерьез обижалась. – Дело, конечно, ваше, но…

– Да, Зинаида Степановна! Мама, видимо, права! – однажды вмешалась случайно попавшая в этот разговор Света. – У дочери вашей, наверное, давно своя жизнь. И внучки ведь у вас тоже не маленькие?

– Не маленькие, не маленькие. Двенадцать, четырнадцать и семнадцать лет. Вот, Валя, Наташа и Люба. – И Зинаида Степановна вдруг достала из кармана карточку, на которой высокая женщина с надменно вскинутой головой стояла в окружении трех девочек-подростков, удивительным образом как две капли воды похожих с матерью и совсем ничем не схожих с Зинаидой Степановной.

– Сколько вы уже не видели их? – Света, взглянув на карточку, тревожно посмотрела на Бабушку.

– Лет пятнадцать как не видела… В моем возрасте уже не наездишься…

– Ну, они-то молодые. Могли бы за все это время хоть раз приехать и навестить маму и бабушку! – сурово сказала Света.

– Работа, работа, работа… Дочка работает много, она с ними одна. У девочек учеба… времена трудные…

– Вот вы их оправдываете все время, – так же жестко продолжила Света. – А между тем нам вот с мамой кажется, что они и сами могли бы подумать о том, что вы здесь одна и… – тут Света немножко запнулась, – в возрасте… Хотя бы полюбопытствовать, как вам тут живется. Не говоря уж о том, чтобы вас забрать к себе. Они хоть раз пытались звать вас к себе?

– Давно, давно, давно… когда внучки маленькие были, дочь звала… – засуетилась Зинаида Степановна. – Как муж от дочки ушел, так и звала. Да я не поехала. Я же работала. Денежку им посылала. Посылочки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Доброе утро!

Вернуться

2

Как дела? Как поживаешь?

Вернуться

3

Пока-пока!

Вернуться

4

Я вернусь!

Вернуться

5

Сюрприз!

Вернуться

6

Слоганы и продукция из рекламы начала 90‐х гг.

Вернуться

7

Я тебя люблю!

Вернуться

8

Меня зовут Лена. Я живу в Москве.

Вернуться

9

Ее зовут Лена. Она живет в Москве.

Вернуться

10

Малютка мисс Бумби
Сидела на тумбе,
Хлебала свою простоквашку.
Но выглянул вдруг
Свирепый паук
И спугнул нашу Бумби, бедняжку.

(Перевод О. Седаковой)

Вернуться

11

Идем домой!

Вернуться

12

Да…

Вернуться

13

Меня зовут Лена.

Вернуться

14

Она живет в Москве!

Вернуться

15

Что?

Вернуться

16

Это мне? Спасибо!

Вернуться

17

В маленьком теле часто таится великая душа.

Вернуться

18

Привет! Как дела?

Вернуться

19

Ты нам очень нравишься! Иди к нам!

Вернуться

20

Не бойся, мы вернемся к вечеру! Иди к нам, девочка, садись в машину! Мы проведем время очень весело!

Вернуться

21

Эй, эй, эй, стой!

Вернуться

22

Идиотка! Дура!

Вернуться

23

Здравствуйте, дети!

Вернуться

24

Меня зовут Мери, я ваш учитель английского.

Вернуться

25

Я покажу вам занимательный фокус, хорошо? Я уверена, что это будет очень вкусно.

Вернуться

26

Давайте знакомиться!

Вернуться

27

Как тебя зовут?

Вернуться

28

Не делай этого!

Вернуться

29

Наша задача состоит в том, чтобы они свободно говорили и со слуха понимали английскую речь!

Вернуться

30

Итак, мой первый вопрос, как твое имя?

Вернуться

31

Какая же неконтактная, дикая девочка!

Вернуться

32

Давай попробуем по-другому! Возьми!

Вернуться

33

Что за упрямство!

Вернуться

34

Возьми!

Вернуться

35

Это хорошо!

Вернуться