# Первые русские князья. От Игоря Старого до Ярослава

Сергей Александрович Пивоваров

Что в действительности происходило в начале русской летописной истории? Какие интриги, великие деяния или злодейства происходили в далёком прошлом, сокрытом от нас пеленой времени и толстым слоем рассыпавшихся в прах летописных страниц не дошедших до нас записей? Многочисленные недомолвки, неувязки, подчистки и противоречия в ранних исторических источниках о Руси не являются тайной для историков, но это не делает былое менее запутанным. Автор, строго придерживаясь логики исторических документов и следуя трудам учёных-историков, предлагает свою версию событий, связанных с первыми русскими великими князьями, иногда очевидную, иногда неожиданную.

> © Пивоваров С.А., 2018

> © ООО «Издательство „Вече“», 2018

> © ООО «Издательство „Вече“», электронная версия, 2018

## От автора

Предыдущая моя книга, написанная в соавторстве с Д.А. Гавриловым (М.: Вече, 2018), была посвящена личности овеянного легендами Олега Вещего, норвежского простолюдина, совершившего во второй половине IX века путь восхождения из бондов в викинги, из викингов – в конунги, а после, в начале X века, – и до великого князя, правителя государства Русь.

В нашей реконструкции мы опирались, в частности, на «Сагу об Одде Стреле», согласившись, таким образом, с теми историками, кто полагает, что скандинавское имя нашего Олега – Одд, а прозвище – Орвар. Всё, к чему пришёл он на закате жизненных дней, есть заслуга исключительно самого Олега. Судя по сохранившимся до наших времён сведениям, этот герой не слишком полагался на милость богов, а воспитавшие его единоплеменники сумели лишь преподать Одду к четырнадцати годам множество тех искусств, коими, по их мнению, должен был владеть мужчина, следовавший тому, что мы называем сегодня Северной Традицией.

Все потомки и наследники Олега-Одда, о которых пойдёт речь на последующих страницах, как вы сможете убедиться, несопоставимы по масштабу личности со своим предшественником, родителем, предком. Многим из них с рождения был уготован удел княжеский, так что путь их к вершинам земной власти не имеет ничего общего с тем, как к тем высотам взбирался сам Олег, прозванный Вещим.

Некоторые детали нового повествования в общих чертах были нами освещены в упомянутой выше монографии об Олеге Вещем и Орвар-Одде, насколько это позволял и требовал принятый в данной работе формат.

Теперь же я намерен рассмотреть всё в подробностях, причём таких, которые, на мой взгляд, позволят критически мыслящему читателю раз и навсегда избавиться от по целому ряду причин уже устоявшихся, рафинированных, то есть далёких от исторических реалий, образов как княгини Ольги и её внука Владимира, так и правнука – Ярослава.

Вместе с тем хотелось бы вернуть на нивы отечественной истории незаслуженно забытых или даже оболганных деятелей, в числе которых князь Игорь и его брат Асмуд. Уделено внимание хорошо известной и при этом весьма противоречивой фигуре тех далёких веков, чьё имя сейчас некоторыми энтузиастами поднято на щит, скорее всего, из далёких от науки соображений. Речь идёт о князе Святославе Игоревиче.

Как и положено, в предлагаемом исследовании я опираюсь на исторические первоисточники, но строю собственную реконструкцию, по возможности особенно внимательно обращая внимание на те эпизоды, в описаниях которых имеются заметные противоречия и разночтения. Естественно, мы принимаем во внимание труды многочисленных предшественников и ряда современных авторов, однако во всех случаях, где это возможно, предпочтение в первую очередь отдаётся сухим историческим сведениям, лишённым эмоциональной и идеологической окраски. Познакомиться с полными источниками читатель сможет, обратившись к соответствующим спискам литературы.

Вот почему данную книгу ни в коей мере нельзя рассматривать как очередное исчадие жанра «альтернативной истории», скорее наоборот: отдельные летописные трактовки и переосмысления авторами-компиляторами «преданий старины глубокой» и давным-давно минувших дел на поверку оказываются ближе к жанру фэнтези.

Так, скажем, при рассмотрении родословия русских князей гипотеза о Рюрике в связи с отсутствием необходимости в ней не рассматривается, на страницах этой книги это имя упомянуто два или три раза. Хотя не исключено, что и у этого легендарного, даже мифического персонажа было сразу несколько исторических прототипов, начиная от Рорика Ютландского до Рюрика Бодричского и прочих. Если читатель уже успел ознакомиться с нашей предыдущей книгой «Олег Вещий – Орвар-Одд», он мог убедиться, что «краеугольный» спор норманистов и славянофилов мы также обходим стороной, причём безо всякого ущерба для серьёзного, полагаем, исследования.

Я допускаю (а по совести сказать, даже уверен), что представляемые вам в этой книге выкладки небесспорны, но они – по крайней мере! – логичны. Потому очень надеюсь, что они окажутся интересны и читателям.

С уважением,

Сергей Пивоваров

## Глава 1. Игорь Старый

Игорь Старый – так назвал князя митрополит Иларион, современник его правнука Ярослава Владимировича:

«Похвалим же и мы по силе нашеи малыими похвалами великаа и дивнаа сътворьшааго нашего учителя и наставника великааго кагана нашеа земли Володимера вънука старааго Игоря [здесь и далее выделено автором] сына же славнааго Святослава» (БЛДР, т. 1, с. 42).

Эпитет «Старый» потомки обычно прилагали к основателю династии. Он лишний раз подтверждает, что ещё во времена Ярослава Игоря не считали сыном Рюрика. Но почему забыли, что Игорь – сын Олега? Дело, видимо, в том, что в памяти потомков слились воедино Олег Вещий – отец Игоря – и Олег II (см. нашу книгу «Олег Вещий – Орвар Одд. Путь восхождения»). А то, что Игорь не сын Олега II, было хорошо известно.

### 1. Имя

Распространено мнение, что имя Игорь является славянской передачей скандинавского имени Yngvarr. Однако Yngvarr (произносится «Ингвар») в русской передаче звучало как «Ингварь», в чём нетрудно убедиться, заглянув в летописи. Имена Игорь и Ингварь считались разными и никогда не смешивались.

Чтобы разобраться с происхождением имени, следует понять, как оно произносилось современниками князя. До нас дошли две такие записи. Одна принадлежит Константину Багрянородному: Ιγγωρ – читается «Ингор». Другая – Лиутпранду Кремонскому: Inger – читается «Ингер». Сопоставление этих двух совершенно независимых свидетельств позволяет сделать вывод, что «н» на второй позиции в имени присутствовало, а вот «в» на четвёртой – отсутствовало. Наиболее вероятно, что современники князя произносили его имя как «Ингорь». По-поводу происхождения имени стоит, вероятно, согласиться с А.Г. Кузьминым, сопоставляющим его с кельтским именем Ингер.

### 2. Сыновья

При прочтении заглавия, несомненно, возникнет вопрос: а почему слово «сыновья» стоит во множественном числе? Ведь в летописях упоминается только один сын Игоря – Святослав. Однако это не совсем так. Откроем Иоакимовскую летопись, отрывки из которой сохранены В.Н. Татищевым: «Он же (Святослав) толико разсвирипе, яко и единого брата своего Глеба не посчаде, но разными муками томя убиваше» (70, т. 1, с. 111).

На первый взгляд, это единственное упоминание брата Святослава, в ПВЛ о нём не упоминают. Но это только на первый взгляд. В договоре 944 года в ЛЛ и ИЛ в списке послов на пятом месте фигурирует «Улебъ Володиславль», то есть «Улеб, посол Владислава». Однако у Татищева в этом месте стоит «Улебов Владислав», то есть «посол Улеба по имени Владислав». Это несоответствие подробно разбирает С.В. Белецкий, который показывает, что все дошедшие до нас варианты текста договора 944 года содержат неточности (55, с. 16–23). При этом текст договора у Татищева независим от текстов в разных списках ПВЛ. То есть у нас нет оснований предпочитать чтение ПВЛ чтению Татищева.

Однако никакой Владислав времён Игоря летописям не известен, тогда как Улеб брат Святослава упоминается в Иоакимовской летописи. Получается, есть все основания считать, что верным вариантом следует считать «Улебов Володислав», то есть перед нами упоминание в ПВЛ брата Святослава Улеба.

Это позволяет объяснить ещё одну странную запись в тексте договора. На седьмом месте в списке послов стоит: «Шигобернъ Сфандръ жены Улебовы» (ИЛ, 944 г.).

Перед нами посол Сфандры, жены Улеба Игоревича, младшего брата Святослава. Такая трактовка, несомненно, вызовет возражения: «Как может Улеб в 944 году быть уже женат, если его старшему брату Святославу в то время было всего два года?» Действительно, в Ипатьевской летописи о рождении Святослава под 942 годом сообщается:

«Симеонъ иде на Хорваты и побежденъ бы Хорваты и умре оставивъ Петра сына своего княжить. В се же лето родися Святославъ у Игоря» (ИЛ, 942 г.).

Однако эта дата вызывает серьёзные сомнения. Константин Багрянородный в своём сочинении «Об управлении империей» пишет: «Приходящие из внешней Росии в Константинополь моноксилы являются одни из Немограда, в котором сидел Сфендослав, сын Ингора, архонта Росии…» (Об управлении империей, 9).

Получается, что Святослав сидел на княжении в Новгороде при жизни отца. Игорь погиб, как будет показано ниже, в 949 году. Если считать, что Святослав родился в 942 году, то в год смерти отца ему было всего 7 лет. Но детей на княжение не сажали.

Обратимся ещё раз к тексту договора 944 года. На шестом месте в списке послов стоит «Каницаръ Передъславинъ», то есть «Каницар, посол Предславы». В X веке, напомним, известна только одна Предслава – угорская (венгерская) княжна, жена Святослава. Могут возразить: «Почему сказано „Сфандра, жена Улеба“, но не сказано „Передслава, жена Святослава“?» Да просто в списках есть дефекты. Так, в дошедших до нас вариантах об Ольге тоже сказано просто «Ольга княгиня», без уточнения «жена Игоря». Брачный возраст для мужчин в те времена наступал в 14 лет. Следовательно, Святославу в 944 году не могло быть меньше.

### 3. Жена

«Игореви възрастьшю и ходяше по Олзе и слуша его и приведоша ему жену от Плескова именемъ Ольгу» (ИЛ, 903 г.).

Принято считать, что упомянутый здесь Плесков – это Псков, который в ПВЛ действительно именуется Плесков. Однако в X веке Пскова ещё не существовало. В городе нет археологических слоёв старше XI века. Да и в летописях, за исключением выше процитированного упоминания, Псков начинает фигурировать лишь с того же, XI века.

Ещё больше проблем создаёт текст Лаврентьевской летописи:

«Игореви же възрастьшю и хожаше по Олзе и слушаша его и приведоша ему жену от Плескова именемъ Олену» (ЛЛ, 903 г.).

Олёна – это другое произношение имени Елена, христианского имени княгини Ольги. То есть мало того что Игорь берёт жену из несуществующего на тот момент города, так она ещё и оказывается христианкой. Как такое возможно?

Объяснение мы находим в историческом сборнике XV века, где процитирован отрывок из древнего летописца. Сведения опубликовал в 1888 году в июльском номере «Русской старины» обнаруживший сборник архимандрит Леонид:

«Игоря же ожени [Олег] въ Болгарехъ, поятъ же за него княжну Ольгу» (14, с. 215–222).

Из текста следует, что Ольга была болгарская княжна и что город Плесков – это не Псков, а Плиска – первая столица Болгарии. Почему же летопись превращает Ольгу в простолюдинку из Пскова? Да потому же, почему приписывает ей крещение в Константинополе, о чём будет сказано в следующей главе. Дело в том, что Болгарская церковь со времён Симеона константинопольскому патриарху не подчинялась. И чтобы привязать Ольгу к греческому православию, пришлось замолчать её болгарское происхождение.

В качестве возражения обычно ссылаются на текст Константина Багрянородного «О церемониях», в котором описаны два приёма княгини Ольги императором. В тексте княгиня именуется «Элга», то есть «Ольга». Из этого делают вывод, что на тот момент Ольга была ещё язычницей, иначе её обязательно назвали бы христианским именем Елена. Однако Константин назвал княгиню тем именем, которым она сама ему представилась. А русские князья ещё больше двух столетий после крещения носили, кроме христианских, ещё и языческие имена. Причём именно последние использовались официально. Не только в русских летописях, но и в европейских хрониках русские князья фигурируют исключительно под своими языческими именами. Мы даже не знаем христианских имён большинства князей.

Оспорить это пытается академик Г.Г. Литаврин: «Что же касается официальной документации и официальной титулатуры в дипломатических контактах государства в середине X–XI в. с христианскими державами, то государь-неофит не мог употреблять никакого личного имени, кроме своего крестильного» (45, с. 208).

Будь это так, в западных хрониках русские князья фигурировали бы исключительно под своими христианскими именами. В действительности же всё строго наоборот. Но рассмотрим примеры, приводимые Литавриным. Он ссылается на то, что в своих уставах Владимир и его внук Всеволод называют себя своими христианскими именами. Если быть точным, князья употребляют оба имени: «Князь великии Василеи наречаемые Володимер» (30, с. 14) и «Князь великыи Всеволод нареченные въ святомь крещении Игорь» (Там же, с. 154). Но интересно что Литаврин упоминает только уставы деда и внука, игнорируя устав Ярослава, сына Владимира и отца Всеволода. Делает он это, видимо, потому, что в своём уставе этот князь называет себя только языческим именем: «Князь великыи Ярославъ сынъ Володимеров» (Там же, с. 86), вопреки утверждению Литаврина о невозможности такого.

Литаврину вообще не стоило ссылаться на княжеские уставы. Дело в том, что Владимир в своём уставе упоминает свою бабку и называет её только языческим именем:

«Князь великии Василеи наречаемые Володимер сынъ Святославль унукъ Игорев блаженныя Ольгы» (Там же, с. 14).

Как видим, даже в церковном уставе Ольга названа не на христианский, а на языческий лад.

Другое возражение: «Если Ольга была болгаркой, почему она носила скандинавское имя?» Но кто сказал, что имя Ольга скандинавское? Да, его пытаются произвести от скандинавского helgi – «святой». Но, во-первых, хотя у современных скандинавов есть женское имя Хелга, в сагах оно не встречается. Во-вторых, сами скандинавы имя Ольга никак с helgi не ассоциировали. В некоторых списках саги об Олафе Трюгвассоне упоминается княгиня Ольга (правда, названа она не бабкой, а матерью Владимира), но именуют она Аллогия. Именно так скандинавы передавали имя Ольга, вовсе не считая его своим.

Норманисты пытаются апеллировать к тексту Багрянородного: «Константин называет Ольгу Ηλγα (Элга), тем самым точно передавая скандинавское Helga». Однако это для древнерусского языка была характерна утрата начального «х» в заимствованных именах: Хакон-Якун, Хермес-Ермес, Хрольф-Рулав, поскольку в самом древнерусском имена с начальной «х» отсутствовали. Но с греческим ситуация совершенно иная. В нём такие имена норма. Так что, услышав имя Helga, Багрянородный так и записал бы: Χελγα.

Однако зачем искать что-то по дальним странам, если есть староболгарское «олгу» со значением «великий»?

Когда мог быть заключён брак? Первенец Игоря и Ольги родился в 927 году. Значит, не позднее 926 года. Ольга названа княжной, то есть она или дочь Симеона, или дочь его сына Петра. Но Пётр женился на внучке императора Романа Лакапина только в 927 году. А значит Ольга – дочь Симеона. У Симеона были дочери, имена которых неизвестны. Одну из них он хотел выдать за малолетнего на тот момент Константина Багрянородного, родившегося в 905 году, но вернувшаяся из ссылки Зоя Карбонопсина, мать Константина, в 914 году эти переговоры прервала. Княжна, которую сватал за Константина Симеон, скорее всего, была младше жениха, то есть в 926 году ей было не более 20 лет. Так что вполне вероятно, что это и была Ольга.

### 4. Возвращение в Киев

Игорь вернулся в Киев в конце июня 941 года. О судьбе Олега, который продолжал разорять анатолийское побережье до сентября, ни сам Игорь, ни киевляне не знали. Впечатление от разгрома было слишком ярким, и всех не вернувшихся, что вполне логично, сочли погибшими.

Но дело в том, что у Игоря был старший брат Асмуд. Правда, на свою беду, он был в Новгороде. Пока дошли известия из Киева, пока Асмуд добирался до днепровской столицы… Было слишком поздно. Игорь уступать престол не собирался. Дальнейшие события известны из моравских хроник, выписки из которых приводит Христиан Феофил фон Фризе:

«Вступивъ на престолъ, Игорь немедленно сталъ преследовать сына Олега, такъ какъ он боялся, чтобы народъ не избралъ его во имя великихъ заслугъ отца; онъ старался осторожно устранить его съ дороги. Но Олегъ былъ слишкомъ уменъ и слишкомъ прозорливъ, онъ сейчасъ заметилъ разставленныя сети и потому заблаговременно позаботился о безопасности, собравъ все свои сокровища, бежалъ съ ними въ Моравию. Когда же, при господствовавшихъ въ те времена смутахъ, Оттонъ I вооружилъ въ 939 г. Моравовъ противъ герцога богемскаго Болеслава, знатнейшие Моравы, во внимание къ высокимъ доблестямъ Олега, предложили ему моравскую корону и сделали королемъ. Хотя въ начале онъ по различнымъ причинам отказывался, но кончилъ темъ, что склонился на просьбы и принялъ бразды правденія. Чешский князь Болеславъ счелъ себя весьма оскорбленным этимъ, но не могъ ничего предпринять противъ своего соперника, такт, какъ въ это дело вмешался самъ императоръ» (74, с. 41–42).

О дальнейшей судьбе Асмуда-Олега поговорим в следующей главе.

### 5. Договор с греками

Первое летописное событие правление Игоря – отложение древлян. Это вполне логичное следствие ослабления Руси в результате поражения в походе на Константинополь. Под следующим годом сообщается о походе Игоря на древлян и их подчинении. Так во всех списках ПВЛ и Новгородской I летописи. Причём в последней есть существенное дополнение: «и дасть же дань деревеньскую Свенелду». Следовательно, древлянский поход не мог состояться ранее подписания договора с греками, в тексте которого Свенельд не фигурирует, что само по себе тоже требует отдельного объяснения. Наиболее вероятно следующее развитие событий. В 941 году Игорь возвращается в Киев и захватывает власть. Древляне воспользовались ситуацией и отделились. Сил для их подчинения у Игоря в то время попросту не было. Кроме того, поход нарушил нормальные торговые отношения с греками, и именно этим вопросом князь и занялся в первую очередь. Конечно, никакого повторного похода не было. Это явная выдумка патриотически настроенного летописца. Достаточно сравнить договоры 912 и 944 годов, чтобы понять, что если первый – договор равных, то второй продиктован победителем побеждённому. Договор 944 года ограничивает число русских купцов, находящихся в Константинополе одновременно, запрещает русским оставаться на зиму в Византии, а также «въ вустьи Днепра на Белобережи» (ИЛ, 944 г.). Русский князь обязуется не только не претендовать на византийские владения в Крыму – «да не имать волости князь Рускии» (Там же), но ещё и защищать их от набегов чёрных болгар – «отже то приходять Чернии Болгаре и воюють въ стране Корсуньстеи и велимъ князю Рускому да ихъ не почаеть в пакость» (Там же). Ничего подобного в прежнем договоре нет. В Ипатьевском, Радзивилловском и Троицком списках договор датирован 944 годом. В Лаврентьевском (ошибочно) 945-м: в нем 945 год фигурирует дважды. Сама датировка сомнений не вызывает. В распоряжении летописца был текст, в котором дата, несомненно, стояла. Два года ушло у Игоря на непростые переговоры.

Текст договора позволяет оценить и положение Игоря на Руси в то время. В 912 году послы в Константинополь отправляются «от Олга великого князя Руска и от всехъ иже суть подъ рукою его светлых и великих князь и его великих бояръ» (ЛЛ, 912 г.).

При этом все послы представляют всех их пославших, без индивидуального деления. Совсем иная ситуация в договоре Игоря: «Посланы от Игоря великого князя Рускаго и от всякоя княжья и от всехъ людии Руская земля» (ЛЛ, 945 г.). Каждый князь посылает своего посла. Плюс целый список упоминаемых поимённо купцов. Это означает, что если Олег в 912 году был полноправным властителем, то в 944 году Игорю приходилось в своих действиях учитывать мнения множества людей. Замечу, что это вовсе не следствие неудачного похода на Константинополь, но результат прихода Игоря к власти и изгнания Асмуда. Таким образом князь расплатился за поддержку.

### 6. Боспор Киммерийский

Из текста договора можно сделать не только вывод о статусе князя. Он позволяет разобраться со столь любимой в околоисторических кругах, да и у некоторых историков тоже темой о так называемой тмутараканской, или черноморской, руси. В предыдущей главе цитировался так называемый «Кембриджский документ», из которого однозначно следует, что ещё в середине X века Тмуторокань находилась под контролем хазар. Соответственно, для так называемой тмутараканской руси просто нет места в истории. Тем не менее из сочинения Льва Диакона следует, что область Боспора Киммерийского в X веке в Византии чётко и однозначно ассоциировалась с русами:

«А с катархонтом войска росов, Сфендославом, он решил вести переговоры. И вот [Иоанн] отрядил к нему послов с требованием, чтобы он, получив обещанную императором Никифором за набег на мисян награду, удалился в свои области и к Киммерийскому Боспору, покинув Мисию, которая принадлежит ромеям» (VI, 8).

«Полагаю, что ты не забыл о поражении отца твоего Ингоря, который, презрев клятвенный договор, приплыл к столице нашей с огромным войском на 10 тысячах судов, а к Киммерийскому Боспору прибыл едва лишь с десятком лодок, сам став вестником своей беды» (VI, 10).

«Император наградил гребцов и воинов деньгами и послал их на Истр для охраны речного пути, – чтобы скифы не могли уплыть на родину и на Киммерийский Боспор в том случае, если они будут обращены в бегство» (VIII, 1).

Обратите внимание, что Лев Диакон вовсе не отождествляет Боспор Киммерийский с землёй Святослава: «в свои области и к Киммерийскому Боспору» и «на родину и на Киммерийский Боспор». Но при этом он однозначно связывал Боспор Киммерийский с русами. И вот здесь и имеет смысл обратиться к тексту договора 944 года:

«А о сихъ оже то приходять чернии болгаре и воюютъ в стране Корсуньстей и велимъ князю рускому да ихъ не пущаетъ» (ИЛ, 944 г.).

Чёрные болгары кочевали на Кубани. Чтобы не давать им нападать на Херсонес (Корсунь), русский князь должен был владеть землями в районе Керченского пролива. Если это не Тмуторокань, значит, Боспор (совр. Керчь). Третьего варианта просто нет. И вот с присутствием русов на Керченском полуострове всё нормально. Многие ли из читателей догадываются, что Керчь – русское название в том смысле, что оно имеет чёткую русскую этимологию. Тем не менее это именно так, в чём может убедится каждый, кто заглянет в «Этимологический словарь русского языка» Фасмера:

«Керчь ж. – город в Крыму, др. – русск. Кърчевъ (Тмутороканский камень, ХI в.), греч. Κóριζος, араб. Krš (Абульфеда); см. Маркварт, Streifz. 506 и сл.; – е – появилось так же, как в др. – русск. скьрбь, наряду со скърбь = скорбь. Скорее всего, от ко́рчить „корчевать“ из *кърчити (аналогично Унбегаун, RЕS 16, 226). Едва ли от *къркъ „горло“ (вопреки Соболевскому, ИОРЯС 26, 1, 39). Древним названием города было греч. Παντικάπαιον из Παντικάπης. [Все-таки этимология от къркъ „горло“ более вероятна – вспомним о расположении города при проливе. Что касается формы Керчь, то ее нельзя считать прямым продолжением др. – русск. Кърчевъ. Она отражает тюрк. передачу с гармонией гласных: Керчь, род. п. Керчи. Маловероятна этимология Абаева (ВЯ, 1959, № 1, стр. 99): из кърчии „кузнец“. – Т.]» (73, т. 2, с. 225–226).

Получается, татары и турки, столетиями владевшие Крымом, тюркизировали русское название Корчев, а вовсе не греческие Пантикапей или Боспор. Иначе говоря, местные жители называли город именно русским именем, притом что уже в XII веке город перешёл под контроль Византии. Эти жителями и были потомками тех самых «черноморских русов».

### 7. Судьба Олега

Летопись сообщает, что поход 941 года прекратился сразу после поражения от греков на море:

«Иде Игорь на Греки. И послаша болгаре весть ко царю, яко идуть Русь на Царьград скедий 10 тысящь. Иже придоша и приплуша и почаша воевати Вифаньскиа страны и воеваху по Понту до Ираклия и до Фафлогоньски земли и всю страну Никомидийскую попленивше и Суд весь пожьгоша их же емше овехь растинаху другия аки странь поставляюще и стреляху в ня изимахуть опаки руце съвязывахуть гвозди железныи посреди главы въбивахуть им. Много же святых церквий огневи предаша манастыре и села пожьгоша и именья немало от обою страну взяша. Потом же пришедшем воем от встока Памфир деместик с 40-ми тысящь Фока же патрекий с макидоны Федор же стратилат с фраки, с ними же и сановници боярьстии обидоша русь около. Свещаша русь изидоша вружившеся на греки и брани межю ими бывши зьли одва одолеша грьци. Русь же взратишася к дружине своей к вечеру на ночь влезоша в лодьи и отбегоша. Феофан же сустрете в лядех со огнем и пущати нача трубами огнь на лодье руския. И бысть видети страшно чюдо. Русь же видящи пламянь вметахуся в воду морьскую хотяще убрести и тако прочии възъвратишася всвояси. Тем же пришедшим в землю свою и поведаху кождо своим о бывшем и о лядьнемь огни» (ЛЛ, 941 г.).

Но это описание только действия войск, возглавляемых Игорем. А византийские источники сообщают, что этим русы не ограничились. Вот текст «Продолжателя Феофана»:

«Уцелевшие поплыли к восточному берегу, к Сгоре. И послан был тогда по суше им наперехват из стратигов патрикий Варда Фока с всадниками и отборными воинами. Росы отправили было в Вифинию изрядный отряд, чтобы запастись провиантом и всем необходимым, но Варда Фока этот отряд настиг, разбил наголову, обратил в бегство и убил его воинов. Пришел туда во главе всего восточного войска и умнейший доместик схол Иоанн Куркуас, который, появляясь то там, то здесь, немало убил оторвавшихся от своих врагов, и отступили росы в страхе перед его натиском, не осмеливались больше покидать свои суда и совершать вылазки. Много злодеяний совершили росы до подхода ромейского войска: предали огню побережье Стена, а из пленных одних распинали на кресте, других вколачивали в землю, третьих ставили мишенями и расстреливали из луков. Пленным же из священнического сословия они связали за спиной руки и вгоняли им в голову железные гвозди. Немало они сожгли и святых храмов. Однако надвигалась зима, у росов кончалось продовольствие, они боялись наступающего войска доместика схол Куркуаса, его разума и смекалки, не меньше опасались и морских сражений и искусных маневров патрикия Феофана и потому решили вернуться домой. Стараясь пройти незаметно для флота, они в сентябре пятнадцатого индикта ночью пустились в плавание к фракийскому берегу, но были встречены упомянутым патрикием Феофаном и не сумели укрыться от его неусыпной и доблестной души. Тотчас же завязывается второе сражение, и множество кораблей пустил на дно, и многих росов убил упомянутый муж. Лишь немногим удалось спастись на своих судах, подойти к побережью Килы и бежать с наступлением ночи» (II, Царствование Романа, 39).

А теперь вспомним ещё раз текст «Кембриджского документа»:

«И пошёл тот (Хлгу) против воли и воевал против Кустантины на море четыре месяца. И пали там богатыри его, потому что македоняне осилили его огнём. И бежал он, и постыдился вернуться в своё страну, а пошёл морем в Персию. И там пал он и весь его стан» (Хр, III, II, 3).

«Продолжатель Феофана» сообщает, что русское вторжение произошло в начале июня, а ушли русы окончательно в сентябре. Получаем, что «воевал против Кустантины на море четыре месяца». Но в Закавказье русы появятся лишь в 322 году хиджры, то есть в 943–944 годах. На это прямо указывает Ибн-Мискавайх. Где в таком случае больше года находился Олег? Ответ позволяет дать уже приводившаяся цитата Льва Диакона: «Полагаю, что ты не забыл о поражении отца твоего Ингоря, который, презрев клятвенный договор, приплыл к столице нашей с огромным войском на 10 тысячах судов, а к Киммерийскому Боспору прибыл едва лишь с десятком лодок, сам став вестником своей беды» (VI, 10).

Всё логично. Дорогу на север вдоль побережья Фракии, Олегу закрывал флот Феофана. Оставался один путь – морем в направлении Боспора. Почему Лев Диакон пишет, что это был флот Игоря? Так откуда он мог знать, кто этот флот реально возглавлял? Русы что, на парусах имена своих князей писали? Договор, заключённый после этого поражения, подписал Игорь, отсюда византийцы вполне логично сделали вывод, что он и возглавлял поход.

Итак, Олег бежал в Корчев. Почему он сразу не ушёл в Киев? Опасался встретить византийский флот у Херсонеса. А весной 942 года Олег получил известия о захвате власти Игорем и о том, что в Киеве его уже не ждут. Затем нужно было время набрать ещё воинов, договориться с хазарами о пропуске войска Олега в Закавказье, и в итоге только в 943 году русы смогли появиться у стен Бердаа. Подробный рассказ об этом нашествии дошёл до нас в изложении Ибн-Мискавайха:

«В этом году (332) отправилось войско народа, известного под именем Русов, к Азербейджану. Устремились они к Бердаа, овладели им и полонили жителей его.

Известия о (походе) Русии и о том, как кончилось дело их.

Народ этот могущественный, телосложение у них крупное, мужество большое, не знают они бегства, не убегает ни один из них, пока не убьет или не будет убит. В обычае у них, чтобы всякий носил оружие. Привешивают они на себя большую часть орудий ремесленника, состоящих из топора, пилы и молотка и того, что похоже на них. Сражаются они копьями и щитами, опоясываются мечом и привешивают дубину и орудие подобное кинжалу. И сражаются они пешими, особенно же эти прибывшие (на судах). Они (Русы) проехали море, которое соприкасается со страной их, пересекли его до большой реки, известной под именем Куры, несущей воды свои из гор Азербейджана и Армении и втекающей в море. Река эта есть река города Бердаа и ее сравнивают с Тигром. Когда они достигли Куры, вышел против них представитель Марзубана и заместитель его по управлению Бердаа. Было с ним триста человек из дейлемитов и приблизительно такое же число бродяг и курдов. Простой народ убежал от страху. Вышло тогда вместе с ними (войско) из добровольцев около 5000 человек на борьбу за веру. Были они (добровольцы) беспечны, не знали силы их (Русов) и считали их на одном уровне с армянами и ромейцами. После того, как они начали сражение, не прошло и часу, как Русы пошли на них сокрушающей атакой. Побежало регулярное войско, а вслед за ним все добровольцы и остальное войско, кроме Дейлемитов. Поистине, они устояли некоторое время, однако все были перебиты, кроме тех среди них, кто был верхом. (Русы) преследовали бегущих до города (Бердаа). Убежали все, у кого было вьючное животное, которое могло увезти его, как военные, так и гражданские люди, и оставили город. Вступили в него Русы и овладели им.

Рассказали мне Абу-Аббас-ибн-Нудар, а также некоторые из исследовавших, что люди эти (Русы) вошли в город, сделали в нем объявление, успокаивали жителей его и говорили им так: „Нет между нами и вами разногласия в вере. Единственно, чего мы желаем, это власти. На нас лежит обязанность хорошо относиться к вам, а на вас – хорошо повиноваться нам“» (Хр, III, I, 7, 3).

Перед нами не описание обычного набега. Русы явно стремились закрепиться в Бердаа. Логично: потеряв власть в Киеве, Олег стремился создать себе новое княжество, но не получилось. Ибн-Мискавайх далее описывает неоднократные, хотя и безуспешные попытки мусульман выбить русов из Бердаа. В итоге русы сами оставили город:

«Не прекращали войска Марзубана войны с Русами и осады до тех пор, пока последние не были окончательно утомлены. Случилось, что и эпидемия усилилась. Когда умирал один из них, хоронили его, а вместе с ним его оружие, платье и орудия, и жену или кого-нибудь другого из женщин, и слугу, его если он любил его, согласно их обычаю.

После того как дело Русов погибло, потревожили мусульмане могилы их и извлекли оттуда мечи их, которые имеют большой спрос и в наши дни, по причине своей остроты и своего превосходства.

Когда уменьшилось число Русов, вышли они однажды ночью из крепости, в которой они пребывали, положили на свои спины все что могли из своего имущества, драгоценностей и прекрасного платья, остальное сожгли. Угнали женщин, юношей и девушек столько, сколько хотели, и направились к Куре. Там стояли наготове суда, на которых они приехали из своей страны; на судах матросы и 300 человек Русов, с которыми поделились они частью своей добычи и уехали. Бог спас мусульман от дела их» (Хр, III, I, 7, 3).

По-видимому, к уходу русов привели не только потери, но и гибель Олега, о чём сообщает «Кембриджский документ». Какое именно время русы удерживали Бердаа, Ибн-Мискавайх не сообщает. Но зато такая информация содержится у Мовсеса Каланкатуаци в сочинении, составленном как раз в X веке:

«В то самое время с севера нагрянул народ незнакомый и чуждый, прозванный рузиками, [численностью] не более трех тысяч. Подобно вихрю, прорвались они через проход обширного моря Каспийского, внезапно достигнув Партава, столицы Алуанка, который не сумел оказать им сопротивление. И город был предан мечу. Отняли они у жителей города все их богатство и имущество. И хотя сам Салар осадил их, но не смог причинить им никакого вреда, ибо те были сильны и непобедимы. Тогда женщины города задумали отравить рузов, дав им напиться из чаши смерти, но те, узнав об этой измене, стали беспощадно истреблять и женщин, и детей их. Пробыв там месяцев шесть, они оставили совершенно опустошенный и разграбленный город и тайно возвратились в свою страну со всевозможной добычей» (III, XXII).

Партав – армянское название Бердаа. Русы находились в Бардаа полгода. 1 мухаррама 332 года (новый год в исламе) – это 4 сентября 943 года. Русы вторглись осенью 943 года. А ушли весной 944 года. В Киев они вернулись не раньше осени следующего года, явно после подписания договора с греками. В договоре не фигурирует Свенельд, однако затем он становится одним из важнейших людей на Руси. По-видимому, именно Свенельд привёл в Киев остатки дружины Олега.

### 8. Древляне и уличи

Летописная статья, содержащая текст договора с греками, имеет очень любопытное окончание:

«Игорь же нача княжити въ Киеве, и миръ имея къ всемъ странамъ. И приспе осень, и нача мыслити на деревляны хотя примыслити болшюю дань» (ЛЛ, 945 г.).

Интересный текст. Что значит «большую дань»? Что значит «мыслити на деревляне»? Ведь из сочинения Константина Багрянородного мы хорошо знаем, как проходило полюдье:

«Зимний же и суровый образ жизни тех самых росов таков. Когда наступит ноябрь месяц, тотчас их архонты выходят со всеми росами из Киава и отправляются в полюдия, что именуется „кружением“, а именно – в Славинии вервианов, другувитов, кривичей, севериев и прочих славян, которые являются пактиотами росов. Кормясь там в течение всей зимы, они снова, начиная с апреля, когда растает лед на реке Днепр, возвращаются в Киав» (9).

Как видим, речь именно о ноябре. «И приспе осень» летописи. И начинается полюдье как раз с древлян (вервианы у Багрянородного). Но если это регулярное, каждый год совершаемое событие, то «нача мыслити на деревляны» может означать только одно. Речь о походе с целью покорения древлян. В 941 году после провала цареградского похода они отпали, и теперь пришло время подчинить их. Благо войско Игоря усилилось за счёт возвращения остатков дружины Олега. Здесь следует обратиться к странному тексту из Новгородской I летописи:

«Игорь седяша в Киеве княжа и воюя на Древляны и Угличе. И бе у него воевода именемь Свенделдъ. И примучи Угличе възложи на ня дань и вдасть Свеньделду. И не вдадяшется единъ град именемъ Пересеченъ. И седе около его три лета и едва взя. И беше седяше Углице по Днепру вънизъ и посемъ приидоша межи Бъгъ и Днестръ и седоша тамо. И дасть же дань деревьскую Свенделду и имаша по чернее куне от дыма. И реша дружина Игореве: се дал если единому мужеве много» (НПЛ, 922 г.).

Из буквального прочтения текста следует, что после подчинения уличей дань с них шла Свенельду. Однако уличи покинули земли своего первоначального расселения на Днепре и ушли на Днестр и Южный Буг. После чего Игорь компенсировал Свенельду утрату уличской дани передачей ему дани древлянской. Сопоставление этих данных с тем, что известно из других текстов, позволяет выявить целый ряд противоречий. Так, Константин Багрянородный около 949 года при описании расселения печенегов на запад от Днепра сообщает следующее:

«Фема Гиазихопон граничит с Болгарией, фема Нижней Гилы соседит с Туркией, фема Харавои соседит с Росией, а фема Иавдиеритим граничит с подплатежными стране Росии местностями, с ультинами, дервленинами, лензанинами и прочими славянами» (Об управлении империей, 37).

Туркией Багрянородный называет Венгрию. Следовательно, фема Гиазихипон занимала Южную Молдову, а фема Нижней Гилы – Северную. Фема Харавои могла граничить с собственно Росией, то есть с областью Киева только с юга, а значит, располагалась в излучине Днепра и в Поросье. Соответственно, фема Иавдиеритим никак не могла граничить с ультинами-уличами, если бы они жили на Днепре. Тогда Константин фиксирует уличей на Днестре, а земли фемы простираются от уличей на юге до древлян на севере между владениями трёх других фем. Получается, что уличи остаются данниками Киева и после переселения на Днестр.

Но было ли переселение? Днепровская локализация уличей означает, что до середины X века они жили сразу к югу от Киева. Через их земли должен был лежать путь к Константинополю. Причём отношения с уличами были, судя по летописи, враждебными. Они просто закрыли бы днепровский путь для Руси, сделав вопрос их покорения первостепенным. Однако до середины X века русские князья, совершая весьма далёкие походы, никаких усилий по подчинению уличей, живущих прямо у ворот своей столицы, не предпринимают. Так жили ли уличи на Днепре?

Сомнение вызывает и сама возможность полного переселения земледельческого народа. «Описание городов и областей к северу от Дуная, или Баварский географ», составленное ещё в IX веке, называет уличей многочисленным народом, имеющим 318 поселений: «Уилици – многочисленный народ. 318 городов» (53, с. 14).

То есть речь не о кочевниках, а об оседлом населении, каковое не могло просто так сняться с насиженных мест и все как один уйти.

Единственным аргументом в пользу версии НПЛ является локализация Пересечена. Этот город упомянут в списке «А се имена градомъ всемъ Русскыимъ далнимъ и ближнимъ», помещённом в начале Воскресенского списка летописи. Там в числе градов киевских названы: «На Днепре Каневъ, Глинеск, Переславль Русскый, Юрьевъ, Пересеченъ». Казалось бы, вот оно, указание на размещение уличского города на Днепре. Однако тот ли это Пересечен? Обратим внимание, что города в списке перечисляются вверх по течению Днепра, то есть Пересечен списка находится выше Переяславля, между ним и Киевом. Но Переяславль был одним из важнейших городов Руси ещё при первом Олеге. Да и в договоре 944 года он также упомянут среди русских городов на третьем месте после Киева и Чернигова. Ситуация, в которой между двумя важнейшими и близко расположенными центрами страны находится чужой город, совершенно невероятна. Так что Пересечен списка не может быть тождествен Пересечену уличей. Значит, никаких аргументов в пользу днепровской локализации уличей не остаётся. Ошибка новгородского летописца, по-видимому, как раз и вызвана существованием Пересечена на Днепре.

Днестровская локализация уличей позволяет объяснить то упорство, с которым Игорь стремился их подчинить. Дело в том, что договор 944 года, запретив русам зимовать на Белобережье, тем самым лишил Русь базы на Черноморском побережье. Подчинив уличей, Игорь не нарушил, а обошёл договор с Византией. Место Нижнего Днепра занял Нижний Днестр. Константин Багрянородный, описывая путь русов из Киева в Константинополь, сообщает, что они останавливались на отдых дважды. Первый раз после порогов на острове Хортица, а второй раз как раз в устье Днестра.

Подчинение древлян состоялось в 945 году. Тогда же, по-видимому, состоялся и поход на уличей. Пересечен пал через три года, то есть в 948 году. Но если не было переселения, то почему Игорь отдаёт Свенельду древлянскую дань вместо уличской? Да потому, что уличи подверглись в результате похода страшному разгрому. Сравним описание уличей из летописи:

«Уличи тиверци седяху по Бугу и по Днепру и приседяху къ Дунаеви. И бе множество ихъ седяху бо по Бугу и по Днепру оли до моря и суть городы ихъ и до сего дне да то ся зовяху от Грекъ Великая скуфь» (ЛЛ).

Как видим, уличи занимают и берега Дуная, и земли по Днестру и Бугу (Южному). Заметьте: летописец о каком-то переселении уличей даже не подозревает. А теперь посмотрим текст Багрянородного о расселении печенегов. У него фема Гиазихопон граничит с Болгарией. А значит, именно печенегам принадлежат земли по Нижнему Дунаю. Фема Нижней Гилы граничит с Венгрией. А значит, владеет землями по Днестру. Уличам остаются лишь земли по берегу Чёрного моря, в низовьях Днестра и Южного Буга. Большей части своих территорий они лишились в пользу печенегов. Они сохранили лишь те земли, которые были интересны Руси, данниками которой они и стали.

### 9. Датировка гибели Игоря

Итак, после разгрома уличей Игорь в качестве компенсации отдал Свенельду древлянскую дань. И это вызвало возмущение его дружины:

«Ркоша дружина Игореви отроци Свенделжи изоделеся суть оружьемь и порты а мы нази. И поиди княже с нами в дань да и ты добудешь и мы» (ЛЛ, 945 г.).

Принято считать, что богатство Свенельдовых дружинников имело свои источником древлянскую дань. Никаким особым богатством древлянская земля не выделялась. Да и Игорь в любом случае получал дань с куда большей территории, нежели Свенельд. Так что «оружье и порты», возбуждавшие зависть Игоревых дружинников, к древлянской дани отношения не имели. Это было награбленное в Бердаа. Вот это богатство вызывало зависть. Да, Игорь отобрал у Свенельда древлянскую дань. Но это было сделано из соображения, что «Свенельд и так богат после Бердаа, та что ещё и с древлян дань брать для него жирно будет».

Но вернёмся к хронологии. Пересечен пал в 948 году. В том же году Игорь передал Свенельду древлянскую дань. Из-за недовольства дружины он её в 945 году отобрал. Но по летописной хронологии Игорь погиб ещё в 945 году. Как же так? Просто летописная хронология неверна. Дело в том, что трактат «Об управлении империей» был написан Константином Багрянородным между 948 и 952 годами. Такая датировка никем из историков не оспаривается. При чём тут Багрянородный? А вот при чём:

«Приходящие из внешней России в Константинополь моноксилы являются одни из Немогарда, в котором сидел Сфендослав, сын Ингора, архонта Росии» (Об управлении империей, 9).

Как видим, на момент написания трактата Константин Багрянородный ещё не знает о смерти Игоря. А ведь каждый год из Киева в Константинополь приходят купцы. Так что известия о столь важном изменении, как смена правителя, не могла задержаться больше чем на год. Чем вызвана такая ошибка в летописи – неизвестно. В следующей главе будет показано, что смерть Игоря следует датировать 949 годом.

### Эпилог

Всего восемь лет занимал Игорь киевский стол. В русскую историю он вошёл как жадный князь, трижды ходивший за данью в одно место и за это убитый. В следующей главе будет доказано, что это клевета. Каким был реальный Игорь? Неизвестно. Слишком кратким было его правление. Слишком сильно его потом старались оклеветать.

## Глава 2. Легенда о княгине Ольге

Кто не слышал о княгине Ольге? Множество книг повествует нам о мудрой правительнице, обустраивавшей Русь. Приняв власть после смерти мужа, Ольга Мудрая правила от имени своего малолетнего сына Святослава и передала ему власть по достижении совершеннолетия. Так пишут историки. Но заглянем в летописи.

Первое, что нас удивит, – это отсутствие эпитета «мудрая». Нет его в летописях. Это изобретение Карамзина.

Есть и другие странности. Оказывается, что мы вообще не знаем, чем занималась Ольга во время своего правления. Из 18 лет событиями заполнены лишь три года. В 946 году Ольга воюет с древлянами, в 947 году – посещает Новгород и Псков, а в 955 году – принимает крещение в Константинополе. Всё. Что происходило в другие годы – тайна, покрытая мраком. В летописи тишина.

### 1. «Верная» жена

Начнём с обстоятельств прихода Ольги к власти. В предыдущей книге мы ограничились установлением того факта, что летописная дата гибели Игоря (945 год) ошибочна и в действительности он погиб в 949 году. Теперь стоит подробнее рассмотреть обстоятельства гибели Игоря, тем более что уж больно странно выглядит князь, дважды ходивший за данью в одно место, да ещё напоследок, идя к уже дважды ограбленным древлянам, забывший дружину с собой прихватить. Правитель, который дерёт со своих подданных три шкуры, в истории не редкость. Но чтоб подобная жадность соседствовала с невероятной глупостью…

Лаврентьевская летопись под 945 годом: «Рекоша дружина Игорю: отроци Свеньлъжи изоделися суть оружьемъ и порт, а мы нази. И поиди княже с нами в дань, да и ты добудешь и мы. И послуша их Игорь иде в Дерева в дань. И примышляше к первой дани насилаше им и мужи его возьемавъ дань поиде в грады свои. Идуще же ему вспять размыслив рекоша дружине своей Идете съ данью домови а я возъвращуся похожу и ещё. Пусти дружину свою домови съ маломъ же дружины возъвратися желая больше именья».

Упоминание «первой дани» означает, что на момент похода Игоря дань с древлян была уже собрана. Игорь идёт за дополнительной данью. Собрав её, он возвращается в Киев. Но затем, отослав дружину, возвращается за третьей данью.

А теперь откроем текст современника Игоря Константина Багрянородного, который описывает, как именно происходил на Руси процесс сбора дани, именуемый «полюдье»:

«Зимний же и суровый образ жизни тех самых росов таков. Когда наступает ноябрь месяц, тотчас их архонты выходят со всеми росами из Киава и отправляются в полюдиа, что именуется „кружением“, а именно – в Славинии вервианов, другувитов, кривичей, севериев и прочих славян, которые являются пактиотами росов. Кормясь там в течении всей зимы, они снова, начиная с апреля, когда растает лёд на реке Днепр, возвращаются в Киав» (Об управлении империей, 9).

Вервианы – древляне, другувиты – дреговичи, северии – северяне. Из текста следует, что во время сбора дани князья переходили от одного племени к другому, не возвращаясь в Киев до окончания полюдья. То есть если в летописи говорится о полюдье, то, собрав дань с древлян, Игорю не возвращаться в Киев надо было, а отправиться дальше, к дреговичам. Следовательно, никакого возвращения не было. Игорь ходил к древлянам один раз.

Но вернёмся к «первой дани». Ответ на вопрос, кто её собрал, содержится в приведённой выше цитате из Новгородской I летописи: «И дасть же дань деревьскую Свенделду и имаша по чернее куне от дыма». Таким образом, Игорь, отправившись за данью к древлянам, нарушал права одного из своих весьма могущественных подданных, державших, согласно летописи, собственной дружиной.

Анализируя эти сведения, Шахматов приходит к выводу, что одним из прямых виновников гибели Игоря был Свенельд (точнее, не он сам, а его сын Мистиша). В кратком пересказе рассуждения выглядят следующим образом. Польский историк Я. Длугош, пользовавшийся не дошедшими до нас западнорусскими летописями, описывая смерть Игоря, называет его убийцей не Мала, а некоего Нискина. Шахматов полагает, что перед нами искажённое имя Мистиша:

«Исходя из предположенного чтения Древнейшего Киевского свода, заключаем, что вставками в тексте Начального свода. (ПВЛ) приходится признать, во-первых, отрывок „Ловы деюще Свеналдичю… И о томъ бысть межю ими ненависть, Ярополку на Ольга“, во-вторых, слова „хотя отмьстити сыну своему“. Вставка первого отрывка обнаруживается крайне небрежным и неуклюжим его языком: „Ловъ деюще“, вместо „Ловъ деющю“ читаем в Лаврентьевском, Радзивилловском, Московско-Академическом и Комиссионном списках Новгородской 1-й; вместо „именемъ Лють“ мы ожидали бы „именемь Люту“; ниже после слов „и заехавъ уби и“, неуклюже вставлено: „бе бо ловы дея Олегъ“; во фразе „И о томъ бысть межи ими ненависть, Ярополку на Ольга“ смешаны две конструкции.

Подкрепим предположение о том, что имеем в статье 6483 года дело со вставкой, не только соображениями о шероховатостях языка этой вставки, но и рядом других соображений. Прежде всего отмечаем, что Лют Свенельдич, о котором говорит вставка, тождествен с Мистишей (Мстиславом) Свенельдичем, о котором Начальный свод (и ПВЛ) сообщает выше, под 6453 (945) годом. Это утверждение наше основывается на том, что древней русской исторической песне принадлежал образ Мстислава Лютого. Так называют Мстислава Владимировича Тмутороканского два памятника: во-первых, Симоново сказание о создании Печерской церкви, где читаем о Якуне, что он „отьбеже златы руды (вместо луды), бьяся полкомъ по Ярославе с лютымъ Мстиславомъ“; во-вторых, Новгородская 4-я летопись, вставившая в текст свода 1448 г. (ср. Софийскую 1-ю летопись) под 6532 (1024) г. следующее известие (повторяющее то, что было изложено, выше): „Ярославъ Владимеричь в Суздали изби вълхвы, а брать его Лютый Мьстиславъ седе в Чернигови“. Я думаю, что имя Мстислава Лютого перенесено на Мстислава Владимировича с Мьстиши-Люта, сына Свенельдова; отсюда я вывожу, что Мьстиша и Лют означали одно и то же лицо. Мы только что предположили, что эпизод с Лютом Свенельдичем вставлен в статье 6483 г.; имеем основание утверждать, что какой-то эпизод с Мьстишей Свенельдичем был исключен из текста Начального свода в статье 6453 г. Действительно, вот что мы читаем о Мьстише Свенельдиче в этой статье: „Ольга же бяше в Киеве съ сыномъ своимъ съ детьскомъ Святославомъ, и кормилець его Асмудъ, воевода бе Свенельдъ, то же отец Мистишинь“. Летописец ссылается на Мистишу как на известное лицо, а между тем о нем он раньше не говорил, не упоминая его и позже (или, точнее, называя его Лютом под 6483 г.). Думаю, что ссылка „то же отець Мистишинь“ показывает, что о Мистише существовало какое-то сказание, какая-то песня, быть может, воспевавшая его как героя; разумеется, летописец не мог при этом иметь в виду тот бледный образ Люта Свенельдича, который вставлен им в статью 6483 года. Свенельд, еще не один раз упомянутый летописцем, не нуждался бы в определении посредством ссылки на его сына Люта, играющего (в противоположность тому же Свенельду) совершенно пассивную роль. Существование песни или сказания, где Мьстиша Лютый являлся в качестве героя, доказывается перенесением его имени на Тмутороканского князя, который, по свидетельству летописи, был храбор на рати. И вот, зная этого героического Мистишу, составитель Начального свода ограничивается простою ссылкою на него, когда говорит о Свенельде, а самого Мистишу вводит в свой рассказ ниже под именем Люта как личность случайную и совершенно пассивную. Уже это заставляет меня думать, что у составителя Начального свода были какие-то причины, побудившие представить Мистишу в ином свете, чем он мог бы это сделать на основании известных ему, но необнаруженных данных; следовательно, летописец оставил следы знакомства с двумя различными сказаниями или песнями о Мистише; он дал предпочтение тому сказанию, которое сообщало об убиений Мистиши-Люта на охоте Олегом Святославичем, и вставил его в текст Древнейшего Киевского свода; вероятно думать, что другое сказание он встретил в тексте самого Древнейшего свода, но исключил его как противоречащее первому. Где же могло читаться в Древнейшем своде это исключенное составителем Начального свода сказание о Мистише-Люте? Ответ на этот вопрос дадим ниже; здесь заметим только, что, по всей вероятности, перед тем местом, где читаются слова „те же отець Мистишинъ“, ибо их легче всего понять так, что летописец ссылается в них на лицо, о котором перед этим говорил его источник, но которое им почему-то было опущено в соответствующем месте» (75, т. 1, с. 244–246).

Далее Шахматов делает вывод, что первоначально существовало два сказания о Мистише. В одном Мистиша убивает Игоря, в другом сам гибнет от рук древлянского князя. Древние былины были сходны со скандинавскими сагами. Их слушателями были не крестьяне, как в поздние времена, а князья и бояре. Нет ничего необычного в том, что при дворе Ольги сказители пели про глупого и жадного князя, покусившегося на законные права Свенельда и убитого за это сыном последнего Мистишей, а одновременно в Новгороде, при дворе Святослава, другие сказители пели о древлянском князе, покаравшем Мистишу Лютого за убийство князя Игоря. Пели об одних событиях, но выбирали из них то, что было приятно слушать конкретной аудитории. Понятно, что лютым Мистишу называли только те сказители, которые сообщали о его гибели. Позднее, когда Святослав уже сел в Киеве, два сюжета столкнулись, и началось постепенное их переосмысление. Сначала Мистишу и Мистишу Лютого стали воспринимать как разных персонажей, а потом Мистиша Лютый стал просто Лютом. Лютом Свенельдичем.

Первое сказание было изъято из летописи, а второе перенесено в более позднее время и связано с Олегом древлянским. Но из этого следует вывод, не замеченный Шахматовым. Сам он отождествляет Мистишу с Малом. Но это совершенно невозможно, так как Мистиша, убитый древлянским князем, никак не может быть князем древлян сам. Убийца Мистиши – Мал, и никто иной. Тем более что сам текст летописи даёт основания усомниться в том, что Игорь убит древлянами:

«Древляне убиша Игоря и дружину его, бе бо их мало. И погребен бы Игорь. Есть могила его у Искоростеня града в Деревях и до сего дня» (ЛЛ, 945 г.).

Спрашивается, с чего бы древлянам хоронить убитого ими же князя, а не просто бросить волкам на потраву? В пользу того, что хоронили именно древляне, свидетельствует дальнейший текст, где сказано, что Ольга приходит на могилу Игоря. Причём похоронили не врага, павшего в битве, а врага казнённого. Вот что пишет о смерти Игоря Лев Диакон:

«Полагаю, что ты (Святослав) не забыл о поражении отца твоего Ингоря, который, призрев клятвенный договор, приплыл к столице нашей с огромным войском на 10 тысячах судов, а к Киммерийскому Боспору прибыл едва лишь с десятком лодок, сам став вестником своей беды. Не упоминаю я уж о его жалкой судьбе, когда, отправившись в поход на германцев, он был взят ими в плен, привязан к стволам деревьев и разорван надвое» (VI, 10).

Поход на германцев? Каких германцев? Фантастические теории, что Лев Диакон так именует древлян на том основании, что их предками якобы были готы, мы рассматривать не будем. Обратимся к ещё одному источнику, на этот раз скандинавскому. Сага о Стурлауге Трудолюбивом сообщает, что к дочери Ингвара, конунга в Гардах, посватался викинг Франмар. Потерпев неудачу, Франмар уезжает в Швецию и через некоторое время возвращается в Гардарики вместе с ярлом Стурлаугом:

«Снарядил он (Стурлауг) 300 кораблей, хорошо оснащённых во всех отношениях. Затем они держат курс на Гардарики с большой пышностью и в добром настроении. Когда они прибыли в страну, пошли они по земле, совершая грабежи, сжигая и паля везде, куда бы они ни шли по стране. Убивают скот и людей. И так продолжалось уже некоторое время, когда они узнают о сборе войск. Когда Снэкол и Хвитсерк узнают об этом, готовятся они к поединку. Как только они встретились, завязалась тяжелейшая битва, и одна сторона атаковала другую. Стурлауг, как обычно, вышел, не прикрывшись доспехами. Побратимы сражались с большой доблестью и смелостью. Битва продолжалась три дня с большими потерями людей. В этой битве пал от руки Стурлауга конунг Ингвар и Снэкол, а Хвитсерк со многими своими людьми спасся бегством. Стурлауг велит поднять щит мира и идёт к Алдегьюборгу со всем войском. И в их войске были радость и веселье. Весь город был в их власти, а так же и все люди, что были в городе» (21, с. 171).

Сага полна заведомых домыслов. В частности, в ней утверждается, что Франмар стал конунгом в Гардарики. Но период действия саги совпадает по времени с правлением Харальда Прекрасноволосого в Норвегии, то есть с первой половиной X века. В Ингваре нетрудно узнать Игоря, правившего на Руси как раз в это время, Греческие источники передают его как Ингорь.

Учитывая фантастические подробности, данными саги можно было бы пренебречь, но вспомним, что о гибели Игоря сообщает Лев Диакон. С учётом его слов к саге следует отнестись с большей внимательностью, тем более что и текст летописи, как уже говорилось, даёт основание усомниться в том, что в гибели Игоря виноваты древляне.