# Полная луна. Дядя Динамит. Перелетные свиньи. Время пить коктейли. Замок Бландинг (сборник)

Пелам Вудхаус

Один из лучших «семейных» сериалов Пелама Г. Вудхауса.
В Европе он превосходит по популярности даже приключения клана Муллинеров…
Приятно познакомиться: семейство истинно английских аристократов.
Их эксцентричность далеко превосходит все, что вы только можете предположить. Крепкие стены их родового гнезда – замка Бландинг – способны выдержать все: и безумные выходки дяди Динамита, и странности престарелого главы клана, и проделки юных представителей младшего поколения.
Романы и браки, приключения и авантюры, – обитатели замка Бландинг ведут весьма насыщенный образ жизни…

# Пелам Гренвилл Вудхаус. Полная луна. Дядя Динамит. Перелетные свиньи. Время пить коктейли. Замок Бландинг

## Полная луна

### Глава 1

#### 1

Печальная луна, приставленная к Бландингскому замку, почти достигла полноты, и обиталище девятого графа из рода Эмсвортов заливал серебряный свет. Он играл на башнях и бойницах, почтительно заглядывал к леди Гермионе, удобрявшей кремом лицо в синей спальне, глядел в соседнюю спальню, где, не задернув занавесок, лежала прекрасная дочь леди Гермионы, думая о том, что нечего надеть на бал, нет приличных бриллиантов.

Конечно, девушке нужны лишь алмазы юности, чистоты и здоровья, но тот, кто возьмется объяснить это Веронике Уэдж, будет обречен на провал.

Двигаясь дальше, лунный свет встретил полковника Уэджа, вылезавшего из местного такси, а там и самого хозяина. Девятый граф стоял, точнее, висел у ограды небольшого участка, где жила Императрица.

Упоение и умиление, посещавшие графа, когда он бывал со своей свиньей, полноты не достигли, ибо в этот вечер она предпочла вигвам у задней стенки и он ее не видел. Но слышал – она глубоко дышала, и дивные звуки услаждали его не меньше, чем самый лучший концерт, пока запах сигары не оповестил о том, что рядом кто-то есть. Надев пенсне, лорд Эмсворт с удивлением увидел своего бравого зятя. Удивился он потому, что вчера полковник явно уехал в Лондон; но тут же понял, что тот мог и вернуться. Так оно и было.

– А, Эгберт!.. – учтиво сказал он, отрываясь от ограды.

Полковник решил пройтись и честно думал, что он наедине с природой. Узнав внезапно, что ворох старых тряпок – это человек, да еще родственник, он немного оторопел.

– Господи, Кларенс, это ты? – сказал он. – Что ты здесь делаешь?

У лорда Эмсворта не было тайн, особенно от близких. Он ответил, что слушает свинью. Полковник дернулся, словно у него заболела старая рана.

– Слушаешь эту свою свинью? – повторил он. – Ты бы лучше лег. Простудишься, опять будет прострел. Ну подумай сам!

– И то правда, – сказал лорд Эмсворт, приноравливаясь к его шагу.

Сперва они молчали, думая каждый о своем. Потом, как часто бывает, заговорили сразу оба: полковник – о том, что встретил в Лондоне Фредди, лорд Эмсворт – о том, зашел ли зять в Лондоне к Мэйбл. Полковник удивился:

– К Мэйбл?

– Ну, к Доре. К моей сестре.

– Ах, к Доре! Нет. Когда я езжу на один день, я время зря не трачу.

Это лорд Эмсворт понял и одобрил.

– Ясно, ясно, – поспешил заверить он, – кто к ней пойдет по доброй воле!.. Понимаешь, я ей послал письмо, чтобы нашла художника. Хочу написать ее портрет. А Дора так грубо ответила: «Не позорь себя». Нет, какие у нас ужасные женщины – ты посмотри на Констанс, ты посмотри на Джулию! Посмотри на Гермиону…

– Она моя жена, – сухо заметил полковник.

– Вот именно. – Лорд Эмсворт погладил его по руке. – Да, почему я спросил, видел ли ты Дору?.. Зачем-то ведь спросил… А, вот! Гермиона получила от нее письмо, Дора горюет.

– О чем?

– Страшно горюет.

– Почему?

– Понятия не имею.

– Гермиона тебе сказала?

– Сказала, как не сказать. Все объяснила, а я забыл. Что-то про кроликов.

– Кроликов?

– Так она сказала.

– Зачем Доре кролики?

– Кто ее знает… – огорченно промолвил граф и вдруг просиял: – Наверное, они объедают клумбы.

Полковник сердито хрюкнул.

– Твоя сестра Дора, – напомнил он, – живет на четвертом этаже, в центре. У нее нет никаких клумб.

– Тогда не знаю, – отвечал лорд Эмсворт. – А вот ты скажи, ты правда получил письмо от Фредди?

– Нет.

– Нет?

– Я встретил его.

– Встретил?

– Да. На Пиккадилли. С каким-то пьяным типом.

– Типом?

Полковник не отличался терпением. Собственно, подражание горному эху довело бы кого угодно.

– Да, с типом. С молодым человеком, выпившим больше, чем нужно.

– А, да-да!.. С пьяным типом, конечно, только это был не Фредди. Кто-то еще.

Полковник стиснул зубы. Человек послабее ими заскрежетал бы.

– Что я, кретин? Почему это кто-то еще?

– Фредди в Америке.

– Нет.

– Да, – не сдавался лорд Эмсворт. – Ты не помнишь? Он женился на дочери собачьего корма и уехал в Америку.

– Значит, вернулся.

– Господи!

– Тесть его послал, у них будет английское отделение.

– Господи! – повторил граф. Долгий опыт внушил ему, что его сын может открыть рот, когда ест, но не чаще.

– Он с женой, она сейчас в Париже, – продолжал полковник. – А завтра он приедет сюда, к тебе.

Лорд Эмсворт подпрыгнул, потом застыл. Здесь, в замке, Фредди слонялся как опечаленная овца, и самый вид его длинной сигареты замораживал райские сады.

– Сюда? Фредди? Ненадолго?

– Надолго. Скорее всего навсегда. А, забыл! Типа он тоже привезет. Спокойной ночи. – И, радуясь тому, что вконец нарушил покой ближнего, полковник быстро зашагал к синей спальне, где его жена, удобрив кремом лицо, лежала и читала.

#### 2

Когда полковник вошел, она радостно вскрикнула:

– Эгберт!

– Здравствуй, дорогая, – отозвался он.

В отличие от сестер, леди Гермиона была невысокой и круглой. В лучшие минуты она походила на кухарку, довольную последним суфле, в худшие – на кухарку, заявляющую об уходе, и в те и в другие – на кухарку с характером. Однако взор любви проникает глубже, и преданный муж, избегая крема, нежно поцеловал ее в чепчик. Брак у них был счастливый. Почти все, встречаясь с леди Гермионой, тряслись от одного ее взгляда, как лорд Эмсворт, но полковник Уэдж ни разу не пожалел о том, что ответил когда-то: «А? Что? Ну конечно!» на вопрос: «Берешь ли ты, Эгберт, эту Гермиону?» Грозным взглядом он восхищался.

– Вот и я, старушка, – сообщил он. – Поезд запоздал, и я еще прошелся по саду. Встретил Кларенса.

– Надеюсь, он не гулял?

– Именно гулял. Схватит простуду. Что это с Дорой? Утром я встретил Пруденс, она вывела этих своих собак, но ничего мне не сказала. А Кларенс говорит, Дора горюет из-за кроликов.

Леди Гермиона поцокала языком, что бывало, когда речь шла о графе.

– Лучше бы он слушал, а не зевал, – сказала она. – Я ему говорила, что Дора огорчена, потому что какой-то мужчина назвал Пруденс кроликом своей мечты.

– Вон что! А кто он такой?

– Она понятия не имеет, потому и волнуется. Вчера дворецкий сказал, что кто-то просит Пруденс к телефону, а ее не было дома, Дора подошла и услышала: «Алло! Кролик моей мечты?..»

– А она что?

– Рассердилась, что же еще! Как всегда, глупо. Надо было подождать, послушать, а она сказала, что это не кролик. Он охнул и повесил трубку. Конечно, она спросила Пруденс, кто это может сказать, но та ответила: «Кто угодно».

– И то верно, – заметил полковник. – Чем только теперь друг друга не называют!

– Но не кроликом мечты.

– Ты думаешь, это слишком?

– Если бы Веронику так назвали, я бы уж все перевернула. Дора говорит, Пруденс в последнее время часто виделась с Галли. Кто-кто, а он подсунет впечатлительной девушке любого проходимца – игрока, шулера…

Полковник Уэдж замялся, как всякий человек, чья любимая жена не одобряет его кумира. Он знал, что сестры считают Галахада позором их гордой семьи.

– Да, – сказал он, – у Галли есть странные друзья. Один залез мне в карман. Он был на обеде.

– Вор?

– Нет, Галли.

– Где ему и быть!

– Ну, старушка, это же не оргия! И потом, Галли живет полезной жизнью. Смотри, как он выглядит в свои годы. Он приедет к Веронике на день рождения.

– Знаю, – сказала леди Гермиона без особой радости. – И Фредди. Кларенс тебе говорил, что приедет Фредди с приятелем?

– Я ему говорил. Понимаешь, я встретил Фредди в городе. Разве Кларенс уже знал? Он очень удивился, потом расстроился.

– Сил никаких нет от его тупости.

– Тупости? – Полковник Уэдж не любил эвфемизмов. – Это не тупость, старушка. Он сумасшедший. Ничего не попишешь, спятил. Когда я на тебе женился, он уже был того и лучше не стал. Где, ты думаешь, я его встретил? У свинарника. Смотрю, на ограде что-то висит, думаю – свинарь оставил куртку, и тут он взвивается, как кобра, и кричит: «Эгберт!» Я чуть сигару не проглотил. Спрашиваю, что он делает, а он говорит: «Слушаю свинью».

– Слушает свинью?

– Вот именно. А что она, по-твоему, делала? Читала стихи? Нет. Сопела. Это же ужас какой-то – сидеть тут в полнолуние вместе с Кларенсом, Фредди и еще каким-то Плимсолом. Просто необитаемый остров с цирковыми клоунами!

– Плимсол?

– Это приятель Фредди.

– Его фамилия Плимсол?

– Ну, мне Фредди сказал. Сам он ничего сказать не мог. Пока мы разговаривали, он одной рукой держался за фонарь, а другой ловил невидимых мошек. Черт знает что, как набрался!

Леди Гермиона чуть-чуть наморщила лоб, словно пыталась что-то вспомнить:

– Какой он с виду?

– Длинный и тощий. Вроде Кларенса. Если ты можешь представить, что Кларенс молодой, пьяный и в роговых очках, это будет он. Ты что, его знаешь?

– Вроде бы да. Фамилию точно слышала. Фредди ничего о нем не говорил?

– Не успел. Он вечно куда-то бежит. Сказал, что приедет в замок и привезет Типтона Плимсола.

– Типтон! Ну конечно!

– Так ты его знаешь?

– Мы не знакомы. Мне показали его в ресторане, сейчас, перед отъездом. Он учился в Англии. Ужасно богатый.

– Богатый?

– Ужасно.

– Господи!

Они взглянули друг на друга и, словно сговорившись, перевели взгляд на стену, отделявшую их от комнаты, где лежала и размышляла Вероника. Леди Гермиона задышала чаще. Полковник, перебиравший пальчики ее ног, мурлыкал: «Едет свинка на базар». Лицо у него было точно такое, как у мистиков. Наконец он откашлялся и сказал:

– Веронике с ним будет веселей.

Жена согласилась:

– Молодым людям… э… в сельской местности… очень полезно гулять вдвоем.

– Да. Он приятный с виду?

– Очаровательный. Правда, насосался, как селедка…

– Это не так важно. Видимо, не умеет пить.

– Именно. А с Фредди только держись. И потом, Веронике всякий понравится.

– То есть как?

– Она была помолвлена с Фредди.

– Ой, и правда! Надо ей сказать, чтобы она об этом молчала. Предупреди Кларенса.

– Пойду скажу.

– Спокойной ночи, дорогой.

Четкое лицо полковника Уэджа мягко светилось. Он редко мечтал, но сейчас выхода не было. Он видел, что стоит в библиотеке замка, положив руку на плечо высокого стройного молодого человека в красивых роговых очках, который только что спросил, можно ли поговорить с ним наедине.

– Ухаживать за моей дочерью? – говорит он, полковник. – Конечно, дорогой, ухаживайте на здоровье!

#### 3

Дочь, лежа в алой спальне, размышляла и печалилась. Она привыкла сверкать на балах вроде канделябра, но сейчас на это было мало надежды. Опыт учил ее не ждать ко дню рождения бриллиантовых колье. Самое большее, дядя Галахад подарит брошку, а Фредди – какую-нибудь мелочь. Исполнялось ей двадцать три года. Размышления ее прервал скрип двери, светлая полоска под которой и привлекла полковника. Вероника приподняла голову и обратила к отцу огромные глаза.

– Привет, пап-па, – сказала она приятным голосом, очень похожим на взбитые сливки, если обратить их в звук.

– Здравствуй, Ви. Как живешь?

– Хорошо, пап-па.

Полковник присел на край кровати, удивляясь, как всегда, почему у них с Гермионой, напоминающих репу, именно такая дочь. Без всяких сомнений, Вероника была самой красивой из всех, кто упомянут в книге знатных родов. Куриные мозги (если курица еще и стукнется головой о землю) сочетались с сияющей красотой, порождавшей среди фотографов ожесточенное соревнование.

– Когда ты вернулся, пап-па?

– Только что. Поезд запоздал.

– Хороший обед?

– Прекрасный. Там был твой дядя Галахад.

– Он приедет на день рождения.

– Да, он говорил. И Фредди приедет.

Вероника Уэдж не проявила особых чувств. Если разрыв с кузеном и его женитьба причинили ей муки, они, несомненно, прошли.

– С другом. Такой Типтон Плимсол.

– Вот как!

– Ты его видела?

– Да, нам с мамой его показали. В ресторане. Он очень богатый. Мама хочет, чтобы я вышла за него замуж?

– Господи, – сказал полковник, – откуда ты взяла! Ей и в голову не приходило.

Вероника немного подумала. Это бывало редко, давалось нелегко, но сейчас пришлось.

– Я не против, – сказала она. – Он ничего.

Джульетта, по всей вероятности, говорила иначе о Ромео, но полковнику эти слова усладили слух. Радостно чмокнув дочь, он пошел к двери, но вспомнил, что это не все.

– Да, кстати, – сказал он, – тебя не называли кроликом чьей-нибудь мечты?

– Нет, пап-па.

– Как бы ты к этому отнеслась? Теперь друг друга называют чем угодно – но это ведь слишком, да?

– Конечно, пап-па.

– Ха! – сказал полковник.

Вернувшись в синюю спальню, он позвал:

– Старушка!

– Ой, Эгберт, я сплю!

– Прости. Я думал, тебе важно, что мы с Вероникой поговорили. Она заинтересовалась. Кажется, она была с тобой, когда ты его видела. Он ей скорее нравится. Да, кстати. «Кролик мечты» – это слишком. Даже для них. Ты бы сказала Доре – за Пруденс нужен глаз да глаз. Ну, спи. Я пойду загляну к Кларенсу.

#### 4

Лорд Эмсворт не спал. Он читал в постели о свиньях, но, когда полковник вошел, как раз отложил книгу, чтобы подумать о своей беде. Мало им Фредди, еще и какой-то пьяный тип. Тут дрогнет храбрейший из графов.

– А, Эгберт… – печально сказал он.

– Прости, я на минуту. Помнишь, я тебе говорил, что Фредди привезет Плимсола?

Лорд Эмсворт затрепетал:

– И пьяного типа?

– Плимсол и есть пьяный тип. Так вот, не говори при нем, что Вероника была обручена с Фредди. Ты запиши – забудешь.

– Конечно, конечно. Есть у тебя карандаш?

– Вот.

– Спасибо, спасибо, – сказал лорд Эмсворт, записывая что-то на обороте титульного листа. – Спокойной ночи. – И положил было карандаш в карман.

– Спокойной ночи, – ответил полковник, карандаш отнимая. Потом закрыл дверь, а бедный граф вернулся к невеселым мыслям.

#### 5

Бландингский замок спал. Полковнику Уэджу снились богатые зятья. Леди Гермиона напоминала себе, засыпая, что утром надо будет позвонить сестре. Вероника смотрела в потолок, мягко улыбаясь. Она внезапно поняла, что Типтон Плимсол – именно тот человек, который подарит бриллианты, что там – просто ими осыплет. Лорд Эмсворт снова взял свою книгу и смотрел сквозь пенсне на такие слова: «Плимсол. Сказать, что Вероника была обручена с Фредди». Он не совсем понял, почему полковник сам этого не скажет, но давно перестал искать логику у тех, кто его окружал. Найдя сорок седьмую страницу, бедный граф перечитал золотые слова о болтанке из отрубей и забыл обо всем.

Луна светила на башни и бойницы. Она еще не достигла полноты, но надеялась достигнуть завтра-послезавтра.

### Глава 2

Стрелки тех лондонских часов, которые случайно не отстали от Гринвичской обсерватории, показывали девять двадцать, когда распахнулись узорные двери особняка на Гровнор-сквер, а оттуда вышли ровным строем старый спаниель, молодой спаниель, ирландский сеттер средних лет и девушка в синем. Перейдя дорогу, девушка отомкнула калитку огороженного садика, и ее питомцы кинулись к траве – сперва молодой спаниель, потом старый, потом сеттер, которого отвлек по дороге интересный запах.

Никто не определил, какие свойства дают девушкам право называться кроликом чьей-то мечты, но непредвзятый судья без колебаний причислил бы к достойным юную Пруденс, дочь леди Доры и покойного сэра Эверарда. Конечно, ее красота не валила с ног, фотографы не бегали за ней, как за ее кузиной Вероникой, но в своем роде – миниатюрная, беленькая, нежная – она вполне заслуживала таких слов.

Привлекательней же всего была в ней редкостная радость. Так и казалось, что она вот-вот взлетит. Глаза у нее сияли, ножки приплясывали, и ко всему этому она пела – не так громко, чтобы побеспокоить соседей, но вполне достаточно, чтобы молодой человек, появившийся рядом с нею, сурово ткнул ее в спину зонтиком.

– Уймись, юная Пру, – сказал он. – Нашла время!

Часы, как мы говорили, показывали девять двадцать, и тем не менее то был Фредерик, младший сын лорда Эмсворта. Да, он уже встал и вышел – все ради своей фирмы. Верный корму Доналдсона, он хотел потолковать о делах со своей тетей Дорой.

Конечно, победа над ней не так уж важна, флаг над Лонг-Айлендом не поднимут, но все же хозяйку двух спаниелей и одного сеттера со счета не спишешь. Прикинем так: двадцать галет в день на спаниеля, немного больше на сеттера – сколько же это в год? Мастер своего дела не упустит и такой малости.

Появление Фредди удивило его кузину не меньше, чем появление полковника удивило вчера лорда Эмсворта.

– Ой, Фредди! – воскликнула она. – Уже встал!

Слова эти явно уязвили мастера.

– Уже? То есть как – уже? Дома я выхожу в семь ноль-ноль, а в это время мы готовимся ко второму заседанию.

– Тебя туда пускают?

– Еще как!

– Ну, знаешь!.. Я думала, ты вроде рассыльного.

– Я? Вице-президент. А тетя дома?

– Да. Ей сейчас кто-то звонил из замка.

– Мне надо с ней поговорить. Насчет собак. На чем они у вас живут?

– На креслах.

Фредди пощелкал языком. Такие шутки занятны, но неуместны и мешают делу.

– Не дури. Чем вы их кормите?

– Чем-то таким. Мама скажет. Какой-то Питер…

Фредди вздрогнул, словно его укусили за ногу:

– Не собачий корм Питерсона?

– Он самый.

– О Господи! – вскричал Фредди, не помня себя. – Вы что тут, с ума сошли? Пятый случай за две недели. А еще говорят, англичане любят животных. Хотите, чтобы у собак был ревматизм, рахит, радикулит, гастрит и малокровие? Что ж, травите их кормом, в котором нет витаминов! Питерсон – нет, не могу! Доналдсон – вот кто им нужен. Корм Доналдсона во дворцах и в хижинах! Собака, которую им кормят, сильна, стройна, смела, благородна, уверенна. Спаниель превзойдет себя! Сеттер станет суперсеттером! Ясный взгляд, бодрый хвост, холодный нос – вот что такое корм Доналдсона! Содержит…

– Фредди!

– Да?

– Заткнись!

– Это я?

Пруденс Гарланд проявляла признаки нетерпения:

– Да, ты. Господи, прямо шквал какой-то! Тут поверишь в эти заседания. Наверное, ты там самый шустрый.

Фредди поправил галстук и заметил:

– С моим мнением считаются.

– Еще бы! А то и оглохнуть недолго.

– Я повысил голос?

– Да.

– Что ж, увлекаешься…

– Именно. Ты что, правда такой мастер?

– Ну, если шеф доверил мне Англию… Посуди сама.

– А ведь никогда ничего не делал!

– Да, опыта у меня не было. Но вдохновение…

Пруденс глотнула воздух:

– Что ж, ясно. Если ты преуспел – значит, всякий может.

– Я бы так не сказал.

– А я бы сказала. Какое счастье, что ты пришел! Теперь я смогу убедить Генри.

– Генри?

– Теперь он от меня не уйдет. Это же ясно. Самый обычный кретин…

– Прости, это кто?

– …женится и превращается в истинную акулу. Значит, главное – жениться.

Ту т Фредди был согласен:

– Да, ты права. Я обязан буквально всем моей же…

– Никто ничего не добьется, пока не женится.

– …не, лучшему другу и суро…

– Возьми Генриха VIII.

– …вейшему критику.

– Или Соломона. Так и Генри. Он говорит, он художник, не делец какой-нибудь. А я говорю, ты женись, там посмотрим. И приведу пример. «Ну а Фредди?» – скажу я. Ответить нечего.

– Кто этот Генри?

– Один мой знакомый. Крестный сын дяди Галли. – Пруденс огляделась, потом прибавила: – Вот он.

Нельзя сказать, что человек на фотографии был красив. Нос несколько расплылся, уши торчали, подбородок выдавался вперед. Словом, вполне могло оказаться, что снималась приветливая горилла. Да, приветливая; и на любительском снимке было видно, что глаза добрые, улыбка искренняя. Общий же вид подсказал бы писательнице Викторианской эпохи словосочетание «великолепное уродство»; и Фредди удивился, зачем такой человек снимается.

Чувство это, однако, сменилось неподдельным интересом. Поправив монокль, Фредди вгляделся в фотографию:

– А я его не встречал?

– Откуда мне знать?

– Встречал.

– Где же ты его видел?

– В Оксфорде.

– Он там не учился. Он художник.

– Я говорю не про университет, а про город. На окраине есть кабачок под названием «Шелковица». Я там часто бывал, а он – просто все время. Поговаривали, что он служит привидением.

– Нет. Он племянник владельца.

– Вон что? Тогда понятно. Я туда заходил три раза в день, не меньше, и мы немало общались. Его фамилия была Листер.

– Сейчас тоже.

– Генри Листер. Называли – Глист. Он художник, это ты права. Я еще удивлялся. С таким лицом…

– С каким?

– Ну, с таким.

– Ты на себя посмотри, – холодно сказала Пруденс. – Генри очень красивый. Странно, что ты с ним дружил.

– Ничего странного. Его все любили. Значит, он племянник владельца?

– Нет, он владелец. Дядя умер.

– Собаки есть?

– Откуда мне знать?

– Ты спроси. Есть – скажи мне. Да, так этот кабачок. За него много дадут. Права, движимость, недвижимость, погреб – сама понимаешь.

– В том-то и суть! – вскричала Пруденс. – Я не понимаю – я хочу, чтобы кабачок был наш. Расстояние от колледжей – точно такое, как надо, клиентура обеспечена. Сделаем корт, устроим бассейн, дадим рекламу в столичные газеты. Будут ездить, как в Бекингемшир. Конечно, нам нужны деньги.

Если дело не касалось корма, Фредди не очень быстро думал, но и более тупой человек удивился бы выбору местоимений:

– Кому это «нам»?

– Мне и Генри. Мы поженимся.

– Вот это да! Ты что, его любишь?

– Пламенно и безумно.

– А он?

– Еще безумней.

– Ну, знаешь! А что тетя Дора?

– Она об этом не слышала.

Фредди помрачнел. Он любил кузину и боялся за ее счастье.

– Услышит – не обрадуется.

– Да.

– Не хотел бы ее осуждать, но она снобиха номер один.

– Мама – ангел.

– Возможно, я этой стороны не видел. Но социальные различия ощущает очень остро. Племянник кабатчика… Может быть, этот дядя – аристократ-эксцентрик? А кто там папа?

– Спортивный репортер. Наш Галли с ним выпивал в одном кабачке.

– Все время у тебя кабачки! А мама?

– Гимнастка из мюзик-холла. Большой друг дяди Галли. Вообще-то она умерла, он ее раньше знал. Он говорит – вязала банты из кочерги.

Фредди вынул и протер монокль. Он был очень серьезен.

– Итак, – подытожил он, – у Глиста есть кабачок и сердце.

– Да.

– Конечно, для тебя это много. Сердце, думаешь ты, дороже короны. А тетя? Галли для нее не авторитет. Вряд ли ей все это понравится.

– Поэтому мы и женимся сегодня, сами.

– Что?!

– То, что ты слышал. Я все продумала. Мы должны поставить их перед… как это по-французски?

– Oh la la?

– Fait accompli[1]. Против него не поспоришь. Понимаешь, нам нужны деньги. Даст их дядя Кларенс.

– Ты думаешь?

– Ну, он же глава семьи. Это его долг. Так вот, ставим перед fait accompli, идем к дяде Кларенсу и говорим: «Я ваша племянница. Генри теперь тоже ваш племянник. Кровь не водица. Помогите нам с этим кабачком, что вам стоит? Дело верное». Права я?

Энтузиазм ее передался Фредди. В конце концов, и он женился тайно, а что вышло! Вспомнив день, когда они с Ниагарой стали мужем и женой, он совсем расчувствовался:

– Вообще-то права.

– Фредди, ты душечка! – вскричала Пруденс, сияя светлыми глазами. Теперь ей казалось, что она всегда любила принца кормоторговцев, и страшно было вспомнить, как в десять лет она сбила с него цилиндр уголком кирпича. – Спасибо! Ты сейчас занят?

– Да нет, не особенно. Должен зайти к ювелиру, а так – нет.

– Зачем тебе ювелир? Подарок для Ви?

– Я ей куплю кулончик, но вообще-то надо отдать в починку Ниагарино ожерелье. Неудобно получается – она мне его оставила, то-се, я не иду, она пишет, а сегодня пришла телеграмма. Почему ты спрашиваешь? Я тебе нужен?

– Скорее да. Генри непременно забудет привести свидетеля. А шофера такси не хотелось бы.

– Я тебя понимаю. Мы с Агги позвали именно шофера, и он нам все испортил. Шумный такой… Увязался в ресторан. А разве Галли не придет? Вроде бы он ваш покровитель.

– Что ты, дядя Галли к двенадцати не встанет. Я думаю, он лег часов в шесть. Ну Фредди, ну миленький!..

– Чего там, приду. Мы, Трипвуды, верны друзьям. Со мной будет такой Плимсол.

– Зачем?

– Надо. Я его везу в замок, он может сбежать. Это очень важно.

– Он что, особенный?

– Еще какой особенный! Он Типтон.

– Это что такое?

– Ты не слышала о магазинах Типтона? Сразу видно, в Америке не была. Они есть в любом городке. Продают все, включая наш корм. То есть я хотел бы, чтоб наш, у них всякий бывает. Если поставить коробки корма, который они продают за год, выйдет от Мэна до Флориды. Может, и дальше.

– А твой Плимсол – переодетый Типтон, да? Я ему скажу: «Привет, Плимсол!», а он сорвет баки и закричит: «Первое апреля! Я Типтон».

Фредди поставил ее на место.

– У Плимсола, названного Типтоном в честь дяди, – контрольный пакет акций, – сказал он. – Моя цель – чтобы они брали корм только у нас. Если это мне удастся, я смогу отпраздновать самую большую из моих побед.

– Твой тесть обрадуется. Он тебя назначит… что у вас выше вице-президента?

– Вообще-то, – признался честный Фредди, – с вице-президента у нас начинают. Я бы хотел стать помощником главного продавца… ну, чем-нибудь таким.

– Что ж, желаю удачи. А надежда есть?

– То есть, то нету. Понимаешь, Типпи недавно принял наследство, месяца два, и все не просохнет.

– Такой человек понравится дяде Галли. Родственная душа.

– Никак не поймаю нужной минуты. То он пера держать не может, то ему все противно, кроме питьевой соды. В Бландинге легче, то есть мне, ему труднее. Он там не достанет всего, что нужно.

– И никуда не денется, ты загонишь его в угол.

– Верно! Этого я не учел. Ну, козявка, мне пора. Где эта ваша свадьба?

– На Бромтон-роуд. За гостиницей «Парк-отель».

– Когда?

– Ровно в двенадцать.

– Так. Успею поработать с тетей Дорой и заглянуть к ювелиру. Потом звоню Типпи, договариваюсь – и к вам.

– Маме не проговорись.

– Дорогое дитя! О чем ты? Если я замкнул уста – они, это… замкнуты.

Минут через двадцать он вышел от леди Доры, серьезный и печальный. Работал он тщетно. Верный слову, уста он замкнул, и сейчас ему казалось, что он мог бы их вообще не отмыкать.

Тетя не отвергла его, но была рассеянна и неоднократно намекала, что лучше ей остаться одной. Она пообещала испытать образчик корма, и все же, выходя уже от ювелира, Фредди понимал тех, кто тщетно охмурял глухого аспида.

Однако он позвонил в пристанище богатых, отель «Баррибо», вызвал мистера Типтона и услышал хриплый голос:

– Алло!..

– Привет, Типпи. Это Фредди.

– А, Фредди… Привет. А я как раз ухожу.

– Куда это?

– К доктору.

– Худо тебе?

– Да нет, ничего. Даже очень хорошо, только сыпь какая-то. У тебя бывала сыпь на груди?

– Вроде нет.

– Была бы, ты бы знал. Такая розовая, похожа на летнюю зарю. А я корью не болел.

– Что ж это ты? Ладно, можешь прийти к двенадцати на Бромтон-роуд? В регистратуру. Один приятель женится.

– Бывают же идиоты! Ну, желаю удачи. Не обещаю – это нет, но желаю. Значит, Бромтон-роуд, регистратура, двенадцать часов.

– Там рядом гостиница. Можно поесть.

– Это хорошо.

– Вещи не забудь, я на машине. Поедем прямо в Бландинг. К обеду успеем.

– Бландинг… – сказал Плимсол. – Ах да, конечно! Я же знал, что должен тебе что-то сказать. Я не еду.

– Что?!

– Не еду. Зачем мне чистый воздух? Я и так бодрее некуда.

– Да, Типпи…

– Все, – твердо сказал миллионер. – А вот поесть – это я согласен. Ты удивишься, какой я бодрый. Алкоголь – лучшее лекарство, я всегда говорил. Мало пьют, потому и не знают. В двенадцать, ну, там. Прекрасно. Замечательно. Ура-ура. – И Плимсол повесил трубку.

Фредди подумал было, не вызвать ли его заново, но тут же решил, что надежней обрабатывать медленно, за столом. «Доналдсон Инкорпорейтед» хорошо тренирует своих сынов. Они могут споткнуться – но не упасть.

Что до Плимсола, он взял шляпу, пожонглировал зонтиком, вышел и вызвал лифт. Через несколько минут бывший король Руритании подсаживал его в такси.

– Харли-стрит, – сказал миллионер шоферу, – лошадей не жалейте.

Как известно, именно на Харли-стрит собираются в шайку врачи, а потому по всей улице проступила сыпь медных табличек. Только один квартал соединил Хартли Ремпинга, П.П. Борстала, Г.В. Чизрайта, сэра Аберкромби Фиг-Фига и Э. Джимсона Мергатройда. К Мергатройду Типтон и ехал.

### Глава 3

#### 1

Выбирать доктора наугад, по справочнику (Типтону понравилось его второе имя, потому что он когда-то был обручен с некоей Дорис Джимсон), выбирать наугад плохо тем, что, пока к нему не зайдешь, ничего о нем не знаешь, а когда зайдешь – уже не выйдешь. Поистине, ты прыгаешь во тьму.

Увидев Э. Джимсона Мергатройда, Типтон понял, что влип. Он надеялся на веселого, разбитного медика, который ткнет тебя в бок стетоскопом, сделает комплимент, расскажет анекдот, пропишет мазь и проводит с великой сердечностью, – нашел же угрюмого дядю с баками, который испарял йодоформ и с ранних лет ненавидел людей.

Ничуть не удивившись редкой в наше время бодрости, Э. Джимсон глухо и сухо предложил показать сыпь. Рассмотрев, он покачал головой и сказал, что она ему не нравится. Типтон ответил, что не нравится она и ему, так что, раз они согласны, они с ней что-нибудь сделают. Главное, пояснил он, – единодушие, истинная спайка. Есть такая песня, про добрую старую команду…

Тяжело вздохнув, Э. Дж. М. присобачил к его бицепсам резиновую ленту и стал ее стягивать, глядя при этом на какой-то аппарат. Сняв ее, он заметил, что не нравится ему и давление. Типтон осведомился, что' это, – он и не знал, что у него есть давление; а Э. Дж. М. сказал – да, есть, и очень высокое, после чего принялся стучать по спине. Задав несколько нескромных вопросов, он произнес приговор.

Сыпь как таковая, сказал он, это еще ничего. Сыпь как сыпь. Но вкупе со всем прочим она показывает, что у пациента застарелое алкогольное отравление. Слова о том, что в жизни он не чувствовал себя лучше, Э. Дж. М. парировал фразой: «Да, так оно и бывает». Затишье перед бурей, образно выразился он, подъем перед крахом.

Когда Типтон поинтересовался, что означает здесь «крах», Э. Дж. М. (первое имя Эдвард) сказал без обиняков, что, если пациент немедленно не уедет в тихое место, на воздух, у него начнутся галлюцинации.

– Галлюцинации?

– Да.

– Какие?

– Это сказать трудно. Одни видят одно, другие – другое. Ящериц, пауков… разные лица… К примеру, один весьма знатный пациент, тоже развлекавшийся в Лондоне, видел карлика с черной бородой.

Выходя от врача, Типтон уже не сиял, но бормотал: «Три гинеи… нет, три гинеи просадил! И на что?» Бормотал он горестно, ибо, несмотря на мотовство, был человеком бережливым. К довершению бед в такси он заметил, что оставил сигареты на ночном столике, и велел ехать в отель.

Врачу он не верил. Если бы тот попал на один из тех ранних часов, когда молодой миллионер сидел со льдом на лбу и пил соду, ему бы удалось внушить свои дикие замыслы. За эти два месяца были минуты, когда Типтон Плимсол пошел бы в монастырь; но сейчас, в солнечное утро… Чушь какая-то. Надо его проучить, чтобы зря не трепался.

Как это сделать, он знал. Идем прямо в бар, выпиваем, возвращаемся к нему и говорим: «Вот что, любезный Мергатройд! Я насосался, как пылесос, – а поглядите! Где лица? А? Что скажете? Заливайте другим, мой милый».

Сказано – сделано. Бодро напевая, Типтон уселся у стойки и посоветовал бармену всерьез взяться за дело.

В эту самую минуту молодой человек, глядевший в бар с улицы, кинулся во вращающуюся дверь. Он был похож на приятную гориллу, но очень взволнован. Звали его Генри Галахад Листер. В ресторан он пришел, чтобы заказать свадебный завтрак.

#### 2

Когда высокий и обстоятельный мужчина пылко влюбляется в маленькую, но удалую девушку, он нередко чувствует, что душу его размешивают багром. С тех самых пор как в его жизнь ворвалась юная Пруденс, Генри Листер ощущал именно это, или, если хотите, находился в вихре бури.

Повторим, он был обстоятелен. Любовь у таких людей течет разумно и медленно, от пристойнейшего знакомства к пышной свадьбе. Если кто-то создан для свадебной фотографии, то это Генри Галахад.

И что же? После месяца тайных встреч и пылких писем он украдкой идет в регистратуру.

Конечно, все это пустяки. Пожелай Пруденс голливудской свадьбы с оркестрами и киносъемкой, он бы сжал зубы и согласился. Главное, самая суть – что она будет его женой, остальное – частности; и все же иногда он падал духом. К примеру, ему не очень нравился этот ресторан.

Отель «Баррибо», обиталище миллионеров и магарадж, гордится тем, что лучше всех отелей поставит на место неподходящего клиента, так как обслуживающий персонал подбирают по одному признаку: умеешь ли ты скривить губы и правильно приподнять бровь.

Прекрасно понимая, что его одежда больше подходит для артистического кафе, Генри совершенно пал духом после разговора с метрдотелем. Этому вседержителю явно не нравился его галстук, и он не совсем понимал, как можно ходить в таких мешковатых штанах. Чувствуя себя чем-то вроде бродяги-мотоциклиста, несчастный Листер пошел к дверям, где поджидал, по всей видимости, бывший король Руритании, еще при входе обдавший его презрением. Чтобы пройти мимо него, надо было выпить. И Генри свернул к двери, ведущей в бар.

Заботливый архитектор сделал верхнюю часть этой двери стеклянной, чтобы посетитель мог проверить, нет ли там его кредиторов. Прижавшись к стеклу носом, Генри Листер увидел изящного молодого человека и растерялся, ибо не был уверен, что вынесет сейчас изящных молодых людей.

Но выпить хотелось, и он заглянул снова. Изящный человек был явно из тех, кто кинет взгляд на брюки и отвернется с сардоническим смешком. На третий раз впечатление это усилилось, тем более – на четвертый.

Типтон Плимсол заметил его со второго раза. За стойкой есть зеркало, в нем отражается дверь. И вот в этом зеркале между бутылками замелькало какое-то лицо.

Поначалу миллионер отнесся к нему легко.

– Никак не решится, – заметил он бармену.

– Сэр? – отозвался бармен.

Типтон ему объяснил, что нечто вроде гориллы смотрит в дверь и скрывается, но бармен сказал, что ничего такого не видел. Типтон задумался; ему показалось, что горилла очень пристально на него смотрит. Однако страху он не поддался.

– Да вон же! – сказал он, когда Генри заглянул в четвертый раз.

– Где? – поднял голову бармен.

– Исчез, – отвечал Типтон.

– Вот как? – вежливо заметил бармен. – Погода хорошая, сэр.

Типтон думал дольше. Легкий трепет сменялся страхом. Чтобы стряхнуть его, он взял и открыл дверь.

За время, истекшее между этим поступком и четвертым появлением Генри, в игру вступил новый фактор: фамильная гордость Листеров. Генри Галахад устыдился самого себя. Победитель прошлогоднего матча боксеров-любителей испугался дылды в ливрее? Нет! Он кинулся во вращающуюся дверь головой вперед и был вознагражден – руританский король помогал выйти из такси герцогу или маркизу, а его не заметил. Чувствуя примерно то же, что отроки после печи, Генри Листер побежал к регистратуре.

Так и получилось, что Типтон увидел лишь пустоту. И ледяная рука сжала его сердце.

Вернувшись к стойке, он увидел и полный бокал, но не взял его. Новые чувства к Э. Дж. Мергатройду поднимались в нем. Да, противный голос. Да, баки. Но этот медицинский Иеремия знает, что говорит.

#### 3

Генри двигался к Бромтон-роуд. Короткий подъем прошел, ему снова хотелось выпить, он снова был тем взволнованным желе, каким стал, когда понял, что сегодня его свадьба. Как олень на источники вод, стремился он к выпивке.

Приближаясь к «Парк-отелю», он догадался, что здесь последний его шанс. Отойдешь хоть на шаг к западу – и ты в пустыне.

Он вошел и сел к стойке. Через пять минут Типтон Плимсол, завидев тот же отель, постучался к шоферу.

– Эй! – сказал он, а шофер откликнулся:

– Да!

– Стоп машина, – сказал Типтон. – Я выхожу.

Хорошему такси от «Баррибо» до «Парк-отеля» – это минут десять, а Типтон взял очень хорошее. За десять минут сильный человек вполне придет в себя. Стоя у входа, Типтон краснел при мысли о своих страхах. Подумать только, оставил коктейль из-за каких-то лиц!

Над стойкой в «Парк-отеле» тоже висит зеркало. Заглянув в него, чтобы поправить галстук, миллионер застыл, потом попятился. Там было лицо, то самое, приятной гориллы.

#### 4

Сказать, что сердце остановилось, нам не позволит наука. Сердце не останавливается. Что бы ты ни чувствовал, ему приходится работать. Типтон бы этому не поверил, но у него сердце билось.

Вот глаза – те вылезли как у несчастной улитки; и снова он подумал, что Э. Дж. Мергатройд, быть может, плохой приятель, но первоклассный пророк. За тридцать секунд Типтон обрел те чувства, какие испытывает дикарь к своему знахарю.

Тем более странно, что еще минуты через две он их начисто утратил. Причина в том, что, закрыв глаза, он их и открыл, сосчитав до ста, – но ничего не увидел. Абсолютно ничего.

Он все понял. Тот случай потряс его, и он сам себя загипнотизировал; дух взвился вверх. От нескольких центов он вернулся к миллиону долларов, а потому ворвался в бар и заново начал переговоры с барменом.

За вторым коктейлем он поведал, что идет к регистратуре, и бармен ему подсказал, что она в переулке. «Да?» – заметил Типтон, и бармен, с помощью двух коктейлей и бутылки шерри, показал ему, как идти. Типтон бодро поблагодарил, взял бутылку и, балансируя ею, вышел на улицу.

Примерно тогда же Генри, не усидевший в баре и нервно прохаживающийся по улице, взглянул на часы и решил, что пора идти в регистратуру. Если их нет, подождет в приемной. Разве можно, чтобы Пруденс его не застала! И он пошел к востоку.

Типтон, который шел к западу, увидел его с налета, и сердце, танцевавшее веселый танец, снова повело себя так, словно оно не работает.

Пойдя по испытанному пути, он закрыл глаза. Все повторилось. Когда он их открыл, ничего не было.

На сей раз это его не успокоило. Он понял: это лицо – какая-то горошина под наперстком. То оно есть, то его нет. Хорошо, оно исчезло, но кто их знает, эти лица! Выглянет откуда-нибудь. Словом, лицо его доконало.

Он обиделся. Вот знатному пациенту мерещился карлик с бородой. Чем он хуже? Карлик вроде кота – он маленький. А такая морда…

С горя Типтон решил пойти в парк посмотреть на уток. Эти милые птицы нередко утешали его в беде, успокаивали, ободряли. Есть что-то такое в утке. Что бы с нами ни творилось, она сама по себе – живет, и все.

Поглядев на табунок, подплывший к берегу, он вернулся, отыскал нужный переулок, а там и контору, и вошел в приемную, где сидел один человек, напряженный, как все в день свадьбы. Сидел он к Типтону спиной, и тому захотелось тронуть его за плечо, еще погибнет.

Когда он приблизился к нему, человек обернулся.

Пришел в себя он на улице. Его окликнул знакомый голос. Туман рассеялся, он увидел Фредди, сурово глядевшего на него.

– Это ты – здоров? – спрашивал Фредди. – Да я тебя таким не видел! Когда ты швырял яйца в люстру, и то было получше. С ума ты сошел, Типпи? Едем в Бландинг.

Типтон погладил его рукав дрожащими пальцами.

– Хорошо, – выговорил он, – едем. И вот что, старик, ты там следи, чтобы мне не попадались… напитки. Нет, я не вру. Я прозрел. – Ту т он вздрогнул, припомнив, что же именно он видел. – А теперь, ты уж прости, пойду погляжу на уток.

– Зачем тебе утки?

– Бывает, старик, – серьезно сказал Типтон. – Утки, кто ж еще… А поем я у себя в отеле, молока выпью. Заезжай за мной по дороге. – И Типтон удалился, глядя в землю.

Фредди удивленно посмотрел ему вслед и отправился в контору, где поджидал Генри Листер, глядя в пустоту.

#### 5

Летописец не станет вдаваться в самое начало встречи Фредерика Трипвуда и Генри Листера. Достаточно сказать, что они обрели друг друга и стали связывать оборванные концы. Разговоры после разлуки всем хороши, но в них слишком много всяких «Как там этот?» и «Ну, знаешь, вон тот…».

Поэтому мы прямо перейдем к мгновению, когда Листер, менее обеспокоенный уделом былых друзей, взглянул на часы и удивился, что никого еще нет.

Посмотрев на часы снова, Фредди увидел, что уже половина первого, и признал, что все это странно. Невеста, как тяжеловес, защищающий свой титул, естественно, хочет, чтобы жених явился на ринг первым, но не настолько же!

Генри, чьи нервы просто торчали сквозь кожу, заворачиваясь и даже завязываясь узелками, раз-другой глотнул воздуху и выразил свои чувства так:

– О черт, неужели передумала?

– Ну, Глист, ну что ты!

– Очень может быть.

– Не может. Я ее утром видел, она собиралась прийти.

– Когда это?

– Так в полдесятого.

– Три часа назад. Могла сто раз передумать. Я никогда не понимал, что она во мне нашла.

– Ну, Глист! Ты такой… чистый. Я тебя очень уважаю.

– Ладно, чистый. А морда? Ты посмотри.

– Я смотрю. Хорошая, открытая морда. Предположим, красоты в ней нет – но что такое красота? Рифма к суете, ты уж мне поверь. Какая-то белесая пигалица отхватила такого парня!

– Пигалица?!

– По меньшей мере.

– Ну уж, прости!

Фредди подумал, что он неудачно выбрал слова утешения, и стал сосать набалдашник зонтика, тогда как Листер, вскочив со стула, словно с раскаленной плиты, принялся бегать по комнате.

– Вот что, Глист, – сказал наконец Фредди, – а не мог ей кто-нибудь настучать?

– Ты что имеешь в виду?

– Знаешь, девушки часто говорят про женихов. Какой-то осел насплетничал Агги, что я был помолвлен с Ви. Агги ангел, но все-таки, все-таки… Даже с этим кулоном и то страшновато. Вот и Пру могли рассказать про твою частную жизнь.

– Частную?

– Ну, сам знаешь. Художник, он вообще… Попойки в мастерской и все такое прочее.

– Чушь какая! Моя жизнь… это…

– Чиста?

– Вот именно.

Фредди пососал набалдашник.

– Что ж, – сказал он, – гипотеза не оправдалась. Готовься к худшему, Глист. Видимо, она не придет.

– О Господи!

– Давай подумаем, – предложил Фредди и снова принялся за зонтик. – Ясно, – сказал он через несколько секунд. – Иду к ним, смотрю. А ты меня ждешь в ресторане.

Генри побледнел:

– В том?

– Да. Я там встречаюсь с одним типом. Везу его в Бландинг. Надо посмотреть, в какой он форме. Что-то он мне не понравился. Молока, говорит, выпью. Не исключено, что это маска. Ты подождешь в вестибюле.

– Только не в вестибюле, – сказал Генри, именно там встретивший мальчика в пуговицах (возможно – из королевского рода), который окинул его тем самым взглядом. – Лучше на улице.

Конечно, на улице будет смотреть бывший король Руритании, но что поделаешь…

Нервное напряжение действует по-разному. Генри, всегда ходившего пешком, оно побудило взять такси, тогда как Типтон, вечно ездивший на машине, решил пройтись. Поэтому они встретились.

Генри был в беспамятстве и Типтона не заметил. Типтон заметил его и кинулся в отель. Бывший владетель Руритании, почтительно притрагиваясь к фуражке, подумал, что он напоминает не совсем готовое бланманже.

#### 6

Когда два человека отделены от прочих в замкнутом пространстве, обычно случается так, что социальные перегородки рушатся и люди эти начинают сближаться. Бывший король Руритании жил в блеске и величии, но иногда ему бывало одиноко, и предрассудки его смягчались.

Поэтому довольно скоро он забыл о мешковатости Листеровых брюк и снисходительно заметил, что погода – хорошая. Листер, чья потребность в симпатии неуклонно росла, ответил на это, что погода погодой, а вообще-то день мог быть и лучше.

Он спросил короля, женат ли тот, и король кивнул. Тогда он сообщил, что и сам был бы женат, если б невеста не исчезла, и король заметил, что такая удача выпадает раз в сто лет. Тут Листер спросил, что бы могло задержать его суженую, и король предположил, что ее переехала машина, когда остановилось такси, а из него вышел Фредди.

Глядя печально и серьезно, Фредди взял Листера под руку и отвел в сторону. Король же, удивившись, что его новый друг водится с такими элегантными лицами, крутанул ус и застыл.

– Ты ее видел? – спросил тем временем Листер.

– Нет, – отвечал Фредди. – И вот почему: ее не было дома.

– Где же она была?

– Ехала к Паддингтонскому вокзалу.

– Что ей там нужно?

– Ничего. Ее увезли в наручниках под стражей (это дворецкий) и посадили на поезд двенадцать сорок две в Маркет-Бландинг. В общем, Глист, наделал ты дел. Умный человек не звонил бы ей домой и не называл ее кроликом, а если называл, сперва бы проверил, она это или ее мамаша.

– Ой!

– Естественно, тетя Дора всполошилась. На допросе Пруденс была уклончива, и тетя обратилась к другой тете, Гермионе, которая еще страшней. Гермиона сейчас в Бландинге. Утром она позвонила и велела подождать, пока юная Пру выйдет с собаками. Кстати, у этих собак скоро будет рахит…

Генри стал похож на гориллу пылкого и нетерпеливого нрава, у которой смотритель отнимает банан.

– Да-да, – миролюбиво сказал Фредди. – Я тебя понимаю. Тебе нужны факты. Ну вот, тетя Гермиона велела тете Доре подождать, пока Пру выйдет, и поискать у нее в комнате, нет ли компрометирующих документов. Они были, целая куча – пятьдесят твоих писем, одно другого лучше, перевязанные розовой ленточкой. По возвращении под пыткой Пру во всем призналась, среди прочего в том, что ты не богат и не знатен. Через десять минут паковали вещи. Тетя надзирала. Пру плакала.

Генри взлохматил волосы. Для художника они были не очень длинны, но человек с отчаяния взлохматит что угодно.

– Плакала? Это палач какой-то!

– У тети Доры трудный характер, – согласился Фредди, – но ты бы видел тетю Констанс или тетю Гермиону! В общем, Пру едет в Бландинг. Надо заметить, младшее поколение моей семьи высылают в Бландинг, как только оно влюбится. Наш чертов остров. Ну прямо вчера я утешал мою кузину Гертруду! Она влюбилась в священника. Да и меня бы сослали тогда с Агги, но я уже был там. В общем, юная Пруденс в неволе. Конечно, ты думаешь, что делать.

– Думаю, – ответил Генри, с надеждой глядя на друга; но тот покачал головой.

– Не смотри ты на меня, Глист, как мой тесть на заседании, – попросил он. – Он стучит по столу и кричит: «Быстро, быстро, жду предложений!» А у меня их нет. Я тебе лучше скажу, что я сделал. Я вспомнил, что ты крестный сын дяди Галли, и позвонил ему, он сейчас приедет. Если кто-нибудь и может что-нибудь придумать, то это он. Очень умный и хитрый. Да вот он! – воскликнул Фредди, когда, скрипнув тормозами, рядом остановилось такси. – Ватсон, это наш клиент.

Король Руритании помог выйти легкому, юркому, блистательному человеку, и тот беспечно двинулся к ним – не поправив лихо съехавшей шляпы, сверкая моноклем.

– Ну, Генри, – сказал он, – рассказывай. Фредди говорит, ты попал в беду.

И он сердечно обнял крестника, удивляя бывшего короля, у которого покосилась вся система ценностей. Хотя сам он снизошел до беседы с Листером, он полагал, как и прежде, что тот из низов общества, если вообще не художник. И что же? Его обнимает, ему улыбается сам Галли Трипвуд, светило театров и скачек, краса ресторанов, легенда. Этого король понять не мог и утратил веру в себя.

Во всем роде Эмсвортов прославился только Галахад Трипвуд. Да, его старший брат получил приз за тыкву, а за свинью – даже три раза, но мы не можем сказать, что он занял высокое место в общественной жизни. А вот Галли занял. Букмекеры, шулеры, разносчики на скачках задумались бы, если бы вы упомянули Эйнштейна, но кто такой Галли Трипвуд, они знали.

На пятьдесят седьмом году он сохранил, как ни странно, редкостное здоровье. Казалось бы, он не имел на него права; но даже Э. Джимсон Мергатройд признал бы, что он крепок. Когда современники его сдались и уехали на курорты лелеять подагру, он смело шел вперед и вверх по ступеням напитков. Галли открыл тайну вечной молодости – пей и никогда не ложись раньше четырех. Взор его был ясен, сердце на месте, и все любили его, кроме сестер.

Он вошел в вертящуюся дверь (король прикладывал руку к фуражке раз сорок, как заводной), прямо направился к столику и рассадил свое малое стадо. Улыбки сменились серьезностью. Фредди сообщил по телефону не все, но вполне достаточно. Генри он любил и хорошо помнил, как совсем недавно, когда тому было лет десять, подбивал его на интереснейшие дела.

– Ну, – сказал он, – так что там такое?

Как мы видели, Фредди рассказывал об этом Листеру с исключительной ясностью. Точно так же рассказал он и дяде. Тот глубокомысленно кивал, а выслушав все, заметил, что это «хорошенький компот». Племянник и крестник с ним согласились.

– Отослали в Бландинг, – сказал Галли, медленно полируя монокль. – Давно это повелось… Когда вас обоих еще не было, отослали меня, чтобы я не женился на одной девушке из мюзик-холла, Долли Хендерсон. – Он вздрогнул. – Что же, все ясно. Разве мы оставим несчастную жертву среди диких теток? Генри едет в Бландинг.

При всем уважении к дяде племянник покачал головой.

– Его выгонят! – сказал он. – Войти не успеет…

– Разве я говорил, что он войдет? – удивился Галли. – Да, я допустил неточность – не в Бландинг, а в Маркет-Бландинг. Поселишься в «Гербе Эмсвортов». Тебе понравится, там очень хорошее пиво. Интересно, у них тот же слуга, что прошлым летом? Приятный человек. Большой мой друг. Если тот, кланяйся ему от меня.

– Все равно не понял, – вмешался Фредди. – Что Глисту делать в «Гербе»?

– Жить. Надо же ему где-то спать, как ты думаешь? Днем он будет в замке рисовать свинью.

– Рисовать?..

– Точнее, писать. Твоя тетя Дора сообщила мне вчера, что твой отец просил найти портретиста для своей свиньи Императрицы.

– Вот это да! – вскричал Генри.

– Возможно, – ответил Галли. – Так вот, Дора, как все мои сестры на ее месте, его высмеяла, посоветовала не дурить и не сделала ничего. Значит, художника нет. Ты им и будешь. Как тебе это?

Генри восторженно ухал.

– Я говорил, он умнее всех, – напомнил Фредди.

– Надеюсь, – продолжил Галли, – Кларенс примет моего ставленника.

Фредди отмел все сомнения.

– Ты не беспокойся, – сказал он. – Пошли ему телеграмму, а остальным займусь я. Распишу ему Глиста, это я умею. Я таких американцев уламывал, а тут – отец! Глист, ты умеешь писать свиней? Ну, тогда садись на следующий поезд и жди в «Гербе» новостей. Бери кисти, краски, холсты всякие, что там у вас… Только вот что, я бы рад за тобой присматривать, но не могу – сразу поеду по делам. Завтра надо побывать в Чешире…

– Ничего, – отвечал Генри, – я справлюсь.

Такая беспечность Фредди не понравилась.

– Да? – не без строгости спросил он. – Ловушек много.

Галахад кивнул:

– Согласен. Скажем, как тебя называть?

– Вот именно. Из Пру сразу вытянули, что ее соблазнитель – Генри Листер, лучше назовись Мессмером Бримуорти.

– Не могу, – возразил Генри. – Таких имен нет.

– Есть. Это еще один наш вице-президент.

– Мессмер… Очень хорошо, – сказал Галахад. – Теперь – грим.

– Грим?

– Конечно. Мой старый друг Рожа Биффен одно время без него не выходил. Боялся букмекеров.

– Нужно, Глист, нужно, – поддержал Фредди.

– Да зачем? Никто меня не знает.

– Тетя Дора могла найти твое фото и послать туда.

– У Пру только одно, она его носит с собой.

– А если тетя Гермиона ее обыскала?

– Рекомендую бороду, – сказал Галли. – Могу одолжить, она сейчас у Рожи Биффена, но я заберу.

– Не надо мне никаких бород!

– Подумай. Она светло-горчичная, очень тебе к лицу. Рожа в ней был похож на ассирийского монарха, у которого выгорели волосы.

– Нет!

– Это твое последнее слово?

– Да. Спасибо вам большое, но я…

– Не за что, не за что. В конце концов, ты мне крестник. Что ж, не любишь бород – дело твое. Но ты рискуешь. Не вини меня, если моя сестра Гермиона будет гоняться за тобой с зонтиком. Что поделаешь, у всякого свои вкусы. Значит, бороду отменяем. Остальное идет?

– Конечно.

– Хорошо. Ну, мне пора. Должен встретиться с одним человеком в «Свинье и свистке», на Руперт-стрит.

– А я, – прибавил Фредди, – пойду к тому типу. Дай Бог, чтобы он не насосался!

Беспокоился он зря. Типтон Плимсол в своем номере подкреплял силы сухарем и принялся за молоко, как и думал. Пока он его пил, он оглядывался и, успокоившись, снова припадал к животворящей струе.

### Глава 4

#### 1

Скорый поезд идет до Маркет-Бландинга примерно три часа сорок минут. Пруденс Гарланд, которую дворецкий сунул в вагон в двенадцать сорок две, достигла места назначения чуть раньше пяти, когда самое время выпить чаю и как следует выплакаться.

Невеста, оторванная от жениха в самый день свадьбы, редко бывает веселой; не была и Пруденс. Типтон Плимсол, наверное, удивился бы, как можно страдать, что ты не выйдешь замуж за такую образину, но Пруденс страдала.

Поэтому мы не удивимся, что тому же Типтону Плимсолу родовое гнездо Эмсвортов показалось печальным. Приехал он на час позже, с Фредди, и, хотя Пруденс в те минуты не было, ощутил атмосферу беды, словно запах вареной капусты. Он не читал Эдгара По, не слышал о доме Эшеров, но более начитанный человек подумал бы, что попал туда.

Особенно печален был лорд Эмсворт. По доброте своей он всегда мучился, когда одну из его многочисленных племянниц ссылали в его замок за неразумную любовь. К тому же из некоторых слов Пруденс он вывел, что она собирается заняться добрыми делами.

Он знал, что это такое. Его племянница Гертруда рьяно убирала его кабинет, и не было оснований полагать, что Пруденс ее не превзойдет. За чаем и пончиками она говорила, что займется катехизацией, но что-то подсказывало лорду Эмсворту, что это только разгон.

Прибавим обычное воздействие младшего сына, и мы поймем, почему чувствительный пэр сидел в углу, обхватив голову руками, дрожал и в разговоре не участвовал. Мы не говорим, что хозяин так и должен делать. Мы ничего не говорим, просто понимаем.

Мрачность полковника и его супруги была лишь отчасти вызвана племянницей. Случилась и другая беда. В такой важный день, когда надо быть в блистательной форме, Веронику укусил комар, и куда – в кончик носа! Сверкающая красота поблекла на 60, а то и на 70 процентов!

Самая лучшая мазь делала, что могла, но родители, как и хозяин, были не очень веселы, и Типтон уже подумывал, стоит ли избавляться от призрачных горилл такой ценой. Когда раздался обеденный гонг, он почувствовал себя примерно как гарнизон в осажденном замке, услышавший дальний звук волынок. Хоть полчаса, хоть переодеваясь, он побудет один!

Было это в половине восьмого. Без пяти восемь он побрел вниз. Без трех минут восемь все изменилось. Зазвучала мягкая музыка, воздух засветился, и при этом запахло фиалками.

– Моя дочь Вероника, – произнес некий голос.

Типтон Плимсол покачнулся, а глаза за очками вылезли из орбит.

Мы ничего не знаем о местном аптекаре. Может быть, он добр к животным и все его почитают. Может быть, он плохой человек. У нас нет сведений. А вот о его мази мы скажем твердо: она исключительно хороша.

Когда Вероника Уэдж смотрела на Типтона Плимсола, словно корова – на кормовую свеклу, никто бы не догадался, что несколько часов назад носик ее походил на небольшой шар. Волшебная мазь вернула ему совершенство. Воздадим же ей должное.

– Моя племянница Пруденс, – продолжал голос из тумана под аккомпанемент арф, цитр и лютней.

Типтону было не до племянниц. Едва заметив что-то мелкое и не очень радостное, он вернулся к созерцанию Вероники. Чем больше он смотрел, тем больше понимал, что создана она по его заявкам. Его настигла любовь, и в первый раз. То, что он принимал за нее с Дорис Джимсон и еще с полдюжиной девиц, было бледным подобием, вроде тех поддельных мазей, против которых предостерегают в особой записке.

#### 2

Обед в английских усадьбах бывает долгим и скучным. Если у наших правящих классов есть изъяны, то мы заметим, что эти классы склонны молча жевать пищу, ничем не способствуя пиршеству духа и цветению душ. Но в этот вечер в этом замке царило неподдельное веселье.

Полковник и его супруга заметили, как подействовали чары их дочери на богатого гостя; заметила и дочь. Пруденс узнала от Фредди о планах ее избранника. Фредди, возобновив давнюю дружбу с Вероникой, легко и блестяще беседовал с ней о собачьем корме. Лорд Эмсворт, узнав от Пруденс, что она передумала, делами заниматься не будет, наслаждался тем тихим счастьем, которого достоин такой прекрасный человек. Если он и не участвовал в разговоре, то лишь потому, что украдкой принес свою книгу и читал под скатертью.

Но веселее всех был Типтон Плимсол. Даже вынужденная трезвость и соседство хозяйки не угашали его духа. Время от времени он бросал взгляд на Веронику и черпал новое вдохновение.

Именно он подавал самые блестящие реплики. Именно он рассказывал смешные случаи. Именно он, между супом и рыбой, развлекал общество, балансируя вилкой и бокалом. Словом, он был воплощенным весельем.

Был – но не остался. Когда дело пошло к жаркому, фигуры на гобеленах заметили что-то неладное. Почетный гость отказался от очередного блюда в манере, которую мы вправе назвать байроновской. Да, что-то случилось с Типтоном Плимсолом.

Случилось то, что он взглянул на Веронику и увидел, как она хлопнула Фредди по руке, присовокупив: «Не глупи ты!»

– Нет, спасибо, – холодно сказал он лакею, пытавшемуся заинтересовать его куриной печенкой.

Он не знал, что Фредди, доверительно рассказав о корме Доналдсона, прибавил, что его могут есть и люди, а Вероника, как и следовало ожидать от девушки ее умственных способностей, игриво хлопнула его по руке.

Он этого не знал и умолк, повергнув в печаль леди Гермиону. Заметив все, она решила поговорить с Фредди, как только кончится обед. Решила она поговорить и с дочерью.

Последнее из этих решений ей удалось выполнить, когда женщины ушли в гостиную, и так хорошо, что Типтон Плимсол, встав из-за стола, увидел Веронику в какой-то мохнатой накидке на божественных плечах.

– Мам-ми говорит, не хотите ли вы посмотреть сад при лунном свете? – сказала она в своей манере.

Мягкая музыка послышалась снова, и снова запахло фиалками, мало того – розами. Что до тумана, Типтон вообще едва видел.

– Хочу ли я! – в экстазе прохрипел он.

– Хотите?

– Да!

– Холодно, – заметил Фредди. – Черта с два я пошел бы в сад. Сидите тут, я вам советую. Не перекинемся в трик трак, Ви?

Порода – это порода. Быть может, леди Гермиона Уэдж и походила на кухарку, но в жилах ее текла голубая кровь бесчисленных графов. Подавив желание ударить племянника по голове тупым, но тяжелым предметом, она сказала:

– Ничуть не холодно. Прелестный летний ветер. Вам даже шляпа не понадобится, мистер Плимсол.

– Какая шляпа! – воскликнул Плимсол. – Пошли.

Когда он через французское окно вышел в сад со своей ослепительной спутницей, леди Гермиона сказала:

– Фредди!

Вид у нее был такой, словно она засучила рукава и поплевала на руки.

Примерно в те же минуты Генри Листер, отдыхавший после обеда, сидел в саду, смотрел на луну и думал о Пруденс.

Только что ему пришло в голову, что в такой вечер нетрудно и пройти две мили, чтобы посмотреть на ее окно.

#### 3

Летописец снова растерян – описать первую прогулку Типтона Плимсола с Вероникой Уэдж не легче, чем передать встречу Фредди Трипвуда с Генри Листером. Конечно, он мог бы воспроизвести все фразы, но не уверен, заинтересует ли, а главное – возвысит ли это тех, для кого он пишет. Мудрее, думает он, сделать краткий очерк.

Типтон начал неплохо, заметив, что сады при луне красивы, а Вероника ответила «да». Он прибавил, что без луны они хуже, и она это подтвердила. До сей поры обмен репликами не посрамил бы салона мадам Рекамье; но тут вдохновение иссякло, и наступила тишина.

Дело в том, что Типтон Плимсол, способный развлечь целый стол своих гостей мужского пола, молодого возраста и невысокого умственного уровня, немедленно терял прыть, оказавшись наедине с девушкой. Естественно, с этой девушкой он совсем притих. Великая любовь, ослепительная красота и ячменная вода за обедом сделали свое дело.

Немного погодя Вероника сказала, что утром ее укусил комар. Потрясенный Типтон ответил, что всегда не любил этих мошек. Вероника тоже их не любила, но полагала, что они лучше мышек, хотя и значительно хуже кошек.

И с тем и с другим Типтон пылко согласился.

После этого беседа потекла легко, и текла, пока Вероника не сказала, что пора возвращаться. Типтон ответил на это: «Ах ты!..» Вероника откликнулась: «Нет, правда», Типтон: «Ну что ж». Сердце у него плясало и прыгало. Теперь он точно знал, что они созданы друг для друга. Он поражался, что они согласны во всем, включая кошек. Да, Вероника хлопнула Фредди по руке, но, по-видимому, невольно.

Весь вечер, до самой ночи, он ощущал то, что бывало только в начале второй бутылки. Он был так счастлив и спокоен, что в десять тридцать твердо взял с подноса ячменную воду, удивляясь, почему полковник и Фредди предпочитают виски.

В одиннадцать леди Гермиона возглавила исход, в одиннадцать десять он был в своей комнате, на втором этаже, и смотрел на луну в том странном волнении, которое охватывает, когда впервые встретишь родственную душу противоположного пола.

Поистине глупо было бы спать. Он спустился вниз и вышел на террасу.

Кто-то сказал рядом: «Ой Господи», – и он увидел лорда Эмсворта.

В минуты волнения пенсне девятого графа слетало и ловко плясало на шнурочке. Было так и теперь, когда лорд Эмсворт заметил, что из стеклянной двери выходит человек. Подумав, он понял, что воры лезут в дом, а не из дома, успокоился и пенсне изловил.

Поэтому он увидел, что это никакой не вор, а просто его гость то ли Попкинс, то ли Перкинс, то ли Уилбрахам.

– А, это вы! – удачно воскликнул он.

Владелец Бландингского замка не очень любил беседовать с молодыми людьми. Он их избегал. Но сейчас он сочился, истекал, сиял благоволением, и не только из-за Пруденс. Из разговора за портвейном он вывел, что сын его Фредерик не приклеится к замку, как моллюск к скале, а будет все время ездить по этим своим делам. Шропшир и соседние графства кишат собаковладельцами, и вице-президент решил их объехать, иногда оставаясь на ночь, иногда – на несколько дней.

Какой отец не обрадуется такой вести! И лорд Эмсворт был исключительно сердечен.

– Вышли погулять, мистер Эхм? – осведомился он.

Типтон сказал «Да» и прибавил, что ночь лучше некуда.

– Красивая, – объяснил хозяин и, ясности ради, повторил это слово еще четыре раза. – Луна вот, – заключил он, показывая на луну.

Типтон с этим согласился.

– Светит, – сказал лорд Эмсворт.

– Еще как, – поддержал его Типтон.

– Да, да, да, да, – ответил граф, – именно как. Кстати, мистер Э… м-м, вы интересуетесь свиньями?

– Плимсол, – неуместно подсказал гость.

– Нет, не плимсом, – поправил его хозяин. – Свиньями.

Плимсол пояснил, что это его фамилия.

– А, вон как? – откликнулся граф, мучительно что-то вспоминая. – Да, так я иду к свинье. Ее фамилия Плимсол.

Типтон удивился такому совпадению.

– Я хотел сказать – Императрица. Она три раза получала медаль на сельскохозяйственной выставке.

– Ну!

– Подряд.

– Ну-уу!

– Ни одна свинья…

– О!

– Да, поразительно.

– Наверное, очень толстая.

– Толще некуда.

– Как же иначе! – не без раздражения откликнулся Типтон. В конце концов, он собирался думать о Веронике, а не о свиньях. – Не хочу вас задерживать. Вы спешите к своей свинье.

– Я и вас возьму, – сказал лорд Эмсворт. – Вот сюда, по тропинке.

Типтон смирился. Он не знал, как стряхивать с себя пэров, а учиться сейчас не мог.

Как обычно в эти часы, Императрица ушла в свой домик, и лорду Эмсворту пришлось рассказать о ее красоте. Правда, он обещал сводить к ней гостя наутро.

– Или днем, а то утром я занят с художником, – поведал он. – Я давно хочу заказать ее портрет. Написал сестре, попросил найти портретиста, она очень грубо ответила. Это Дора. Гермиона тоже против. Вы с ней рядом сидели. А рядом с Фредди была ее дочь Вероника.

Типтон оживился.

– Она очень красивая, – сказал он, намереваясь завести интереснейшую беседу.

– Кто? – удивился граф. – Гермиона?

– Мисс Уэдж.

– Я с ней не знаком, – огорчился граф. – Так мы говорили про мою племянницу. Очень хорошая девушка.

Типтон благоговейно запыхтел.

– Очень добрая, любит свиней. У Императрицы укатилась картошка, она ее подбросила. Свернула с пути! Это не каждая сделает.

Потрясенный таким совершенством, Типтон сказал:

– Вот это да!

– Мой сын Фредерик, он тоже там сидел…

Лорд Эмсворт умолк с разгона. Он вспомнил. Да, да, да… Эгберт просил… Он еще записал и вложил в книжку о свиньях…

– Да, Фредерик, – продолжал он. – Именно, Фредерик. Они с Вероникой были помолвлены.

– Что?

– Были. Потом что-то случилось… кажется, он женился… но они очень любят друг друга. С детства. Моя жена всегда говорила: «Голубки». Про Фредерика и Веронику. Она была еще жива, – объяснил граф, чтобы не подумали, что это голос из могилы.

Когда-то на одном сборище Типтону дали в переносицу печеным мясом. Что он чувствовал тогда, то же чувствовал и теперь. Точно так же ему казалось, что мироздание рушится.

Многие утешились бы тем, что Фредди женат. Но Типтон был не так воспитан. Родители его сразу после свадьбы стали с редкостным упорством вступать в другие браки, и он принадлежал к тем растерянным детям, которых передают с рук на руки, словно мяч. Среди друзей он видел целый сонм брошенных жен и мужей, а потому не верил в прочность семейных уз.

Возьмем Дорис Джимсон, которая в рекордный срок становилась Дорис Бул, Дорис Басбридж и Дорис Эплджон.

Итак, Фредди был женат, но не вышел из игры. По-видимому, устав от миссис Фредди, он отослал ее в Париж, чтобы обеспечить себе развод, и, встряхнувшись, возвратился к былой любви. За обедом, по всей вероятности, шла пристрелка.

Вот что решил Типтон, и хотя луна не погасла, как перегоревшая лампочка, ему показалось, что она фукнула, а кругом темно.

– Пойду-ка я, – глухо сказал он. – Поздновато.

Поспешая к себе, он понимал, что – лица там или не лица – выпить надо. Сам Мергатройд, узнай он все, похлопал бы его по плечу и поднес стаканчик. Такие потрясения вредны; да и всякий разумный медик признает, что он с двух часов не пил, сведя опасность на нет.

Графин стоял в гостиной, полный наполовину. Схватить его и хлебнуть – минутное дело. После этого, как человек разумный, Типтон стал думать о будущем. Он сказал Фредди какую-то чушь насчет напитков. Чтобы этот графин не оказался последним, надо принять меры.

Действовать пришлось быстро. Он кинулся к себе, отыскал большую флягу, без которой никуда не ездил, а сюда привез и по привычке, и по своей чувствительности, сбегал в гостиную, наполнил. Потом, ощущая, что больше ничего сделать нельзя, вернулся в свою комнату.

Луна снова светила, и Типтон, глядя в окно, хвалил себя за расторопность. Конечно, нехорошо жить на одной планете с Фредди, но соперничества он не боялся. Добрый глоток помог осознать, что справляются и не с такими, и он подумал, не сделать ли для верности еще один.

Он сидел и думал о третьем, когда рука его застыла. На газоне, внизу, что-то двигалось – вроде бы человек.

Человек это и был, а точнее, Генри Листер, добравшийся до своей Пруденс. Собственно, он не знал, где ее окно, и собирался, тоже для верности, смотреть на все подряд. Угадал он почти сразу. Ее окно было рядом с Типтоном, а балкон общий.

Сейчас он смотрел на Типтона. Луна осветила его лицо. Типтон попятился и упал на кровать, словно у него вынули все кости.

Только через несколько минут решился он вернуться к окну. Лица не было. Как он и думал, оно исчезло. Всегда так: появится – ухмыльнется – исчезнет… Он вернулся к кровати, сел, подпер рукой подбородок. Похож он был на роденовского «Мыслителя».

Немного позже лорд Эмсворт, возвращавшийся к себе, увидел зыбкую длинную фигуру и подумал, что это привидение, хотя ожидал бы Белую Даму или рыцаря, держащего под мышкой голову, а не молодых людей в черепаховых очках. Поморгав, он узнал, как и прежде, симпатичного гостя, который так любит свиней.

– Вы не окажете мне услугу? – сказал этот гость как-то надрывно.

– Хотите сходить к свинье? Вообще-то поздно, но если вы…

– Вот что, – сказал Типтон, – суньте куда-нибудь эту фляжку.

– Фляжку? Фляжку? Фляжку? Конечно, мой дорогой, конечно, всенепременно, – сказал лорд Эмсворт.

– Спасибо, – сказал Типтон. – Спокойной ночи.

– А? Да, да, да, да, ночи. Конечно, конечно.

### Глава 5

#### 1

«Герб Эмсвортов», старинная гостиница, в которой расположился Листер с кистями, красками, холстом, мольбертом и скребками, стоит на живописной улице маленького городка. На третий день после его приезда, ближе к вечеру, к этой гостинице подъехала двухместная машина. Взвизгнули тормоза, счастливо спаслась кошка, из машины вышел Фредди. Проведя две ночи у чеширских Брекенбери, он ехал к вустерширским Фэншоу-Чедвикам.

Визит к сэру Руперту Брекенбери был на редкость удачным. Его мастерство пленило старого Р. Л. О.; а если знать, что буквы эти означают «Распорядитель лисьей охоты», можно понять, как это важно.

Съедутся охотники, увидят собак, удивятся их сверкающей силе. «Эге, сэр Руперт! – скажут они. – Ничего собачки!» На что он ответит: «Неудивительно, ведь они едят только корм Доналдсона, особенно богатый витаминами А, В и С». «Доналдсона?» – воскликнут охотники и вынут записные книжки. А там в свое время уже к ним приедут другие, и все повторится. Сами видите – как лесной пожар.

Входя в гостиницу, Фредди весело насвистывал. Он и мысли не допускал, что с Генри Листером может что-нибудь случиться. Наверное, думал он, уже зовет отца «дядя Кларенс», тот сам и предложил.

Тем сильнее был удар.

– Уезжает!

– Да, сэр.

– Отсюда? Да он только приехал. Вы не спутали?

– Нет, сэр. Он заплатил и едет шестичасовым.

– Он у себя?

– Нет, сэр, гуляет.

Фредди мрачно вернулся в машину. Что-то сорвалось, думал он, и надо немедленно узнать что.

Работники Доналдсона быстры, как молния, вернее – мысль их быстра, и потому они бывают растерянны минуту с четвертью, не больше. Фредди понял, что свет на тайну может пролить только Пруденс.

Человек, просидевший ради нее четыре часа в поезде и поселившийся в такой дыре, не уедет без ее ведома.

Он свернул к замку. Что ж, Фэншоу-Чедвикам придется потерпеть. Нельзя оставить Глиста в беде; долг велит узнать все из первых рук.

Въехав в ворота, он замедлил ход и посигналил.

– Эй, Типпи! – позвал он. Да, спешка, но надо же хоть помахать рукой приятелю, с которым не виделся два дня.

Типтон Плимсол остановился, оглянулся и нахмурился.

– Гык, – сдержанно произнес он. Отвечать надо и змиям, но никто не обязан быть с ними приветливым.

Мрачность его заметил бы всякий, если он не на похоронах. Но Фредди она скорей обрадовала. Когда человек отказывается от пищи насущной (питья), он веселым не бывает. Такое сходство с Гамлетом наводило на мысль, что Типтон все еще держится, а это похвально. И Фредди понизил голос, словно у ложа скорби.

– Пру не видел? – прошептал он.

– Ты что, охрип? – неприязненно спросил Типтон.

– Я? Нет, Типпи, я не охрип.

– Чего ж ты сипишь, как удушенный комар? Ладно, что тебе надо?

– Я говорю, ты Пру не видел?

– Пру? А, эту козявку!

– Я бы ее так не назвал.

– Козявка, кто же еще. Ну, фитюлька.

– Конечно, она невысокая, – уступил Фредди. – Так уж получилось. Одни повыше, другие пониже. А вообще-то как мне ее найти?

– Никак. Уехала с твоей тетей к каким-то Бримблам.

Фредди пощелкал языком. Он знал эти сельские визиты.

Выпьют чаю, посмотрят сад, поохают, вернутся, посмотрят альбом с фотографиями, а там и обед. Ждать бесполезно. Кроме всего прочего, нельзя же совсем извести вустерширских Фэншоу-Чедвиков.

Он уже вел машину к воротам, когда подумал, что Пру могла излить душу своей кузине.

– А где Ви? – спросил он.

Типтон Плимсол задрожал. Он знал, что так будет. Все эти экивоки его не обманули.

– Ее тоже нет, – холодно сказал он. – А что?

– Да так, хотел поговорить.

– О чем? Я могу передать.

– Нет-нет, не надо.

Наступило молчание, и, как на беду, Фредди вспомнил наставления тети Гермионы. В конце концов, он и сам был бы рад такому союзу. Если человек, владеющий контрольным пакетом акций, женится на его ближайшей родственнице, интересы Доналдсона не пострадают. На добрую старую Ви можно положиться. Что-что, а семейный дух в ней есть. Коря себя за беспамятливость, он решил немедленно все исправить, почему и заметил, что Вероника – истинный пупсик, а точнее, персик.

Типтон, похожий с виду на Отелло, а голосом – на волка в капкане, ответил:

– Ы-ы-ы.

– Волосы, а?

– Ы-ы-ы.

– А профиль?

– Ы…

– А глаза, глаза! Как блюдечки. И заметь, душа, характер очень хороший.

Мастер своего дела умеет расписывать товар. За несколько минут Фредди посрамил придворных поэтов. Типтон извивался, как плясунья, исполняющая танец живота. Да, он знал, что змий все это чувствует, но не настолько же!

– Ладно, – заключил Фредди, – мне пора. Вернусь дня через три.

– Да? – сказал Типтон.

– Да, – заверил Фредди. – Не больше трех.

И он нажал на педаль, удивляясь, что скрип такой сильный. Это Типтон Плимсол скрежетал зубами.

#### 2

Более приятные новости поджидали его в «Гербе». Генри Листер вернулся и укладывал вещи. Прыгая через три ступеньки, Фредди кинулся к нему.

Хотя увидел он только заднюю часть штанов, Фредди понял, что перед ним человек, в чью жизнь ворвалась трагедия. Появившееся вскоре лицо подтвердило это мнение.

– Глист! – закричал Фредди.

– Привет, Фредди. Вернулся?

– Я проездом. А с тобой что случилось?

– Вот, уезжаю.

– Это я вижу. И внизу сказали. Ты мне ответь – почему?

Генри положил в чемодан фуфайку, как кладут венок на могилу, и выпрямился. Вид у него был такой, словно он надкусил испорченный кокос.

– Выгнали, – сказал он.

Фредди огорчился, но не удивился. Он знал, что это может случиться, если оставить Глиста без присмотра.

– Так я и знал, – серьезно сказал он. – Надо мне было сидеть здесь. Что, отцу портрет не нравится?

– Да.

– Ты же его не кончил.

Листер немного оживился и положил в чемодан две пижамы довольно резко.

– Вот я ему и говорил! – воскликнул он. – Это же набросок. А старый хрыч… Прошу прощения.

– Ничего, ничего, я понимаю.

– Я говорил, что портрет свиньи надо оценивать в целом. Как об стенку!

– Где портрет?

– Вон, на кровати.

– Посмотрим, по… Господи, Глист!

– Что-нибудь не так?

– Что-нибудь? Ну, знаешь!

– Он не закончен.

Фредди покачал головой:

– Не надо, Глист. Скажи спасибо, что не кончен. Почему ты решил изобразить ее пьяной?

– Пьяной?

– Насосалась как свинья. Глаза стеклянные. Улыбка кривая. Типпи бывает точно таким. Знаешь, на кого она похожа? На этих комических свинок в рождественском журнале.

Генри подошел к кровати, всмотрелся в картину и поневоле признал, что друг его прав. На кротком лице Императрицы он различил признаки опьянения.

– Странно, – проговорил он.

– Хуже, – поправил его Фредди. – Жутко. Не удивляюсь, что отец взбеленился.

– Кажется, я вижу, в чем не прав, – сказал Генри, отступив на шаг и прищурив один глаз. – Ты не можешь себе представить, как трудно писать такую натуру. Лежит, вроде бы спит, изо рта торчит кожура какая-то. Веласкес бы опустил руки. Я ее потыкал палкой, чтобы схватить выражение, но нет, не то!

– А почему она… прямоугольная?

– О, это пустяки! Пробовал одну идею… Понимаешь, я последнее время увлекаюсь кубизмом.

Фредди взглянул на часы, представил себе вустерширских Фэншоу и вздохнул. Но оставить все так он не мог.

– Расскажи мне все по порядку, – сказал он. – Кое-что я себе представляю. Ты у мольберта, отец ходит вокруг, поправляет пенсне. Останавливается. Заглядывает тебе через плечо. Отпрыгивает, хрипло кричит. А потом что?

– Выгнал!

– Никаких надежд?

– Нет.

– А если ты смоешь это и опять начнешь?

– Понимаешь, я немного разволновался. Не помню точно, что я сказал, но примерно так: если вам нужна коробка для конфет, я этим не занимаюсь. Еще про свободу видения. Да, и послал к черту.

– Отца? М-да… – сказал Фредди. – Гм… Это, знаешь… нехорошо, Глист.

– Да.

– Пру рассердится.

Генри вздрогнул:

– Уже.

– Ты ее видел?

Генри вздрогнул еще раз.

– Да, – глухо сказал он, – видел. Она там была.

– И что?

– Разорвала помолвку.

– Поразительно. А может, ты не понял?

– Понял. Она сказала, что не хочет меня видеть и займется добрыми делами.

– А ты?

– Я не успел. Она захохотала и исчезла, как электрический заяц.

– Захохотала? Нехорошо. Иногда мне кажется, она немного того…

Генри стал грозным.

– Умереть хочешь? – спросил он.

– Нет, – отвечал Фредди. – Нет, нет. А что?

– Не оскорбляй Пру.

– Значит, ты ее любишь?

– Конечно.

– Я думал, ты рад избавиться от девицы, которая поднимает скандал – из-за чего? Из-за портрета свиньи!

Генри задрожал:

– Это не все.

– Видимо, я не понял.

– Она сказала, чтоб я бросил живопись.

– А, ясно. Кабачок.

– Ты все знаешь?

– Она мне сказала, ну, тогда, перед свадьбой. Ты получил в наследство эту «Шелковицу»…

– Да. Мы вечно об этом спорим.

– Вообще-то она права. Ты хоть посмотри. Дело хорошее.

– Ладно, съезжу. От тебя убегала в истерике любимая девушка?

– Скорее нет. С Агги разное бывает, но в другой манере. Я думаю, это неприятно.

– Что-то такое случается, Фредди. Видишь, какая ты гадина, скажем – свинья.

– Понимаю. Угрызения.

– Я теперь готов на все. Бросить живопись? Пожалуйста!

– Это хорошо.

– Я ей так и напишу.

– А тетя Гермиона перехватит.

– Да, верно.

– Куда уж верней! Когда девицу нашего рода высылают в Бландинг, письма просматривают.

– Тогда передай ей записку.

– Нет, я сейчас не в замок. Ладно, я туда заеду. Если она вернулась – сам поговорю. Подожди. Я скоро.

И он уехал, представляя себе, как Чедвики прижимаются носами к стеклу, жадно глядя вдаль.

Прошло не очень много времени, когда Фредди появился снова.

– Обернулся, как смог, – сказал он. – Если заждался, прости, о тебе же хлопотал.

– Ну как?

– Видел ли я Пруденс? Нет. Она не вернулась. Но ты сперва скажи, ты правда хочешь помириться? Ты готов пресмыкаться и ползать?

– Да.

– Зная при этом, что для брака нет ничего хуже?

– Да.

– Я бы не торопился, Глист. Я знаю твою Пруденс. Дай ей палец – отхватит еще что-нибудь. Со мной она вежлива, где там – почтительна, – но почему? Не распускаю. Эти… э… невысокие девушки – вроде болонок. Ты видел разъяренную болонку? Она…

– Ты рассказывай! – напомнил Генри. – Рассказывай, расска…

– Ладно. Увидев, что ее нет, я позвонил Галли.

– Галли?

– Кому же еще? Если кто-то и подскажет, что делать, то это он. Выслушав все, через две минуты, после одного бокала виски с содовой, он дал нам совет.

– Какой человек!

– Именно. Я тебе рассказывал, как он женил Ронни Фиша на хористке, хотя с ним боролись все наши тети?

– Нет. Так и женил?

– А то! Пределов для него нет. Тебе повезло.

– Что же он предложил?

– Замечал ли ты, – начал Фредди, – что хозяева замков, вроде моего отца, не знают толком, сколько человек у них служит? Возьмем садовников. Выйдет отец утром, идет и видит – оперся кто-то на лопату. Что ж, он скажет: «А, вот верный старый Джо, или Перси, или Питер, или Томас»? Нет. Он скажет: «А, садовник!» Таким образом…

– Ты бы рассказывал, – предложил Генри. – К чему тут садовники? Что предложил Галли?

– Я об этом и говорю. Дядя Галли, из Лондона, сказал, что буквально всякий может наняться к нам садовником. Ясно тебе? Ты заметишь, что ничего не смыслишь в садоводстве. И не надо. Ходи себе с граблями или с тяпкой и гляди поревностней. Купить их можно здесь, у Смитсона. Главное – ревностный вид.

Генри онемел, пораженный величием этой мысли; но тут же увидел и препятствия:

– Разве за ними никто не присматривает?

– Как же, присматривает, Макалистер. Все в порядке. Дал ему пять фунтов. Если к тебе подойдет шотландец, похожий на малого пророка, не пугайся. Кивни и похвали сад. Увидишь отца – кланяйся.

– Потрясающе! – вскричал Генри.

– Я тебе говорил.

– Буду бродить…

– …пока Пру не вернется…

– Поговорю с ней…

– …и помиришься. А то передай записку с верным человеком. Приготовь заранее. В чем дело?

– О Господи!

– Что с тобой?

– Ничего не выйдет. Твой отец меня знает.

– Неужели ты думаешь, – удивился Фредди, – что дядя Галли это упустил? Он вышлет первой же почтой.

– Кого?

– Ее.

Генри побледнел:

– Неее?

– Именно ее. Он сразу пошел к Биффену и забрал.

– Ой!

– Честное слово, Глист, я тебя не понимаю! Сам я ее не видел, но ассирийский царь – это очень солидно. В конце концов, нужен же тебе грим, вот и бери, от всей души советую. Ладно, пока! Желаю удачи.

### Глава 6

#### 1

Полковник Уэдж сидел в ногах постели и беседовал с женой, пока она завтракала, как у них повелось. Он встал, подошел к окну, нервно позвякивая ключами в кармане.

– Нет, что за человек! – сказал он. – В жизни такого не видел.

Если бы рядом случился добрый друг и проследил, куда он смотрит, ему бы показалось, что эти слова относятся к садовнику с граблями, который стоит внизу, на газоне, и он бы с ним согласился. Природа создала в свое время много странных существ, в том числе вот это. Особенно в нем поражала борода – светло-горчичного цвета, ассирийской формы.

Но друг ошибся бы. Полковник говорил не о нем. Когда сердце гнетет забота – до садовников ли, даже бородатых? Говорил он о Типтоне Плимсоле.

Многие отцы смотрят на поклонников дочери, как пастухи, у которых хотят увести овечку. Полковник был не из них. Не принадлежал он и к тем, кто сидит сложа руки, пуская все на самотек, тем более если поклонник – миллионер.

– Чего он ждет? – сварливо спросил он, возвращаясь к постели. – Ясно, что он влюбился. Чего же он ждет, а?

Леди Гермиона печально с ним согласилась. И она любила расторопность, сочувствовала смелости. Вид у нее был такой, словно кухарка учуяла, что подгорает обед.

– Да, странно, – сказала она.

– Странно? – переспросил полковник. – Я бы сказал – мерзко.

Леди Гермиона опять согласилась.

– Так хорошо все шло, – прибавила она. – Вероника сама не своя. Она страдает.

– Ты заметила? Молчит и молчит.

– Как будто размышляет.

– Именно. Напоминает эту девушку, у Шекспира… Как это там? Черви какие-то, щека… А, вот! «Она молчала о своей любви, но тайна эта, словно червь в бутоне, румянец на щеках ее точила». Размышляет. А что ей делать? Влюбилась с первого взгляда. Знает, что и он влюбился. Казалось бы, все хорошо? Нет!.. Мычит, гудит, топчется. Трагедия! Знаешь, что мне Фредди сказал? – Полковник понизил голос. – Этот Плимсол держит контрольный пакет самой большой сети магазинов. Сама понимаешь.

Леди Гермиона кивнула, как кухарка, которая видит, что спасти обед нельзя.

– Он такой милый, – сказала она. – Тихий, деликатный. Совершенно не пьет. Что такое?

Вопрос был вызван криком, сорвавшимся с уст ее мужа. Если не считать одежды, полковник Уэдж походил на Архимеда, выпрыгивавшего из ванны с криком «Эврика!».

– Старушка, – вскричал он, – дело ясно! Не пьет. Пить-то он пьет – но что? Ячменную воду. Разве можно сделать самый трудный, самый решительный шаг на ячменной воде? Да раньше чем подойти к тебе, я выдул кварту пива с шампанским! Ну все. Иду прямо к нему, кладу руку на плечо и так это по-отцовски говорю: «Опрокинь стаканчик – и вперед!»

– Эгберт! Этого делать нельзя!

– А что?

– Нельзя, и все.

Полковник растерялся, лицо его угасло.

– Вообще-то ты права, – признал он. – Но кто-то должен ему намекнуть. На карту поставлено счастье двух сердец. Сколько можно тянуть бодягу?

Леди Гермиона села в постели, расплескивая чай. Похожа она была на женщину-Архимеда.

– Пруденс!

– Пруденс?

– Намекнет.

– Что-то в этом есть… Пруденс, э? Я тебя понимаю. Серьезная, порывистая девушка… Любит кузину… Страдает за нее… «Не обижайтесь, пожалуйста, мистер Плимсол…» Да, что-то есть. А она согласится?

– Согласится. Ты не заметил, как она изменилась? Стала тише, рассудительней… делает добро. Вчера говорила, что надо помочь викарию с этим базаром. Это очень показательно.

– Да уж, викарию не поможешь, если ты не… хм… хороший.

– Пойди поговори с ней.

– Ладно, старушка.

– Я думаю, она у Кларенса, – подсказала леди Гермиона, допивая чашку и наливая себе новую. – Вчера она говорила, что надо там прибрать.

#### 2

«О гнезда родовитых англичан, – пела Фелисия Доротея Химанс, явно их любившая, – как вы прекрасны!»; и гнездо девятого графа Эмсвортского вполне подходило под это определение. Тяжелое, серое, величественное, окруженное садами и парками, с собственным озером и личным флагом на самой высокой башне, оно и впрямь радовало глаз. Даже Типтон Плимсол, не такой уж поэтичный, щелкнул языком, произведя звук, похожий на хлопанье плетки, и сказал: «Вот это да!»

Но, как бывает часто с этими гнездами, надо зайти внутрь, чтобы все понять. Топчась перед замком на террасе, Типтон Плимсол испытывал всякие чувства к его обитателям. Ну и типы, подумал он, ну и экземпляры! Один к одному. Сами посудите:

Лорд Эмсворт –чучело

Полковник Уэдж –петух

Леди Гермиона –колбаса

Пруденс –козявка

Фредди –змий

Вероника…

Тут он остановился. Даже сейчас, когда он чувствовал себя как пророк Израиля, обличающий грехи своего народа, он не мог подобрать определения к этому имени. Ее, и ее одну, он должен был пощадить.

Нет, он не простил ее – если уж девушка, поддавшаяся чарам Фредди, не заслуживает разящего определения, я и не знаю, кто его заслуживает. А что она поддалась, доказывал ее вид после того, как этот змий уехал. Сразу ясно – тоскует.

Однако, на свою беду, он все равно ее любил. Как вы помните, то же самое было с королем Артуром и Гиневерой.

Проклиная свою слабость, Типтон пошел к сплошной двери, которая вела в гостиную, и столкнулся с кем-то, оказавшимся этой козявкой.

– Ах, здравствуйте, мистер Плимсол! – сказала она.

– Здрасте, – отвечал Типтон.

Он бы прошел мимо, но тут она прибавила, что ищет его и думает о том, может ли он с ней поговорить.

Мало-мальски воспитанный человек не способен отшить женщину, тем более когда она так к нему обращается. «М-м-м-да» можно сказать и более приветливо, но он это сказал, отошел к каменной скамье и сел. Пруденс смотрела на него, он – на корову.

Несколько напряженное молчание нарушила козявка.

– Мистер Плимсол, – проговорила она ангельским голосом.

– А?

– Я хочу вам кое-что сказать.

– Да?

– Только вы не сердитесь.

– Э?

– Насчет Вероники.

Типтон оставил корову. Собственно, он на нее насмотрелся. Красивая – это да, но какая-то однообразная. Разговор ему начал нравиться. Он думал, что фитюлька попросит что-нибудь для благотворительного базара.

– Да-да! – живо откликнулся он.

Пруденс помолчала. Разрыв с возлюбленным обратил ее в монахиню, для которой только и осталось чужое счастье, но она сомневалась, надо ли было так быстро соглашаться на просьбу дяди Эгберта. Ей могут дать по носу будь здоров.

Что-что, а храбрость в ней была. Она закрыла глаза и сказала:

– Вы влюблены в Веронику, правда?

Глаза открылись сами собой от какого-то грохота. Типтон упал со скамьи.

– Вот, влюблены, – повторила она, помогая ему подняться. – Оп-ля! Это всякому видно.

– Неужели? – не очень приветливо спросил Типтон. Как многие люди, которые молоды и открыты, он был уверен, что главное в нем – стойкость и непостижимость.

– Конечно! – заверила Пруденс. – Почему вы ей не скажете? Она очень страдает.

Типтон уставился на нее, как золотая рыбка.

– Вы считаете, у меня есть шанс? – спросил он.

– Шанс? Да это верный выигрыш.

Типтон хрюкнул, глотнул и стал валиться снова.

– Верный? – обалдело повторил он.

– Абсолютно.

– А Фредди?

– Фредди?

– Разве она в него не влюблена?

– Какая дикая мысль! С чего вы взяли?

– В первый вечер, за обедом, она его хлопнула по руке.

– Наверное, там был комар.

Типтон покачал головой:

– Нет, он ей что-то шепнул. А она сказала: «Не глупи».

– А, тогда? Я все слышала. Он говорил, что этот корм могут есть люди.

– Господи!

– Между ними ничего нет.

– Они были обручены.

– Сейчас он женат.

Типтон мрачно усмехнулся:

– Женат… Женат, ха!

– Да и обручены они были дней десять. Это случилось тут, в замке. Шли дожди, нечего было делать. Не играть же все время в триктрак. Честное слово, беспокоиться не о чем. Вероника вас любит, мистер Плимсол. Я просто уверена. Вы бы послушали, как она восхищалась, когда вы жонглировали бокалом и вилкой.

– Ей понравилось? – совсем оживился Типтон.

– Забыть не могла. Ей очень нравятся деятельные люди. Я бы на вашем месте сейчас же сделала ей предложение.

– Прямо сейчас? – переспросил он, удивляясь, что считал ее козявкой. Разве дело в росте? Душа – вот что важно.

– Не теряя ни минуты. Давайте я пойду и скажу, что вы хотите с ней поговорить. Решать вам, но мне кажется так: стойте там, за рододендронами, а когда она выйдет, хватайте ее, целуйте и говорите: «О, моя жизнь!» Зачем тратить слова? Р-раз – и готово.

Фильм, показанный ею, очень понравился Типтону. Какое-то время он прокручивал его, потом покачал головой:

– Не выйдет.

– Почему?

– Не решусь. Надо сперва хлопнуть.

– Что ж, хлопайте. Я как раз хотела сказать – вы пьете только эту воду. Дерните как следует.

– Хорошо вам говорить! А лицо?

– Какое лицо?

Он ей все рассказал. Она посидела молча, глядя на корову.

– Да, – сказала она наконец, – это очень неприятно.

– Очень, – согласился Типтон. – Противно.

– Еще как!

– Ну хоть бы карлик с черной бородой. А это…

– Но вы его больше не видели?

– Нет.

– Вот!

Типтон поинтересовался, что она имеет в виду, и она объяснила, что, по всей вероятности, дело идет к выздоровлению. Тут он предположил, что лицо просто спряталось, но Пруденс возразила, что, на ее взгляд, ячменная вода его извела, а потому – умеренно, немного – выпить можно.

Тон ее был так тверд, словно она-то знала все повадки призрачных лиц, и Типтон этому поддался.

– Ладно, – сказал он. – Пойду хлопну. Загляну к себе. Там у меня… Ах ты, нету!

– Что вы хотели сказать?

– Я хотел сказать, что там у меня фляжка. Но вспомнил, что я ее отдал лорду Эмсворту. Понимаете, я как раз увидел лицо и решил – так будет вернее.

– Она у дяди Кларенса?

– Наверное.

– Я пойду возьму.

– Что вы, не беспокойтесь!

– Ничего, я хотела у него убрать. Кабинет убрала, теперь – спальню. Я занесу фляжку к вам.

– Спасибо большое!

– Не за что.

– Спасибо! – не сдался Типтон. – Вы просто ангел.

– Людям надо помогать, правда? – осведомилась Пруденс, кротко и светло улыбаясь, как Флоренс Найтингейл у ложа скорби. – Что еще остается!..

– А я могу вам помочь?

– Дайте что-нибудь для базара, если вам нетрудно.

– Дам что угодно, – пообещал Типтон. – Ну, я иду к себе. За вами – рододендроны и фляжка, остальное сделаю сам.

#### 3

Через четверть часа с небольшим Типтон Плимсол не был ни мрачен, ни робок. Эликсир дал ему ровно то, что нужно, чтобы хватать девушек и целовать их, говоря при этом: «О, моя жизнь!» Излучая уверенность и силу, Типтон взглянул на небо, словно бросал ему вызов; взглянул и на рододендроны, чтобы ничего себе не позволяли; поправил галстук; стряхнул с рукава пылинку; прикинул, не заменить ли «жизнь» на «счастье», и отверг за сладковатость.

Словом, пещерный человек, примеряющий к руке дубинку перед любовным свиданием, охотно пожал бы Типтону руку.

Однако мы вас обманем, если дадим понять, что он не испытывал никакого смущения. Как-никак он бросил вызов лицу. Если оно возникнет, что тогда? Такую тонкую операцию не выполнишь, когда у локтя болтаются всякие лица. Так думал он, когда резкий свист побудил его обернуться.

По ту сторону дорожки, окаймляя газон, росли густые кусты. Из них, прямо из них, глядело оно. На сей раз его украшала квадратная борода, словно оно явилось с маскарада, но Типтон хорошо его помнил и поник в тупом отчаянии. Свои возможности он знал. При всяких лицах он не сможет хватать, целовать, восклицать. Куда там…

Резко повернувшись, он побежал по дорожке. Сзади доносился свист и вроде бы даже «Эй!», но он не оглянулся и скрылся из виду, когда Вероника Уэдж весело вышла из замка. Щеки ее горели, глаза сверкали. Фотограф, завидев ее, издал бы восторженный вопль.

Через несколько секунд, подойдя к рододендронам, она растерянно остановилась. Плимсола не было. Она огляделась. Нет и нет. Тут она удивилась. Именно в это мгновение до нее донесся тихий свист.

Удивляясь уже тому, что исчезнувший Ромео открывает чувствительнейшую сцену так прозаично, она повернулась – и застыла. Из кустов торчало лицо с бежевой бородой.

– Ик! – сказала Вероника.

Доброго, рыцарственного Генри очень бы огорчили заголовки, проносившиеся перед ее мысленным взором. Самым приятным был «ЗЛОДЕЙ РАЗРУБАЕТ НА ЧАСТИ КРАСАВИЦУ». Он думал о другом, он хотел передать записку, забыв при этом, что и без бороды внешность его – на любителя. С бородой Рожи Биффена он напугал бы и Жанну д'Арк.

На встречу с самой Пруденс он уже не надеялся. Где-то она гуляла, но не там, где он. Да и вообще, в записке все как-то яснее. Не сумев вручить ее типу в роговых очках, он положился на эту девицу. Она не слышала. Он вылез из кустов и двинулся к ней.

К довершению бед он зацепился за корень, покачнулся и стал хвататься за воздух, окончательно сокрушая дух Вероники. Если бы он долго тренировался, он бы не сумел лучше воплотить Злодея, который вот-вот РАЗРУБИТ НА ЧАСТИ КРАСАВИЦУ. «СТРАШНОЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ В БЛАНДИНГСКОМ ЗАМКЕ», – думала Вероника, бледнея под румянами «Розовый цвет». «ИЗУВЕЧЕНА ДО НЕУЗНАВАЕМОСТИ». «ОБЕЗГЛАВЛЕННОЕ ТЕЛО СРЕДИ РОДОДЕНДРОНОВ».

Дочь воина, она не унаследовала смелости. Там, где другая подняла бы брови и процедила «Простите?», она кинулась по дорожке, как гончая светлой окраски. Сзади раздавался топот.

Мать (лучший друг дочери) стояла на террасе. Дочь кинулась к ней, громко вереща.

#### 4

Генри вернулся на свой газон. Бывают в жизни минуты, когда все не ладится. Вот Фредди говорил, передай записку – а как ее передашь? Тут нужен ум Макиавелли, да и время поджимает. В любой момент могут обнаружить, что ты не настоящий садовник, а синтетический.

Утром он было подумал, что момент этот настал, когда лорд Эмсворт завел разговор о цветах, которых он не все знал по имени. Он отражал опасность, умело вворачивая «Да, милорд» – но надолго ли? Знакомство с девятым графом подсказывало ему, что тот мыслит нечетко, и все же…

Теперь он понял свою ошибку: надо спуститься ниже. Тип в очках, нервная барышня – это все аристократия. Тут нужен простой человек, с которым можно разговаривать по-деловому, тот свою выгоду знает.

И только Листер это подумал, как на газоне появилась плотная тетенька, в которой каждый узнал бы кухарку. Сердце у него запрыгало, словно он увидел радугу. Сжимая записку в одной руке, полкроны – в другой, он побежал ей навстречу. Недавно он решил, что Вероника послана небом. Сейчас он совершил ту же ошибку относительно ее матери.

В том, что он принял ее за кухарку, ничего необычного не было. Неточность он допустил, приняв ее за добрую кухарку, приветливую, сердечную, которая только рада помочь влюбленному в беде, тогда как походила она на кухарку грозную.

К тому же она задыхалась от злости. Самая кроткая женщина рассердится, если ее дочери угрожает бородатый злодей, а она кроткой не была. Когда она подошла к Листеру, лицо ее налилось пурпуром, и ей столько хотелось сказать ему, что она заговорила не сразу, выбирая самое лучшее.

Именно тогда Генри Листер сунул ей в руку монету и записку, настоятельно предупредив, чтобы она избегала Гермионы Уэдж.

– Мымра, – сообщил он, – палач первой руки. Да вы и сами знаете. – Ту т он улыбнулся, представляя себе, сколько стычек с демонической теткой претерпела эта милая женщина.

Странное оцепенение сковало леди Гермиону.

– Кто вы такой? – спросила она хрипло и глухо.

– Не беспокойтесь, – заверил Генри, которому очень понравилась такая серьезность, – все в порядке. Фамилия моя Листер. Мы с мисс Гарланд хотим пожениться. А эта чертова баба держит ее взаперти. Мымра, иначе не скажешь. Ей бы подлить мышьяку в суп. Вы не могли бы? – пошутил он. Все шло так хорошо, что как-то напрашивалась шутка.

#### 5

Нежноголосые часы над конюшней только что пробили двенадцать, неназойливо, словно дворецкий, оповещающий: «Кушать подано», когда сияющая красота Бландингского замка умножилась, ибо приехал Фредди Трипвуд. Оторвавшись от вустерширских Фэншоу-Чедвиков, он ехал к шропширским Финчам, еще на сутки, но сделал большой крюк, чтобы узнать, как идут дела у Генри Листера.

В саду его вроде не было, зато был отец, пристойно, если не роскошно, одетый. Стоял он у свинарника, общался со свиньей.

Привыкнув видеть родителя в извилистых штанах и старой куртке, Фредди невольно ахнул, тот обернулся и тоже ахнул.

– Фредди! А я думал, ты у этих… как их… Ты надолго? – тревожно спросил он.

Сын усмирил его страхи:

– Проездом. Финчи ждут ко второму завтраку. А ты что, собрался на карнавал?

– Э?

– Костюм. Вырвиглаз, иначе не скажешь.

– А! – понял лорд Эмсворт. – Я еду в Лондон.

– В такую погоду? – удивился Фредди. – Наверное, что-то очень важное.

– Да. Очень. Еду к твоему дяде Галахаду, насчет художника. Тот, первый… – Девятый граф замолчал, чтобы справиться с чувствами.

– Почему не послать телеграмму? Или позвони.

– Телеграмму? Позвони? Ой Господи! Правда. Но теперь уже нельзя, – вздохнул лорд Эмсворт. – Завтра у Вероники день рождения, а я не купил ей подарок. Гермиона требует, чтобы я поехал и купил.

Что-то сверкнуло. Это был монокль, выпавший из глаза.

– Ох ты! – воскликнул Фредди. – И верно! Спасибо, что напомнил. Вот что, отец, можно тебя попросить?

– А, что?

– Что ты собирался ей купить?

– Твоя тетя сказала – часики.

– Это хорошо. Зайди к ювелиру на Бонд-стрит, фирма «Эспиналь». У них часов сколько хочешь. И скажи: Ф. Трипвуд поручил тебе вести дела за него. Я отдавал в чистку ожерелье, Агги просила, и еще купи кулон для Ви. Ты следишь за мыслью?

– Нет, – отвечал лорд Эмсворт.

– Так следи. Это очень просто. Кулон – для Ви, ожерелье – для Агги. Ожерелье надо послать в отель «Риги», Париж, на ее имя…

– На чье?

– Агги!

– Кто это? – с неназойливым любопытством поинтересовался граф.

– Ну-ну, отец! Ты ли это? Агги – моя жена.

– Я думал, она Франсис.

– Нет, Ниагара.

– Какое странное имя! Это город в Америке?

– Не столько город, сколько водопад.

– А я думал, город.

– Тебя обманули. Давай вернемся к делу. Ожерелье надо послать моей жене в Париж, а кулон привезти сюда, нашей девочке.

Лорд Эмсворт заинтересовался снова.

– У тебя девочка? – спросил он. – А сколько ей лет? Как ее зовут? На кого она похожа, на тебя? – прибавил он, ощутив острую жалость к злосчастной малютке.

– Я имел в виду Веронику, – объяснил Фредди. – Платить не надо, я заплатил. Все ясно?

– Конечно!

– Повтори, пожалуйста.

– У них ожерелье и кулон.

– Только не спутай!

– Я никогда ничего не путаю. Кулон послать Франсис… или скорее наоборот. А вот скажи мне, почему ты зовешь Франсис Ниагарой?

– Потому что ее зовут Ниагарой, и не иначе.

– Что – не иначе?

– Зовут.

– А ты сказал, не зовут. Она взяла дочку в Париж?

Фредди вынул голубой платок и вытер лоб:

– Вот что, отец, давай все это оставим. Не ювелира, а имена, девочек…

– Мне очень нравится имя Франсис.

– И мне. Музыкальное такое. Но давай оставим, а? Обоим легче будет.

Лорд Эмсворт издал радостный крик:

– Чикаго!

– Что?

– Не Ниагара, а Чикаго. В Америке есть такой город.

– Да, вроде был. А как тут у вас дела? – спросил Фредди, решив сменить тему раньше, чем отец спросит, почему дочку назвали Индианой.

Лорд Эмсворт подумал. Рацион Императрицы… нет, не то. У сына не хватает глубины. Наконец он припомнил:

– Твой дядя Эгберт очень ругается.

– Почему?

– Садовники гонялись за Ви.

Фредди удивился, мало того – он был шокирован. Конечно, его кузина очень привлекательна, но он надеялся, что британский садовник лучше владеет собой.

– Гонялись? Садовники? Что, шайка?

– Нет, не все, какой-то один. Я не понял, но он не садовник, а влюблен в твою кузину Пруденс.

– Что?!

Фредди схватился за перильца свинарника; монокль куда-то улетел.

– Так Эгберт сказал. Странно… Гонялся бы тогда за ней. Вероника побежала к Гермионе, та вышла к нему, а он ей дал записку и полкроны. Этого я тоже не понимаю, – признался лорд Эмсворт. – У Гермионы куча денег.

– Прости, отец, – выговорил Фредди, – мне надо подумать.

Он медленно пошел по дорожке и довольно скоро увидел одну из тех скамеек, которые стоят то там, то сям в сельских усадьбах. Для человека с таким бременем скамейка – ничто, и он бы прошел мимо, если бы на ней не сидела Вероника. Когда он к ней приближался, надрывный всхлип рассек воздух, и он увидел, что кузина рыдает. Только это одно и могло увести его мысли от Листера. Он был не из тех, кто оставит деву в беде.

– Эй, Ви! – сказал он, кинувшись к ней. – Что с тобой?

Веронике Уэдж было нужно именно это. Она стала рассказывать, и вскоре добрый Фредди уже обнимал ее, а там и нежно, по-братски целовал, вздыхая и приговаривая: «Нет, это подумать!», «Ну, знаешь!», «Ужас какой» и т. п.

Неподалеку, за деревом, Типтон Плимсол чувствовал себя так, словно его метко ударили за ухом шкуркой от угря, набитой камешками.

#### 6

Лорд Эмсворт прибыл в Лондон часов в пять и взял такси, чтобы ехать в клуб «Старых Консерваторов», где и думал остановиться. Генри Листер прибыл в то же время тем же поездом и направился прямо к Галли Трипвуду. С той минуты, когда леди Гермиона взорвалась, как бумажный пакет, он мечтал посоветоваться с умным, бывалым человеком. Да, тут уже никто не поможет – а все-таки человек, женивший Ронни на хористке при всех этих тетках, способен на чудо.

Достопочтенный Галахад стоял у входа рядом с машиной и болтал с шофером. Родственные обязательства были для него святыней. Он ехал в Бландинг, к Веронике.

Увидев Генри, он недоуменно поморгал, но тут же понял, что стряслась беда. Такой разум не обманешь.

– Господи, это Генри! – воскликнул он. – Что ты тут делаешь?

– Можно с вами поговорить? – спросил Листер, угрюмо косясь на шофера, чьи большие розовые уши встали как у жирафы.

– Отойдем немного, – предложил Галахад. – Ну, в чем дело? Почему ты не в замке? Неужели выгнали?

– Вообще-то да. Но я не виноват. Откуда мне знать, что она не кухарка? Каждый бы ошибся.

– Ты говоришь о моей сестре Гермионе?

– Да.

– Принял ее за кухарку?

– Да.

– И?

– Дал ей полкроны и записку для Пруденс.

– Теперь понятно. А она схватила пламенный меч и выгнала тебя из сада?

– Именно.

– Как же ты на нее напоролся?

– Она вышла сказать, чтобы я не гонялся за ее дочерью.

– Племянницей.

– Нет, дочерью. Такая лупоглазая слабоумная девица.

– Вот как? Это необычно, чаще ее называют богиней. А вообще так лучше. Не хватало тебе перекинуться на нее. Хорошо, если она тебе не нравится, почему ты за ней погнался?

– Чтобы передать записку Пруденс.

– А, ясно. Что же ты написал?

– Что я готов на все – бросить живопись, осесть в этом кабачке. Фредди вам говорил?

– Да, в общих чертах. Ну, можешь успокоиться. Я еду в Бландинг. Передам.

– Спасибо вам большое.

– Не за что. Значит, решился взять «Шелковицу»? Это умно. Очень верное дело. Приведешь все в порядок, усовершенствуешь…

– Вот и Пру говорит. Бассейны, корты всякие.

– Конечно, тут нужны деньги. С удовольствием бы дал, но я младший сын. Есть у тебя кто-нибудь на примете?

– Пру думала, лорд Эмсворт даст. Когда мы поженимся. Но я послал его к черту.

– Ну и что?

– Он обиделся.

– Все равно не понимаю.

– Вы не считаете, что мои шансы снизились?

– Конечно, нет. Кларенс ничего не помнит.

– Он меня узнает.

– Вспомнит, что где-то видел, не больше.

– Вы так думаете?

– Да.

– Зачем же вы заставили меня носить эту бороду?

– Из педагогических соображений. Каждый человек рано или поздно должен ее носить. Укрепляет дух. И потом, скажи спасибо, что Гермиона видела тебя с бородой. Теперь не узнает.

– Когда?

– Завтра.

– Почему?

– Ах, я не сказал? – спохватился Галли. – Все очень просто. Кларенс приедет ко мне насчет художника. Я представлю тебя. Понятно?

# Примечания

1

Свершившийся факт (фр.).