# Даманский. Огненные берега

Александр Тамоников

Март 1969 года. Одурманенные маоистской идеологией китайские военные развязывают конфликт в районе острова Даманский на реке Уссури. Советские пограничники вынуждены вступить в схватку с превосходящими силами противника. С обеих сторон есть убитые и раненые. Ситуация накаляется с каждым днем… Прибывший на заставу для прохождения службы лейтенант Павел Котов сразу же оказывается в гуще событий. Его взвод первым принимает на себя удар. Одному из бойцов, оказавшемуся в китайском плену, удается бежать. То, что он рассказал об увиденном, заставляет советское командование готовиться к самому неожиданному повороту событий…

© Тамоников А.А., 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

## Глава 1

В тамбуре было холодно, неуютно, сильно трясло. Консервная банка с окурками опустошалась только на конечных остановках. Герметичность вагона тоже оставляла желать лучшего – свирепствовал сквозняк.

Павел терпел. Каждый раз, выходя на перекур, он натягивал теплый свитер из овечьей шерсти, тем и спасался. За окном мелькали заснеженные пейзажи Приморья – жидкие лесополосы, гряда приплюснутых сопок на заднем плане. Конец календарной зимы – не повод для таяния снега. Он лежит до последнего и только в конце марта, когда становится по-настоящему тепло и солнечно, начинает неохотно сходить.

Час назад проследовали Хабаровск и повернули на юг – там стояли сорок минут. Термометр показывал минус двадцать. По радио сообщали, что во Владивостоке – минус десять, но в условиях повышенной влажности это то же самое, что минус сорок в Якутии…

Проплывали заснеженные деревни, мерзлые полустанки. На длинных перегонах поезд разгонялся, колеса бодро колотили по стыкам. Промелькнула станция, путевые мастерские, украшенные транспарантами. По всей стране одно и то же: «16 марта – выборы в местные Советы народных депутатов. Изберем достойнейших!» «Решения XXIII съезда КПСС – в жизнь!»

И снова – заметенные поля, дремучие сопки, забытые богом деревушки, дымки над трубами, лающие собаки.

Упомянутый партийный съезд состоялся три года назад и запомнился новым партийным лидером с представительной внешностью, переименованием Первого секретаря в Генерального, упразднением Президиума ЦК и восстановлением Политбюро ЦК КПСС. Коммунизм обещали построить к 1980 году, ждать оставалось всего одиннадцать лет…

Пробирал холод. Павел поежился, утрамбовал недокуренную сигарету в набитую доверху банку и побежал вон из тамбура.

За дверью, в купейном вагоне, был полный контраст: уютно, тепло, ковровая дорожка. В отсеке проводника позвякивали подстаканники.

В Хабаровске вагон наполовину опустел, но жизнь продолжалась. Мужчина средних лет возился с кружкой у титана, пришлось прижаться к стенке, чтобы разойтись. В другом конце вагона смеялась молодежь. У третьего купе, в котором путешествовали Павел Котов с супругой, стояла его Настя, держалась за блестящий поручень и смотрела в окно. Ей заговаривал зубы крепко сложенный тип. Настя не возражала, отвечала односложно, по красивым губам скользила загадочная улыбка. Павел напрягся – на пять минут оставить нельзя! Зачем из купе вышла? Сидела бы и читала своего Виктора Гюго! Субъект ей что-то вкрадчиво нашептывал, норовил прикоснуться плечом. Настя тактично отстранялась, но пресекать посягательства не собиралась. Невысокая ростом, худенькая, русоволосая, с достойными формами, в изящной кофточке с ромбиками. Юбка – до лодыжек, но так подчеркивает ее достоинства. Настя выделялась в любой толпе, привлекала взгляды, и с некоторых пор это становилось проблемой…

Павел подошел, встал рядом и начал разглядывать «конкурента». Молодой детина, года на четыре моложе Павла, в красной спортивной футболке с надписью «СИБСЕЛЬМАШ» (очевидно, футбольная команда из какого-то захолустья), в мятых холщовых штанах. Прическа бобриком, физиономия скуластая, предельно нахальная, особенно глаза. Такие всегда идут напролом, уверены в себе (пока по зубам не получат), особенно имея поддержку за спиной. А таковая имелась, субъект перемещался по просторам не один – компания занимала купе в другом конце вагона. Сели где-то в Сибири, выпивали, ржали, но вроде ни к кому не лезли. Курили в противоположном тамбуре. «Группа поддержки» в данный момент находилась у своего купе, парни посмеивались, «болели» за товарища.

Субъект манерно вздохнул, оторвал от Насти липкий взгляд, с досадой уставился на Павла. Почему зачесался кулак? Хорошо, что он сегодня не в форме. Настя смутилась, опустила глаза, в которых продолжало поблескивать что-то плутовское. Молчаливая дуэль продолжалась секунд двадцать. «Футболист» не моргал, с выдержкой у него было все в порядке.

– Пойдем, дорогая, – Котов взял девушку под локоток и потянул к открытому купе.

– А ничего, что мы разговариваем? – вкрадчиво спросил субъект.

– А ничего, что я тоже хочу поговорить со своей женой? Причем без посторонних, – отозвался Павел. Конфликтовать не хотелось, тем более находясь в явном меньшинстве. Но он всегда мог постоять за себя и за Настю, иначе для чего ему первый разряд по боксу?

Субъект заколебался.

– Жена, что ли? – протянул он разочарованно. – А ты, стало быть, ейный муж… – детина задумался, хотя мыслительный процесс ему явно не шел.

– Муж, – подтвердил Павел. – Не возражаете, молодой человек, если мы вас покинем? Он не утомил тебя, дорогая?

Настя нерешительно пожала плечами.

– А ты уверен? – субъект скривился. Видно, что не любил проигрывать, даже в таких глупых ситуациях.

– А ты ему паспорт покажи, – прыснула Настя.

– Я сейчас ему кулак покажу, – пообещал Павел.

– Ну, кулак я тоже могу показать, – парень снова оскалился и опустил глаза на свою конечность. Его кулак выглядел мощнее, чем у Павла.

– Понятно, – сообразил Павел. – Юмор есть, а такта нет. Вы знаете, гражданин, что это опасно для здоровья?

– Ты драчун, что ли? – удивился парень. – Да ну, не верю. Молчи лучше, пока не сплющило… Он ваш муж, мадам? – учтиво спросил он у Насти.

Та кивнула.

– Тогда – пардон… – субъект картинно расстроился. – Поговорить с вами нельзя, смотреть на вас нельзя… Не повезло, в общем.

– Какая вам разница, женаты мы или нет? – вспыхнул Котов. – Вы прекрасно видите, что мужчина едет с женщиной. Обязательно нужно подойти и пристать?

Он почувствовал, как задрожала тонкая рука девушки. Субъект продолжал его оценивать. Потом пренебрежительно усмехнулся:

– Ладно уж, живите, моряк ребенка не обидит… – и, сунув руки в карманы, вразвалку побрел в свой конец вагона.

– Извиниться не хотите, гражданин? – бросил ему в спину Павел.

Субъект развернулся, уставился на него с изумлением. Потом недоверчиво покрутил шеей, дескать, ну и наглец. Глянул на оробевшую Настю, ухмыльнулся и побрел дальше, к своим веселым попутчикам.

– Что ты делаешь? – зашипела Настя, затаскивая его в пустое купе. – Нам только драки не хватало, чтобы ты к своему новому месту службы прибыл с синяками. Или вообще со сломанной рукой… Он всего лишь подошел, представился Михаилом, сказал, что ему тоже скучно, одиноко, а у меня глаза, как у горной лани, и он от них обалдел…

– И ты поверила? – Павел задвинул дверь. Постоял, разминая кулак. Превосходящие силы противника в купе не лезли, да и драться, если честно, не хотелось.

– Поверила? – удивилась Настя. – А у меня что, глаза не горной лани?

Он засмеялся, и напряжение сразу спало. Девушка оказалась у него в объятиях, он сжал ее, смачно чмокнул в лоб.

– Как можно? – ужаснулась она. – У меня пятно останется на лбу от твоих телячьих нежностей, как у индуски, – она тоже рассмеялась, ответила быстрым поцелуем в губы и быстро вернулась на насиженное место.

– Что он хотел? – проворчал Павел, присаживаясь напротив.

За окном мелькали опостылевшие пейзажи. Дальний Восток был не таким обширным, как Сибирь, но парочку Франций все-таки в себя вмещал.

– А чего от нас хотят? – пожала плечами Настя. – Подвалил такой, мол, где мой кавалер, как он посмел оставить такую лань? Может ли он скрасить мое щемящее одиночество? Знаешь, я опомниться не успела, как он мне зубы заговорил, завалил комплиментами, задурил, короче, голову… – Настя смотрела лукаво, и Павел снова начал злиться. – Зовут его Михаил… я уже говорила. Едет с товарищами из Новосибирска, из творческого, как он сказал, отпуска. Скоро выходит, поэтому не может уделить мне много времени. Но с удовольствием махнул бы на все рукой и увез бы в такую даль, где только снега да олени… Мне показалось, он – неплохой человек. Хотя и болтун, конечно, редкий…

Павел не стал вступать в перепалку. Он слишком любил свою жену, чтобы устраивать сцены. Ей и так пришлось несладко, а скоро будет еще хуже, в этом исключительно «заслуга» молодого лейтенанта Павла Константиновича Котова.

Он вынул из авоськи сверток. В Хабаровске купили беляши, отстояв приличную очередь, там же у какой-то бабушки – вареную картошку, вялый зеленый лук. В чемодане остались консервы, их можно приберечь ввиду неясного будущего. Поели быстро – нечего тут развозить. В дверь постучали. Павел напрягся.

– Чай будете? – спросил проводник.

– Если не трудно, – встрепенулась Настя.

– Справлюсь, – проворчал работник железной дороги и отправился дальше по коридору. Настя повозилась, пристроила ноги под себя и погрузилась в чтение потрепанной книги. Творение Виктора Гюго «Человек, который смеется» она осваивала в третий раз. «Отверженных» осилила еще в Москве. В чемодане имелось «20 лет спустя» Дюма – до дыр зачитанное издание 1949 года, – но это было про запас, на крайний случай.

Он украдкой любовался своей женой: такая милая, обаятельная, читала увлеченно, будто в первый раз, теребила пальцем свисающий локон. Он вспомнил, как в детстве много раз проглатывал «Красных дьяволят», написанных в далеком 1922 году секретарем Костромского губкома РКП(б) (писал ее, кстати, в теплушке, пока ехал из Костромы в Баку), и всякий раз надеялся, что события пойдут другим чередом: не подстрелят коня под пацаном Мишкой, а махновцы не бросятся в бой…

Они ехали из столицы уже восьмые сутки. Пейзажи менялись незначительно, и возникала резонная мысль: эта страна где-нибудь кончается?

Настя понемногу изводилась: ей хотелось в душ, хотелось нормальной еды, свободы и чтобы не стучали по нервам эти надоевшие колеса! Попутчики менялись от самой столицы: вторгались в купе, жили какое-то время, потом пропадали. Были молчуны, были говорливые и докучливые. Была интеллигентная, со всех сторон приятная старушка из Перми и развязный водитель асфальтоукладчика из Южно-Сахалинска; сызранская семейная пара, ожидающая пополнения, и бывший учитель из Биробиджана, живущий в Минске, едущий на похороны матери. Он постоянно убивался, что не полетел самолетом, а теперь и на девять дней не поспеет! Субъект был крайне неприятный, и все купе облегченно вздохнуло, когда утром обнаружило его отсутствие.

Настя тоже вздыхала: почему не полетели самолетом? Проклятое безденежье… Вопрос риторический – услуги авиалиний молодой семье не положены (чином не вышли). Зато железной дорогой – в любое время и в любую сторону, только предъяви требование от оборонного ведомства.

Последний попутчик – неопрятный командировочный из Благовещенска, спешащий на завод в Хабаровске, спрыгнул с поезда на прошлой остановке, забыв даже попрощаться. С тех пор они ехали в купе вдвоем…

Постучался проводник, попросил забрать чай. Сервис – странный. Павел подлетел, взял с подноса два стакана. Подстаканники тоже были горячие. Обжигая руки, донес до стола, забыл закрыть дверь. Настя оторвалась от чтения и с усмешкой наблюдала за ним. Он сунулся в плечевую сумку из кожзама, отыскал последнюю пачку печенья. Настя удивленно приподняла брови – какие мы экономные.

Чаевничали долго, пить этот жиденький кипяток было невозможно. Потом Павел пересел к жене, обнял ее. Она вздохнула, пристроила голову ему на плечо. Павел расслабился, стало хорошо.

– В душ бы сейчас… – в сотый раз повторила Настя. – В любой, пусть даже под холодный пожарный брандспойт…

Он молчал, гладил ее волосы.

– Вот скажи, зачем мы едем в такую даль? – прошептала Настя. – Да, сама себя обрекла, выходя за тебя замуж, но все равно обидно… Я – существо теплокровное, изнеженное, представляю мягкотелую интеллигенцию, мне нужна особая обстановка, тепличные условия… Я смогу найти работу на твоей заставе?

– Кем?

– Ну, не знаю… Могу кино за ручку крутить, в библиотеке работать… Могу делать много другой полезной и бесполезной работы.

– Не знаю, посмотрим. Жизнь покажет.

– А Китай там близко?

– Он там везде…

Он временами чувствовал себя неловко. Иногда тревожила совесть. Настя имела право на другую жизнь. Знакомясь со статным выпускником Высшего погранучилища, она ожидала не этого. Тогда он был независим, остроумен, хорош собой – особенно в парадной форме. У девушки захватило дух. Ей и в голову не приходила мысль о вечных разъездах и бытовых неустройствах. Жизнь рисовалась ей в радужных красках.

Родители – коренные москвичи, интеллигенция в пятом колене, и сама она такая же выросла, впрочем, страстно при этом мечтая вырваться из-под домашней опеки. Библиотечный факультет, диплом с положительными оценками, перспектива остаться в столице и выгодно выйти замуж. А тут вдруг этот парень – свалился на танцах, как снег на голову. Парней было много, но понравился именно этот.

Предупреждали мама с папой: опомнись, дочка, добром это не кончится, положительный момент будет лишь один: ты познаешь географию. Разве ты этого хочешь от жизни? Пошла наперекор родительской воле. Те погрустили, но смирились.

Нормальный, в общем-то, парень, не какой-нибудь столичный проходимец или выходец из братских солнечных республик. Круглый сирота, воспитывала его дальняя родственница и делала это правильно, претензий к тете Кате – никаких.

По окончании училища Павлу светила Группа советских войск в Германии – достойное место службы. Но и тогда Настя испугалась: как Германия? Почему Германия? Он смеялся – там уже четверть века нет фашистов, все – наше. Куда ни кинь – мирная жизнь, в светлое время живем! И служба в армии – сплошное удовольствие!

Потом пришло другое назначение: город Брест – граница с братской Польшей. Он хотел чего-то более серьезного, но смирился, а Настя расцвела – вот там и заживем!

Служба с видом на польские посты продолжалась недолго, но протекала гладко, если не замечать некоторой напряженности после событий в Чехословакии. В 1968-м там вспыхнули антисоветские беспорядки. ЧССР наводнили войска Варшавского договора, Прагу оккупировали советские танки, десантники арестовали руководство государства, отошедшее от принципов марксизма-ленинизма.

Зараза недовольства долго потом ощущалась во всех союзных странах. Но все закончилось благополучно – Восточная Европа продолжила строить социализм.

Потом обострились отношения с Китаем – вся их ревизионистская деятельность, недобрый взгляд на Сибирь, дикая культурная революция, затеянная для усиления власти зарвавшегося Мао… Срочное предписание: оставить место службы и прибыть в столицу за новым назначением. Многих офицеров пограничных войск КГБ СССР переводили в Сибирь и на Дальний Восток. Над окраинными регионами дамокловым мечом нависла многомиллионная китайская армия, преданная до последнего вздоха своему безумному кормчему…

– Я не смогу там, не выдержу, с ума сойду… – шептала Настя, гладя его руку. – Мне уже тревожно. Предчувствия недобрые, Пашенька…

– Диалог возможен или ты уже все решила? – он попытался отделаться шуткой.

– Я просто ною, – вздохнула девушка. – Твое украшение – сила, мое – слабость. Относись ко мне снисходительно, ладно? У тебя будет хорошая зарплата? – сменила она тему.

– Хорошая, – кивнул Павел. – Но размер придется уточнять. Что тебе эти деньги? Не купишь на них счастья, дорогая.

– А ты мне их дай, – шептала Настя, – и я покажу, как это делается…

Он рассмеялся. В этот момент в приоткрытую дверь просунулась физиономия наглого парня в футболке «СИБСЕЛЬМАШ», скабрезно оскалилась.

– Чаевничаете, попутчики? А позвольте пригласить вашу даму в вагон-ресторан, пусть покушает девушка…

Он не договорил, Павел подлетел к нему в гневе, краска прилила к лицу. Вот кому он от души бы врезал!

Настя испугалась, схватила его за руку:

– Паша, не надо, не связывайся!

Он вырвался, лицо пылало. Невоспитанный субъект развязно гоготнул и испарился, задвинув за собой дверь. Павел сплюнул. Сам виноват, почему оставил дверь открытой? Теперь вся местная шпана видит, чем они занимаются и что едят. Не могут просто так пройти мимо.

– Паша, остынь, успокойся… – уговаривала Настя. – Этот парень просто шутит, он не сделает нам ничего плохого…

А что он может сделать плохого? Пусть только попробует! Опыт контакта со шпаной у Павла имелся. И в школе случалось, и в училище – сущее удовольствие ходить по вечерним подворотням провинциальных городов. «Эй, пацан, пятнадцать копеек есть? А если найду? А чего такой бурый?» В зубы получают – и сразу отваливают, только пыхтят, мол, мы еще встретимся. Но никого из них Павел так больше и не встречал.

Он махнул рукой, сел на место и уставился в окно. И без того все подвешено, нет уверенности в завтрашнем дне, а тут еще этот лезет…

– Не могу я так, Настя, – пожаловался он. – Ты – красивая девушка, мужики на тебя глядят, как на икону, слюни глотают, норовят познакомиться. Меня трясет, когда они к тебе лезут. Ревность дурацкая, всех поубивать готов…

– …сказал человек, везущий жену в края, где нет ни одной женщины, – улыбнулась Настя.

– Ну, почему ни одной? – смутился Павел. – Все там есть, и женщины, наверное, тоже…

– Ладно, замнем для ясности, – вздохнула Настя. – Все будет хорошо, люди живут даже в Антарктике и на острове Врангеля. Как-то договариваются с пингвинами и с белыми медведями. Долго нам еще ехать?

– Нет, – он посмотрел на часы. – От Хабаровска до станции Бикиновка – двести с хвостиком верст. Поезд не реактивный, но вроде едет.

– К ночи будем, – вздохнула девушка. – И станция, где мы сойдем, – не центр мироздания. Нас встретят?

– Сомневаюсь, – честно признался он. – Руководство заставы знает о моем прибытии, но вряд ли пришлет за нами почетный караул с оркестром. Мы люди самостоятельные, доберемся. Время есть – служба начнется только завтра.

– Боюсь даже спрашивать, живут ли там люди…

Они молчали, грызли сухое печенье. Согласно скудной информации люди там жили. Поселок Нижняя Масловка, погранзастава с одноименным названием – составная часть Уманского пограничного отряда. Двенадцать верст от железной дороги. А в Приморье на советской стороне не только медведи с тиграми обитают – местность населенная, особенно ближе к океану…

– Все отлично, милая, – Павел встрепенулся, погладил жену. – Мы – люди коммуникабельные, ко всему привычные, прорвемся…

– У моей мамы двадцать восьмого февраля день рождения, – напомнила девушка. – А я даже не уверена, что смогу отправить ей поздравительную телеграмму… Сегодня какое число?

– Тридцатое февраля, – буркнул Павел. Отношения с тещей не складывались с самого начала. Они не ссорились, не ругались, но в ее присутствии у него начиналась необъяснимая чесотка, возникало желание развеять свой прах. И за всем этим с невыразимой печалью наблюдал тесть – хороший, в общем-то, мужчина, но сильно придавленный каблуком.

– Как тридцатое? – Настины глаза округлились от ужаса, забегали. Потом дошло: – Ты меня разыгрываешь! Не бывает такой даты! Двадцать девять – и то редко!

Она шутливо ударила его кулачками. Он засмеялся, привлек ее к себе, нежно поцеловал. Она сопротивлялась для вида – люди же увидят. Мало тебе? Он запер дверь на защелку и продолжил начатое. Сопротивление слабело, Настя бормотала больше для порядка, мол, нашел время, мы тут не одни. Оставьте меня в покое, товарищ лейтенант! Ладно, победил, я сама это сниму. Да, только это, на большее не рассчитывай…

Потом она уснула, свернувшись калачиком. Он посидел немного, укрыл ее казенным одеялом, стал карабкаться на свою полку. Сон сморил почти мгновенно. Несколько раз он просыпался и снова засыпал. Поезд трясся, потом вдруг замирал, дергался, гремели сцепки.

Они едва не проспали! Вернее, проспали, все на свете проспали! Ведь предупреждали же проводника!

Павел очнулся от долбежки в дверь. Поезд стоял, за окном – темно, лишь рассыпанный тусклый свет от фонаря на перроне.

– Эй, молодые люди, Бикиновка! – кричал проводник. – Вы чего там заперлись? Спите, что ли? Через минуту отправление!

Павел кубарем скатился с верхней полки. Какого черта! Пять минут стоянка, и ту проспали. Нет ему прощения! Свет в купе почему-то не горел.

– Подъем! – он тряс стонущую Настю за плечо. – Хорош спать! Следующая станция Владивосток – нам туда не надо! Меня же на губу посадят за опоздание к месту службы!

– Ты почему грубишь? – возмущалась Настя, протирая глаза. – Это твоя служба, а не моя. Сам проспал, а на мне срываешься…

– Прости, любимая, – оправдывался он, метаясь по купе. – Просто дар вежливости потерял от страха. Бегом! Вытряхиваемся из этого чертова поезда! Потом проснемся!

Наспех одевшись, они схватили сумки и чемоданы и вывалились из купе. Настя ойкала – так нельзя, она наверняка что-то забыла! Он мысленно перебирал: деньги, документы, все самое ценное… Нет, ничего не забыли, за исключением недоеденного печенья и пачки сигарет, которую он сунул под полку с пружиной. Ничего, в багаже еще есть, поздно возвращаться…

Он волок пухлые чемоданы по едва освещенному проходу. Вечно эти женщины со своим барахлом. Ну, куда, скажите, столько набрала? Время – одиннадцать вечера, все в поезде спали, а кто выходил в Бикиновке, давно вышли. Проводник поторапливал – этому нерадивому работнику он бы тоже с удовольствием засветил в глаз! Ведь дважды предупреждал: разбуди!

Павел выбросил чемоданы на перрон – поезд уже дернулся, дрожь пробежала по составу. Ахнув, он слетел со ступеней, раскрыл объятия жене: прыгай! Настя, трепеща от страха, прыгнула прямо на него – шапка набекрень, шубка нараспашку. Какая срочная, черт возьми, эвакуация! Проводник насмешливо что-то кричал – да пошел он куда подальше! Как-то суматошно начиналась служба на Дальнем Востоке…

Вагоны медленно проплывали мимо, вот прошел последний, растаял в морозной дымке. Падал снег, дул холодный ветер. Настя дрожала, она еще не пришла в себя. Павел торопливо застегнул Настину шубейку на «рыбьем меху», нахлобучил ей шапку из норки, которую она донашивала после мамы, обмотал теплый шарф вокруг шеи. Стал приводить в порядок себя, попутно озирался. Пустой перрон. Единственный фонарь освещал затрапезную избушку вокзала. Ни души вокруг. Щербатый перрон, сугробы, мелкая ограда, за которой вырисовывались покатые крыши низеньких строений. За железнодорожным полотном возвышался лес – дальше цивилизация пропадала.

Павел обнял жену. Она дрожала.

– Как ты себя чувствуешь? – пошутил он.

– Не волнуйся, жить буду… Где мы?

– Станция Бикиновка… если проводник не пошутил. Средоточие мира, пара сотен человек населения, железнодорожные мастерские. До границы, а значит, и до заставы – порядка двенадцати верст.

– Как-то здесь… дореволюционно, – она ежилась, с опаской смотрела по сторонам. – Ладно, пойдем, будем надеяться, что на вокзале нас ждет теплая машина. Бери чемоданы, Павлик, и меня бери. Прорвемся, как ты говоришь. Мы же с тобой – одна сатана…

– Правильно, – заулыбался Павел, подхватывая чемоданы. – Все могло быть хуже.

Она замотала головой:

– Нет, Пашенька, не могло…

В здании было сухо и тепло, и этим достоинства вокзала исчерпывались. Застекленная касса, крошечный зал ожидания с лавками, туалет. Полуночная уборщица терла шваброй пол, покосилась без почтения: ходят тут…

Настя забралась с ногами на лавку, съежилась, задремала. Уборщица беседовать не пожелала – бабушка была бдительная. И плакат в районе кассы уверял, что от бдительности каждого человека зависит сохранность государственной тайны. Вспомнились строки из пионерского детства: «Не тешься, товарищ, мирными днями. Сдавай добродушие в брак. Товарищи, помните, между нами орудует классовый враг».

Дежурный по станции откровенно дремал в своей каморке. Павел предъявил служебное удостоверение, поинтересовался, не присылали ли с заставы машину. Дежурный куда-то позвонил, сообщил, что нет. Вздохнув, Котов вернулся в зал ожидания. Ночь предстояла трудная – но хоть в тепле. Настя приоткрыла один глаз, поняла по его лицу, что хороших новостей нет, вздохнула и снова смежила веки.

– Мужчина, вы здесь собираетесь ночевать? – высунулась из окошка кассирша. Хоть девушку пожалейте, какой вы, право слово… Идите в гостиницу – она примыкает к нашему зданию со стороны привокзальной площади. Там всегда останавливаются командировочные и всякие такие… – она с сомнением оглядела приезжего. – Здесь, знаете, не Гагры, свободные номера всегда есть…

Он не успел подхватить чемоданы, а Настя уже толкала мужа в спину. Ее, измученную дальней дорогой, преследовал призрак душа и мягкой постели. Пришлось снова выходить на холод, но оно того стоило.

Упомянутое заведение не отличалось изысканностью, но об этом они и не мечтали. Дежурный администратор широко зевала и даже не пыталась прикрыть рот. Она ознакомилась с документами, что-то записала, сунула ключи и смерила любопытствующим взглядом осанистого молодого человека. Насте тоже досталась кроха ее внимания.

В номере плохо закрывалась дверь, едва сходились мятые шторы, под плинтусом копошились тараканы, но – какая разница! Зато грели батареи. Имелась кровать – пусть страшная, скрипящая, «ортопедическая», зато широкая – на целых полтора человека! В душевой текла вода – ржавая, злобно урчащая, но теплая!

Настя застонала от предстоящего наслаждения, стала выбрасывать из чемодана вещи в поисках махрового халата, тот оказался на самом дне. Она закрылась в душе, пустила воду на полную мощность. Павел примчался на ее призывный душераздирающий вопль. Девушка плясала под душем. Под ее ногами метались потревоженные тараканы – недокормленные, но шустрые. Она запищала, пулей вылетела из-под струи, стала укутываться в казенное полотенце. Павел засмеялся, смывал в канализацию представителей здешней фауны.

– И что мы дышим, как астматик? – он привлек ее к себе, взял за плечи. – Тараканов никогда не видела?

– Видела… – она опасливо смотрела под ноги. – Но эти – рекордсмены по бегу, носятся, как угорелые, кусаются, наверное…

Пришлось ей мыться в его присутствии. Он оттирал ее привезенной из Москвы мочалкой – девушка стояла покорная, с закрытыми глазами, на все согласная. Потом поменялись ролями – именно ради этих минут стоило предпринять такое утомительное путешествие.

Отопления не хватало, они лежали, обнявшись, под куцым одеялом. Настя дышала ему в шею, удивлялась, почему под ними не стучат колеса – она так привыкла к ним. Потом молодые погрузились в сон.

## Глава 2

На этот раз он не проспал. Утро двадцать пятого февраля билось в окна крупинками града. Утробно завывал ветер. Павел курил в форточку, смотрел, как бледный рассвет прогоняет ночь, как у крыльца гостиницы носятся завихрения поземки. Стены здания строили из картона – в холле работало радио, предлагая прогноз на ближайшие сутки: в Пожарском районе Приморского края – до минус двенадцати, мокрый снег, ветер, обрывы проводов и прочие неблагоприятные явления…

Светало с трудом. Девятый час. Настя отмахивалась от его попыток привести ее в состояние боеготовности, пряталась под одеялом, оглашала комнату жалобным стоном. Он давно подметил: если не разбудить, то вообще никогда не проснется! Он исчез из номера, потом вернулся весьма довольный и с утюгом – отвоевал у представителей гостиничной администрации. Настя подглядывала из-под одеяла, как он достает из чемодана мятое обмундирование, расправляет его на столе, гладит, обжигая пальцы и объезжая носиком неровности. Потом он облачался в теплое обмундирование, вертелся перед зеркалом. Офицерская форма преображала мужчину.

– Ну, нарцисс, не могу… – ворчливо комментировала жена. – Да красивый, красивый, хватит вертеться. Лучше продумай вопрос с завтраком.

Он и с этим легко справился. Снова исчез – теперь уже в форме, вернулся с подносом из привокзальной столовки: чай, глазунья, пшенная каша.

– Замечательно! – обрадовалась Настя, садясь на кровати. – А мяса у них нет?

– Есть, – кивнул Павел. – Но здесь этот продукт называют капустой. Поспеши, любимая, надо вырываться из этого безвременья. Пойдем искать попутку в Нижнюю Масловку.

На пятаке перед вокзалом стоял «УАЗ-452» с черными номерными знаками – в просторечии «буханка», – а возле него приплясывал молодой парень в заломленной на затылок шапке и с сержантскими лычками на форменной фуфайке. У него было смешное конопатое лицо и курносый нос. Сержант насторожился, заметив спешащего к нему лейтенанта, небрежно отдал честь.

– Вы – Котов? Отлично. Выходит, я за вами, товарищ лейтенант, – улыбка расцвела от уха до уха. – Капитан Стрельцов за вами послал. Сержант Перевозчиков, зовут Василий, хозяйственный взвод, сверхсрочную трублю… Смотрите, какая карета вам подана, – обернулся он к машине.

Производить эти грузо-пассажирские автомобили с полным приводом Ульяновский завод начал четыре года назад. Но у данного изделия был такой вид, словно его десятилетиями нещадно эксплуатировали в тундре.

– За нами? – у Павла от удивления отвисла челюсть. – Мы вечером приехали, начальство должно было знать…

– Так вечером и послали, – хмыкнул сержант. – Но машина сломалась – ей же не прикажешь. До ночи ремонтировали, куда уж было ехать, поздно.

– А если бы мы уже на попутке уехали?

– Сомневаюсь, – отмахнулся сержант. – Двенадцать верст до Нижней Масловки – неделю бы прыгали на обочине, ждали попутку… Мы едем, товарищ лейтенант, или поговорим еще? – спохватился сержант. – Только на склад по-быстрому заскочим, у меня накладные – муку надо забрать, курево для личного состава, – попутный груз, так сказать, чтобы дважды эту колымагу не гонять.

– Минутку, – кивнул Павел. – Жену приведу.

Настя с замотанным вокруг горла шарфом уже притоптывала на крыльце.

– Ух, е-мое… – восхищенно вымолвил сержант, делая большие глаза. – Вот это да, чтоб мне ослепнуть… Товарищ лейтенант, вы где такую красоту добыли? У нас, конечно, всякие есть, но чтобы такая…

Настя игриво хихикнула.

– Где добыл, там уже нет, – отрезал Павел. – Ты службу служи, Василий. Нечего на чужих женщин засматриваться.

– Так я же только посмотреть, – смутился сержант. – Жалко вам, что ли… Ладно, граждане-товарищи, бросайте свои пожитки в салон, а сами – ко мне в кабину. Там теплее. В тесноте, как говорится, да не в обиде…

С этим проклятием приходилось мириться. Если бы взглядами раздевали, Павел давно бы разорился на фиговых листках. Сержант со звучной фамилией Перевозчиков деловито крутил баранку, но нет-нет, да и скашивал глаза на Настю. Супругу Павел посадил к окну – прикрывал своим суровым профилем. Она, скрывая улыбку, смотрела на мелькающий за окном пейзаж.

Склады находились в соседнем квартале. Погрузка не затянулась. «Мужики, бегом загружаем! Важные люди в салоне, нельзя задерживать!» – орал Перевозчиков и украдкой подмигивал лейтенанту. Мужики в фуфайках грузили мешки, таращились на пассажиров и сально хихикали.

– Все, поехали, – сержант запрыгнул в кабину и захлопнул разболтанную дверцу. – Уж потерпите, потрясет малость, тут вам не Москва с асфальтом…

Трясло, как на фронтовой дороге, разбитой снарядами. Иногда машину заносило на льду, колеса шли юзом, Настя пищала, но сержант справлялся с трудными ситуациями, которые сам же и создавал. Ездить иначе он, видимо, не умел.

Пристанционный поселок остался на востоке. Железную дорогу пересекал мост, присыпанный песком. С высоты открывался величественный вид – заснеженные долины между сопками, скопления низкорослого леса, кустарник. Сопки шли волнами – где-то голые, каменные, где-то заросшие неприхотливой флорой. Колдобистая дорога пошла вниз, погружаясь в складки местности. Двигатель рычал, водитель постоянно переключал передачи, то разгоняясь, то тормозя.

– Тебя из-за фамилии шофером назначили? – уточнил Павел после очередного прыжка.

– А что, товарищ лейтенант, сомневаетесь в моем водительском мастерстве? – беззлобно хохотнул сержант. – Совершенно напрасно, я тут – ас. Два года на срочной баранку крутил, потом решил остаться – вот дальше кручу. Ни одной аварии, ни разу в кювет не падал. Девчонку себе нашел в Нижней Масловке – женюсь, наверное… Если не передумаю. Нет, точно женюсь, – подумав, заверил парень. – Опытному жениху, как говорится, никакая невеста не страшна… Предлагали в школу прапорщиков поступить, но как-то не мое это… Да вы не волнуйтесь, доедем в лучшем виде. Тут иначе нельзя – заглохнем, если плестись будем. А это, знаете, чревато…

– У вас всегда так холодно? – спросила Настя.

– Почему всегда? – удивился сержант. – Летом тепло. Летом тут хорошо: травка зеленеет, солнышко блестит. Тут и зимой нормально – просто нынче какой-то циклон с Арктики прорвался, вот и хозяйничает, порядки свои наводит. Такое нечасто бывает, холода умеренные – близость океана сказывается. Потерпите пару дней, все пройдет.

– Все равно безрадостно тут у вас как-то, – вздохнула Настя.

– А где радостно? – не понял сержант. – В Крыму? Был я в вашем Крыму, – он небрежно махнул рукой. – Ничего особенного, Крым как Крым. В Севастополь вообще не попасть – режим там. Такие же горы, леса. Ну, да, чуток теплее. Но и у нас летом купаться можно – в Уссури или на озерах, их тут полно…

– Китайцы не шалят? – вырвалось у Павла. Он слышал о провокациях на советско-китайской границе, но дальше слухов или сухих официальных сводок осведомленности не было.

– Да как вам сказать, товарищ лейтенант, – задумался водитель. – Всякое бывает. Вот скажу вам, а потом выяснится, что не стоило говорить. Сами узнаете – пообщаетесь с товарищем Стрельцовым, другими ребятами… Не хочу об этом говорить. Но на заставе все спокойно, даже не переживайте, – поспешил он успокоить, – там, где наши люди живут, инцидентов не случается, заверяю с полной ответственностью.

Павел чувствовал, как напряглось, а потом расслабилось плечо супруги. «Зачем я ее сюда везу? – шевельнулось в голове. – Что нас ждет? Ежедневные сказки на ночь, что все хорошо и скоро получим новое назначение?»

Водитель замолчал. Машина брала сложный косогор с колеей. Ни попутного, ни встречного транспорта не было. Они съехали в криворукий голый лес. Проплывали невысокие уродливые осины. Много поваленных деревьев, горы бурелома под снежными шапками. Дорога змеилась, неуклонно забирая на запад. От монотонной езды слипались глаза. Утомляли однообразные пейзажи.

– А как тут с животным миром? – спросила Настя.

– С живностью все хорошо, – встрепенулся Василий. – В выходные иногда удается побродить по лесам. Но лучше это делать с ружьем, мало ли чего. Медведи есть, волки, лисы, зайцы, иногда тигры попадаются…

– Тигры? – напряглась Настя.

– А что вы удивляетесь? – пожал плечами сержант. – Это же Приморье. Арсеньева читали? Дерсу Узала и все такое. Нанайцы тут когда-то жили – и на китайской стороне, и у нас. Но теперь их мало осталось, рассосались по лесам да по своим национальным поселениям. На тигров охотились, на прочую дичь. А сейчас нельзя, каждый тигр подписан, государством охраняется, и, не дай бог, ты его обидишь – лесные инспектора за этим строго следят. Из Нижней Масловки автобус на Бикиновку ходит. Недавно пассажиры тигра видели. Сидит такой на косогоре, смотрит на них, облизывается – голодный, видно…

– Ладно, сержант, хватит девушку нервировать, – поморщился Павел. – Давай о светлом и радостном. Есть такое?

– А как же, выборы скоро, – хмыкнул сержант. – Будем выбирать самых достойных. Уже собрания в коллективах проводили, представляли кандидатов от края. А раз собрание – значит, кино, концерт или еще какое-нибудь развлечение…

Настя подавленно молчала, переваривала услышанное. Водитель покосился на нее, сочувственно вздохнул. Снова помолчали, исподлобья созерцая пейзажи. Надвинулась крутая сопка, подточенная рекой – часть склона давно обвалилась. Деревья опрокидывались в воду вместе с корневой системой. Снова мостик над оледеневшими водами – добротный, из толстых бревен. Круча впечатляла, Настя провожала ее глазами, втянув голову в плечи.

– Подъезжаем, – сообщил водитель. – Лесок, а там поселок обозначится.

Наконец-то, навстречу протарахтел тяжелый «ЗИЛ», в кузове подпрыгивали штабеля бруса. Сержант съехал к обочине, пропустил чудовище – с этим лучше не шутить.

Дальше было веселее. Поселок Нижняя Масловка лежал в низине по обеим сторонам дороги. Частные подворья, вытянутые бревенчатые бараки, дым над трубами. Бетонные заборы, какие-то небольшие предприятия. Чадила поселковая котельная – из кирпичной трубы расползался густой дым.

– Они и нашу заставу отапливают, по договору с руководством погранотряда, – пояснил сержант. – Сам поселок не такой большой – душ четыреста. Ремонтные мастерские, промысловая артель, рыбацкое хозяйство…

Здесь тоже готовились к выборам – краснела наглядная агитация. До мелочей отработанный ритуал – радио, телевидение, тысячи тонн бумажной продукции, собрания в коллективах, напутствия будущим избранникам. А в знаковый воскресный день – добро пожаловать на избирательные участки реализовывать свое конституционное право…

– А телевизоры у вас работают? – робко поинтересовалась Настя.

– Если есть, то работают, – засмеялся сержант. – Недавно «Ставка больше, чем жизнь» шла, про разведчика Клосса. Правда, один канал только ловит, и тот с помехами… Так и живем – бабы смотрят, а потом рассказывают мужикам. У мужиков ведь дежурство, служба, они не могут каждый вечер у телика торчать…

– Не жили хорошо – не стоит и начинать… – пробормотала Настя, заработав осуждающий взгляд законного мужа.

– А она у вас с норовом, да, товарищ лейтенант?

– Нет, – огрызнулся Павел. – Анастасия Игоревна совсем не такая. Просто она еще не акклиматизировалась и не рассталась с нормальной жизнью.

– Да вы не расстраивайтесь, Анастасия Игоревна, – простодушно протянул сержант. – Хорошо здесь: природа, люди замечательные. В жилом городке при части магазин имеется. В Нижней Масловке – еще два. Раз в неделю начальство специально для дам организует рейсы в Лучеград – это такой городок на востоке. Раз в месяц во Владик можно съездить, там бронируется гостиница на ночь. Поверьте, ничего страшного, живем, как все. Посплетничать найдете с кем – и на жизнь пожаловаться, и мужикам косточки перемыть. У нас молодые мамаши с детьми живут – и то ничего. Когда тепло, по бульвару гуляют с колясками… Ну, не бульвар, конечно, – такая зеленая зона между домами. А в домах, между прочим, всегда горячая вода – даже в летнее время. Наше начальство за этим следит.

На окраине поселка стояли военные грузовики, крытые брезентом, бронетранспортер, укутанный маскировочной сеткой. Это настораживало. Водитель проследил за взглядом Павла, но промолчал. Он не был «находкой для шпиона», хотя болтать мог без умолку.

Лесок проскочили за полминуты, уступив дорогу армейскому «ГАЗ-69» – тот волок за собой шлейф угарного дыма. Справа за деревьями обрисовались жилые двухэтажные дома. Они стояли в линию, рядом – проезд с жиденькими березами и кленами, – очевидно, тот самый «бульвар». Дома смотрелись скучновато, построены они были недавно – еще не обветшали.

Контрольно-пропускной пункт. Подбоченились военные в светло-песочных полушубках с автоматами, проверили бумаги. Рослый ефрейтор вкрадчиво улыбался Насте, но сделал каменное лицо, перехватив уничтожающий взгляд лейтенанта. Сдержанно кивнул, отступил в сторону.

Воинская часть смотрелась солидно, как-то даже чересчур для обычной заставы. Небольшой плац, стенды с наглядной агитацией, призывающие крепить бдительность и непременно посетить всенародные выборы. Вытянутый барак, казарма, огороженный колючкой склад ГСМ, отдельно стоящее здание столовой. Невнятные постройки за деревьями – видимо, епархия хозяйственного взвода. На плацу отделение солдат приобретало навыки строевой подготовки – двигались с ленцой, явно не новобранцы.

На севере, в просветах между деревьями, проявлялось заснеженное пустое пространство…

– Река Уссури, – показал водитель, – «Черная, как сажа», если с маньчжурского перевести. Там граница – яблоко раздора… – сержант задумался, не сболтнул ли чего лишнего. – От заставы – три тропы в сторону реки – для удобства, так сказать, пользования. Застава у нас усиленная, поскольку объект – важный. Соседняя застава – «Куликовские сопки» – на востоке, в пятнадцати верстах, там нет островов, берега обрывистые, отсюда и объект не столь значимый. А у нас только погранцов около сотни – четыре взвода. Плюс отделение служебных собак, узел связи, прожекторное отделение, хозяйственная часть – вспомогательные, так сказать, подразделения… Гражданские из Нижней Масловки у нас работают; устроены на постоянку – в магазине, в медсанчасти, в библиотеке. Клуб маленький, зал на пятьдесят посадочных мест, так что кино по выходным смотрим по очереди. Недавно «Неуловимых мстителей» привозили, – встрепенулся водитель. – По несколько раз ходили, если время позволяло. Не видели еще? Новый фильм про Гражданскую войну – как три пацана и девчонка банду атамана Бурнаша гоняли. Вот умора, я вам скажу, наши животы надрывали…

– Отстаете от жизни, сержант, – улыбнулся Павел. – Уже и продолжение сняли – «Новые приключения неуловимых». Те же пацаны с девчонкой, только повзрослели и орудуют теперь в Крыму, Белую гвардию за нос водят.

– Серьезно? – удивился сержант. – Так это замечательно, товарищ лейтенант. Значит, и к нам привезут… Не пройдет и года.

Машина неторопливо объезжала плац. Солдаты поглядывали на пассажирку, сбивали шаг. Еще одна группа военных курила у беседки, оплетенной высохшим вьюном. В районе столовой мелькали лопаты – дневальные боролись со снегом.

– Здесь остановлю, – водитель втиснул машину между стендами с агитацией. – Идите в штаб, товарищ лейтенант. Капитан Стрельцов был на месте. А я вашу жену посторожу…

Мелькнула мысль, что Настя – как граница СССР, священна и неприкосновенна.

– Ее зовут Анастасия Игоревна, отвечаете за нее головой. Не выходи из машины, Настя, я скоро вернусь… наверное.

«Застава – наш дом родной», – уверяла надпись на кумаче.

Павел вошел в здание штаба, небольшую пристройку к казарме, козырнул дневальному. Тот проводил его любопытным взглядом. Заурядная коридорная система, чистые полы, потолок не первой свежести. У дежурного по части потрескивала аппаратура, сюда поступали доклады от нарядов, несущих службу. Граница охранялась в любое время дня и ночи.

– Лейтенант Курочкин, – протянул руку светловолосый обладатель красной повязки. – Рад познакомиться, товарищ лейтенант. Все уже в курсе, что вы подъедете. Зайдите к начальнику, доложите. Это следующая дверь по коридору.

– Разрешите? – Павел заглянул в небольшое, скромно обставленное помещение, не забыв предварительно постучать.

– Разрешаю, милости просим, – прозвучало из кабинета. Мужчина с погонами капитана сидел за столом, курил, перелистывал ведомости и ставил подписи. Он поднял голову, отложил ручку. Капитану Стрельцову было под сорок, гладко выбрит, суховат, явно не любитель нервных движений. Он внимательно разглядывал посетителя, пока тот докладывал по форме.

– Ладно, будем считать, что добрались, товарищ лейтенант… – Он углубился в чтение предъявленных Павлом документов, временами поднимал голову, пристально смотрел, как бы соотнося написанное с действительностью. Потом качнул головой: – Надеялись, что опытного пришлют… Но на безрыбье, как говорится… Не обижайтесь, Павел Константинович. Это я так, о наболевшем. Все не могут быть опытными и обстрелянными. Если верить написанному, вы – отличник боевой и политической подготовки, а это уже неплохо, – он вышел из-за стола, протянул руку: – Стрельцов Иван Терентьевич. Мятый вы какой-то, товарищ лейтенант.

– Так через всю страну, товарищ капитан… – стал оправдываться Павел, косясь на карту района, висящую на стене. – Сразу к вам, доложить о прибытии. Супруга в машине дожидается…

– Да неужели? – удивился Стрельцов, подходя к окну. – Ну, что ж, похвально, Павел Константинович, весьма похвально. Можно даже сказать, удивили… – он отвернулся от окна и засмеялся. – Каюсь, вы мне напомнили сосланного в Сибирь декабриста, у которого есть прекрасная жена, готовая разделить с ним тяготы неволи. Это шутка. Все в порядке. Надеюсь, ваша супруга гармонично впишется в нашу беспокойную и насыщенную интересными событиями жизнь. Детей нет?

– Никак нет.

– Хорошо… Вернее, плохо, но какие ваши годы? Признайтесь, как насчет маршальского жезла в солдатском ранце? – он испытующе уставился на нового подчиненного.

Павел не растерялся:

– Лежит, товарищ капитан. Завернут в газетку, придавлен другими вещами…

– Но пока точно не определились? – проницательно заметил Стрельцов.

Возражать было глупо.

– Служба покажет, товарищ капитан. В училище поступал по призванию, не за престижем шел и не ради любопытства. Мой отец в 1945-м командовал ротой дивизионной разведки, погиб на Зееловских высотах под Берлином, когда его группа попала в засаду. Это произошло за две недели до Победы и за неделю… до моего рождения. Мать служила в медсанчасти, после войны была главврачом в госпитале Западного пограничного округа. Все свое детство я провел среди зеленых фуражек, простите… – он смутился.

– Ладно, посмотрим, на что вы способны, – капитан сухо улыбнулся и посмотрел на часы. – Не будем мучить вашу супругу, она и так натерпелась. Вот ключи от квартиры, – он достал связку с биркой. – Номер дома – два, квартира – четвертая, на втором этаже. Это нормальная двухкомнатная квартира с кухней и санузлом. Последние полгода жилье пустует, но все коммуникации должны быть в порядке. Отвезете жену, осмотритесь, и через два часа – милости просим на службу. Кстати, взвод у нас, в отличие от обычных застав, взводная, а не отделенная структура, который вы возглавите, – тоже четвертый. В нем проходят службу ребята, которым весной на дембель. Давненько над ними не довлела офицерская рука, гм… Не скажу, что в подразделении казачья вольница, взводом временно командует старшина Фролов. Но сдается мне, он их изрядно распустил, придется вам затягивать гайки. Не забудьте побриться, лейтенант…

– Рядом с нашим домом есть магазин… – зашептала Настя, когда он усаживался в машину. – Но Вася говорит, что в нем не разгуляешься, продают только самое необходимое. Можно пешком дойти до поселка, там целых два магазина: один продуктовый, другой промтоварный…

– И в них есть все, что твоей душе угодно, – заключил Павел. – Вези, Василий, домой – номер два, квартира четыре, второй этаж.

– Ладно хоть не первый, – тоскливым эхом отозвалась Настя.

Сержант сочувственно покашливал, подвозя их к первому подъезду. Обычный панельный дом, два подъезда, детская площадка под снегом. Подобные здания есть в каждом городе и в каждом райцентре. Но казенщина бросалась в глаза – все серо, неуютно, не обжито. Из украшений на входе – портрет кандидата в депутаты от блока коммунистов и беспартийных, пара оборванных объявлений.

– Помогу вам донести чемоданы, – сказал сержант, спрыгивая с подножки. Он схватил вещи, носком сапога распахнул дверь и поволок чемоданы наверх.

Павел наблюдал за Настей: сердце беспокойно сжималось. Она была подавлена, в глазах поблескивали слезы. Павел приобнял ее, она выскользнула, помотала головой: нашел время…

– Все, живите… – сержант втащил в тесную прихожую чемоданы, отдышался. – Не переживайте вы так, девушка, – улыбнулся он. – С милым и в шалаше рай, а тут такие хоромы – тепло, вода, и удобства не во дворе, как у многих…

– На чаевые не рассчитываешь? – хмыкнул Павел.

– Не-е, не рассчитываю, – заулыбался Василий. – Нам жалованья хватает. Ну, все, бывайте, устраивайтесь, побегу я. Доберетесь пешком до места службы, товарищ лейтенант?

Сержант скатился по лестнице, грохоча сапогами. Приоткрылась соседняя дверь, образовался любопытствующий женский глаз, пахнуло табачным дымком.

– Здрасьте-здрасьте… – протянула обитательница третьей квартиры.

– Здравия желаю, – учтиво отозвался Павел и закрыл дверь – не самое удачное время знакомиться с соседями.

Настя, не разуваясь, бродила по квартире – словно зашла на минуточку и скоро уйдет. Потом села на чемодан и вопросительно уставилась на мужа.

– Другую квартиру посмотрим? – пошутил он.

– Нахлынуло что-то, – объяснила она. – Все хорошо, Паша, я привыкну.

Все без исключения квадратные метры покрывал слой пыли. Чугунные батареи грели неплохо, верхнюю одежду можно было снять. Крохотный балкон, куцые занавески, телевизор, повернутый экраном в угол. Мебели немного, все старое, но в рабочем состоянии. Массивный «славянский» шкаф, сервант, пара кресел, стол. На кухне – электрическая плита, навесные шкафы, антресоль. Смежная с залом комната – маленькая спальня со скрипящей кроватью. Покрывающий ее матрас был, скорее, пластичным, чем эластичным. Большие подоконники со стопками старых газет, щели между рамами заклеены бумагой на клейстере. Санузел – совмещенный, зато напротив унитаза стояла чугунная ванна, перекрытая стиральной доской, которую венчала детская резиновая уточка. Настя прыснула, и Павел слегка приободрился – ну, слава богу, повеселела.

Они сидели на кровати, глядели в заиндевевшее окно. Павел приобнял жену – на этот раз она не вырывалась.

– Снова скажешь, что хуже не бывает? – осторожно спросил он.

– Наверное, бывает, но я не видела, – девушка вышла из оцепенения, поежилась. – Будем вить семейное гнездышко… Обживемся, обрастем мещанским добром… – она сморщила нос, чтобы не рассмеяться. – Нет, правда, Паша, все в порядке, – она погладила его по щеке. – Я все сделаю, соскребу пыль, наведу порядок. А ты беги на службу. Только не забудь побриться, а то тебе скоро ежи начнут завидовать…

## Глава 3

У дежурного по заставе работало радио – начиналась передача по заявкам радиослушателей «В рабочий полдень». Так уж сложилось в стране, что начиналась она когда угодно, только не в полдень. Но сейчас, в принципе, было близко – часы показывали 12.15.

– Вы Котов? – остановил его молодой лейтенант с оттопыренными ушами, придающими ему несерьезный вид. – Я Морошко Станислав, командир второго взвода, второй год на заставе. Слышал, что у четвертого взвода появится, наконец, командир. Я тоже здесь с женой, собираемся ребенка заводить… Ну, как собираемся, – лейтенант засмеялся. – Супруга собралась и поставила перед фактом, а меня там словно и не было…

– А ты точно там был? – покосился на него дежурный Виталий Курочкин из третьего взвода.

– Ой, да ладно, – отмахнулся Морошко. – Шутка бородатая, самим не надоело?

– Дети – это хорошо, – неуверенно заметил Павел.

– Дети – хорошо, – согласился Курочкин, покосившись на надувшегося Морошко. – А бессонные ночи, крики в доме, вечные постирушки, а нервная и неприбранная жена – это плохо. Сам прошел эти институты; моему богатырю пятый год, в детский садик ходит в поселке. Ладно, Павел, дуй на рандеву с начальством, не будем тебе зубы заговаривать…

В кабинете у Стрельцова сидели еще два офицера.

– Входите, товарищ лейтенант, – кивнул Стрельцов. – Все в порядке? Устроились, успокоили супругу?

– Она у меня крепкая, товарищ капитан, – приукрасил Павел. – Может, не сразу, но все будет хорошо.

– Ну, понятно, – сухо улыбнулся сидящий на другом конце стола старший лейтенант – с залысинами и заостренным подбородком. – Это вроде лотереи спортлото. У капитана Чхеидзе с «Куликовских сопок» супруга ныла полтора года, мучилась, не знала, куда себя деть, в истерику кидалась, обещала руки на себя наложить. Однажды он приходит с боевого дежурства, а в доме пусто, только записка на столе, мол, извиняй, дорогой, дошла до точки, уезжаю на Большую землю, к маме в Адлер, не вздумай меня искать… А как ее искать? Через день в наряд или караул – заменить некем. Так запил человек с горя, совсем плохой стал…

– Михаил Евгеньевич, зачем вы об этом рассказываете? – поморщился Стрельцов. – Помню эту особу, ей все не так было, ветреная она, несерьезная. Не это сейчас надо нашему молодому лейтенанту. Не слушайте его, Павел Константинович. Это, кстати, мой заместитель по политической части Писарев Михаил Евгеньевич, прошу любить и жаловать.

Замполит приподнялся, протянул узкую руку, показавшуюся Павлу изнеженной. На эмоции он был небогат, но глаза цепляли – вопросительные, изучающие.

– А это лейтенант Орехов Юрий Борисович, – представил Стрельцов другого участника собрания. – Командир первого взвода. Три года на заставе, засиделся в лейтенантах, пора повышать.

Парень был постарше остальных взводных, имел твердую руку. Его приветствие не затянулось.

– Я свободен, товарищ капитан?

– Да, можете идти, – кивнул Стрельцов. – Я сообщу руководству погранотряда. Возможно, это ложная тревога. А может статься, что назревает очередная провокация.

Орехов козырнул и удалился. Офицеры молчали, погрузившись в задумчивость.

– Есть проблемы, товарищ капитан? – тихо спросил Павел.

– Ну, можно и так сказать, – Стрельцов кашлянул. – Теперь это и ваши проблемы, лейтенант. Есть информация от не зависящих друг от друга источников, что на том берегу Уссури происходит скопление подразделений Китайской народной армии. Примерно три пехотные роты. У них стрелковое оружие, пулеметы, штатный комплект боеприпасов, продовольствия. Живут в палатках примерно в полутора верстах от реки, занимаются физической и боевой подготовкой, зубрят свои идейные установки…

– А зачем они там скапливаются? – не понял Павел.

– Вот именно – зачем? – хмыкнул замполит. – Может, учения, максимально приближенные к территории вероятного противника… Раньше в драки бросались без оружия – кулаками махали, палками…

– Какие драки? – Павел оторопел.

– Эх, темнота непросвещенная… – Стрельцов вздохнул, подошел к карте, провел карандашом по голубой полосе, рассекающей изображение по диагонали. – Вот это Уссури, протекает с юго-запада на северо-восток. На нашем участке делает изгиб, меняет направление на восточное. Внизу – мы, вверху – КНР. – Карандаш рисовал условные окружности. – Вот это наша застава, здесь поселок Нижняя Масловка. Протяженность охраняемого участка государственной границы составляет пятнадцать километров: семь – на юго-запад и восемь – в другую сторону. Справа – застава «Куликовские сопки», слева – «Богучанская». Вот на этом участке, практически напротив заставы, русло Уссури расширяется. Это остров Атаманский и примкнувший к нему островок Коркинский. Последний, ввиду малого размера, никому неинтересен, а вот Атаманский – давний предмет территориальных претензий к СССР.

Павел всматривался в карту. Русло Уссури на коротком участке делалось шире, образуя закругленную вершину треугольника, утопленную в территорию соседнего государства. Остров прилепился к северному берегу, их разделяла лишь узкая протока. Часть суши была вытянута вдоль течения и на плане напоминала плывущего кита. Справа – маленький островок, видимо, Коркинский. От советского берега крохотный архипелаг отделял широкий, не менее шестисот метров, пролив.

– Длина острова – чуть больше километра, – продолжал Стрельцов, – ширина в средней части – семьсот метров. Ширина северной протоки – метров шестьдесят. Ширина южной протоки – раз в десять больше. Острова принадлежат Советскому Союзу. На Атаманском фактически ничего нет, кроме нескольких дощатых построек, которые трудно назвать жилыми. Вдоль берега по периметру – низкорослый лес, кустарник. Центральная часть острова – равнина с канавами. Практически каждую весну случается половодье, и эта часть острова превращается в ценный заливной луг. Там можно возделывать рис, другие культуры. Воды вокруг Атаманского кишат промысловой рыбой… У вас вопрос, лейтенант?

– Прошу прощения за пробелы в знаниях, товарищи офицеры, – смущенно пробормотал Павел, – но, насколько помню, после Парижской мирной конференции 1919 года было принято решение по водным границам – и советское государство эти решения не оспаривало. Граница, как правило, проходит посередине главного фарватера реки…

– Вот именно, как правило, – сказал замполит. – Отсюда не следует, что это закон. Во-вторых, Советская Россия в упомянутой конференции не участвовала, ее итоги не отрицала, но и не поддерживала. Нас туда просто не пригласили. Ваши знания, молодой человек, несколько поверхностны, – без обид, разумеется. В середине прошлого века проходили так называемые опиумные войны. На одной стороне – Цинская империя, на другой – Англия, Франция и примкнувшая к ним царская Россия. Для Китая войны закончились неудачно. Россия подписала выгодный для себя Пекинский трактат. Граница проводилась по китайским берегам Амура и Уссури – то есть водные акватории считались нашими. Китайцы формально не имели права использовать воды в хозяйственных целях. Но отношения между странами были неплохие, и Россия снисходительно посматривала на китайских рыбаков, на крестьян, возделывающих землю в нашей зоне. На острове занимались покосами, пасли скот, выращивали рис. Конфликтов не было, природных ресурсов на всех хватало. В том, что случилось дальше, – вина исключительно китайского руководства. Они зарвались – вы, конечно, в курсе. Мао Цзэдун отошел от принципов, возомнил о своем величии, забыв при этом, кто способствовал его приходу к власти. Напали на Тайвань в 1958-м, в 1962-м атаковали Индию, окончательно испортив с ней отношения. То, что происходит внутри страны, можно охарактеризовать емким словом из уголовного лексикона – беспредельщина.

– У них это называется культурная революция…

– Ага, мультурная… – проворчал Писарев. – Все, что от культуры у них осталось, благополучно уничтожили, а нового, в отличие от нас, не создали. Хунвейбины бесчинствовали, воробьев уничтожали… – замполит не удержался, покрутил пальцем у виска. – Заодно и советско-китайскую границу решили пересмотреть. Мы готовы были к переговорам, «братья навек» как-никак, проводили в 1964-м консультации по вопросам границы, но все закончилось безрезультатно. Плюс возникли серьезные идеологические разногласия. После того как мы усмирили антисоциалистические выступления в Чехословакии, Мао словно с цепи сорвался – объявил, что СССР встал на путь «социалистического империализма» – выдумал же термин! Нас обвиняли во всех смертных грехах – в каком-то ревизионизме, в отступлении от канонов, в политике империалистического шовинизма – сами-то понимают, что несут? Или их народ уже все готов съесть? Отношения ухудшились. В этой связи погранвойска КГБ СССР получили приказ строго следовать точному положению границы. Крестьян на Атаманский остров перестали пускать, рыбацкие лодки разворачивали; несколько раз топили – когда сидящие в них люди забрасывали пограничные катера камнями. Мы ясно давали понять, что остров – наш. А китайцы возомнили обратное – и их теперь энергично натравливают на нас. Возможно, раньше остров и принадлежал Китаю, но когда это было? Сахалин и Курильские острова тоже числились за Японией, а что сейчас? Советская земля, которую мы хрен им отдадим. Мы несколько лет несем службу в непростой обстановке. Китайцы систематически и преднамеренно выходят на советскую территорию. Летом плывут на лодках, зимой пешком топают по льду. Выпускают официальные заявления, что советские пограничные катера устрашают их рыбаков, проходя на большой скорости рядом с их лодками, грозят потоплением. А им бы понравилось, если бы мы пришли хозяйничать на их территорию? Хунвейбины несколько раз нападали на наши пограничные патрули, оскорбляли, швыряли палки, пытались отобрать оружие…

– Хунвейбины? – удивился Павел. – Разве их не распустили несколько лет назад?

– А им, наверное, не сообщили, – усмехнулся замполит. – Давно это было, их автобусами подвозили к границе, они митинговали, на лед выходили, а наши собачки их прилежно облаивали. Однажды покусали парочку зарвавшихся, те бежали по льду, только пятки сверкали… Стрелять нам категорически запрещают – даже в воздух. Запрет снимается лишь в случае явной агрессии с применением огнестрельного оружия. Шальные выстрелы в нашу сторону в расчет не принимаются – приходится терпеть. Стоит нам пальнуть – столько вони будет…

– Несправедливо, – вздохнул Стрельцов. – В 1941-м нашим пограничникам тоже запрещали открывать ответный огонь… После Нового года провокации – просто валом. То кричат оскорбительные слова, то на остров проникают, где наши заслоны стоят. А потом делают вид, что заблудились, скалятся, как последние идиоты… В январе случилась массовая провокация. Целая толпа – человек пятьсот или больше – демонстративно, без оружия, но с палками, кинулась на остров Коркинский, где у нас никого нет, и заняла его. Стояли толпой, мерзли. Мы могли бы подождать, пока они в сосульки превратятся, но руководство погранотряда приказало действовать. Подогнали несколько БТРов мотоманевренной группы, вооружились рогатинами да пошли на них…

– Рогатинами? – удивился Павел.

– Точно, – кивнул Стрельцов. – У каждого бойца своя рогатина – в лесу вырубаем. В оружейных комнатах пока не храним, у казарм складируем. Обычная охотничья рогатина – жердина метра два и раздвоенный конец. Полезное вышло изобретение. Они ножами да дубинами машут, давятся своей злобой, а мы их невозмутимо рогатинами выдавливаем. Если в строю работать, то отлично действует, – капитан засмеялся. – Рекомендую, лейтенант, чисто наше изобретение. Так мы эту толпу в пятьсот человек за полчаса уделали. С острова на лед вытеснили, а потом БТРами погнали. Лед в этом году прочный, даже танк выдержит… Правда, пришлось почти весь личный состав привлекать, еще мужики из поселка прибежали – посодействовать родной заставе. А пару дней назад массовая драка была.

– Прямо-таки драка? – сглотнул Павел.

– Самая настоящая, – подтвердил Стрельцов. – Стенка на стенку, как раньше в деревнях ходили. На этот раз военные пришли, правда, без оружия. Обогнули остров, и по льду – к нам. Идут, цитатниками Мао размахивают – это такие красные книжицы с изречениями их руководителя. Ну, наши, понятно, рогатины под мышку – и навстречу. Не задалась, в общем, беседа. Те в драку кинулись, наши им накостыляли по первое число, прогнали к чертовой матери – трем пришлось в медсанчасть обратиться, мы им потом усиленное питание предоставили.

– Не наш, конечно, метод – кулаками махать, – поморщился замполит. – Большевики должны словом убеждать. Но если слов не понимают, как иначе? Ты еще увидишь, лейтенант, эти драки, сам в них поучаствуешь.

– Ладно, считай, провели тебе политинформацию, – улыбнулся Стрельцов. Оба как-то ненавязчиво перешли на «ты». – Сведения о скоплении войск выглядят угрожающе. Может, пронесет, но кто знает? Комитет государственной безопасности неоднократно предупреждал руководство страны о готовящейся военной провокации – причем у нашего острова. Вовремя ты прибыл, лейтенант, – улыбнулся Стрельцов, – тут, видишь, такое. Но нас предупреждают уже давно, пока ничего фатального не происходило. Патрули усилили еще до зимы. Раньше по трое в наряд ходили, теперь по пять – плюс полный боекомплект, собака, рация, и каждые пятнадцать минут – доклад. На острове пограничные заслоны – посты стационарные, но «лежки» периодически меняют. Бойцы стараются не высовываться – бывает, что шальные пули летают. Погранотряд – в Умане, это тридцать два километра, там и командование, и радиолокационное отделение, и маневренная группа, часть которой дислоцирована в нашей Нижней Масловке, включая отделение станковых гранатометов «СПГ-9». За пару дней освоишься, лейтенант. Структуру части ты уже представляешь. Четыре взвода, подразделение связи, технического обеспечения и тыла, прожекторная группа, кинологи, свинари с поварами… Получишь оружие, теплые вещи, все, что требуется. Принимаешь четвертый взвод. Гоняй их по всем предметам, а то обленились. Первые дни посмотрим, а как обвыкнешься, трижды в неделю заступаешь в наряд. Раз в неделю – дежурным по заставе, дважды – начальником наряда по охране государственной границы. Остальные ночи, хм, спишь с женой, чтобы совсем не загрустила… Подумаем, к каким работам можно привлечь твою красавицу, если у нее самой появится желание.

– Я понял, товарищ капитан, – кивнул Павел. – Разрешите идти?

– Подожди ты, – поморщился замполит, – прыткий какой, – он вооружился бумагами Котова, стал их перелистывать. – Ты же московское училище окончил?

– Так точно.

– Московское – это хорошо… – задумчиво изрек замполит. – С историческими знаниями, конечно, неважно, но политически, надеюсь, подкован? Политзанятия проводить сможешь?

– Так точно, товарищ старший лейтенант, – Павел мысленно вздохнул, – это моя обязанность.

– И не только политзанятия, – напомнил Стрельцов, – физическую подготовку, тактику, стрельбы, рукопашный бой, изучение матчасти – все согласно расписанию. Ладно, Михаил Евгеньевич, вы оставайтесь в штабе, а я выведу нашего лейтенанта в поле, так сказать, время позволяет.


– Присаживайся, лейтенант, будь как дома, – крякнул капитан, мостясь за глыбой, припорошенной снегом. – Бери бинокль, изучай реалии.

Они сидели на высоком месте между заставой и рекой – обрывистая сопка сползала в реку, скованную льдами. Все вокруг было серое, безжизненное. Неторопливо падал снег, тучи ползли с севера. Казалось, наступали сумерки, хотя едва закончилось обеденное время.

Неподалеку устроился боец с биноклем, тоже осматривал окрестности. Попискивала рация.

Мрачноватая панорама развертывалась под ногами. Слева от сопки шел покатый спуск к реке – среди деревьев пограничники протоптали тропки. Обрывы в этом месте отсутствовали – доступ к Уссури был почти идеальный. У берега грудились мешки с песком, возвышались загородки из камней. Чувствовалось, что китайские военные постреливали не только в воздух.

Река заметно расширялась, входила в излучину. Остров выглядел несуразной нашлепкой на глади реки. Северная его часть повторяла форму излучины и прижималась к дальнему берегу. Граница между государствами проходила по центру узкой протоки. Дистанция до острова от советского берега впечатляла – не набегаешься. По кромке острова тянулся невысокий лес вперемежку с кустарником. В центре – снежные проплешины, очажки голой флоры. Несколько строений непонятного назначения: возможно, раньше в них китайские крестьяне хранили сено или коптили рыбу. Обрывы невысокие – пехота пройдет. На китайской стороне леса сползали по склону в Уссури, за исключением нескольких лысых участков. Там были и хвойные – идеальное место, где целая армия может незаметно приблизиться к границе…

– Река когда-то обмелела, вот и возник на фарватере остров, – продолжал рассказывать Стрельцов. – Вернее, два острова – с нашей позиции Коркинский почти сливается с Атаманским. Он и сейчас, когда весной прет вода, фактически уходит под воду, охранять нечего.

– Почему Атаманский? Казаки здесь стояли?

– Не угадал, лейтенант. В XIX веке, когда Транссиб строили, здесь проводили изыскания. Один инженер из путевого хозяйства погиб во время бури. Переправлялся на остров в одиночку и перевернулся, не справился с веслами. Труп его нашли в камнях на берегу. По его фамилии остров и назвали…

Павел прижал окуляры к глазам, подкрутил бегунок настройки. Почудилось движение в кустах на дальнем берегу? Нет, не почудилось. Из кустов вышел человек в ватнике, из которого он явно вырос, в зимней шапке с опущенными клапанами. На плече у солдата висел автомат. Он немного постоял и начал спускаться. Но далеко не ушел, снова встал. Из кустов появились еще двое. Один из них разглядывал в бинокль советский берег. Потом они стали совещаться.

Китайские пограничники были щуплые, невысокие. Лица не читались – что-то серое, невразумительное. Потом они стали визгливо кричать, видимо, пограничникам на острове. Пост с советского берега не просматривался – бойцы находились в северной части Атаманского. Китайцы смеялись, что-то выкрикивали, имитировали стрельбу – меньше всего это напоминало дружеское приветствие братскому советскому народу. Их крики разносились над заледеневшей гладью реки.

Вторая сторона не отвечала – по крайней мере, не орала во всю глотку. Потом один из солдат Народно-освободительной армии стряхнул с плеча автомат и передернул затвор. Прогремела короткая очередь – он стрелял вверх, с небольшим наклоном ствола к советскому берегу.

Павел вздрогнул, оторвал окуляры от глаз, вопросительно уставился на Стрельцова. Он еще не вник во все нюансы сложных взаимоотношений пограничников двух стран. Стрельцов невозмутимо помалкивал. Сослуживцы китайского солдата заливались смехом, тоже скинули автоматы. Стрельба уплотнялась, приказа беречь патроны китайские пограничники не получали. Потом они прекратили стрельбу, стали ждать реакции.

– Выделываются, товарищ капитан, – сообщил боец, лежащий неподалеку. – Ждут, пока мы ответим.

– Пусть хоть на ушах стоят, – проворчал Стрельцов. – Предупреди, чтобы ни в коем случае не отвечали. Провоцируют, – покосился он на Павла. – Очень хотят, чтобы мы ответили. Эту троицу им не жалко. Им самих себя не жалко – фанатики, что с них взять. Задурили им головы пропагандой. Эх, представляю, как у наших в заслоне руки чешутся покрошить эту публику в мелкую капусту… Они специально выпускают знающих русский. Оскорбляют наших, по мамам проходятся – ждут, у кого нервы сдадут. Не дождутся. У наших бойцов выдержка что надо – хоть на часы к Мавзолею. Мы на остров старослужащих отправляем – они на нервную систему не жалуются.

– И будем бесконечно так терпеть? – спросил Павел.

– Будем, – кивнул начальник заставы, – пока наше политическое руководство с их руководством не договорится. Стоит нам открыть огонь на поражение – все пропало. Вон тот лесок, что на дальнем берегу, сразу оживет, китайцы валом попрут, не остановишь. И формально будут правы. Они же вверх стреляют, на своем берегу, кто им запретит? Может, день рождения Мао отмечают? Мы тоже можем у себя стрелять – если вверх. Наша земля, что хотим, то и делаем. Дело только в том, что они не всегда в небо стреляют…

Провокация подходила к концу. Не получив ответа с советского берега, китайские пограничники стали совещаться. Потом отступили в кусты, при этом продолжали выкрикивать оскорбления, показывали задницы, явно предлагая выстрелить (удержаться в этом случае было действительно крайне трудно). По одному пропали в кустах, последний задержался, погрозил кулаком.

– Все в порядке, – облегченно вздохнул Стрельцов. – Монотонные серые будни… Ты не думай, что везде так. На прочих участках, в принципе, спокойно. Яблоко раздора здесь – на Атаманском, сюда и внимание. Теперь имеешь представление, что происходит на самом ответственном участке границы? Что здесь можно, а что нельзя?

– Начинаю разуметь, товарищ капитан. Диковато это, плохо уживается со здравым смыслом.

– А кто говорит о здравом смысле? – пожал плечами Стрельцов. – Мы с Китаем больше не дружим. Давай-ка отползать, лейтенант. Пусть солдатики службу несут…

## Глава 4

В казарме было душно, тянуло табаком (кому-то лень выходить на улицу), полы не сияли чистотой. Несколько минут назад Павел пообщался со старшиной Фроловым – еще одним сверхсрочником, тот с радостью сдал дела, отчитался, что взвод вчера вернулся из караула, сегодня отоспались. С утра, как и положено, выслушали политинформацию, провели занятия по физической подготовке в спортгородке за казармой…

– Взвод, смирно! – отложив свои дела, крикнул один из бойцов и принял подобие стойки «смирно». Опыт службы в городе-герое Бресте подсказывал: прослужившие полтора года – неплохие солдаты, но самые трудновоспитуемые. Все знают, все умеют, но кто же их заставит? И начальство к таким относится снисходительно. В 1967 году провели военную реформу. Срок службы на флоте сократили до трех лет, в сухопутных войсках – до двух. Не служба, а малина. Старшина Фролов явно не усердствовал в воспитании своих подопечных.

Павел прохаживался по казарме с мрачным видом, сцепив руки за спиной. Поглядывал на мятые кровати, на разбросанные шинели и шапки. Военнослужащие 4-го взвода неторопливо заправлялись, затягивали ремни, выходили в проход на построение. Старшина Фролов, избавившийся от обузы, мялся у входа, тихо беседовал с дневальным.

– Быстрее! – рявкнул Павел. – Что мы тут хаотически перемещаемся? Забыли, как строиться?

– А как же барабанная дробь? – пошутил кто-то.

Строй худо-бедно вырисовывался, солдаты ровняли носки. Стояли в одну шеренгу. Взвод не такой уж многочисленный – двадцать четыре человека по списочному составу.

Лейтенант Котов исподлобья разглядывал бойцов – нормальные ребята, крепкие, физически развитые. Он бегло пересчитал присутствующих: в строю кого-то не хватало. Павел вопросительно глянул на Фролова. Тот отвел глаза – дескать, сами разбирайтесь, теперь это ваше беспокойное хозяйство. Скрипнула дверь, из ленинской комнаты высунулась заспанная физиономия, поморгала глазами. Боец спохватился, засеменил на свое место в строю, одергивая гимнастерку. За ним – еще один. Павел иронично осмотрел строй. Все равно кого-то не хватало.

– Ладно, – пожал он плечами. – Снег давно за казармой не чистили? Придется размяться…

– Мишка! Бабаев, чтоб тебя! Живо в строй! – проорал русоволосый сержант.

– Ну что? – из бытовки, расположенной за тумбочкой дневального, высунулся заспанный солдат, заразительно зевнул. Поводил глазами, уперся взглядом в лейтенанта. Нахмурился, что-то вспоминая, немного побледнел. Барабанная дробь была бы весьма к месту! Он ловко, одной рукой застегнул воротничок, побежал в строй, стал локтями раздвигать товарищей. Павел не удержался от язвительной ухмылки. Бабаев смотрел на него исподлобья, выпятив губу.

– Взвод, равняйсь! – на всякий случай выкрикнул сержант. – Смирно!

– Вольно, – вздохнул Котов. – Ждете команды «Разойдись», товарищи солдаты? Не дождетесь. Моя фамилия Котов, зовут Павел Константинович, я ваш новый командир взвода. Надеюсь, надолго. Так что свыкайтесь с неутешительными реалиями.

– Ну, почему же, товарищ лейтенант, мы очень рады… – выдавил стриженный под ноль остроносый боец. У него было забавное произношение. Он стушевался под пронзительным взглядом, сделал глуповатое лицо. Павел удрученно покачал головой. Дисциплину в этом войске явно следовало подтянуть.

– Та мы уже знаем, товарищ лейтенант, нам сказали, – бросил сосед остроносого – на вид простоватый, добродушный боец. – Вы с женой на заставу приехали…

– Ага, классная девчонка, – буркнул кто-то на фланге.

Павел резко повернулся. Неосторожный боец с погонами ефрейтора сделал круглые глаза и явно пожалел о сказанном. Но слово не воробей, назад не воротишь. Павел подошел, пристально заглянул ему в глаза. Парень практически не дышал, смотрел в одну точку. Во взгляде молодого лейтенанта было что-то такое, отчего хотелось испариться.

– Фамилия?

– Ефрейтор Терехов, – обреченно вымолвил провинившийся.

– Выйти из строя, ефрейтор Терехов!

Тот сделал два шага вперед.

– Отжаться пятьдесят раз, – приказал Павел. – Время – минута. Не уложишься – еще пятьдесят. Время пошло.

Ефрейтор рухнул как подкошенный. Поджарый, мускулистый, он отжимался быстро и уверенно, но при этом тяжело дышал. Павел наблюдал за ним, считал секунды. Шеренга не шевелилась. Солдаты прятали глаза, кто-то украдкой ухмылялся, другие сочувствовали невезучему товарищу. А что такого он сказал? Всего лишь несколько приятных слов в адрес супруги товарища лейтенанта…

Старшина Фролов, наблюдавший со стороны, удрученно качал головой. Как же это некрасиво – старослужащего заставили отжиматься…

Ефрейтор Терехов закончил упражнение, поднялся.

– Встать в строй.

– Есть! – он шагнул назад, наступил на носок соседу. Тот охнул, вырвалось неприличное слово. Терехов не остался в долгу – отозвался в том же духе.

– Отставить базар! – среагировал Павел.

Строй напрягся. Терехов тяжело дышал, физиономия его покрылась красными пятнами.

– И так будет с каждым, – пообещал Котов, – кто в вольной манере соберется обсуждать вещи, которые его не касаются. Только «Анастасия Игоревна» и в уважительном тоне. Всем ясно?

– Так точно… – прогудел строй. Павел поморщился – кто в лес, кто по дрова. Он покосился на Бабаева. Тот предусмотрительно помалкивал – не дурак.

– Фролов, принесите список личного состава, проведите перекличку, – повернулся он к старшине. – Каждый названный громко произносит «я» и выходит из строя. Будем знакомиться, товарищи солдаты.

Фролов выкрикивал фамилии, солдаты отвечали. Два сержанта – Покровский и Сычев – командиры отделений, представители младшего командного состава. Кто-то выходил неспешно, как бы подчеркивая свою независимость, другие – согласно уставу. Одних Павел запоминал сразу, фамилии других мгновенно вылетали из головы. Ничего, успеет еще. Боец с добродушной физиономией – рядовой Филипчук. Обладатель острого носа – Модяну. Ефрейтор Терехов – этого уже не забудешь. Жилистый, худой Лузин, мрачноватый крепыш Глобыш, смешливый черноволосый Черемшин…

– Рядовой Бабаев! – выкрикнул Фролов.

– Присутствует, – буркнул упомянутый товарищ, выбираясь из строя. Встретился с пристальным взглядом командира, картинно вздохнул, поправился: – Ну, я…

– Хочешь отжаться, как Терехов? – спросил Котов.

– Я! – громко ответил солдат.

– Шагдаров!

– Я! – единственный малорослый, но крепко сбитый паренек выкатился из строя, едва не повалив Котова. У него были маленькие глаза и широкая, как блин, физиономия. Он непринужденно и бесхитростно смотрел на командира. А каким уставом это запрещено? Пока ни в чем не провинился.

– Откуда, боец? – поинтересовался Павел.

– Улан-Удэ, товарищ лейтенант, – у рядового не было никакого акцента.

– Зовут-то как?

– Алтан-Шагай Дамбадугарович, – без запинки отчитался тот.

Павел чуть не поперхнулся. Пограничники заулыбались.

– Трудно запомнить.

Бурят пожал плечами.

– Не надо запоминать, товарищ лейтенант, – произнес черноволосый Черемшин. – Мы его Шалтаем-Болтаем зовем. Вроде не обижается.

– Однажды обижусь, – тихо пообещал Шагдаров.

– Ладно, разберемся с вашими фамилиями и прозвищами, – сказал Павел. – А теперь все дружно шаг назад – ша-гом марш! – Шеренга худо-бедно отступила, строй сломался. – Отставить! – среагировал Котов. – Взвод, смирно!

Он дождался, пока все вытянут подбородки, потом бросил:

– Вольно.

Снова стал прохаживаться, с интересом наблюдая за лицами.

– Итак, что мы имеем, товарищи солдаты? – объявил он ровным голосом. – Не скажу, что вы окончательно разложились, но предпосылки к этому имеются, и их придется устранять. Не исключаю, что вы хорошие солдаты, но с дисциплиной, внешним видом и соблюдением элементарных воинских норм все очень тревожно. Прошу учесть, что до дембеля еще долго, и выполнять свой священный долг придется до конца. Личное время на сегодня отменяется. Филипчук, что не так? – остановился он перед рослым солдатом. – Вы смотрите со страхом. У меня что, волосы с зубами осыпались?

Шеренга прыснула.

– Отставить! Я не для того тут с вами шутки шучу, чтобы вы смеялись. Хорошо, будем считать, что первое знакомство состоялось. Бабаев, вы куда?

– А разве не было команды «разойтись»? – проворчал Бабаев, неохотно возвращаясь в строй.

– Плохо со слухом? Или я с вами из бомболюка разговариваю? Я никого не отпускал. Почему у вас воротник расстегнут?

– Он сам… – вздохнул Бабаев, пытаясь застегнуться.

– Футбол любите, рядовой, – забиваете на все? Упор лежа… принять. Пятьдесят раз.

Рядовой подчинился. А как иначе? Всякая борзость имеет границы. У нового лейтенанта они, похоже, сводились в одну линию.

Как только боец встал в строй, Котов продолжил:

– Взвод, внимание. У вас есть полчаса, чтобы привести себя в порядок – заправиться, подшить свежие воротнички, начистить бляхи и сапоги. А кое-кому и побриться не мешает… – он прищурился. – В чем дело, товарищи бойцы? Не успеваем? Тогда вставайте ночью и брейтесь. Посмотрите на меня – разве я себе такое позволяю? Заправить кровати – на что это похоже? Сержант Покровский, полы должны сверкать. Через полчаса построение на плацу без оружия – будем отрабатывать навыки строевой подготовки. Завтра утром, насколько знаю, взвод никуда не заступает. Значит, займемся устранением политической безграмотности, тактикой, рукопашным боем, физической подготовкой, включая кросс по пересеченной местности…

Павел наблюдал, как солдаты с недовольством пыхтят, жалобно поглядывают на Фролова. Возможно, Павел переборщил, но хуже от этого не будет – пусть обсуждают за глаза. Опытный преподаватель советовал после выпуска из училища: получишь подчиненных, особенно старшего призыва, будь смелее, увереннее, практикуй командный рык, язвительные замечания. Ни в коем случае не мямлить – а то таким и останешься. Эти люди понимают только ясную, конкретную речь, можно пару ядреных словечек для усиления эффекта. Главное, чтобы знали свое место и свои обязанности. А право у них одно – Родину защищать. Сами же потом тебе «спасибо» скажут…

– Товарищ лейтенант, вопрос разрешите? – подал голос сержант Сычев – белобрысый, с маловыразительным лицом.

– Разрешаю, – кивнул Павел.

– Вы там, извиняюсь, в разных сферах вращаетесь, что вообще говорят? Будет война с Китаем или обойдется? А то тут разные вещи происходят – ну, сами знаете… Они наглеют с каждым днем, мы уже драться устали да вздрагивать от их пальбы. А от замполита и товарища капитана ничего не добиться – вы служите, говорят, ни о чем не думайте, жизнь покажет. Легко сказать, ни о чем не думай…

Шеренга застыла – вопрос был больной для всех. Страшную войну четверть века назад пережили, и что – еще одна? Китайцы – не немцы, их больше, чем саранчи в голодный год…

– Не знаю, товарищи… – Скулы вдруг свело судорогой, захотелось прокашляться. – Серьезно говорю, не знаю. Не был я ни в каких верхах. Верхи – они там, – Павел кивнул на потолок, – вы – здесь, а я где-то между… По логике, не должно ничего начаться – глупо затевать большую войну из-за чахлого островка, не имеющего стратегического значения. Пойти на принцип? Так сходили уже, обозначили позицию в драках. У нас – коммунисты, у них – коммунисты… Хотя и не такие, как мы, – фанатичные, с промытыми мозгами, одержимые идеями своего бесноватого Мао. Но все равно, где это видано, чтобы коммунисты с коммунистами воевали? Будем верить, что у них в верхах восторжествует здравый смысл и конфликта удастся избежать. А наши дипломаты помогут… Вы же не хотите, чтобы война началась? – прищурился он.

– Не хотим, товарищ лейтенант, – проворчал сержант Покровский. – Наши родители еще ту войну помнят, ночами просыпаются… Да и проку от этих войн? Вон, Америка уже четыре года во Вьетнаме воюет, а что толку? У них оружие лучше, солдаты натасканные, зато у вьетнамцев – дух, понимание своей правоты, да и больше их, чем этих янки. Еще лет десять будут рубиться, и ничего не изменится, пока Америку окончательно протесты не накроют… А с Китаем-то как воевать? Нет, мы, конечно, будем, если прикажут… – сержант смутился.

– Уже анекдоты всякие появились, – подхватил Черемшин. – Рассказать? Совещание в китайском штабе. «А армию пошлем?» – «Нет, армию не пошлем, будем просачиваться мелкими группами – по полтора миллиона в каждой». – «А танки все пойдут?» – «Да, танки все. Сначала первый, потом второй».

Солдаты засмеялись, заметно расслабились.

– Спокойствие, бойцы, войны не будет, – объявил Котов. – И то, что в анекдоте, – миф. На самом деле, танков у них чуть больше, а пехоты – чуть меньше. А вот строевая подготовка, напоминаю, будет, – он демонстративно посмотрел на часы. – И осталось до нее уже не полчаса, а двадцать четыре минуты. Р-разойдись! Бабаев, останьтесь.

Пограничники разбредались, сочувственно поглядывая на сослуживца. Бабаев насупился, смотрел волком.

– Мстить будете, товарищ лейтенант? Ну, за тогдашнее, в поезде. Подумаешь, с супругой вашей по душам пообщался. Она же не возражала. Просто поговорили… А на вас и формы не было, откуда я знал, кто вы?

– Не оправдывайся, Бабаев, – ответил Павел. А ведь он тогда действительно струхнул. Такое совпадение – одно на миллион, а ведь работает! – Я еще не пал так низко, чтобы сводить личные счеты, пользуясь служебным положением. Хотя, знаешь… соблазн велик, – лейтенант сухо засмеялся, и рядовой боязливо втянул голову в плечи. – Ладно, расслабься. Спи спокойно, как говорится. Но дисциплина у тебя хромает, с этим надо бороться.

– Так расслабился в отпуске, товарищ лейтенант, отвык, трудно вливаться обратно в коллектив…

– Поможем, Бабаев, не переживай. Ты как из поезда вышел? Почему я тебя не видел?

– Ну, вышел, как все, – пожал плечами рядовой. Он немного приободрился, постреливал глазами. – Пять минут была остановка. Взял чемодан и вышел. Там еще трое местных сходили. Вот только вас с супругой не видел, уж извиняйте…

Павел поморщился. Проспали они тогда с Настей. На перрон выскочили – все уже ушли.

– И куда ты делся? Ночь же была?

– Так это… – Бабаев зачесался, скроил хитрую мину. – Есть у меня знакомые в Бикиновке, у вокзала живет человек… Там частный дом – вот туда и побрел, приютили, спать положили… Мне же сегодня надо было на службу явиться, поэтому не спешил…

– Женщина? – Павел насмешливо посмотрел ему в глаза.

– Ну, да, знакомая, – неохотно выдавил Бабаев. – В Нижней Масловке познакомились, она иногда к сестре приезжает… А что, дама незамужняя, три года в разводе, ребенок… Ну, постарше меня, а что такого? Уставы не запрещают. Я же не в самоволку к ней ходил… А в шесть утра ее сосед меня до Нижней Масловки подбросил – на работу ехал. До заставы пешком добежал через лесок…

– Ну-ну, – хмыкнул Павел. – Блудим, значит, Бабаев? А еще в поезде к чужим женам пристаем… Кто те двое? Тоже с тобой сошли?

– Да нет, мы вместе из Новосиба ехали… Они тоже в Электротехнический институт поступали, их с первого курса отчислили, они во Владике служат на морфлоте, совпало так, смеялись, что мир тесен…

– А тебя с какого курса отчислили?

– Ни с какого, – сокрушенно вздохнул Бабаев. – Не поступил, баллом не вышел. Год перекантовался, потом в армию забрали… виноват, призвали. Сейчас гадаю – может, снова поступать?

– Сам решай, – пожал плечами Павел. – Но что-то мне подсказывает, без твоей фигуры мир электротехники прекрасно справится. Все, ступай, Бабаев. И чтобы никаких мне тут вольностей.

– Зря вы так с ними, товарищ лейтенант, – смущенно сказал старшина Фролов. – Особенно с Тереховым и Бабаевым, с последнего вон даже краска сошла. А между прочим, при всей кажущейся никчемности – очень смышленый парень. Отстрелялся на «отлично», владеет приемами рукопашного боя, кроссы бегает лучше всех. Память отличная – уставы вызубривает быстрее остальных. Выносливый, в наряде никогда не ропщет, проявляет полезную инициативу. Опять же в январской драке с китайцами отличился…

– Это как? – не понял Павел. – Больше других носов разбил?

– Да нет, идею подсказал: делаем вид, что испугались, убегаем, а когда китайцы бросаются за нами, заманиваем их в тупик на берегу и метелим, пока пощады не запросят… И фокус с рогатинами, кстати, тоже Миша придумал – изобретательный, черт… Да, не спорю, есть у него отдельные недостатки. В самоволку в Нижнюю Масловку бегал, ночью хватились, а его нет. Зубы замполиту показывал. На губе в Боровичах пять суток отсидел за пьянку… У нас же на заставе нет своей гауптвахты. Пытался новобранца припахать из первого взвода – да, собственно, и припахал, тот ему неделю за куревом бегал…

– А в целом правильный, душевный человек, – крякнул Павел. – Самому-то не смешно, Фролов, выгораживать такое чудо? Кто его в отпуск отпустил с таким послужным списком?

– Так отец у него скончался, – развел руками старшина. – Обязаны отпустить на похороны. Правда, он не жил с матерью, давно развелись, выпивал, в общем, асоциальный тип…

– Все, старшина, довольно, больше слушать ничего не хочу. Выводите взвод на построение, займемся старой доброй муштрой.


Только в девять вечера уставший, как собака, Павел дополз до дома, поднялся на второй этаж.

– Вам кого? – пошутила Настя.

– Вас, Анастасия Игоревна, больше ничего не хочу…

– А больше ничего и нет, – вздохнула жена, впуская на порог законного супруга. – Входи уж, душа пропащая.

Она куталась в толстый платок, смотрела грустно, но выглядела неплохо. Павел облегченно вздохнул. Копошилась весь день въедливая мысль: придет домой – а супруги и след простыл, ушла ловить попутку до Бикиновки. Но пахло в прихожей как-то странно. Он с опаской потянул носом. Под ногами запищало, он от неожиданности отпрянул, чуть не наступил на что-то мягкое. Существо мяукало, отбивалось, когда он его ловил. Это оказалась не крыса. Настя включила свет в прихожей. Он держал на руках крошечного лохматого котенка, тот щурился, извивался, пытался вывернуться. У него был странный окрас – сам рыжий, а кончики ушей и носа – белые.

– А это что за фрукт? – вздохнул Павел.

– Не догадываешься? – удивилась Настя. – С соседкой познакомилась, она отдала. Там еще трое, не знает, куда пристроить, а топить жалко. Я выбрала этого…

– Мужик? – строго спросил Павел.

– Ну, пока не кастрировали, – да…

– Как назовем?

– Хочу Пушистиком назвать…

– Нет, не пойдет, – решительно отверг Павел. – Все эти нюшки-няшки – не для нас. Григорием Ивановичем назовем – Котовским.

– Так вроде не лысый, – девушка прыснула.

– Зато наш товарищ… Вот только что это? – он опять поводил носом. – Вы превратили прихожую в общественный туалет?

– Очень трудно воспитывать кота в одиночку, – объяснила Настя. – Мы проветрим, не волнуйся, я начну его к туалету приучать.

В квартире тоже произошли изменения. Стало чище. Сохли на окнах мокрые шторы (такое впечатление, что Настя их стирала, не снимая). Все вещи, привезенные из столицы, она растолкала по шкафам и сервантам. За окном висела авоська со свертками, на плите в кастрюле что-то разогревалось. Стол стоял посреди комнаты, укрытый чистой скатертью. Телевизор оказался в рабочем состоянии. Требовалось лишь его развернуть и вытереть пыль. Теперь он стоял на тумбочке в углу и показывал диктора центрального телевидения, читавшего новости. Поперек его лица то и дело змеилась линия помех. И звук был хрипловатый.

– Ого, теперь как белые люди заживем, – приятно удивился Павел.

– В ванную сходи, – посоветовала Настя. – Только после душа ты станешь настоящим белым человеком. Там хороший напор и горячая вода. Тараканов нет – проверила опытным путем. На кухне пару засекла… Но теперь знаю, для чего домашние тапки.

– Смотри, чтобы дикими не стали, – он чмокнул жену в лоб и удалился в ванную. Рассмеялся, обнаружив уточку на видном месте. Почему бы и нет? Детство никуда не уходит. Половину дня Настя оттирала ванну – теперь она блестела, как новая.

Павел улегся под горячую струю, блаженно закатил глаза. Это было наслаждение. Картинки прошедшего дня мелькали перед глазами: тряслась по колдобинам «буханка», китайские пограничники палили в воздух, надутые солдаты тянули носки на плацу, выражались шепотом… Тихо вошла Настя, присела на край ванны. Он открыл глаза.

– Знаешь, боялся, что ты уедешь, – откровенно признался Павел. – Или вечером устроишь такое…

– Глупый ты, – вздохнула женщина, взъерошив его слипшиеся волосы. – У меня и мысли такой не было. Знаешь, почему?

– Денег нет? – предположил он.

– Ну, точно глупый, – она покрутила пальцем у виска. – Люблю я тебя, куда же я уеду?

Он заулыбался, потянул ее к себе. Она ойкнула, чуть не упала в воду.

– Присоединишься? – спросил он.

– Нет уж, – она решительно замотала головой. – Что за неприличные фантазии? Где ты такого насмотрелся? Давай, я лучше голову тебе помою, а то сам не справишься. Потом пойдем ужинать, потом – в постель, которую я, кстати, пристально исследовала на наличие тараканов и клопов и пришла к утешительному выводу. Кот будет спать с нами. Это судьба, они всегда так делают. Теперь это член семьи.

– Ты купила продукты?

– Да, я ходила в местный магазин и вернулась с двумя авоськами. Он не настолько плох, как мы думали. У вашего ведомства особое снабжение. Я купила молоко, сметану, хлеб, картошку, всякие крупы и синюю птицу, похожую на курицу. Варить ее нужно дольше, чем говядину. Познакомилась с продавщицей Элеонорой – она раньше работала в главном продуктовом магазине Владивостока.

– Пошла на повышение? – хмыкнул Павел.

– Осталась без мужа, и ей стало все равно. А здесь зарплата вдвое больше. Какая же она болтунья, сплетница и язва… Завтра куплю постельное белье, коврик для прихожей и что-нибудь еще по мелочам. Главное, чтобы деньги раньше времени не кончились.

– Еще получу, – уверил Павел, закрывая глаза. – К тебе не приставали?

– Кажется, нет… Человек в погонах предлагал свою помощь в переноске авосек, но я отказалась.

Он приоткрыл глаза. Настя издевалась – смотрела лукаво, ждала взрывной реакции. Нет, сегодня не дождется.

– Помнишь парня, который навязывался к тебе в поезде? Он служит в моем взводе. Как увидел меня, чуть не поседел от ужаса…

– Бедненький солдатик! – вскричала Настя, оправившись от изумления. – Как мне его жаль! Пообещай, что ты не сделаешь его мальчиком для битья. Он хороший человек… правда, с некоторыми недостатками. Обещаешь?

Ужин был сытный, даже вкусный. Бубнил телевизор. Под ногами вился и жалобно мяукал пушистый комочек. На Павла смотрели красивые глаза жены. Жизнь казалась радостной – тьфу-тьфу, он боялся сглазить.

Слипались глаза, была глубокая ночь. Настя льнула к нему, что-то ворковала. Рассказывала про соседку Надежду, чей нос в дверях Павел уже видел. Муж – прапорщик, проходит службу на узле связи, домой приходит редко. У Надежды возникает мысль, что он нашел себе другую. Но какая может быть «другая» в этом лесу? Она всех знает. Женский контингент ограничен – жены офицеров и прапорщиков, врач, пара медсестер, две работницы столовой… Никаких подтверждений подлого адюльтера, но идея Надежды – маниакальная, она с ума сходит, сидя взаперти в квартире. А муж такой привлекательный, молодой, с черными усами…

«Как странно, – думал, засыпая, Павел, – вроде все наоборот должно быть. Мужчин – избыток, женщин – дефицит, из-за них и следует драться и чинить интриги». Но это не относится к его Насте – она хорошая, правильная, верная, даже почти не плакала, когда узнала, что мужа направляют на Дальний Восток…

## Глава 5

На следующее утро Павел проводил политзанятия. Его слушали, не отвлекались, не разговаривали. Это радовало и окрыляло молодого офицера. Он не был таким уж неучем в вопросах международного положения. Преподаватели в училище натаскали. Павел мог не знать последних новостей, исторических предпосылок, но самым важным владел и умел подать свои знания в живой и интересной форме.

Слушателей мало волновала война во Вьетнаме, события в Чехословакии годичной давности – он пробежался «по верхушкам». Назревающие выборы депутатов – событие всесоюзного масштаба, раз надо, значит, надо, эту тему он отразил прилежно.

Угроза из Поднебесной не какая-то мифическая, а самая настоящая – вот она, рядом. Павел рассказывал, как Мао, когда-то лучший друг Советского Союза, устроил культ собственной личности, развернул огромную страну с правильного пути и ведет ее в тупик. Боролся с «возможной реставрацией капитализма», с «внутренним и внешним ревизионизмом» – а фактически уничтожал личных врагов, укреплял собственную власть, которая и без того была безграничной. Мао давно отошел от подлинных марксистско-ленинских принципов, искал виновных в неудачах «Большого скачка», который закончился провалом, – экономику страны поднять не удалось. Политические оппоненты уничтожались решительно – ради этого и была задумана «культурная революция». Гонения на интеллигенцию, разгром общественных организаций – пионерии, коммунистического союза молодежи, – все это просто уничтожило культуру и образование, свело на нет скромные достижения во внешней политике. Мао решительно избавлялся от соратников по партии, обвинял их во всех смертных грехах, считал, что только он один достоин лидерства. Противники режима уничтожались вместе с семьями. Страна погружалась в атмосферу страха. Безжалостно чистились все эшелоны власти.

Классовая теория Мао доходила до полного абсурда. Цвела демагогия, «врагов пролетариата» искали везде, даже там, где их быть не могло. Зверствовали банды хунвейбинов – школьников и студентов. Эта молодежь с замусоренными мозгами сбивалась в отряды, выискивала подлежащих искоренению «демонов и ревизионистов». Несовершеннолетние молодчики врывались в дома врачей, служащих, университетских преподавателей, хунвейбины сами назначали виноватых, сами карали – зачастую на месте и безжалостно. Мао наделил их всеми правами. Жертв избивали, напяливали на них клоунские колпаки, заставляли лаять, идти по улице, согнувшись.

Газеты призывали убивать антимаоистов – «этих крыс, что шныряют по улицам». Распоясавшуюся молодежь, дуреющую от вседозволенности, окрестили «небесными воинами», пели им всяческие дифирамбы. Судопроизводство и уголовное право перестали существовать. Хунвейбинам предоставляли бесплатные поезда для поездок по стране, их наделяли полномочиями, подстегивающими бесчинства.

Наука и культура перестали существовать, уничтожались театры, закрывались книжные магазины. Молодчики громили старинные храмы и монастыри, сносили памятники культуры. Повалили часть Великой Китайской стены, а ее кирпичи отправили на постройку свинарников. Допускалась к продаже лишь единственная книга – цитатник председателя Мао, ее выпускали в разных версиях и с красивым оформлением. Сборники с ключевыми изречениями «великого кормчего» наводнили страну. Труды изучали, цитаты вызубривались наизусть – это разрешалось делать даже в рабочее время. Создавались кружки по изучению текста, считалось, что это не отвлекает от работы, а, наоборот, повышает производительность.

Самое абсурдное в этих преобразованиях – кампания по борьбе с сельскохозяйственными вредителями. Уничтожение воробьев, которые якобы поедали урожаи зерновых, стало пиком безумия. Население кричало, било в тазики, махало тряпками – все для того, чтобы напугать воробьев и не дать им сесть на землю. Утомленные птицы падали замертво. Мертвых воробьев сгребали в огромные горы – и это сумасшествие происходило по всей стране. Кампанию разрабатывали на самом верху, к ней призывал лично Мао Цзэдун. Всенародная охота за пернатыми достигла ошеломительных успехов. Попутно с воробьями извели и прочих мелких птиц. Урожаи слегка повысились, и КПК рапортовала о полной победе. Но остальных врагов (крыс, мух, комаров) меньше не стало. Исчез важнейший природный регулятор – расплодились гусеницы, саранча. По стране ударил голод, от которого умерли 30 миллионов человек. Кампанию свернули, быстро нашли виновных, среди которых, естественно, не значилось имя председателя Мао…

– Ничего себе, поохотились на воробушков… – присвистнул рядовой Филипчук.

– То есть доказали опытным путем, – подал голос Бабаев, – что польза воробьев для сельского хозяйства все же выше, чем вред.

– Именно так, Бабаев, – согласился Павел. – Вот что бывает, когда пироги печет сапожник, а сапоги тачает пирожник. В итоге им пришлось завозить в страну новых воробьев – покупали в СССР и в Канаде.

– Молодец, лейтенант, – похвалил замполит Писарев, – тебе удалось завоевать внимание аудитории. Правда, слегка отвернул от рекомендованных к изучению тем, но все равно оставался в русле. Молодец.

Физическая подготовка – марш-бросок по пересеченной местности. В ленинской комнате было куда уютнее! Бежали с полной выкладкой – кружок вокруг поселка по зимнему лесу. Павел не отставал, контролировал бойцов. И куда подевалось благожелательное отношение к новому командиру! Ноги проваливались в снег, скользили по наледи. Пот тек по лицам, солдаты тяжело дышали, недобро поглядывали на лейтенанта – лучше бы про воробьев рассказывал! Но никто не отставал, бежали плотно. Похоже, он задрал планку – ближе к финишу народ утомился, у самого заплетались ноги. Финиш был на плацу – выбегали еле живые, стряхивали с себя вещмешки, автоматы, упирали руки в колени, с трудом переводили дыхание.

С крыльца за действиями нового подчиненного наблюдал капитан Стрельцов, озадаченно чесал переносицу. Старшина Фролов удрученно качал головой – ну, нельзя же так, в самом-то деле…

– И как вам новый командир, товарищи бойцы? – улыбался Стрельцов.

– Нормально, товарищ капитан… – держался за живот Лузин. – Человек редкой доброты…

– Да, крайне редко ее проявляет… – отплевывался Терехов. – Мужики, надеюсь, это все? В наряд хочу, уж лучше китайцев гонять…

Ели за всю заставу, облизывали ложки. Многие бегали за добавкой. «Не наедаемся, бойцы? – улыбался Павел. – Ну, ничего, скоро ужин». «Чего он зверствует? – украдкой переговаривались между собой солдаты. – Мы ему что, ишаки? Ладно, молодой еще, неопытный, скоро пройдет, будет, как все. Но мы же повесимся за эти оставшиеся три месяца…»

После обеда – тактические занятия, стрельбы в овраге к востоку от поселка. Солдаты мрачные возвращались в казарму, падали без сил на кровати…


Дома появились новые шторы, потертый коврик на полу в зале – соседка отдала за ненадобностью. Настя что-то терла, подкрашивала подоконники масляной краской. А он сокрушался, что абсолютно нет времени ей помочь.

– Завтра в караул заступаем, – сообщил он в кровати интересное известие. – Придется тебе следующую ночку обойтись без меня.

– Ты бы поосторожнее на этой границе, Павлик… – шептала Настя, льнула к нему, наслаждалась такой короткой близостью. – Мне Надежда такие ужасы рассказывает… Да и поселковые в магазине судачат, не поймешь, где правда, а где вымысел… Что скоро китайцы придут и все такое… Мне страшно, Паша, я иногда выстрелы слышу…

– Не разговаривай ты с этой сплетницей, – рассердился Павел. – Злые языки какую только ересь не плетут. Да, отношения с Китаем сейчас слегка разладились. Но они уже десять лет такие, и ничего не происходит. Почему именно сейчас должно что-то случиться? Глупости, не слушай никого…

Но она боялась, каждое утро смотрела на него с неприкрытым страхом. Он уходил, целовал ее в губы.

Жизнь входила в колею, обретала ритм и смысл. Инструктаж, подготовка к боевому дежурству. Построение на плацу, все в белых маскировочных халатах, за спиной автомат со снаряженным магазином, в подсумке – еще три. Переносные радиостанции у каждого наряда, две немецкие овчарки – Лада и Аврора, воспитанные, сдержанные, очень умные и обаятельные.

Капитан Стрельцов прохаживался вдоль строя, изучал каменные лица солдат. Все должны быть морально готовы, никаких отвлекающих факторов, сосредоточиться только на службе.

«Приказываю выступить на охрану государственной границы Союза Советских Социалистических Республик! Действуйте, лейтенант Котов!»

Караульное помещение располагалось в складках местности недалеко от реки. Отсюда хорошо просматривался остров Атаманский, часть советского берега в обе стороны. При необходимости включались прожекторы. В каждом наряде – сержант и четверо бойцов. «Не считая поводырей», – подшучивали военные. Еще заслон на самом острове – два или три пограничника (увы, без средств связи).

Падал снег, наряды пропадали в полумраке. Каждые четверть часа оператор дежурной смены принимал доклады: в зоне патрулирования – никаких происшествий. Сил четвертого взвода вполне хватало, чтобы на сутки прикрыть границу. Наготове резервная группа из бойцов третьего взвода – для реагирования на чрезвычайные ситуации. Напряженность не спадала, чувствовалась во всем.

Всю ночь Павел был настороже, не смыкал глаз. Встречал и провожал наряды, выходил к реке, нервно курил, периодически приказывал включать прожекторы. Первое дежурство, никакого опыта, бездна ответственности…

Происшествие случилось незадолго до рассвета. Со стороны острова прогремела автоматная очередь. Затем, после паузы, вторая.

– Товарищ лейтенант, там что-то происходит! – сообщил дежурный оператор. – Двое наших на острове – Черемшин и Лупенко…

«Караул, в ружье! Все прожекторы развернуть на остров!»

Он обязан лично все выяснить. Пока еще подтянется группа быстрого реагирования… Все, кто находились в помещении, спешно натягивали полушубки, хватали оружие. Лузин, Модяну, Глобыш, Шагдаров, кто там еще…

Выстрелов больше не было, но группа под его командованием уже скатывалась к реке. Тропы протоптаны, неплохо освещаются. Солдаты выбегали на лед, растягивались в шеренгу – нельзя бежать толпой. «Коньки бы сюда, – мелькнула мысль, – вдвое быстрее бы добежали».

Лед припорошен снегом. Периодически его выдували ветра, иногда, в безветренную погоду, он скапливался снова. Бежать было трудно, скользили подошвы. Люди растягивались, но никто не роптал. Охнул Модяну, разъехались ноги, что-то сплясал, кинулся догонять сослуживцев.

Шестьсот метров до острова – три минуты фигурных катаний на льду. Берег приближался, невысокие заснеженные обрывы, кусты плотными пачками. Там должны быть тропы, протоптанные пограничниками… Свет от прожекторов становился мерклым. Кусты на берегу громоздились невнятной массой. Павел не чувствовал страха, только возбуждение. Это было первое в его жизни чрезвычайное происшествие…

Люди подбегали к острову, огибали камни, карабкались наверх.

– Рассыпаться, передвигаться короткими перебежками! – командовал Павел. Холод обжигал гортань, через слово приходилось кашлять.

– Да знаем мы, товарищ лейтенант, не в первый раз… – бормотал Шагдаров, помогая командиру взобраться на обрыв. – Нам еще весь остров пробежать надо – заслон на другой стороне…

Остров пробежали за несколько минут – семьсот метров, терпимо. И кто-то будет оспаривать практическую пользу марш-бросков? Мелькали проплешины голой земли на ветреной стороне, осталась сзади кучка строений. Впереди – лесистая масса, низкорослые деревья. Волосы взмокли под шапкой, дыхание сбилось. Солдаты бежали размеренной рысью, на открытых участках виляли, как зайцы. Видимо, имелся горький опыт…

За спиной остался лесок, пограничники выбежали к северному берегу. Пользы от прожекторов уже не было – слишком далеко. Бугры, комья глины, чахлая растительность на покатых спусках. И этот бесполезный кусок суши китайцы считают своим?

Бойцы залегали, поползли по-пластунски. С косогора кто-то поднялся, бежал навстречу, сгибаясь в три погибели.

– Не стреляйте, это я, Черемшин… Не вставайте в полный рост, ложитесь…

– Что за стрельбы тут у вас, Черемшин? Воробьев добиваете?

– Да если бы так, товарищ лейтенант… Это не я, это Лупенко, он там, левее, увидел кого-то… Говорит, несколько человек к острову бежали… Может, померещилось… Я на данном участке ситуацию контролирую, а он там, слева…

– Лузин, Глобыш, остаться здесь, рассредоточиться вдоль берега. Остальные – за мной…

Солдаты перебегали вдоль береговой полосы, смещались на северо-западную оконечность. Подмерзали ноги, руки в перчатках теряли чувствительность. А под шапкой и полушубком, наоборот, все сопрело.

В складках у маленького мыса уже кто-то возился. Свои – Бабаев первым добежал до Лупенко. Модяну остался за камнями, Павел с Шагдаровым съезжали в ложбину перед косогором. Позицию боец выбрал удачную, выложил склон жухлой травой, огрызками досок, фанерой – соорудил вполне приличную «лежку».

– Лупенко, что случилось?

– Товарищ лейтенант, да бес его знает… – растерянно бубнил рядовой, от волнения переходя на украинскую речь. – Лежу себе… Снег валит, темнота, лед рядом… Вижу, кто-то вылупился из темноты, вроде стоит. Потом еще один, третий, четвертый…

– Ох, Яшка, глаза велики у твоего страха, – сплюнул с досады Бабаев. – Почудилось тебе – может, во сне привиделось или с головой неладно, а мы в такую даль перлись.

– Да нет же, я что, слепой? – горячился пограничник. – Не первый раз замужем, я эту кухню уже наизусть… Все, как положено по уставу: стой, кричу, стрелять буду. Они отступили, пропали, в общем. Лежу дальше, не дышу, шарю во все стороны. А снег, зараза, так и валит… Снова кто-то мерцает, перебегает вроде. Кричу: стой, стрелять буду! А они шастают, то появятся, то пропадут. Издеваются, короче. Ну, я и стрельнул – в воздух, понятное дело. А они бесшумно так, шныряют, словно привидения, только пятна вижу… Снова очередью вверх… Вроде отошли, но кто их знает…

– Эх, Лупенко, не поспали мы из-за тебя, – проворчал Шагдаров. – А что, товарищ лейтенант, может, и привидения тут есть. Шаманы нанайские накликали – они тут иногда справляют свои обряды. У нас ведь тоже в Бурятии еще не всех шаманов ликвидировали, остались в глухих отсталых районах…

– Так, заткнулись, – приказал Павел. – Рассредоточиться – только ползком, прячьте от пуль свои ценности. Где ты их видел, Лупенко?

– Там, – кивнул боец. – А еще там… – показал он в другую сторону. – Танцевали на льду, супостаты, метров сорок до них было…

Неуютно становилось на душе. Кто такие эти «привидения» – двух мнений быть не могло. Что им мешало обойти остров с запада и в данную минуту подкрадываться сзади? Кто их сдержит – Бабаев? Павел забыл про холод, забрался на косогор, пристроился боком. Ветер стих, снег падал медленно, торжественно – как в новогоднюю ночь. Узкая протока в северо-западной части острова заметно расширялась. Если метрах в сорока они блуждали, значит, уже на советской территории.

Видимость была отвратительной. Прожекторы с советской стороны сюда не добивали – озаряли только лес на китайских сопках. Сквозь пелену вырисовывался китайский берег – невнятный склон. Он не видел, чтобы там кто-то двигался. Солдату могло показаться, но это вряд ли, не первый день на службе. Павел вглядывался в темноту, затаив дыхание, и сам не заметил, как начал приподниматься…

Очередь ударила со стороны вражеского берега! Ошарашенный, он повалился обратно. Несколько пуль пролетели над головой, две или три взрыли глину рядом, разбросали ее вместе со снегом. Простучала вторая очередь, что-то кричали его бойцы. Он сполз по косогору, ошеломленный, рука потянулась к кобуре, выхватила пистолет Макарова. Стоп, нельзя…

– Не стрелять! – крикнул он.

– Ага, а им, значит, можно? – проворчал Шагдаров.

Выходит, так! Автоматы продолжали стрелять. Противник засел на берегу. Но как их заметили? Бинокли, стереотрубы? Так и на снайпера можно нарваться, который уж точно не промахнется. Теперь стреляло целое отделение. Пули рвали косогор, ломали ветки кустарника.

– Не высовываться! – кричал Павел. – Отползаем!

Дыхание перехватывало. О смерти он не думал. Какая, к черту, смерть, когда такие дела творятся? Павел скатился в ложбину, переполз в соседнюю, укрылся за каменной глыбой. Эти черти совсем распоясались – перезарядили и снова поливали огнем. Он слышал, как они смеются, что-то кричат, наверное, получайте, проклятые советские империалисты!

– Все целы?

Вроде все, солдаты что-то ворчали, откатываясь от берега. В канаву к Павлу слез Бабаев: в одной руке автомат, в другой – шапка. Глаза сверкали в полумраке.

– Товарищ лейтенант, что за дела? Они же на поражение бьют! Почему мы не можем ответить? Мы на своей земле!

– По кочану, Бабаев… – Матерные слова рвались из горла, Павел с трудом заталкивал их обратно. – У нас строгий приказ: не отвечать на провокации! Это не мы придумали, а политическое руководство государства! Начнем стрелять – уже завтра же все извратят, представят, будто мы первыми начали, нагонят жути, и миллиард китайцев в это поверит! Представляешь, что начнется? Полезут, как саранча, только ядерной бомбой и остановишь. А китайцы сами, между прочим, в 1964 году атомную бомбу разработали…

Как в анекдоте: «На финско-китайской границе все спокойно». Не любил он подобные анекдоты, но, в общем-то, смешно. Не только песня, но и юмор помогают жить и строить…

– Что, бойцы, труханули? – крикнул он. – Все здесь? А ну, отзовитесь поименно!

Они неохотно выкрикивали свои фамилии. Лупенко, а также Лузин с Модяну тоже отошли. На китайском берегу продолжали постукивать автоматы, доносились лающие крики – китайцы радовались своей маленькой победе. Пограничники отползали, потом приподнялись, стали вламываться в кустарник.

Павла трясло от злости. Ну, и зачем здесь нужны пограничники, если они не могут достойно ответить? Он не имел права снимать пост, приказал Лупенко и Черемшину остаться, усилил заслон парой бойцов из прибывшей резервной группы и махнул рукой – все, домой. На этот раз бежать не было смысла, шли пешком, закуривали…

О случившемся немедленно доложили наверх. Других происшествий не было. Остаток ночи прошел спокойно. На острове тоже не стреляли, замерзшие бойцы несли службу. После рассвета их сменили. Потеплело, выглянуло солнышко.

Павел прибыл в штаб для отчета о прошедшем дежурстве. Из кабинета начальника заставы выскользнул бледный и смущенный лейтенант Морошко, облегченно перевел дыхание.

– Тебя словно розгами наказывали, – подметил Котов. – У себя Иван Терентьевич?

– У себя, – буркнул Морошко. – Только не в себе. Орет на всех и фикус матом поливает.

Последнее слово по телефону было не совсем цензурное. Капитан Стрельцов бросил трубку и исподлобья уставился на лейтенанта.

– Мне позднее зайти? – осторожно спросил Котов.

– Ладно, вползай, – поморщился Стрельцов, выскочил из-за стола и начал мерить шагами комнату. – Можешь не докладывать, я все знаю. Вели себя грамотно, молодцы, все живы, на провокацию не поддались. Теперь ты, лейтенант, обстрелянный гусь и тертый калач. На этом хорошие новости исчерпываются. Поступил приказ отвести пограничников с острова.

– Да ну, – не поверил Павел. – Почему? Свято место пусто не бывает…

– Приказ не из погранотряда и даже не из штаба пограничного округа, – отрезал Стрельцов. – О случившемся сообщили на самый верх, оттуда и пришло распоряжение отвести пограничников.

– Ну, если так… – Павел замялся. – Им, конечно, виднее… Стреляли конкретно на поражение, товарищ капитан. Мы еле увернулись. Сначала дефилировали вокруг острова, потом ушли к себе, дождались, пока к пограничникам прибудет подкрепление с офицером, и открыли плотный огонь. Это уже не похоже на провокацию…

– Тем не менее это провокация, – отрезал Стрельцов. – Разведка боем, так сказать. Теперь им ничто не мешает усугубить это дело, подтянуть людей, вторгнуться на остров, разбить там палаточный лагерь… Очень скоро они поймут, что мы оголили территорию.

– Но это будет явное нарушение границы.

– А когда их это останавливало? Но если есть такой приказ, то я должен подчиняться. Возможно, мы что-то не понимаем в большой политике. На самом верху принимаются только взвешенные коллегиальные решения… Будем ждать разъяснений и надеяться на лучшее. Продолжайте нести службу, Павел Константинович, для вас ровным счетом ничего не меняется. Завтра в 9 утра ждем вас на заставе, в 14.00 инструктаж, в 18.00 заступаете на суточное дежурство по заставе. В вашем ведении караул – знамя, ГСМ, охрана периметра. Ночная жизнь, так сказать…

– Но как же… – Павел колебался.

– Все идет по плану, товарищ лейтенант, – нахмурился Стрельцов. – Есть приказ усилить бдительность и проявлять максимум осторожности. Войска пограничного округа приведены в повышенную боевую готовность. Мотоманевренная группа Уманского погранотряда в любую минуту готова выступить. Удачи.

Ночь выдалась бессонной, день – не лучше. Он пришел домой ни жив, ни мертв, ноги едва волочились. Настя прыгала вокруг него, помогала раздеваться, жалобно смотрела в глаза.

– Что там происходит? – бормотала она. – Нам снова такое рассказывают… Я всю ночь как на иголках провела, днем психовала, хотела уже в часть бежать… Потом Оксана рассказала – это женщина из второго подъезда, у нее муж тоже лейтенант, взводом командует… Фамилия такая странная – Мурашко или что-то в этом роде, – что муж забегал на обед, видел тебя в добром здравии… Я и не пошла, но все равно весь день нервничала…

– Вот и правильно, что не пошла, – похвалил Павел. Глаза слипались, он отключался. – Все нормально, дорогая, просто эти китайцы такие шебутные, неугомонные…

– Да ты просто овощ, – ужасалась Настя, таща его в комнату.

– Так точно, веселый овощ… – он нашел в себе силы чмокнуть ее в волосы.

Он что-то жевал – через силу, с усилием проглатывал, – только чтобы не обидеть жену, – готовила же, старалась. На колени вскарабкался котенок – такое ощущение, что подрос за трое суток, тяжелый такой стал. Приветливо мяукнул, свернулся клубочком и уснул. «Вот и мне бы так», – подумал Котов.

Настя что-то щебетала – про завтрашний поход в магазин, что «Григорий Иванович» больше не гадит, она добыла старый эмалированный тазик, котенок его страшно полюбил и теперь ходит только в него. Зато сколько грохота при каждом посещении такой уборной!

## Глава 6

Павел проснулся, с опаской открыл глаза, глянул на часы, которые перестал снимать даже в душе. Начало девятого. Солнце еще не встало, рассвет благополучно прогонял ночь. Небо было ясное, значит, предстоял солнечный день. Предыдущий прошел в тумане, так хоть этим насладиться. Ночью не беспокоили, значит, на заставе все штатно, китайцы не лезут. И вообще, приятно просыпаться самому, а не по зову будильника…

Настя гремела на кухне, готовила завтрак. Он подкрался к ней сзади, обнял за плечи. Она фыркнула:

– Можно подумать, я не слышала, как ты подходишь. У меня идеальный слух, к сожалению, не музыкальный. Иди, чисти зубы, у нас яичница… с хлебом. Прибежишь днем – будут щи. Не прибежишь – сама съем.

– А вечером?

– Пока не придумала. Возможно, суп с котом, уха из петуха или гуляш по коридору…

В дверь забарабанили, Павел вздрогнул, кинулся открывать. Хорошо хоть не в трусах выскочил на лестничную площадку! Рядовой Филипчук подпрыгивал от нетерпения, запыхался, шапка с кокардой набекрень.

– Товарищ лейтенант, меня за вами послали! – выпалил рядовой. – Там китайцы чудят, и товарищ капитан приказал всем офицерам быть на месте!

– Что такое, Филипчук? Вроде не стреляют… – Павел заскрипел зубами. Накрылась ржавым тазиком глазунья с хлебом.

– Так это самое… – Филипчук вытягивал шею, чтобы разглядеть Настю у Павла за спиной – она вышла вслед за ним, непричесанная, в кухонном фартуке поверх домашнего халата. – Ага, доброго вам утречка, Настасья Игоревна… – боец замешкался. – Так они без оружия, но много их… На остров не входили. Сначала на своем берегу стояли, потом на лед вышли, совещались – видно, собрание выездное проводили. Ну, я и побег… Ребята, кстати, неслабые. Обычно маленькие, дохленькие, а эти прямо крепкие такие, гвардейцы, мать их… Простите, Настасья Игоревна…

– И что застыл, как в почетном карауле? – разозлился Котов. – Сказал и беги, сам дойду, дорогу знаю. Ждешь, пока чаем напою?

– Ну, тогда я руки в ноги… – он развернулся и загромыхал по лестнице.

– Поешь, пожалуйста, – взмолилась Настя, – ну, хоть на бегу, все равно же одеваться будешь.

Он что-то хватал, пока натягивал на себя одежду, обжигал горло горячим чаем, прыгал на одной ноге, пытаясь попасть второй в штанину. Полушубок, портупея, ушанка.

Настя, побледневшая от волнения, мельтешила рядом, что-то бормотала: она уже устала жить в страхе эти несколько дней. Что у вас происходит, черт возьми?! У нее уже мурашки на ногах рвут колготки! Он смеялся, нарочно делал беззаботный вид, уверял, что все штатно, такая уж неспокойная служба им выпала. Что ужасного может случиться на границе с братским государством?

Он пулей пролетел жилой городок, заставу. Не так уж много народа – часть личного состава – на занятиях, другие – в карауле. Из казармы высунулся дневальный Лапшин, махнул рукой, мол, все там, на речке развлекаются. Часть его ребят находились у берега, человек восемь, что-то энергично обсуждали, махали руками. Ну, ей-богу, болельщики на стадионе! Павел подлетел, запыхавшийся. Все бойцы без оружия – автоматы сдали еще вчера, вернувшись с боевого дежурства.

– Здравия желаем, товарищ лейтенант! Как оно? – непринужденно поздоровался Бабаев. – Полюбуйтесь, какая интересная ситуация. Сейчас что-то будет… Поможем?

– Стоять на месте, – приказал Котов. – Если все станет плохо – грамотно среагируем.

На остров в этот день китайцы не заходили. Группа человек в пятьдесят обошла Атаманский с западной стороны и в данный момент находилась на льду. Китайцы блуждали кучками, разговаривали между собой, смеялись. В форме и маскхалатах никого не было, возможно, военных переодели в гражданское, замаскировали под «возмущенную китайскую общественность».

Особняком мялся фотограф в треухе, делал снимки. Одеты тепло – бушлаты, пальто, меховые шапки. В основном молодые, здоровые, крепкие. Они неторопливо смещались к югу. Шли уверенно, давили массой.

Напротив них, у советского берега, стояла жиденькая цепочка пограничников в светло-песочных полушубках – отделение второго взвода лейтенанта Морошко. Видимо, бодрствующая и отдыхающая смена караула. У них были автоматы, но не станешь же применять оружие по безоружной толпе? Больше ничего – ни дубин, ни рогатин.

Станислав Морошко находился там же, он нервничал, что-то крикнул своим – очевидно, приказывал воздерживаться от применения оружия. Рука поглаживала кобуру с «макаровым». Лейтенант махнул рукой – все на лед. Пограничники выходили на реку.

Посягательство было явным и преднамеренным – нарушители не могли не знать, что они уже на советской территории. Группа медленно двигалась навстречу толпе. Психологический эффект был налицо: их больше, нас меньше…

Толпа остановилась посередине русла. Китайцы неприкаянно блуждали. Несколько человек во главе толпы что-то кричали с оскорбительными нотками, размахивали книжками. Присмотревшись, Павел удостоверился – действительно книжки в темно-красном переплете, пресловутые цитатники Мао – настольная «библия» каждого китайца.

Пограничники проявляли выдержку, и через пару минут произошла «встреча на Эльбе». Поначалу все было мирно, из толпы вышли двое – на удивление рослые, в меховых шапках с опущенными «ушами», стали что-то внушать лейтенанту, тыкали в нос своими красными книжицами. Морошко сдерживался, отвечал односложно, показывал на дальний берег, просил уйти, дескать, вы перешли государственную границу. И вообще, шли бы вы подальше. Китайцы разгорячились, стали оскорблять офицера, видимо, знали несколько «ходовых» русских слов. Пограничники подходили к командиру, чтобы морально поддержать.

– Хромает у китайцев воспитание, – неодобрительно проворчал Филипчук. – Ох, хромает…

– А кто воспитывал-то? – фыркнул Шагдаров.

Солдаты засмеялись. Павел раздраженно поморщился – не до смеха сейчас. Толпа пришла в движение, стала приближаться. Какое-то мутное серое болото – все, как один, настроены на одно.

– Коллективный разум и единство духа, – сумничал подтянутый рядовой Локтионов. Он тоже был из Новосибирска, учился в тамошнем университете на математика, но что-то случилось, учебу пришлось прервать и в один знаменательный день прибыть в военкомат.

– Лишь бы перегаром не отдавало единство духа, – проворчал Бабаев. – А что, товарищ лейтенант, в прошлый раз, когда сцепились, от них здорово разило…

Долговязый житель Поднебесной схватил лейтенанта Морошко за грудки, оттолкнул, бросил в лицо бранную фразу. Офицер отлетел на пару шагов, но устоял. Зароптали солдаты вокруг Павла. На льду в трехстах метрах от берега стало напряженно. Советские солдаты тоже кричали, грозили кулаками. Кто-то выбросил вперед согнутый локоть – жест весьма красноречивый. Морошко делал знаки своим подчиненным – оставаться на месте, он справится!

– Ну, все, – вздохнул Бабаев. – Цитаты обсудили, перешли на личности. Сейчас начнется. Что делать, товарищ лейтенант?

– Снимать штаны и бегать, – процедил Котов. – Без команды – стойте, где стоите.

– Так кипим же, – буркнул крепыш Глобыш. – Пельмени уже можно засыпать…

– Вот стоим и молча кипим…

Да какого черта – все заранее было спланировано! Не для того хунвейбины сюда вылезли, чтобы просто так убраться! По сигналу толпа пошла вперед, лейтенанту Морошко перепало скользящим ударом, он схватился за ухо. Его солдаты ломаной шеренгой начали движение, приготовили приклады к бою. Разгорелась мощная драка – дикая и беспощадная! Мельтешили кулаки, взлетали приклады, орали люди. Морошко недолгое время пытался обуздать людей, но эту стихию уже нельзя было остановить! Он покатился кому-то под ноги. Китаец потерял равновесие, треснулся носом об лед, а в следующую секунду офицер уже пинал его ногами.

– Ну, что, бойцы, вперед! – ахнул Павел. – Разомнемся, покажем, как надо!

Десять человек кинулись вниз по извилистым тропкам, высыпали на лед. Рядового Черемшина закружило, как балерину, но он справился с ситуацией, засеменил дальше.

– Быстрее, мужики, не успеем! – кричал Филипчук. – Товарищ лейтенант, подгоните их!

– Вот так, без инструктажа и касок! – хохотал сержант Сычев, до армии окончивший строительно-монтажный техникум и успевший поработать мастером на стройке.

Доказывать начальству было некогда, да и глупо. Своих же бьют! Бойцы бежали на выручку второму взводу. Тот отступал под натиском превосходящей толпы.

Ребята умели драться – рослые, накачанные, но преимущество противника было налицо – их давили числом. На каждого солдата набрасывались по двое-трое. Другие обходили сзади.

Потасовка была отчаянной. Морошко снова получил по голове, крикнул, чтобы отходили. Помощь пришла своевременно. Морошко защищался двумя руками, пятился. Пистолет он так и не вытащил, да и правильно. На него наскочили два скалящихся молодчика, орали, наносили удары. Пятился ефрейтор, вяло отбиваясь, кровь капала с губы. Другой отходил, пошатываясь, держался за живот.

Десять человек в светлых полушубках с ходу врубились в толпу. Дикий ор воцарился над скованными льдом водами. Китайцы, недовольно крича, стали пятиться. Но сзади на них напирали другие. Получилась куча-мала.

На Павла набросился молодой китаец в треухе. Выпала из его кармана красная книжица, раскрылась, «рассыпав» мудрые изречения. Он сам же и наступил на собственное чтиво, впал в замешательство. Павел оттолкнул его, стал пробиваться к командиру второго взвода, оказавшемуся в трудной ситуации. Кулаками приходилось молотить налево и направо. Бросился наперерез невысокий китаец с глазами-щелочками. Руки в перчатках, кривая улыбочка до уха. Сделал обманное движение – Котов повелся, кулак пропорол пустоту, и в тот же миг лейтенант получил затрещину. В голове забренчало, как в старой бабушкиной шкатулке. Сознание осталось на месте, жар ударил в голову. Ну, ты нарвался, гаденыш! Павел отбил левой рукой очередной удар, а правой двинул так, что хрящ захрустел в суставе. Кулак пробил толстый бушлат, погрузился в живот противника. У китайца перехватило дыхание, глаза полезли из орбит. Он закашлялся, согнулся, жалобно завыл. Но жалости не было. Павел добавил по зубам, хорошо что рука в перчатке, не так больно. Противник повалился, его начали топтать свои же.

Бабаев месил крупного китайца в телогрейке. Фантазии у бойца хватало: сначала пробил солнечное сплетение, а когда противника согнуло, натянул ворот фуфайки ему на голову. Бить после этого было легче. Создавалось впечатление, что для Бабаева важнее процесс, а не результат.

Как-то стихийно образовался ударный клин – несколько бойцов, молотя прикладами, рассекли толпу. Китайцы отваливались с разбитыми лицами. Автоматчиков на флангах поддерживали товарищи, не давали противнику зайти сзади.

– Получайте, суки! – орал ефрейтор Терехов. – Будет вам ледовое побоище!

Пробиться к Морошко оказалось непрос-то – он находился в самой гуще. Шапку лейтенант не потерял, на глаза из-под нее сочилась кровь. Он неуверенно держался на ногах, пытался отбиваться, но руки слабели.

Павел поддал кому-то в бок, другого пнул по коленной чашечке. Подхватил лейтенанта под мышки, потащил назад. Дикий вопль откуда-то сбоку, он не успел среагировать, да и не потребовалось. Раскрасневшийся боец из взвода Морошко долбанул лихача в висок прикладом, и тот покатился по льду, делая впечатляющие кувырки.

– Спасибо, – пробормотал Павел.

– Зачет автоматом, товарищ лейтенант? – засмеялся пограничник, видимо, тоже бывший студент.

Вот именно – автоматом. Павел вытащил избитого офицера из гущи борьбы, оставил на льду, кинулся обратно.

Китайцев было больше. Пограничники отступали под натиском, но продолжали драться, как львы.

– Товарищ лейтенант, у меня уже сил не хватает, чтобы их бить… – хрипел рядовой Глобыш, орудуя массивными крестьянскими кулаками. – Они не кончаются, суки, откуда только берутся, от сырости, что ли…

Лед был забрызган кровью, ее размазывали сапогами, упавшими телами. Если кто-то падал, вокруг него мгновенно валились другие – спотыкались, грохались об лед.

– Сволочь, он мне губу рассек! – возмущенно надрывался Локтионов, прижимая перчатку к ране. Второй рукой он умудрялся эффективно отбиваться.

– А что ты хотел, Саня? – хохотал Бабаев. – Это тебе не интеграл взять! Осторожно, к тебе дракон сзади подкрадывается!

Но нет, все в порядке, Лузин подсечкой сбил заходящего в тыл солдата НОАК, тот шмякнулся на пятую точку, завыл.

Горстку людей не только теснили, но и окружали. Силы таяли. Никто не заметил, как на лед со стороны косы, за которой был съезд к реке, вывалился двухтонный «ГАЗ-63» с деревянными бортами, приписанный к заставе, и помчался к месту событий. Затормозил метрах в пятидесяти. Через борт переваливались солдаты 3-го взвода Курочкина, вернувшиеся с кросса, с ними сам лейтенант.

Из кабины выпрыгнул капитан Стрельцов в расстегнутом полушубке. «Прекратить драку!» – проорал он. Но это была пустая формальность – стихия уже разгулялась. Стрельцов махнул рукой: пошли, пехота! И свежее подкрепление с матом и улюлюканьем помчалось в драку. Приунывшие было солдаты воспряли духом, в уставшие мышцы возвращались силы.

Потасовка вспыхнула снова. Китайцы пришли в замешательство, стали отходить. По одному, по двое они покидали толпу, бежали, хромая, к своему берегу. Кого-то рвало. И вот уже вся орда не выдержала, развернулась, стала отступать – поначалу сохраняя подобие строя. Но потом призывно засигналил водитель «ГАЗа» – решил помочь товарищам. Пограничники расступились, и он, газуя и сигналя, рванул вперед под восторженные крики товарищей. Поступок был явно «на шару», вряд ли он собирался кого-то по-настоящему давить, но паника в рядах противника усилилась.

Китайцы уже не пятились, а бежали врассыпную, оглашая паническими криками русло Уссури. Двое зазевались, но успели выпрыгнуть из-под колес. Пограничники с победными криками побежали за машиной, но это было уже лишнее – деморализованный враг уходил восвояси.

– Наголову разбили! – смеялся Филипчук, гордо сияя фонарем под глазом. – Как шведа под Полтавой!

– Эх, оркестр бы сюда! – гоготал Локтионов – он уже позабыл про свою раздувшуюся губу. – Или трио гармонистов хотя бы!

– А вы молодец, товарищ лейтенант, – сообщил, отдуваясь, Бабаев. – Знатно бились, уважаем… А помните, нас в детстве учили: нельзя накопившиеся вопросы решать кулаками, мол, это не поможет, надо действовать только словами…

– С этими тварями только так! – Бабаев потряс содранным в кровь кулаком. – Приходите еще, мы вас чаем угостим!

– Ну, все, довольно, товарищи солдаты, довольно, – улыбался капитан Стрельцов, отряхивая снег с шапки, побывавшей на льду. – Размялись, провели дополнительное занятие по физической подготовке – пора и по домам, как говорится… Алло, застава, все на выход!

Пограничники побрели по льду на свой берег. Сильно пострадавших не было, но многим перепало основательно. Лейтенанта Морошко приходилось поддерживать – у него разъезжались ноги и никла голова. Незнакомый темноволосый товарищ в полушубке увлеченно щелкал фотоаппаратом «Зоркий-4» – снимал возвращающихся бойцов, потом, лихорадочно передергивая затвор, стал снимать дальний берег, фигурки людей разбитого воинства. Китайцы уходили, волокли пострадавших, многие хромали, держались за животы.

– А вы кто такой? – спросил Павел.

– Рад познакомиться, – мужчина заулыбался, закрыл футляр и протянул руку: – Петровский Николай Анисимович, фотограф и кинооператор из Уманского погранотряда. Отвечаю за фотодокументирование пограничных инцидентов. Еще и камера есть, – он повернулся боком, демонстрируя портативную кинокамеру, висящую на ремешке. – Прибыл на заставу со своим непосредственным начальником – капитаном Буевичем из Особого отдела. Так что разрешение на съемку имеется.

– Вы, наверное, неплохо отвели душу, – догадался Котов.

– Да, это было нечто. К сожалению, не мог к вам присоединиться – другого рода служба, знаете ли. Запечатлел во всех подробностях ваше сражение. Вы хорошо смотрелись, фотогенично так… Если хотите, сделаю вам фотографию на память. Да и природа у вас красивая, – рассмеялся Петровский, – река, просторы, дух захватывает от этой идиллии. Не то что у нас в отряде – только лес да забор автотранспортного предприятия. Кстати, у вас кровь на виске, и синяк под глазом начинает набухать – не бережете вы себя…

В медсанчасти в этот день было людно и весело. Солдаты возбужденно переговаривались, демонстрировали свои «раны». Медсестры врачевали ссадины и припухлости, поили пострадавших обезболивающими таблетками. Нескольким воякам потребовалась перевязка. Серьезно пострадал один лейтенант Морошко – его положили в санчасть с подозрением на сотрясение мозга. Он выглядел контуженым, передвигался вяло, временами терял ориентацию.

«Разбор полетов» в кабинете Стрельцова был недолгим. Помалкивали лейтенанты Орехов и Курочкин. Замполит Писарев с интересом поглядывал на Павла – тому уже замазали зеленкой царапины. Но украшение под глазом прикрывалось только ладонью.

Капитан Стрельцов, отделавшийся в драке оторванным погоном на полушубке, мрачно перелистывал бумаги. В углу на стуле пристроился командированный особист из погранотряда – с вытянутым неприметным лицом. За все время короткой беседы он не проронил ни слова.

– Не буду вас задерживать, товарищи офицеры, – сказал Стрельцов. – Все понятно, лишних слов не требуется. Нарушителям дали достойный отпор, но не вижу повода для праздничного банкета. Они не уймутся, сегодняшнее побоище их еще сильнее подстегнет. Плотность провокаций начинает зашкаливать. Раньше – раз в месяц, потом каждую неделю, а сейчас практически каждый день что-то да происходит. На нашу территорию лезут, как к себе домой. Тотальная пропаганда приносит плоды – наши бывшие братья убеждены, что мы захватили их землю и ее надо возвращать. Это чирей, который набухает и скоро прорвется. Причем прорвется именно у Атаманского, в зоне ответственности нашей заставы. Данные вылазки – демонстративно, без оружия – обманывать не должны. Нашу бдительность пытаются притупить, отвлечь внимание от чего-то более серьезного.

Согласно информации, доставленной товарищем Буевичем, вблизи границы продолжается концентрация войск НОАК. Информаторы сообщают, что в пограничной зоне, примерно в километре от Уссури, развертывается до батальона пехоты, прибыли минометы, устанавливаются батареи 45- и 85-миллиметровых орудий. Не хочется думать о плохом, но положение серьезное. Наша застава может выставить не более восьмидесяти человек – если забыть тот факт, что бойцы прикрывают и другие участки. У нас несколько единиц автотранспорта, один БТР, несколько пехотных пулеметов Калашникова, переносные «РПГ-7» и отделение станковых гранатометов «СПГ-9». На соседних заставах – «Куликовских сопках» и «Богучанской» – положение такое же. Заставы предупреждены, они могут оказать содействие легкой бронетехникой и личным составом.

Мы должны быть в полной готовности, товарищи офицеры. Хочется верить, что тревога ложная – китайцы побряцают оружием и уберутся, но на всякий случай следует быть готовым ко всему. Разумеется, я далек от мысли, что они отважатся на полномасштабное вооруженное вторжение, но инциденты с применением огневых средств возможны. На всякий случай я бы проработал пути эвакуации мирного населения из жилого городка.

– Вы же не думаете, Иван Терентьевич, что они будут обстреливать жилые дома? – нахмурился замполит.

– Не знаю, Михаил Евгеньевич. Все происходящее напоминает сумасшедший дом – давайте уж без обиняков. Не могу избавиться от ощущения, что мы столкнулись с коллективным помешательством наших «меньших братьев». Они словно натаскивают себя, доводят до исступления – сегодня на льду мы это прекрасно видели. Они будут лезть, пока не получат по шапке. На что способны китайцы в таком состоянии, мы не знаем. С сегодняшнего дня приказываю усилить наряды и смотреть во все глаза…


– Скажи на милость, что опять случилось? – воскликнула Настя, втаскивая его за грудки в полутемную прихожую. – Я слышала от соседей, что драка была, но вроде без выстрелов, бегала в часть, но меня не пустили. Что произошло, Паша? Чем все кончилось?

– Они поженились, – хмыкнул Павел. Настя включила свет в прихожей и ахнула:

– Мамочка дорогая, кто тебя избил?! Куда ты влез, горе мое луковое?

– Это синяки от солнечных ударов, – шутливо отбивался Павел. – Я Родину защищал, дорогая. На нее сегодня вероломно покушались.

Она стаскивала с него одежду, щепетильно ощупывала, потом стирала зеленку, намазывала новую, сокрушалась, что вышла замуж за такое хулиганское недоразумение! Неужели с людьми, приходящими с той стороны, нельзя разговаривать без кулаков? Что за привычка по малейшему поводу распускать руки? Как его начальство терпит? Он отворачивался, пряча улыбку, терпел медицинское вмешательство. Потом успокаивал, доказывал, что хуже сегодняшней драки ничего не будет, китайцы все поняли, ушли побитые и пристыженные, больше не сунутся…

## Глава 7

В субботу 1 марта на заставе был парково-хозяйственный день – как и каждую субботу в Вооруженных силах. Занятия не проводились. Часть личного состава несла боевое дежурство, остальные занимались хозяйственными делами. На дальнем берегу Уссури было подозрительно тихо. С наблюдательных постов докладывали: на китайской стороне все спокойно, изредка появляются патрули с автоматическим оружием, засекли пару аналогичных наблюдательных точек: китайцы с оптическими приборами разглядывают советскую территорию. Было не по себе. Все происходящее напоминало затишье перед бурей.

После обеда капитан Стрельцов вызвал Павла к себе.

– В 18.00 заступаешь на суточное дежурство по заставе, лейтенант. За два часа до наряда пройдешь инструктаж, потом можешь сбегать домой. Отвечаешь за все наше хозяйство.

– Слушаюсь, товарищ капитан, – козырнул Павел. – А разве не Курочкин должен заступать?

– Вот вместо него и пойдешь, – огорошил начальник заставы. – Отравился наш Курочкин. Еда не приходит одна, как говорится. Непонятно, что съел, но пучит человека, в медсанчасти напоили таблетками и домой отпустили. Может, обойдется, встанет в строй. Так всегда и бывает… – Стрельцов досадливо щелкнул пальцами, – когда не надо, все здесь. А когда надо – хрен кого добудешь. Морошко болен, Курочкин занемог, замполита завтра в отряд вызывают – в связи с назревающими выборами. Понимаю, что это важно, знаковое политическое событие, но все же так оголить ответственный участок… В общем, служим за себя и за того парня, уяснил, лейтенант?

Ночь на заставе прошла спокойно. Пограничные наряды уходили, возвращались, солдаты грелись у печки, урывками спали. Дежурные с наблюдательных постов докладывали о подозрительной тишине на территории сопредельного государства. Вроде есть там кто-то, таращатся из темноты сотни злобных глаз – аж мурашки бегут по коже. Но никаких провокаций, все тихо.

В девять утра – досадное ЧП, по счастью, не связанное с притязаниями на советскую территорию! Рядовой Бабаев ушел ночью в самоволку, пробрался в поселок, пробыл там три часа и перед рассветом вернулся в казарму! В поселке его и засекли, телефонировали дежурному на заставу.

Котов схватился за голову – пропади он пропадом, этот Бабаев! Не может без выкрутасов! Лейтенант кипел от злости, оставил пост на несколько минут, побежал в казарму.

Старшина Фролов смущенно отворачивался, делал вид, что он вообще не в курсе. Павел припер дневальных к стенке, потребовал ответа: когда ушел? Когда вернулся? Те отворачивались – сдавать товарища не принято. Ничего не видели, ничего не слышали. Мало ли что могло произойти? А вдруг дневальный на тумбочке отвернулся, в этот момент кто-то и проскочил? А когда Бабаев возвращался, тоже отвернулся или в туалет по-быстрому вышел? Вы же умный, товарищ лейтенант, сами придумайте что-нибудь…

В Советской Армии своих не сдавали. Будь проклята эта круговая порука! Ложное чувство товарищества – вот что это такое!

Павел выгнал из ленинской комнаты всех посторонних, приказал доставить Бабаева. Где он прячется, этот злостный нарушитель дисциплины и воинских уставов? Нечего прятаться, все равно найду! Все тайное становится явным!

Бабаев втерся в ленинскую комнату как-то бочком, смущенный и подавленный. Не ожидал такого провала. И кто сдал? Какой-то не в меру глазастый мирный житель, которому спать полагалось в тот момент.

– Рассказывай, – потребовал Павел. – И даже не рассчитывай на снисхождение. Куда ходил? За спиртным?

– Побойтесь Бога, товарищ лейтенант, – забормотал боец, – за каким спиртным, что вы такое говорите? Вы еще в шпионской деятельности меня обвините. Мы же люди ответственные, понимаем, что сейчас время тяжелое, все должны быть наготове, выпивать нельзя…

– Куда ходил? – перебил Павел. – Не заставляй меня впадать в бешенство. Вот влеплю синяк для симметрии и не посмотрю, что это не воспитательный метод.

Пограничник поежился. Что такое кулак молодого лейтенанта, он уже видел в недавней драке с китайцами.

– Баба у меня в Нижней Масловке, что тут непонятного, товарищ лейтенант… – боец стыдливо опустил голову. – К ней и сбегал на пару часов, ну, так просто… У нас ничего с ней нет. Она бухгалтером работает при механической мастерской, давно в разводе, сама из Уссурийска…

– Подожди, – нахмурился Павел. – У тебя же в Бикиновке баба… хорошая знакомая.

– Так Бикиновка где? – вздохнул гулена. – Бикиновка далеко, туда не набегаешься. У меня и в Новосибирске парочка есть, но это совсем далеко… Не виноватый я, товарищ лейтенант, – взмолился боец. – Ничего у нас с Зинкой нет. Знаки мне вчера делала из-за забора, мол, ждет, почему бы не забежать в гости? Ну, я и сбегал…

– Да, я понял, это было «просто так», – язвительно сказал Павел. – Вы просто друзья. Иногда гуляете, целуетесь, вступаете в интимные отношения, но – чисто по дружбе, потому что все друзья так делают. А так между вами ничего нет, и как я мог подумать?

– Ну, да… – Бабаев окончательно сник.

– А если война, Бабаев? Заставу поднимут в ружье, отправят Родину защищать, а тебя не будет, потому что ты с бабой прохлаждаешься, с которой у тебя ничего нет.

– Так я же на минуточку, товарищ лейтенант…

– Твоя минуточка растянулась на три часа. А это уже практически дезертирство.

– Да какое дезертирство, товарищ лейтенант? Самоволка это, всего лишь самоволка, я же читаю уставы…

– Шибко умный? Ну, хорошо, Бабаев, пусть будет самоволка, преднамеренное оставление части.

– Только не на губу, товарищ лейтенант! – взмолился пограничник. – Куда угодно, хоть десять нарядов, но только не на губу! А если правда война? Все на фронт, а мне – по камере метаться да с «гансами» из комендатуры собачиться?

Парень был прав: все – на «фронт», а этому гусю – безмятежное существование в одиночной камере? Павел с ироничной усмешкой смотрел на провинившегося бойца.

В ленинскую комнату украдкой заглядывали пограничники, сочувственно поглядывали на «залетевшего» товарища. Сам виноват! Главное – не то, что совершил, а то, что попался!

– Ладно, рядовой Бабаев, – подумав, процедил Котов, – будет у тебя, как говорили в войну, шанс искупить свою вину перед Родиной. На гауптвахту ты обязательно поедешь и отбудешь по полной мере трое суток. Считай, что наказание отсрочено на неделю. А сейчас – марш выполнять свои служебные обязанности! И не надейся, что я забуду!

– Ладно, товарищ лейтенант, хоть так, и то хлеб… – Бабаев морщился, оценивал перспективы. Потом опомнился, вскочил, приняв стойку: – Разрешите идти?

– Ты еще здесь?

Павел вернулся на пост со смешанными чувствами – ладно, он еще сделает из этого тунеядца отличного солдата! Никаких происшествий за время его отсутствия не было.

А через час началось! В 10.30 утра пост наблюдения доложил: на китайской стороне отмечена активность. Группы вооруженных лиц переправляются по протоке на остров Атаманский! Они разбиваются на две группы: первая в количестве примерно 18–20 человек занимает остров, преодолевает его северную часть, покрытую растительностью, выходит на открытое пространство. Это солдаты регулярного подразделения НОАК – маскхалатов нет, но одеты по форме – бушлаты, ушанки, утепленные штаны, вооружены стрелковым оружием. Есть ручные гранатометы и пара переносных пулеметов Калашникова.

Вторая группа – более многочисленная, но на вид без оружия – обогнула остров с запада и в данный момент находится на льду примерно в пятидесяти метрах от высокого западного берега острова!

Как-то сухо стало в горле. Павел немедленно доложил по инстанции. Советских пограничников этим утром на острове не было – дважды за ночь патрули курсировали вдоль южного берега, подчиняясь приказу: на остров – ни ногой. Патрули ушли, прибыли чужаки – и явно не на праздную прогулку…

Примчался взволнованный капитан Стрельцов, полез с биноклем на наблюдательный пункт. День был практически ясный, солнце пряталось за разреженной облачной дымкой.

К западу от острова виднелись фигурки людей. Они ничего не делали, просто блуждали по ограниченному пространству. На острове тоже присутствовали люди. Они демонстративно показывали себя, ходили взад-вперед.

– Застава, в ружье! – скомандовал Стрельцов.

– Товарищ капитан, а как же я? – растерянно бормотал Котов. – Может, оставим дежурить кого-нибудь другого – старшину Фролова, например…

– Отставить, Котов! – отрезал Стрельцов. – Ваше место здесь, несите службу, принимайте донесения и координируйте действия. Справимся без вас – не впервой. Вы все поняли? Пост не покидать. Лейтенанта Орехова ко мне!

Уже спешил, дожевывая на ходу, командир первого взвода. Бежали солдаты с «АК-47», строились в защищенной от неприятельских глаз ложбине. Спешил оперативник Особого отдела Буевич и сопровождающий его кинооператор Петровский. У последнего на груди висел фотоаппарат в футляре, по бедру стучала зачехленная кинокамера. Рычал автотранспорт. Отправлять на разбирательства все силы было неразумно.

В 10.45 на перехват нарушителей выступила тревожная группа в количестве двадцати пяти человек – на бронетранспортере и «газике». Состав группы был смешанный – два офицера, бойцы 1-го и 4-го взводов. Прикрывать с тыла должны были 12 солдат во главе с сержантом Покровским. Но все не слава богу! Грузовик «ГАЗ-63» встал, не доехав до реки. Пришлось задержаться – шофер полез под капот ликвидировать неисправность с приводным ремнем, солдаты галдели в кузове. Покровский костерил водителя, тот оправдывался – с вечера все работало, что поделаешь, техника не новая. За три минуты он все исправит…

Именно эта поломка, как выяснилось позже, и спасла жизнь бойцам Покровского. Но об этом тогда никто не подозревал.

Тревожная группа достигла середины реки. Стрельцов приказал остановиться. Солдаты спрыгивали с брони, выбирались из салона «газика», куда набились как сельди в бочку.

– Слушай мою команду! – гремел над рекой командирский голос начальника заставы. – Петровский, Буевич, сержант Дубровин и шестеро солдат – со мной! Лейтенант Орехов, сержант Сычев и все остальные – на остров вытеснять нарушителей! Оружие применять только в крайнем случае! Где Покровский с его людьми, мать их? – он всматривался в очертания советского берега, но там никого не было.

– У них, кажется, машина сломалась, товарищ капитан, – сказал Сычев. – Я слышал, как Покровский матерился. Отремонтируют – догонят. А нет, так пешком прибегут.

– Безобразие! – ругнулся Стрельцов. – Почему за техникой не следите? Что за безалаберность, черт возьми! Ладно, пошли. Эй, в броне! – крикнул он высунувшемуся из люка командиру экипажа: – Приготовиться, огонь открывать только по команде!

– Есть, товарищ капитан!

Группа из тринадцати человек с Ореховым и Сычевым двинулась к острову, растягиваясь в цепочку. Автоматы не снимали, шли уверенно. Стрельцов на глазок оценил расстояние до юго-западной оконечности острова – метров шестьсот.

Нарушители продолжали стоять на льду. Кто-то курил, кто-то подпрыгивал, спасаясь от холода. Китайцы вели себя беззаботно – этакие странные «народные гулянья». Все это сильно настораживало. Обычная провокация?

– Буевич, Дубровин, за мной, – приказал Стрельцов. – Остальным держаться сзади, дистанция – тридцать метров.

Он пошел навстречу китайцам, делая отмашку правой рукой. На поясе покачивалась кобура с «макаровым» – очень не хотелось пускать его в дело. Сержант и Буевич отстали на полкорпуса, тяжело дышали, но пока помалкивали.

Кучка нарушителей приближалась. Стрельцов обернулся. Пограничники послушно держались сзади, угрюмо разглядывали китайцев. Оператор Петровский фотографировал на ходу: сделал несколько снимков «Зорким», закрыл футляр фотоаппарата, потянулся за кинокамерой.

До нарушителей оставалось несколько метров. Только сейчас Стрельцов заметил, что они волнуются – какие-то дерганые, стоят, кусают губы. Оружия вроде нет, но кто их знает? Китайцы переглядывались, криво ухмылялись. Рослый малый – по манерам старший – стал стягивать перчатки, потом передумал, надел обратно.

Капитан подал знак сопровождающим: на месте. Сам отправился дальше и спустя минуту уже находился в гуще нарушителей.

– Вы пересекли границу Союза Советских Социалистических Республик! – ровным голосом объявил Стрельцов. – Немедленно покиньте нашу территорию! В противном случае мы будем вынуждены принять меры!

По ухмылке старшего можно было догадаться – тот его понимает. Молодчик переглянулся с товарищами, бросил что-то непереводимое. Китайцы засмеялись – ох, уж эти русские со своей старой песней.

Стрельцов покосился через плечо. Буевич и Дубровин отстали на несколько метров – напряженные, готовые среагировать. Автоматчики в полушубках рассыпались сзади в пятидесяти метрах, неторопливо приближались. Какого черта? Он же сказал держать дистанцию!

Китайцы стали пятиться, выкрикивать оскорбления. Неприятный тип с глазами-щелочками и оспинами на щеках гримасничал, как шут, помогая себе растопыренными пальцами. Они отошли метров на пятнадцать и снова встали. Словно издевались.

Группа шла за ними, и в какой-то миг Стрельцов сообразил, что они уже на западе от острова, справа – высокий берег с деревьями и сложным рельефом, коса на юго-западной оконечности остается за спиной. Их уже не видят с БТРа, не видят и люди Орехова, подошедшие к острову с южной стороны. «Заманивают? – мелькнула тревожная мысль. – Но зачем?»

И снова вокруг одни китайцы. Они неприкаянно болтались, нервно хихикали. Стрельцов посмотрел зачем-то на часы. Несколько минут двенадцатого. И вдруг старший поднял вверх правую руку, сдавленно выкрикнул короткую фразу. Подчиненные застыли на мгновение – и всей толпой пустились бегом к своему берегу! Несколько секунд – и они уже откатились на приличную дистанцию.

А берег острова вдруг ожил, зашевелились фигуры, ударили ручные пулеметы! Китайцы молчали до последнего, заманивая пограничников в ловушку. Еще до рассвета большая группа солдат НОАК переправилась в режиме полной тишины на остров, окопалась за высоким валом на западном берегу. Китайцы лежали на соломенных циновках, терпели холод, ждали…

Все произошло мгновенно, никто не успел среагировать. Бешенство обуяло капитана Стрельцова, он понял, что сейчас произойдет. Страха смерти не было – гнев, обида, что их заманили в засаду. Он начал судорожно расстегивать кобуру, но град свинца уже сметал все на своем пути!

Жгучая боль в груди – не продохнуть, два неровных шага… Он повалился навзничь, раскинув руки. И уже не видел, как корчится, схватившись за живот, оперативник Буевич, оседая на землю; как кричит благим матом сержант Дубровин, стряхивает с плеча автомат, передергивает затвор. Даже раненный в бедро, упав на колено, он пытался направить «АК» на врагов, нажать на спусковой крючок. Пули порвали полушубок, опрокинули сержанта на лед.

Фотограф Петровский до последнего момента вел съемку кинокамерой. Оторвался от видоискателя лишь в тот момент, когда разра-зилась стрельба. Взгляд заметался, он отпрянул. Очередь пропорола оператора. Он даже не понял, что произошло, смерть была мгновенной. Петровский повалился ничком, закрыв своим телом фотоаппарат, облаченный в футляр. Включенная кинокамера выскользнула из руки, запрыгала по льду.

Автоматчики из первого взвода падали как подкошенные. Мучительно стонали раненые. Двое успели открыть ответный огонь, но все пули прошли выше, по деревьям, а бойцы уже корчились, сраженные свинцом…

Практически одновременно стрельба разгорелась и в глубине острова, еще где-то. Подвергся минометному обстрелу оставшийся на льду БТР. Гулко рвались мины, проделывая дыры во льду. Одна из мин повредила колеса, осколки другой вывели из строя пулемет. Члены экипажа спешным порядком покидали машину, забирая с собой стрелковое оружие. Минный обстрел продолжался, горстке бойцов пришлось пятиться – навстречу бегущим от советского берега людям Покровского. Они так и не дождались отремонтированного грузовика…

А к западу от острова стрельба оборвалась. На льду лежали десять тел. Поднимались китайские солдаты в маскхалатах, которым давно надоело лежать в снегу, спускались к реке, выставив автоматы Калашникова, изготовленные по лицензии в Китае, и самозарядные карабины Симонова с примкнутыми штыками.

Вышли человек десять, остальные остались на острове, в глубине которого не стихала стрельба. Китайцы нервно скалились, подталкивали друг друга локтями, словно подбадривали. Офицер с пистолетом подошел первым, остановился у тела капитана Стрельцова. Иван Терентьевич еще подавал признаки жизни. Он сглатывал, дрожал кадык, капитан пытался приоткрыть слипшиеся глаза. Офицер выбросил руку с пистолетом и произвел два выстрела. Тело дернулось, затихло.

Солдаты осмелели, подошли ближе. Один из них нагнулся, подобрал кинокамеру, выпавшую из руки Петровского, что-то крикнул, бросил аппарат офицеру. Тот ощерился в ответ, повесил камеру на плечо. И чуть не проворонил! Один из автоматчиков был еще жив, несмотря на простреленный живот. У него дрожало лицо, напряглась вена на виске, боец тянулся к автомату. Ему удалось поднять оружие, в этот момент с испуганным воплем подбежал китаец и выбил ногой автомат. Пограничник разочарованно застонал, откинул голову. Взбешенный нарушитель вскинул карабин и штыком пробил глазницу. На этом не остановился, выдернул окровавленный штык, ударил еще раз, стал кричать, снова бил, входя в исступление. И словно сигнал подал – остальные тоже набросились уродовать тела, стреляли в лица, били штыками, визжали от восторга, уверовав в свою безнаказанность…


Группа лейтенанта Орехова достигла южной оконечности острова в 10.55 утра. Стрельба на западе еще не началась, все было спокойно. Их было 13 человек – один офицер, сержант Сычев, одиннадцать автоматчиков из 1-го и 4-го взводов. В наличии – стрелковое оружие, по одному запасному магазину к «АК-47». Ни гранат, ни пулемета – не собирались же воевать! Оттеснить нарушителей с острова – уговорами либо кулаками, освободить советскую землю от чужаков.

Отделение рассыпалось в цепь, солдаты выбирались на обрывистый берег. Падали комья глины, тащилась осыпь. Группа китайцев находилась в глубине острова – там, где не было растительности. Они держались кучкой, обнаружив на острове советских пограничников, пришли в движение, послышались крики. Кто-то размахивал рукой – как бы приветствуя своих «братьев». У китайев были автоматы, но они пока висели за спинами.

– Бойцы, рассыпаться! – дал приказ лейтенант Орехов и даже пошутил: – Больше, чем по двое, не собираться!

– Товарищ лейтенант, чего они там стоят? – выкрикнул Филипчук, высовываясь из-за камня. – Чего хотят-то?

– По шее хотят, – проворчал Бабаев. – Сейчас организуем, за нами не заржавеет.

Китайцы смеялись, тыкали в них пальцами – словно говорили: что вы там спрятались? Выходите на открытое место, поговорим! Пограничники притаились в складках местности, хмуро следили за происходящим.

– Товарищ лейтенант, тут что-то не так, – задумчиво подметил Сычев. – Не могу понять, в чем дело… Но что-то не так.

– Ты это каким местом чувствуешь, Антоха? – поинтересовался Терехов.

– Да всеми, – огрызнулся сержант. – Нюх у меня на эту публику, тут что-то явно не в порядке. Товарищ лейтенант, не выманивают ли нас на открытое место?

– Зачем им нас выманивать? – буркнул лейтенант. – Мы и не прячемся. В общем, отставить разговорчики, малым ходом вперед, прогоним их к чертовой матери! Оружие приготовить, но не стрелять! Пошли, служивые, пошли…

Пограничники покидали укрытия, пролезали через редкий кустарник, выходили на открытое пространство. Местность была сложная – бугры, канавы, охапки высохшей травы под ногами. Ноги проваливались. Снега было мало – только на низменных участках, откуда он не выдувался ветром. Бойцы перешагивали трещины в земле, перепрыгивали покатые канавы. Китайцы лыбились, приглашали жестами, как-то ненавязчиво стали отходить – сначала поодиночке, потом потянулись всей кучкой.

– Товарищ лейтенант, они нас точно выманивают на открытое место, – предостерег Сычев. – Может, не надо, товарищ лейтенант? Они и так уходят…

Группа из двадцати китайцев остановилась – они с улыбками смотрели на пограничников, делали знаки.

– Да давайте их накроем и отлупим, чтобы неповадно было! – в сердцах воскликнул Лузин. – Чего они издеваются над нами?

– Эй, граждане Китая! – лейтенант Орехов поднял руку. – Немедленно покиньте территорию СССР, иначе будете привлечены за нарушение государственной границы!

Один из китайцев начал что-то частить – очевидно, переводил, остальные попадали со смеха. Орехов вспыхнул.

– Товарищ лейтенант, там! – воскликнул Сычев, вытягивая руку влево. – Смотрите, на западном берегу, там кто-то есть!

Там был не «кто-то», а целая масса военнослужащих НОАК, пробравшихся на остров перед рассветом! Часть из них контролировала группу Стрельцова, другие отслеживали перемещения пограничников на острове. Стрельба на западе разразилась внезапно – просто гром небесный! Стреляли не сюда, а по людям капитана Стрельцова. Бойцы пришли в замешательство, кто-то присел от неожиданности, кто-то распластался, пополз за ближайшее укрытие. Не сразу сообразишь, что стреляют не по ним!

– Товарищ лейтенант, там же группа начальника заставы! – взвыл сообразительный Бабаев. – Это их обстреливают!

«Гром небесный» не прекращался, грохот пулеметов перекрывал автоматные очереди. Группа из китайцев, что была перед глазами, вдруг как-то рассосалась – одни бежали к кустам, другие сползали в канавы. Эта публика уже никого не интересовала.

– Вперед! – гаркнул Орехов, рукой показывая направление. – На запад!

– Товарищ лейтенант, не надо, они там, в кустах! – закричал Сычев. – Сейчас стрелять начнут!

Град свинца прошил открытое пространство острова. Теперь стреляли по отряду Орехова! Солдаты метались, пойманные в ловушку. Китайцы, лежащие в укрытиях на своих циновках, самозабвенно изводили боезапас. Взорвались несколько гранат. Люди корчились в дыму, разбегались, ныряли в ближайшие укрытия. Несколько человек лежали неподвижно в растерзанных осколками полушубках.

– Товарищ лейтенант, Малашенко и Синявина убили! – кричал боец, оглушенный разрывом. – Сагалаев тяжело ранен!

– Нет больше вашего лейтенанта… – в канаву скатился перемазанный сержант – страшный, с горящими глазами. – Гранатой накрыло, всего порубило осколками, вот же мать твою… Эй, кто остался, все сюда! – взревел Сычев, перекрывая беспорядочную пальбу.

Канава была относительно удобной. Накрыть могла лишь мина или граната. Здесь распластались Бабаев с Локтионовым, два бойца из первого взвода – Квашнин и Коноплев.

Сержант высунулся и тут же покатился обратно – половина магазина, выпущенная китайцем, перепахала землю лучше плуга. Округа взрывалась и сотрясалась. От дыма щипало глаза. Бойцы надрывно кашляли, рвало Коноплева. Высунуться было невозможно. Стреляли с двух сторон – с запада и с севера. Кто-то полз, сипло дыша. В канаву скатился ефрейтор Терехов, бледный, как привидение, потом приподнялся, втащил за ворот бойца в разодранном полушубке. Тот оставлял за собой кровавую дорожку – съехал на дно канавы, застыл с распахнутыми глазами.

– Сержант, Сагалаева ранили… – прокашлял Терехов.

– Убили его, Серега, убили… – с отчаянием вымолвил Квашнин, припадая к телу. – Умер он, не видишь? Ты бы сам прожил с такой дыркой в голове? Мать честная, что же это творится… – он застонал, обнял автомат. – Мужики, что происходит? Эти китаезы совсем офонарели…

– Не высовываться, ждем… – хрипел Сычев. – Как будет тихо, попытаемся вырваться…

– Где наши-то? – с отчаянием выдавил Локтионов. – Где подкрепление, почему не идут?

– Наши в бой вступили! – прокричал контуженный Бабаев. – Слышите пальбу с реки? А БТР не может ответить – они его подбили, суки, я видел, как из него дым валил…

Стрельба не утихала. Кто-то бежал в дыму, плевался. Лузин не добежал – несколько пуль попали в спину, он вскрикнул, повалился ничком. Поднялся Филипчук, он находился в соседней канаве. Шапку потерял, ремень с подсумком тоже, но автомат остался при нем. Он пробежал несколько шагов с перекошенным лицом, из простреленного плеча сочилась кровь, но он не замечал.

Не добрался до канавы, повернул к неприятелю охваченное яростью лицо, упал на колено, стал стрелять длинными очередями. Злобно засмеялся, похоже, в кого-то попал. Все, кто находились в канаве, вразнобой завопили: «Сюда, Терехов!» Но тот не успел даже встать – пули опрокинули солдата на спину, он застыл, уставившись в небо, по губам стекала струйка крови…

Остальные, не сговариваясь, полезли на косогор. На своей же земле! Смерть проклятым маоистам! С севера, с юга уже давил неприятель – фигурки китайских солдат перебегали в дыму, стреляли, бросали гранаты, которые пока рвались с недолетом.

Уцелевшие пограничники открыли огонь. Два китайца, бегущие первыми, клюнули носом и больше уже не встали. Остальные рассыпались, пошли перебежками. Разрывы ручных гранат ложились все ближе, уже ощущались ударные волны.

– Экономить патроны… – хрипел сержант. – Стрелять одиночными…

Противник наседал. С севера тоже доносились выстрелы. Поднялись несколько неприятельских солдат, рванулись вперед. Один покатился, брызгая кровью из простреленной головы. Другой завертелся, как юла, раненный в обе ноги. Ядовито засмеялся Бабаев – словно талантливый фотограф, он подловил нужный момент. Остальные залегли, стали напропалую палить.

– К реке уходить надо! – кричал Сычев. – К реке, мужики, там наши поддержат!

Дружно высунулись, окатили противника свинцом. Квашнин помчался первым – и охнул, закачался, схватился за простреленную грудь. Повернул к товарищам налившееся болью лицо, рухнул плашмя.

– Федька, не вздумай! Федька, какого хрена?! – дурным голосом заорал Коноплев, всколыхнулся, чтобы бежать, спасать товарища. Метнулся Терехов, успел схватить его за ноги, тот ударился оземь лицом, сполз обратно.

Стреляли с юга – группа солдат противника прошла кустами по южной стороне острова, отрезала путь к отступлению. Но что-то на реке уже происходило – разгоралась серьезная перестрелка. Похоже, еще одна группа пограничников пыталась пробиться с заставы на выручку своим. Но все это было тщетно, противник во много раз превосходил пограничников. Однако им удалось отвлечь внимание китайских солдат.

– Мужики, будем прорываться на восток… – сипел сержант. Его лицо сводила судорога, оно превращалось в жуткую бескровную маску. – Больше некуда, везде обложили, черти… Оставаться нельзя – подойдут ближе, забросают гранатами. А так хоть кто-то выживет… Ждем, когда прекратят стрелять – и ходу… Вы бегите, а я прикрою…

– Сержант, не дури! – встрепенулся Бабаев. – Вместе пойдем! Жить не хочешь?

– Да хочу, мужики, как не хотеть, жизнь – она такая… – в глазах сержанта что-то заблестело, он смутился. – Да не собираюсь я подыхать, дурни! Все, приготовились! Три-пятнадцать!

Рванулись все четверо, побежали, путаясь в полушубках. Встал сержант Сычев, начал с диким воплем поливать из автомата. Патронов мало – не развернешься. Кончился магазин, раздался щелчок – он закричал разочарованно. Трое успели залечь, прежде чем противник снова разразился пальбой.

Терехова подстрелили на излете – жалкие метры оставались до спасительной канавы! Он дергался, сжимал кулаки, зубы, чтобы вытерпеть пронизывающую боль. Перевернулся на живот, пытался ползти под проливным огнем, задыхался, пена сочилась изо рта. Товарищи кричали, тянули к нему руки, Бабаев подался вперед, чтобы схватить его за шиворот. Граната разорвалась в трех метрах позади Терехова. Он застыл, с суеверным ужасом уставился на своих, уронил голову. Из разодранного полушубка вился дымок…

Бабаев рычал от злости, скрипел зубами. Остальные лежали рядом, сжимая автоматы. В дыму перебегали фигурки китайских солдат, повизгивал их офицер.

– Мужики, патроны есть? – спросил Бабаев.

– Нет ни хрена, – отозвался белый, как простыня, Локтионов. – Все истратил, как-то выпустил зараз… Мужики, почему нам только по одному запасному магазину выдают?

– Так положено, – выдохнул Коноплев. – Не нам судить, значит, так надо… У меня еще есть немного, истратить надо, чтобы потом не так обидно было…

Как-то странно прозвучало это «потом».

Они не замечали, что творится за пределами острова. Разум не отдавал отчета. Все, что было в этой жизни, все, что осталось от нее, концентрировалось здесь, на этом крохотном пространстве…

– Сержант, беги, мы прикроем! – проорал Бабаев.

До Сычева было метров сорок. Сержант не успел даже вылезти из канавы – граната накрыла, когда он только поднимал голову. Дым выстрелил столбом, разлетались комья грязи, снега, что-то похожее на фрагменты человеческого тела. Пограничники орали, выстреливали последние патроны. Китайцы не спешили, шли в обход.

«А ведь у них почти такая же форма, – машинально подумал Бабаев. – По образу и подобию обмундирования Советской Армии, те же звезды… Мы же сами их всему научили – одели, накормили, снабдили оружием, показали, как строить социализм…»

Кончились патроны, они бежали к спасительным кустам на востоке, спотыкались, ноги вязли в ямах. Охнул Коноплев – очередь перебила шейный позвонок. Споткнулся Локтионов, но Бабаев не дал ему упасть – схватил за шиворот, потащил дальше, хрипя от натуги. Выстрелы в спину подгоняли, как плети.

Они спрыгнули в канаву, побежали к ершистому кустарнику, пробились, выбежали на восточный берег. Местность трудная, растительности на берегу – кот наплакал, склон волнами спускался к воде. Тут и оценили бесполезность замысла: к берегу можно спуститься, до соседнего Коркинского острова – рукой подать, там есть где укрыться, но как преодолеть сто метров льда и снега между клочками суши?

Они стонали от отчаяния, путались в комьях глины, скатились с обрыва – невысокого, метра полтора, но все равно показалось высоко. И очень больно. Закричал Локтионов, схватился за ногу.

– Мишка, я ногу сломал… – он начал подниматься, голень подломилась, упал обратно. Бабаев схватил товарища за шиворот, подтащил к глинистому обрыву, прижал спиной. Сам сел рядом, откинул голову. В глазах темнело, мутная картинка плясала перед глазами. Белоснежная гладь реки, западная оконечность Коркинского острова, кривые деревья на обрыве вцепились мощными корнями в глинистую почву, в стороне – сравнительно пологий спуск к реке. Ясное небо, солнце светит, но почему так темно?

– Все, Мишка, дальше не пойду… – бормотал Локтионов. – Отбегался, отпрыгался… А ты беги, может, получится…

– Не получится, Саня… Там открытое пространство, пулями исполосуют… Ладно, будь что будет… – Дрожащая рука нащупала рукоятку штык-ножа в чехле на ремне, пальцы расстегнули кнопку. – Может, и пронесет, а, Саня?

– Не знаю, Мишка, они же гнались за нами…

Они невольно застыли, прислушивались. На западе все гремело и взрывалось, трещали автоматы и пулеметы, рвались гранаты. Шел полноценный бой. Китайцев, преследующих выживших бойцов из группы Орехова, что-то отвлекло. Но они были рядом, могли нагрянуть в любую секунду, и не было сил пошевелиться, сделать что-то полезное…

– Уходи, Мишка, – бормотал по инерции Локтионов. От боли в ноге у парня побелели скулы, он еле выдавливал слова. – Ты шустрый, убежишь, забудь про меня… Знаешь, я даже смерти уже не боюсь… Только не хочется при этом присутствовать… – он смеялся с кашлем, слюна текла по подбородку. – Больно, устал, не хочу шевелиться…

– Да брось, земляк, – отрезал Бабаев. – Не придут они, наши в атаку пошли, слышишь? Другие у них теперь заботы, чтобы за нами, подранками, гоняться… С какого перепуга умирать собрался, земеля? Тебе еще институт заканчивать, ты же видным математиком мечтал заделаться?

– Не институт, а университет… – Слова становились невнятными. – Ладно, если повезет, еще окончу… Приеду после армии – восстановлюсь, может, разрешат продолжать обучение… Девчонка ждет, эх, обидно, если не дождется… Знаешь, какая Светка у меня красивая? В педагогическом институте учится, закончит через два года… У тебя есть нормальная девчонка, Мишка?

– Так у меня все нормальные, – Бабаев засмеялся – беззвучно, кадык заходил ходуном. – Парочка в нашем Новосибирске, остальных по свету разбросало… Так что получается, приятель, что мне куда обиднее умирать, чем тебе… Не бери в голову, шучу я, мы еще побегаем по самоволкам, попьем «Абрикосового аромата»…

– Какое дерьмо этот ваш «Абрикосовый аромат»… – задрожал Локтионов. – Ей-богу, Мишка, лучше ничего не пить, чем эту сивуху… Как она в вас лезет?

Посыпалась земля, в паре метров левее с обрыва спрыгнул китайский солдат – щуплый, вертлявый, весь какой-то гуттаперчевый, с примитивным разгрузочным жилетом на груди. Он что-то проорал, оскалился, наставил автомат на пограничников. Застонал Локтионов, закрыл глаза. Эх, надежды, надежды… Заскрипел зубами Бабаев, напрягся. Нет, не иссяк еще порох в пороховницах… Снова посыпалась земля, слетели еще двое, стали наперебой кричать на своем ненавистном птичьем языке. Бросились к пограничникам, вскидывая приклады.

Вот так, да? Мощная сила оторвала рядового Бабаева от обрыва – он с ревом вскочил, выхватывая штык-нож из чехла. Стал им махать налево и направо. Отшатнулся один, измазанный грязью, страх забился в глазах. Еще немного – и точно бы в глаз! Эх, не вышло… Остальные возмущенно загомонили, бросились в драку. Один взмахнул прикладом – удар пришелся по запястью. Бабаев взвыл от боли, выронил штык-нож. Но кость уцелела, кулак налился яростью, – он ударил в челюсть со всей дури – как же мы удачно подставили свою улыбчивую физиономию! Он слышал с чувством глубокого удовлетворения, как хрустнула челюстная кость, китайца отбросило! Но другие повалили его, стали пинать. Первое время он трепыхался, защищал лицо согнутыми в локтях руками. Но боль туманила рассудок, зрение отказывало. Он уже почти не шевелился, терял сознание. Видел, как спрыгивает кто-то еще, бросается к Локтионову, бьет его прикладом в висок. Сознание то брезжило, то распадалось.

Их не расстреляли – очевидно, были у противника планы взять кого-то живым. Его подхватили под руки, поволокли. Сзади наградили пендалем, засмеялись. Пограничник смутно помнил лед на реке, разъезжались ноги. Узкая протока, потом его выбросили на берег, очевидно, китайский. Снова тащили – через кусты, в гору, заросшую хвойными деревьями…

## Глава 8

Именно поломка грузовика спасла группу Покровского от неизбежного расстрела. Первые выстрелы прозвучали в 11.03. Потом началась суматошная пальба. Стреляли на западной стороне острова, стреляли прямо по курсу – в центре Атаманского.

Подверглись минометному обстрелу оставшиеся на льду БТР и «ГАЗ-69». «За мной, к черту эту машину!» – кричал Покровский. Солдаты бежали, держа спадающие шапки, по извилистой дороге к реке. Над островом висели клубы дыма, там гремели взрывы, доносились рваные очереди. Связи с заставой у Покровского не было, приходилось проявлять инициативу.

Взорам бегущих к реке предстала нереальная картина. Случилось то, что никак не могло случиться! Вспышки на дальнем берегу, а впереди, в трехстах метрах, взрывались мины, пробивая лед. Пустой «газик» превратился в груду металлолома. У БТРа развалилась колесная пара, из распахнутого десантного люка валил дым. Члены экипажа бежали к советскому берегу, падали на лед, когда неподалеку взрывались мины.

В центральной части острова громыхала пальба – группа Орехова попала в засаду. За кустами было плохо видно, что там происходит.

На западной стороне, куда ушла группа капитана Стрельцова, все уже кончилось, на льду виднелись несколько распростертых тел, среди них метались китайские солдаты – плохо различимые, юркие, как тараканы.

– Е-мое, что творится… – корчился, как от зубной боли, Черемшин. – Юрка, это что же… война?

– Мужики, чего стоим? Там наших убивают! – вопил Глобыш.

– Всем вперед, рассыпаться! – скомандовал сержант Покровский. – Берегитесь мин! Ориентир – подбитая техника, там залегаем!

Минометный обстрел потихоньку слабел. Но разразился с новой силой, когда тринадцать человек выбежали на лед. Толком пристреляться китайские минометчики не успели, мины взрывались где попало, не причиняя вреда. Но приходилось остерегаться участков, где мины пробили лед.

Рядовой Шагдаров тащил громоздкий пулемет Калашникова. Рядом с ним семенил Модяну, волоча мешок с коробчатыми магазинами. Эти двое отстали – ноша, хоть и своя, тянула к земле.

Члены экипажа подбитого бронетранспортера уже не бежали навстречу. Обнаружив подмогу, залегли, ждали своих. Эти ребята в утепленных комбинезонах были вооружены автоматами «АКС» со складными прикладами. Трое – тоже неплохо. Поднялись, когда пограничники проносились мимо, присоединились к ним.

Минометный обстрел прекратился, возможно, у китайцев закончились боеприпасы. Пограничники залегли на льду, несколько человек пристроились за развалившимся «газиком», остальных прикрыл БТР.

Покровский всматривался в очертания острова, кусал губы. Ответственность – дикая, никогда еще двадцатилетнему сержанту не доводилось взваливать на себя такой груз. Подкреплений ждать бесполезно, они сами – подкрепление! Сердце сжималось, сомнительно, что на острове кто-то выжил, а ведь там – начальник заставы, комвзвода Орехов, сержант Сычев, ребята из своего четвертого взвода… Лучше не думать, что с ними произошло.

– Сержант, что делать? – орал из-за «газика» Глобыш. – Идти надо, своих выручать!

Покровский лихорадочно размышлял. Их шестнадцать человек, считая экипаж, а китайцев на острове, судя по плотности огня, – раз в десять больше. Людей терять нельзя, но и задачу по охране государственной границы следует выполнить!

Китайцы сами подсказали решение – высыпали из кустов на юго-западной стороне Атаманского, стали пробираться вдоль берега к центральной части острова. Там кто-то оборонялся, стрельба не стихала, а эта группа, очевидно, планировала зайти с тыла.

– Прицельно по врагу – огонь! – скомандовал Покровский. Дистанция – метров двести, для «калашникова» – в самый раз. Ударили дружно, заработал пулемет Шагдарова.

Китайцы заметались, кто-то кинулся на обрыв, другие искали укрытие в складках местности у воды. Пулемет выбивал из обрыва пласты глины, взрывал кустарник. Повалились несколько неприятельских солдат, один из раненых выпал на лед, вертелся на нем, выделывая сложные кульбиты. Остальные лихорадочно искали укрытия, огрызались беспорядочным огнем.

Пограничники стреляли прицельно, выискивая мишени. Это был эффективный огонь – потери противника были ощутимыми. Китайцы не выдержали, побежали – одни выкатывались на обрыв, другие припустили обратно по кромке острова. Им навстречу лезла очередная группа – еще непуганые, исполненные энтузиазма.

Шагдаров развернул пулемет, прошелся длинной очередью. Китайцы падали, как кегли, выжившие кинулись обратно под защиту спасительных деревьев.

– Как яблоню трясем! – злобно смеялся Шагдаров.

– Перебежками – вперед! – скомандовал Покровский. – Шагдаров, остаешься, прикрываешь огнем! Чтобы ни одна тварь там не высунулась! Потом догонишь! Модяну, помоги ему!

Четырнадцать человек пустились вприпрыжку. Только в ногах спасение! За спиной утробно рокотал пулемет. Пограничники бежали, пригнувшись, огибали полыньи, берегли дыхание. Все четырнадцать достигли острова. Шевельнулось что-то на обрыве, выскочил китаец в фуфайке, замахнулся гранатой. Покровский снял его короткой очередью. Китаец упал, выронив «РГД», она растерзала его на клочки уже мертвого, создала неплохую дымовую завесу.

– Закрепиться на плацдарме! – прогремел зычный голос сержанта. – Держать оборону! Дальше обрыва – ни ногой! Двое – на левый фланг, и чтобы никто там не прошел!

У Орехова, похоже, никого не осталось (включая самого Орехова), бой на острове уже прекратился. По пустырю метались отдельные фигурки – кто-то в ватниках, другие – в маскхалатах.

Выдвижение группы Покровского стало неожиданностью, противник не сразу принял меры. Закреплять успех нужно было незамедлительно. Бойцы выдавливали углубления в обрыве, пробивали амбразуры в мерзлом дерне. Двое бойцов залегли на левом фланге за камнями – оттуда просматривался юго-западный мыс, чернели фигурки мертвых китайских солдат. Их было много, не меньше полутора десятков.

Сзади простуженно закашляли, подбежали Шагдаров с Модяну. Первый был выносливый парень, злая улыбка цвела на широкой, как блин, физиономии. Он вскарабкался на обрыв, используя как костыль приклад пулемета.

– Слышь, сержант, три магазина осталось, – доложил он, – не так уж много.

– Ты ложись, не стесняйся, – откатился Лапшин, освобождая место для пулеметного гнезда.

Шагдаров тут же принялся устраиваться, громоздил тяжелую конструкцию. Споткнулся Модяну, выбираясь на обрыв. Вещмешок с душераздирающим бренчанием покатился по откосу.

– Ну, ты, Маша с Уралмаша! – закричал Лапшин, бросаясь поднимать товарища. Оба ругались, теряли равновесие, падали.

– Хватит! – прикрикнул Покровский. – Сейчас пойдут! Радуйтесь, если артподготовку проводить не будут!

Минометы помалкивали. Видать, действительно выкинули весь запас. Но это временное явление. Накроют – мало не покажется.

Сержант Покровский всматривался в пространство до боли в глазах. Противник не стрелял. Заросли растительности на северной и западной стороне острова – в них-то прятался и накапливался враг. В северо-восточной стороне – дощатые постройки, там возились несколько человек. По центру голое место – хотя и не совсем голое, там хватало канав в мерзлой земле.

Выделялись светлые пятна – полушубки погибших советских пограничников. Все были мертвы, тела сильно разбросало. Лузин, Филипчук, лейтенант Орехов, изорванный в клочья сержант Сычев, солдаты первого взвода… Бойцы отворачивались, скрипели зубами. Мертвых китайцев тоже хватало – но все же не столько, сколько хотелось бы…

Атака была внезапной. Сначала ударили ручные гранатометы. Гранаты взрывались с недолетом. Одна перелетела через головы пограничников, четко вписалась в уже имеющуюся на реке «воронку». А еще говорят, что снаряд дважды в одну точку не попадает…

Потом заговорил крупнокалиберный пулемет, рвал остатки кустарника на обрыве, «шлифовал» неровности пространства. Пограничники не высовывались.

Потом обстрел прекратился, и через пустырь повалила толпа! Их было сотни полторы – усиленная, полностью укомплектованная пехотная рота! Толпа ощетинилась штыками самозарядных советских карабинов, неслась, как камень с горы! А из кустов вываливались другие, присоединялись к атакующим. Психологический эффект был налицо. Пограничники застыли, с ужасом взирая на узкоглазые лица, на раскрытые рты, орущие что-то непотребное. Но никто не дрогнул, не побежал к реке. Лежали, сжавшись, ждали команды.

– Это что, конец света? – жалобно пробормотал рядовой Лупенко.

– Черта с два! – воскликнул Покровский. – Просто год, богатый на саранчу! Что, пацаны, боимся, когда страшно? – он захохотал страшным, ненастоящим смехом. – Огонь! Вали эту мерзоту!

И снова загуляли свинцовые вихри. Пограничники припадали к прицелам, стреляли короткими очередями, понимая, что с таким количеством патронов долго не продержатся. Зато Шагдаров в эту нелегкую минуту оттянулся за всех! Уперся носками в склон, припал к прицелу, поливал свинцом, охватывая широкий сектор, чтобы всем досталось.

Китайцы не добежали до позиции метров пятьдесят, когда их накрыл огненный вал. Они валились гроздьями, надрывно кричали, выжившие стреляли на бегу, но тут же спотыкались, падали. Первые ряды выкосило почти полностью.

Шагдаров помогал себе зычным горловым криком, ну, точно – шаман за работой! Пот катился со лба, глаза блестели. Кто-то еще бежал, он косил их, сбивал, словно групповые мишени на стрельбище, но китайцы не кончались, снова лезли, орали – луженые глотки.

– Да откуда их столько? – стонал Модяну, держа наготове коробчатый магазин.

– Подумаешь, миллиард какой-то! – злобно смеялся Шагдаров, откинулся, переводя дыхание. – Рома, вставляй коробку, не спать! – и через несколько секунд снова давил на гашетку, валил тех, кто пробился на недопустимо близкое расстояние.

Китайцы не выдержали, припустили обратно, в кусты, а в спины им летел смертоносный вихрь.

Голое пространство покрылось мертвыми телами. Стонали раненые. Со стороны построек ударил станковый гранатомет. Несколько гранат взорвались в угрожающей близости. Кто-то вскрикнул, сполз с береговой насыпи. Шагдаров развернул ствол, принялся поливать окрестности строений, снова радостно засмеялся. Стреляли слева – бойцы на фланге отгоняли китайцев, пытающихся пройти берегом. Места для маневра там практически не было – разве что выбежать на реку. Попытка атаки захлебнулась – уцелевшие солдаты НОАК торопливо скрылись в кустах.

– А ты смелый парень, Алтын-Шагай… – выдохнул Покровский, откидываясь на холодную глину.

– Боюсь быть трусом, сержант, – оскалился Шагдаров.

– Слушайте, они ведь одеты почти как мы, вооружены так же, что за дела? – приподнял голову белый как мел Черемшин. – У меня уже в башке все перепуталось, красные звезды в глазах скачут…

– А ты бей по узкоглазым, не ошибешься, – подсказал Лапшин.

– Я тебе дам, по узкоглазым… – встрепенулся бурят Шагдаров, и все лежащие поблизости грохнули от смеха.

Покровский приподнял голову. Над полем боя зависло облако порохового дыма. Ветра в этот день почти не было, едкая гарь щипала нос, лезла в горло. Работали рвотные рефлексы.

Мертвые тела валялись почти на всем видимом пространстве. Их было до жути много. Несколько раненых пытались уползти к своим, подтягивались на руках. Выжившие китайцы пока переваривали, не спешили затевать новую мясорубку.

– Сержант, Сырцова подстрелили… – донесся слабый голос на правом фланге.

Покровский съехал вниз, пошел, пригнувшись, вдоль обрыва. На светловолосого рядового Сырцова было страшно смотреть. Он лежал на склоне, подогнув колени, тяжело дышал, блуждали глаза. Пуля пробила правый бок – видно, сильно высунулся, увлекшись стрельбой. Товарищи пытались стащить с него полушубок. Лупенко разрывал пакет – каждый боец знал, как оказывать первую (а порой и последнюю) помощь.

– Сырцов, ты как? – выдохнул Покровский, подползая к раненому. Глаза у того перестали блуждать, он пытался усмехнуться.

– Да все ништяк, Юра… выживу… Главное, печень не задета…

– Да, это очень важно, – согласился сержант. – Иначе не отпразднуем твое выздоровление. Лупенко, обработай рану, продезинфицируй, перевяжи, как можешь. Черт, в госпиталь бы его, нельзя тут оставлять…

– Сержант, они опять идут, – подал голос Шагдаров. И сразу поправился: – Ну, как идут: шаг вперед, два назад – как меньшевики на II съезде РСДРП…

– Две шаги налево, две шаги направо… – нервно засмеялся кто-то.

Ох уж эти остряки-недоучки… Покровский кинулся на свою позицию, распластался, поднял голову. У китайских командиров, получивших приказ исправить «историческую ошибку», явно чесалось в одном месте – они опять погнали солдат на убой.

На этот раз толпой не валили, выбегали из кустов по одному, по два, залегали, ползли. Постукивали автоматы, разразился злобной трелью пулемет. Раздался заунывный протяжный свист, и перед позициями пограничников разорвалась мина. Ударная волна пронеслась над головами, торчащими над импровизированным бруствером. Еще две мины с коротким промежутком времени упали в реку. Солдаты съежились, закрылись руками. Нет ничего невыносимее, чем слушать этот мерзкий нарастающий свист…

Внезапно началась стрельба с советского берега! Били станковые гранатометы «СПГ-9», приписанные к заставе! Отделение, три установки, каждый гранатомет обслуживают четверо. Оттого и вышла такая задержка – доставить все это хозяйство на высокое место, развернуть, приготовить к стрельбе…

Пограничники возбужденно загалдели. Северную оконечность острова накрыла цепочка разрывов! Рвались кустарники, разлеталась земля. Скорострельность установки – шесть кумулятивных или осколочных выстрелов в минуту, прицельная дальность – 800 метров. Гранатометчики рисковали, требовалась ювелирная точность, чтобы не ударить по своим. Они справлялись!

Идущие в атаку китайцы залегли. Северную часть злосчастного острова окутал черный дым.

– «Сапогами» забрасывают! – восторженно кричали бойцы. – Ну, наконец-то, проснулись!

В войсках этот гранатомет часто называли «сапогом».

– Все – на позиции! – надрывал глотку сержант. – Смотреть в оба! Они все равно пойдут, их теперь дустом не вытравишь!

Павел Котов кусал локти в бессильном отчаянии. Происходило что-то запредельное, а он не мог влиять на события, не мог принять в них непосредственное участие! Он даже свой пост покинуть не мог. В районе острова гибли люди, сражались и умирали солдаты его взвода, не было вестей от начальника заставы Стрельцова, пропал лейтенант Орехов! Там шел настоящий бой. Связь отсутствовала – хотя у людей капитана была с собой рация.

Павел метался, как зверь по клетке, несколько раз выбегал на обрыв, смотрел в бинокль. Офицеров нет, замполит Писарев рано утром убыл в погранотряд, хотя признавался перед поездкой: хреново как-то на душе, не хочется ехать… Когда теперь вернется?

Первым делом Павел оповестил о случившемся соседние заставы. С «Куликовских сопок», что в пятнадцати верстах к востоку, обещали прислать подкрепление. Телефонировал в погранотряд, лаконично доложил о случившемся. Крупная провокация с применением всех видов вооружения и значительного числа живой силы! Пропали начальник заставы, оперативник Буевич!

В отряде пришли в себя от изумления, поинтересовались, не напутал ли чего дежурный офицер? Как тут напутаешь, весь остров в дыму, пальбу в Хабаровске слышно! Обещали прислать подкрепление, дали разрешение использовать резервы и все имеющиеся средства.

Резервов не было. Павел поднял в ружье отделение гранатометчиков. Наблюдатели докладывали: противник занял северную часть Атаманского, обстреливает пограничников оттуда и со своего берега. Наши – на юге, их там отчаянно мало, БТР подбит…

Приковылял бледный, как привидение, лейтенант Курочкин, на губах еще не высохла рвота. Пообещал, что возьмет станковые гранатометы на себя – и плевать на несварение желудка. Нарисовался контуженый лейтенант Морошко. Павел принял рискованное решение: кратко проинструктировал его и оставил за себя…

На плацу уже выстраивались солдаты 2-го и 3-го взводов – те, что не были задействованы в пограничных нарядах. Всех не собрать – кто тогда границу охранять будет на дальних участках? Все при оружии – включая запас патронов, два пулемета, два ручных многоразовых гранатомета, небольшой набор гранат «РГД».

Он выкрикивал задачу дрожащим от волнения голосом: противник покушается на территориальную целостность нашей Родины! Немедленно выдвинуться на остров!

Краснели от волнения лица пограничников. В ворота части из Нижней Масловки уже въезжал затянутый брезентом «ГАЗ-63» для перевозки личного состава. Водитель спрыгнул с подножки, кинулся открывать борт. Бойцы организованно грузились в кузов.

Павел заметил гражданских – прорвались через КП, спрашивали, что случилось, могут ли они помочь. Мелькали взволнованные женские лица, он видел слезы на глазах красивой брюнетки Александры Львовны Стрельцовой – ее уже поставили в известность, что с мужем нет связи, но пока не стоит переживать. Он видел перепуганное лицо своей Насти – она бежала к нему. Живой, слава богу! Эй, ты куда? Некогда объясняться – он что-то крикнул ей, улыбнулся, дескать, живы будем – не помрем, и последним запрыгнул в кузов…

Грузовик выехал на лед, когда на острове шел бой: китайцы обстреливали советскую территорию из минометов, а пограничники отвечали из станковых гранатометов.

Водитель гнал вперед, лихо объезжал воронки во льду. Осталась за бортом покореженная техника – БТР, приписанный к заставе, смятый в лепешку «ГАЗ-69». Все, дальше – рискованно! Котов замолотил по кабине:

– Стоп, машина!

Грузовик выписал на льду очередной крендель и остановился. «Все к машине!»

Солдаты сыпались из кузова, развертывались в цепь. Никто не суетился, все были готовы к бою. Девятнадцать человек – все, что Бог послал! Вперед, служивые!

Стремительный прорыв к острову поддерживали гранатометы. Они перенесли огонь на китайскую территорию, стараясь подавить минометную батарею, окопавшуюся на склоне. И, видимо, удалось – мины уже не рвались.

Два десятка человек в целости и сохранности добежали до острова, где были встречены «на ура» бойцами сержанта Покровского. Пограничники лежали на обрыве, вели огонь короткими очередями, экономя патроны.

Павел оценил ситуацию на глазок, прежде чем свалиться рядом с Покровским: человек четырнадцать, один раненый, возможно, смертельно…

– Держитесь, сержант?

– Держимся, товарищ лейтенант, – отозвался Покровский. – Одну атаку отбили – видите, сколько дерьма навалили? Но патроны кончаются, у Шагдарова – последняя коробка… Вы вовремя, товарищ лейтенант!

Бойцы перебегали от реки к обрыву, уплотняли залегший строй. Кто-то добродушно пошучивал: понаехали тут.

– Максимов, Авдеенко! – командовал Котов. – Взять раненого – и к машине! Да осторожно, не дрова несете! Пусть везет в санчасть! Сделаете – вернетесь! Пулеметы – на фланги, занять позиции! Гранатометчики – в центр! Петренко, усилить левый фланг! Работаем, мужики, работаем, энергично и ритмично!

– Так мы и работаем, товарищ лейтенант, – отвечали бойцы. – Видите, пот градом катится.

Пограничники оживленно переговаривались – теперь им сам черт не страшен! Не пора ли расширять плацдарм, гнать китайцев к чертовой матери?

Павел не был сторонником подобного решения. Мирное время – нужно беречь солдатские жизни.

Он жадно всматривался вдаль. Над островом плавала серая дымка. На северной части периодически рвались осколочные выстрелы. Это хорошо, пусть не расслабляются. Плохо, что запас гранат для станковых гранатометов производится не из воздуха. Подкреплений с других застав пока не видно. В дымке кто-то перебегал – пока далеко. Трупов было много, неплохо поработали ребята Покровского.

Китайцы не уйдут – Павел был уверен. Положили столько народа – теперь просто так не откажутся от своих замыслов. Ждут, собирают силы для удара – наверняка через узкую протоку, которую отсюда не видно, перебираются свежие подразделения, гнездятся на северном склоне…

– Сержант, что с нашими? – бросил он. – Две группы ушли на остров. А вам повезло, что сломались, верно?

– Боюсь, все плохо, товарищ лейтенант, – повернул голову Покровский. – Группа Орехова уничтожена вся, а там много ребят из нашего взвода: Сычев, Лузин, Филипчук, Терехов, Бабаев, Локтионов… Такие парни! – Сержант с ожесточением врезал кулаком по земле. – С группой капитана Стрельцова тоже неясно, но не стоит горевать раньше времени – их заманили в ловушку, это как пить дать… Обвели нас вокруг пальца, товарищ лейтенант. Мы сняли с острова стационарные посты, они этим и воспользовались. Патрули только южную сторону обходили, они их не трогали, прятались. Возможно, с вечера стали просачиваться на остров, оборудовали себе лежки, дотерпели, суки…

Кошки скребли на душе, комок рос в горле. Павел сжимал зубы, гнал из головы лица погибших ребят. Но они назойливо стояли перед глазами, смеялись, шутили…

Замолчали «СПГ-9» на советском берегу. Не прошло и минуты, как зашевелились кусты на дальней стороне, показался неприятель. Поднимались китайцы, лежавшие среди мертвых, двинулись вперед короткими перебежками. Возрастала плотность автоматного огня. Хитрые китайцы бросали гранаты и под прикрытием порохового дыма подтягивали силы. Шальные пули свистели над головами, обрабатывали землю.

– Товарищ лейтенант, Толмакова подстрелили! – доложили справа.

– В тыл его! – гаркнул Павел.

– Да какой там тыл, мертвый он, не дышит…

Теперь он понимал смысл расхожего понятия – «сердце кровью обливается». Павел сдерживал ярость, только бы ошибок не наделать…

Китайцы двинулись в психическую атаку – бежали с примкнутыми штыками, перепрыгивали через мертвых, орали во все глотки. Выбегали новые из кустов, поднимались те, что выдавали себя за мертвых, – и через считаные секунды на пограничников покатился вал, ощетинившийся штыками. Возможно, они не знали, что к русским подошло подкрепление, надеялись, что одним махом скинут горстку людей в реку. Но не тут-то было!

– Пусть ближе подойдут, товарищ лейтенант… – бубнил Шагдаров, сжимая до окоченевших суставов рукоятку пулемета. – И мы им покажем… Давайте, гады, ближе, еще ближе…

Ближе просто некуда! Уже неприлично рядом орущие пасти, желтые кривые зубы…

– Огонь! – скомандовал Котов.

И снова закружилась огненная свистопляска. Уши закладывало от грохота, тошнота поднималась к горлу. Работали все три пулемета, летели гранаты из ручных гранатометов. У тех, что прибыли с Павлом, по три магазина на брата, не считая того, что в автомате!

Огонь смел первую шеренгу атакующих, размолол в фарш. Китайцы такого не ожидали. Вторая шеренга уже не бежала с той же прытью, многие залегли. Каркали, как вороны, младшие командиры. Тех, кто не успел залечь, косили очереди. Все смешалось в наступающем войске.

Китайцы беспорядочно перемещались – одни бежали влево, другие вправо. Атака застопорилась. Часть отряда убралась обратно в кусты. Человек пятнадцать засели в районе построек, куда гранатометчики одну за другой выпустили две гранаты.

Автомат дрожал в руках, Павел целился, сдувая пот, стекающий на глаза. Он стрелял короткими очередями. Вот кто-то перебежал, распластался за мертвым телом. Приподнялась перекошенная страхом физиономия, солдат пристраивал автомат для стрельбы.

Павел плавно нажал на спуск. «АК» послушно дернулся. Пропала обагрившаяся кровью физиономия. Поднял руку крепкий тип, лежащий неподалеку, что-то призывно крикнул, поднимаясь на колени. Представитель младшего командного состава – этим надо уделять особое внимание. Снова короткая очередь, иссяк запас патронов в магазине. Но командиру хватило – он сморщился, словно что-то съел, схватился за простреленную грудь и слился с массой мертвых тел.

Павел съехал на дно укрытия, стал менять магазин, откинувшись на спину. Первые, кого он убил. Но это не люди, это враги, их никто не звал! Больших переживаний не было – незачем, только отвлекают. Страх умереть тоже отсутствовал. Какая разница? Ведь даже не поймешь, что тебя убили…

Китайцы сменили тактику. Их было много, и они не собирались отступать. Разгорелась стрельба на левом фланге – пограничники пресекали попытки противника закрепиться на юго-западном мысе.

На центральном участке в полный рост уже никто не шел. Своих солдат китайские офицеры не жалели, но с кем воевать, если всех убьют? Они ползли, прикрываясь складками местности и своими убитыми. Пустырь посреди острова превращался во что-то волнообразное, шевелился, вздувался. Самые нетерпеливые перебегали и тут же ложились. Вся эта масса приближалась, вела постоянный беспорядочный огонь, не считаясь с потерями…

– Ждем, пока поднимутся! – крикнул Павел. – Приготовиться к стрельбе!

– Товарищ лейтенант, Айвазяна убили! Суриков ранен! – кричали слева.

– Товарищ лейтенант, пулемет заклинило! – ахнули справа. – Затвор перекосился, не работает, гад!

– Гранаты к бою! – рявкнул Павел. – Ни шагу с позиций!

Грудь свело ноющей болью – не продохнуть. Биться до последнего, что еще осталось? Он обернулся. По льду со стороны Нижней Масловки маневрировал грузовик, тряслись борта. Потом резко остановился, едва не опрокинувшись, на лед высыпались автоматчики в полушубках, припустились на выручку защитникам острова. Еще от заставы пешим ходом бежали человек семь. Собрали кого могли, с бору по сосенке. Мало, катастрофически мало! Техника нужна, минометы, орудия, пара батальонов пехоты. Где все это? Ведь заранее предупреждали о готовящейся провокации…

## Глава 9

Подкрепление с заставы «Куликовские сопки» сильно припозднилось. Еще бы: пятнадцать верст по льду – не ближний свет! Первым выступил БТР-60ПБ – он оторвался от остальных сил. Машина сравнительно новая, еще не испытанная, оснащенная башней, четырьмя колесными осями, панорамным смотровым прибором, двумя пулеметами – крупнокалиберным 14,5 мм «КПВТ» и спаренным с ним 7,62 мм «ПКТ».

Экипаж возглавлял начальник заставы капитан Виктор Бубенцов. Молодой, тридцатилетний, с коротко стриженными русыми волосами, выпускник Ленинградского пограничного училища, он командовал заставой второй год, сменив на этом посту комиссованного по болезни капитана Ревякина.

Сигнал из Нижней Масловки был как гром среди ясного неба. Ведь как ни готовься к подобному, как ни убеждай себя, что такое возможно, а все равно не поверишь! Вариант злой шутки отметался сразу – грохот боя был слышен за пятнадцать километров.

Капитан отдал приказ: всем подготовиться, выступать незамедлительно. А сам не стал терять времени – прыгнул в дежурный БТР, захватив с собой шестерых пограничников, и дал приказ механику-водителю гнать по льду на запад…

Лед в этом году был мощный, выдерживал даже тяжелые тягачи. Нетерпение подгоняло, капитан нервничал. Он сидел в лобовой части бронетранспортера, закатанной в 9-миллиметровую сталь. Обзор был прекрасный – вся река перед глазами. Слева крутил руль механик-водитель старший сержант Шмаков, сверхсрочник из Архангельска, бывший водитель на щебеночном карьере. Шмаков выжимал из машины все возможное, не было смысла его подгонять.

Канонада усиливалась, ее не мог заглушить даже рев мотора. Машина шла по льду, прижимаясь к советскому берегу, проплывали искривленные сосны на обрывах, голые булыжники, вросшие в лед. Впереди маячила восточная оконечность Коркинского острова, за ним – то самое яблоко раздора, на котором коса нашла на камень.

Капитан обернулся, смерил взглядом пограничников, сидящих в десантном отсеке. Все ребята – надежные, не первый день в армии, вооружены по полной. В башне – стрелок ефрейтор Денисенко. Виднелись лишь его ноги, он высовывался из башни, увенчанной крупнокалиберным пулеметом Владимирова.

Капитан приказал:

– Всем подготовиться, подходим! По команде ведем огонь!

В машине имелись люки, несколько амбразур в борту для ведения автоматического огня. Понятно, неудобно, но и служба в армии – не курорт. Солдаты сдержанно кивали, передергивали затворы.

Бубенцов покосился на водителя. Перекрестился или показалось? Шмаков смутился, тоже изобразил «косоглазие». Ладно, от него не убудет.

Бубенцов сосредоточился на наблюдении. Приближался Коркинский остров. За ним в дыму вырисовывались очертания Атаманского. Там явно что-то происходило. Все в дыму, на южной оконечности виднелись фигуры людей в светлых полушубках. Они занимали обрыв, держали оборону. Расширить плацдарм не удавалось. Разбитая техника на льду. Вилял грузовик, направляясь к советскому берегу, наверное, увозил раненых.