Корвин Райт
Шторм-2

ГЛАВА 1

Утро 27 сентября в Свиноустье было показательным во всех отношениях. Во-первых, в бойлерных включили горячую воду, во-вторых, пани Ковальчик привезли наконец из ремонта швейную машинку, о которой она уже и не вспоминала, а в-третьих, Якуб Тротт шёл жениться. Впрочем, перечень этих ярких событий можно было легко менять в произвольном порядке, в зависимости от понимания их значимости.

А ещё в местной газете появилась статья про удивительные способности Зоси Пакульской, которая провела под водой двенадцать минут без использования дыхательного аппарата. Это выходило из того, что капитан Тротт описал в объяснительной записке портовому дежурному, когда привёл к нему в конторку мокрую и замёрзшую Зосю.

Не утруждая себя литературными изысками, капитан просто достал судовой журнал и переписал из него всё слово в слово. Всякий, кто проработал в порту хотя бы год, знал Тротта как полного придурка, но здесь его знали ещё и как абсолютного формалиста и педанта в вопросах судовой хронологии. Журнал для этого капитана был той иконой, перед которой он не соврал ещё ни разу в жизни. Записано: «20.40 – Наладчица навигационных приборов упала за борт, и, не имея спасательного жилета, погрузилась с головой под воду…», – значит, так и было. Записано: «20.52 – Человек, находящийся за бортом, появился над поверхностью воды, и были предприняты меры к его спасению…», – значит, было именно так.

Тротту, конечно, не поверили. Да ещё и взгрели за то, что он выпустил на палубу человека без спасательного жилета. Но это был уже другой вопрос. А в том, что касалось точности описываемых событий, капитан мёртво стоял на своём. Так, утром 27 сентября, Зося стала знаменитой.

Погода затевала какое-то очередное осеннее коварство. Ветер сырой кистью размазал низкие облака над городом, но Тротт сиял как майский день, и в душе его мычали саксофоны. Должно быть, беспечную песенку «Only you» со старой пластинки цветной группы «Платтерс». Тротт слушал её только в дни особых торжеств.

Он уже прошёл Грюнвальдскую, и на перекрёстке с улицей Рыбаков какой-то наглец на старом фольксвагене взорвал колёсами глубокую лужу. Вода взлетела над дорогой осколками пролитой с неба осени. Как раз напротив магазина «Netto», где на вывеске чёрный пёс держит в зубах корзину.

Хотя Тротт и не пострадал, в любой другой ситуации он бы нашёл, что бросить вслед наглецу. Но сегодня это не испортило настроения капитану «Колумбуса», он только присвистнул и сказал с улыбкой: «Хорошего дня, сынок»!

Тротт посмотрел на своё отражение в стеклянной витрине «Netto» и остался доволен. Он не любил своих фотографических портретов. Дома у него не было даже зеркала. Тротт всегда высказывался, что его изображение отпечатано на всех пиратских флагах. Действительно, если присмотреться, в задорной физиономии Весёлого Роджера проступали знакомые черты.

Тротт держал цветочки в простёртой руке, будто абордажную саблю. Его рубашка с помятым воротником, и галстучек должно быть тех времён, когда американец Лангсдорф запатентовал принцип завязывания узла на шейном платке, говорили о том, что капитан настроен решительно. Да, он посчитал, что эта девчонка достойна стать его женой. Такой честью он бы мог наградить не всякую женщину.

Тротт не знал, была ли пани Зося Пакульская исключительной женщиной, но что-то подсказывало ему, что далеко не каждая дамочка прыгнет в пронзительно холодную морскую воду, в ответ на попытку мужчины её поцеловать. Даже если этим мужчиной был капитан «Колумбуса». А эта прыгнула. И долго пробыла под водой. Он уже думал, что она утонула, он был вполне уверен в этом. Но каким-то чудом она вынырнула. Ему не поверили, что взбесило Тротта больше, чем выходка этой портовой девчонки.

Тротт нёс в подарок Зосе не только цветочки, но и местную газетёнку со статьёй про исключительные способности пани Пакульской. Ведь это он, можно сказать, поспособствовал открытию её таланта. Капитан ни разу не задумался, как такое возможно. Это не беспокоило его мозги. Его вообще трудно было чем-либо удивить.

Кислое солнышко пролезло сквозь промоину в облаках и улыбнулось Тротту. Он поднял голову и увидел, как большой ворон кружил над домом, где жила Зося. «Не к добру»! – подумал капитан и поморщился.

Зося чистила картошку, чтобы приготовить картофельные печульки, которые кто-то по недоразумению называет драниками, а кто-то – тертыми пляцками. Этому рецепту её научила бабушка. Она всегда уверенно называла картофельные оладьи печульками, и другие определения бабушку раздражали. Обычно к печулькам кого-то приносило. Так уж повелось: всякий раз, когда Зося снимала сковородку с огня, заявлялся незваный гость.

Она подошла к окну и увидела ворона, вспорхнувшего с липы. Сердце Зоси дрогнуло. Глаза затянуло влажной пеленой. Сквозь эту пелену медленно пропечаталась фигура Тротта внизу под деревом. Он держал в руке чахлые цветочки и глазел на Зосю.

«Только не он!» – сказала себе Зося и решительно отошла от окна, но было уже поздно: от двери подъезда дринькнул звонок.

Тротт светился от счастья. Он, не дожидаясь приглашения, переступил через порог и громко сказал:

– Послушай, голубка, я не знаю, чего тебе там про меня наговорили, но будь уверенна – Тротт знает, как сделать счастливой любую бабу!

Он протянул оторопевшей Зосе цветы, и пошёл на кухню, втягивая носом аромат горячих печулек.

– Н-да, – прошептала женщина, – а ты парень не промах!

Тротт запустил лапу в миску с печульками, но подумал, что всё же будет лучше сесть за стол и поесть как положено.

– Сватать меня пришёл? – спросила Зося.

– Можно и так сказать, – ответил капитан, разглядывая фотографии на стене.

Женщина улыбнулась. Эта улыбка не тронула её глаз, а лишь прибавила перца настроению.

– Кто это? – машинально спросил капитан «Колумбуса», переводя взгляд с одной фотографии на другую.

– Детишки мои, – соврала Зося, – наконец-то у них будет отец, а то совсем от рук отбились. Тебе придётся теперь много работать, чтобы содержать семью. Мы не хотим жить в этой дыре. Уедем в Гданьск, у меня там мама живёт. Купим квартиру. Чтобы маме не приходилось сюда кататься. Ведь так, Тротт? Что ты молчишь?

– Это всё сперва надо обдумать, – уклончиво заговорил капитан.

– А что тут думать? В Гданьске тоже есть порт, и побольше, чем здесь. Устроишься сперва помощником на судне. Тебя возьмут, я уверена.

– Помощником? – переспросил Тротт. – Я десять лет хожу капитаном на «Колумбусе»…

– Ну и что? – перебила его Зося. – Зато Гданьск – большой город. Там даже метро есть. Моя мама живёт на Пиастовской.

– Дался тебе этот Гданьск! – заворчал Тротт. – Мне и здесь хорошо.

– Нет, вы только послушайте, что он говорит! – всплеснув руками возмутилась Зося. – Что здесь может быть хорошего? У Евы Ковальчик появилась швейная машинка! Событие, которое три месяца будет обсуждать вся Грюнвальдская – от собачьей площадки до магазина уценённых товаров! А я хочу новый «Фольксваген». Я хочу хоть раз сходить в театр. Ты когда-нибудь был в театре, Тротт? В Гданьске есть театр Шекспира. Будем ходить туда каждое воскресенье.

Капитан подумал, что тот «Фольксваген» на повороте ему попался сегодня не случайно. Не следовало спешить с таким важным вопросом, как женитьба!

По капитанской рубке «Колумбуса» гулял белый луч карманного фонаря. Сперва он остановился у откидного дивана с наваленным тряпьём, потом прошёлся по спящим приборам, по экрану картплоттера, зачем-то скользнул по щитку электроприборов, будто не зная, куда пристроить свой интерес, и, наконец, остановился на ящике штурманского стола.

Ящик, подчиняясь чьей-то воле, скрипло выехал навстречу короткой полоске света. Луч вырвал из мрака пухлую канцелярскую книгу с чёрной надписью «Судовой журнал». Неторопливо перебирая страницы, кто-то искал нужную запись. Очередная страница пришла в движение, но застыла в крепких пальцах ночного посетителя «Колумбуса». «18 сентября» – высветил луч фонаря…

Одна из тряпок дивана зашевелилась и стала капитаном Троттом.

– Эй, ты кто? – промычал Тротт, пытаясь настроить на зрение опухшие от сегодняшней пьянки глаза.

– Я? – переспросил ночной посетитель. – Я – Санта-Клаус! Пришёл поздравить тебя с Рождеством.

Тротт не успел даже удивиться. Его ударили в горло, коротко и резко. И сразу потом – в основание черепа. Над первым шейным позвонком. «Сёто-учи». Каратэ в движениях этой руки выглядело выразительно, как вспышки молнии.

Тротт рухнул на железный пол капитанской рубки и больше не шевелился.

Луч фонаря неторопливо вернулся к судовому журналу. «20.40 – Наладчица навигационных приборов упала за борт, и, не имея спасательного жилета, погрузилась с головой под воду…» – резко выделялась запись в ярко-белом свечении.

Людвиг Ковач пил кофе и от нечего делать читал местную газету. Скорее – пробегал глазами заголовки. Он ждал своего парохода. Пароход назывался паромом «Скания» и бороздил Балтику ежедневным рейсом Свиноустье – Истад. Шесть часов плавания между Польшей и Швецией. На этом пароме Ковач всегда назначал встречу тем людям, кто на него работал.

Когда взгляд Ковача зацепил нелепое сообщение о Зосе Пакульской, которая провела двенадцать минут под водой, Людвиг только уронил искру из равнодушных глаз. Работа приучила его скрывать эмоции. Этой искрой он поздравил болтуна-журналиста с удачной шуткой. Но вчитавшись в текст статейки, Людвиг понял, что он сегодня никуда не плывёт, и надо предупредить Юхансона и Кёллера, чтобы сдавали в кассу билеты.

Ему не требовалось перечитывать нужные строки несколько раз, ему даже не требовалось вообще читать их. Ковач просто видел информацию, независимо от того, была ли она текстом или фотографическим снимком. Сейчас он мог бы повторить по памяти то, что увидел не читая. Это выглядело так: «Зося была уверена, что её спасли викинги. Она даже перечисляла их странные имена. «Все они погибли» – говорила женщина капитану «Колумбуса».

Ковач достал телефон и, найдя в списке Кёллера, соединился с ним тычком пальца. Даниель Кёллер имел выход на полицейскую базу данных, что всегда помогало команде Людвига Ковача, если требовалось «пробить» какую-то информацию.

Объяснив в двух словах причину переноса встречи, Ковач сказал:

– Выясни, не поступало ли заявление о пропаже граждан в районе пляжей Мендзыздрое. Июль одиннадцатого года. Мендзыздрое. Я понимаю, что твои немецкие мозги не способны переварить польскую топонимику. Продиктую по буквам…

Конечно, не бредовые истории какой-то Зоси из местного порта привлекли внимание Ковача. Дело было вовсе не в ней. Она всего лишь вписалась в одно воспоминание, которое уже несколько лет не выходило у него из головы.

Ковач отбросил газетку и задумался. Он вспомнил тот день. …По жёлтому пляжу разметало десятка три мятых тел. Солнце светило цирковым прожектором, направленным каждому в глаза, но было не по-июльски холодно, и потому народ полоскался неохотно. Море выглядело спокойным, вода едва шевелилась, перебирая свёрками белого солнца. Метрах в ста от берега, вдоль пляжа, плыла лодка. И вдруг она исчезла… Просто исчезла и всё. Ковач даже не сразу понял, что произошло. Впервые его зрение превратилось в кино, которое кто-то тебе показывает. И этот кто-то удалил картинку из кадра.

Если бы была волна, Ковач решил бы, что лодка просто перевернулась и пошла ко дну. Но даже такое не случается мгновенно.

Какой-то толстяк рядом с ним случайно смотрел в том же направлении.

– Вы это видели? – озадаченно спросил Ковач.

– Да, – ответил толстяк, отрываясь от песка. – Странно! Не волнуйтесь, галлюцинации бывают и коллективными.

– Галлюцинация? – переспросил Ковач, всё ещё не веря увиденному.

Толстяк криво улыбнулся. Он соврал. Должно быть просто по незнанию вопроса. То, что называют сенсорной галлюцинацией или гипнотической манипуляцией, всегда внушается людям чьей-то направленной волей. В групповой галлюцинации есть этот «кто-то», умышленно создающий ложное видение, а на пляже под Мендзыздрое его не было.

Ковач долго находился под впечатлением от увиденного. Добравшись до отеля, он вышел в Интернет, решив просветить себя в вопросе группового гипнотического манипулирования сознанием. Первым же, что попалось ему на глаза была книга Донована Хилтона Роклиффа о психологии оккультизма. «Где есть вера в чудеса, там всегда будут доказательства их существования. В случае перемещения статуй и картин, вера производит галлюцинации, а галлюцинации подтверждают убеждения», – писал Роклифф.

Мелодия телефонного звонка отвлекла Ковача от воспоминаний. Перезванивал Кёллер.

– В июле две тысячи одиннадцатого года в полицию Свиноустья поступило заявление о пропаже Марека Радецкого, тысяча девятьсот восемьдесят пятого года рождения, – докладывал Кёллер, – последний раз его видели на лодочной станции. Признан без вести пропавшим. Предположительно – утонул в море. Лодка не найдена.

«Значит, это не галлюцинация!» – отметил про себя Ковач, выключая телефон. – «И то же самое место! Нужен судовой журнал. Нужны точные координаты» …

ГЛАВА 2

На следующий день Тротта обнаружили мёртвым на «Колумбусе». Зеваки стояли на пятом причале, возле швартовки сейнера, и глазели на то, как полиция досматривает скандально известное судёнышко. Зося тоже стояла на пятом причале. Пронзительный ветер бил по щекам наотмашь, и Зося прятала лицо в воротник плаща. Когда по трапу пронесли носилки с телом, накрытым простынёй, Зося не удержала слезу. Она была единственной, в ком дрогнуло сердце к этому человеку.

Судебный медик огласил полицейскому дознавателю предварительное заключение: «Апоплексический удар на фоне постоянного пьянства». Через пять минут причину смерти капитана «Колумбуса» уже знал весь пятый причал.

Сзади кто-то обнял Зосю за плечи. Это была Яна. Пожалуй, подругой, в полном смысле этого слова, Зося не могла бы её назвать, но приблизила Яну к себе как никого другого, и доверяла ей больше, чем другим.

– Пойдём! – сказала Яна.

Вчера полгорода наблюдало сияющего Тротта с цветами, и все догадывались, кому предназначены были эти цветы. А потом Тротт вернулся в порт, напился и …

Зосе казалось, что теперь все смотрят ей в спину. И Яна тоже что-то такое думала про себя, раз выражала бессловесное сочувствие и тревожилась взглядом. Зося попыталась возразить, но поняла, что здесь нечего даже обсуждать.

Весь день собирался дождь и не пошёл. Только терзал людские души и зонтики бессильной угрозой сырой непогоды. Куда бы Зося ни ходила в этот день, в какое бы окно случайно ни обращала глаза, взгляд её магически останавливался на пятом причале возле размытого в пелене силуэта «Колумбуса». Она отпросилась с работы, чтобы вырваться из этого наваждения. Последним жёлтым гербарием леса отогревалась осень между улицей Людей Моря и Волинской. Прямо напротив порта. Кружевами сырой грязи рисовала она обочины дорог. Дорога домой занимала у Зоси иногда больше часа. Всё потому, что приходилось ждать паром, где всегда собирался длинный автомобильный хвост.

Возле дома к ней неожиданно подошёл какой-то детина, схватил её за руку и спросил, коверкая польские слова:

– Это про тебя писали в газете?

– Что вам нужно?! – вскрикнула Зося, но парень, видимо, не понял этой фразы. Не соображая, что ответить, он только сильнее сжал ей руку.

Тут же откуда-то появился ещё один, который явно был настроен миролюбиво.

– Эй, тебе не кажется, что не подобает так вести себя с женщиной? – спросил этот второй. Его вопрос и не всякому поляку был бы понятен сегодня. Нападавший же явно не имел польского паспорта. Он оттолкнул Зосю и, не слова не говоря, ударил заступника. Тот отлетел шагов на пять и упал прямо в грязь. Зося прижалась к стене дома. Теперь ей стало страшно за них обоих.

Зосин защитник размазал рукой по щеке кровь и посмотрел уже совсем не дружелюбно.

– Я сейчас позвоню в полицию! – решительно заявила женщина.

– Зачем же в полицию? Не надо в полицию, мы сами разберёмся, – сказал защитник, вставая. Он выглядел вовсе не безобидным романтиком: низкий лоб, тяжёлые брови, плоский как у боксёра нос, и если бы не грязь и не кровь, то вполне походил бы на киногероя.

Зося почувствовала, как сжимается пространство. Будто кто-то незримой рукой выдавливал его из реальности безмятежного бытия. Неожиданно заступник одним рывком преодолел расстояние до неприятеля, но что было потом Зося не разобрала, потому что закрыла лицо руками. Она только услышала короткие звуки ударов и приглушённый хрип. Всё случилось так быстро, что она едва успела испугаться.

Когда Зося открыла глаза, её обидчик сидел на земле и тряс головой, а заступник, полный решимости и дальше отстаивать честь неизвестной женщины, застыл в очень выразительной позе с занесённым над хулиганом кулаком.

– Ну-ка, двигай отсюда, «паштет»¹! – проговорил герой сквозь зубы, готовый приложить кулак к делу.

«Какая странная у него речь», – не могла не отметить Зося, вспомнив высокопарные слова, спровоцировавшие драку.

Хулиган будто только этого и ждал. Он вскочил на ноги и убежал, ничего не говоря и не оборачиваясь.

– Раньше никогда его здесь не видела, – сказала Зося, приходя в себя, – впрочем, как и вас.

– Отель «Хемптон», – объяснил незнакомец. – Это в десяти минутах ходьбы отсюда. Я приезжий. Хотел вот посмотреть костёл, что тут напротив…

– У вас сильное рассечение, надо остановить кровь, – заметила женщина, доставая из сумочки бумажные салфетки. – Я живу в этом доме, давайте поднимемся в мою квартиру. Это не займёт много времени.

Зося даже не пыталась оценить нового гостя. Она энергично растирала ему щёку спиртовым тампоном, соображая, нужно ли ехать зашивать рану, или её заступник обойдётся очередным шрамом.

Он, между тем, безучастно сидел на стуле и смотрел в пол.

– Я не представился, – сказал гость, вставая и поглаживая щёку, когда Зося закончила, – зовите меня – Квига.

– Это фамилия?

– Нет, это – прозвище.

– Или тюремная кличка? – спросила хозяйка квартиры настороженно. – Впрочем, это не моё дело. А я – Зося!

– Не угостите меня чашкой кофе, пани Зося? – спросил Квига, остановив на Зосе взгляд, от которого ей стало не по себе.

Она освободилась от этого взгляда, посмотрев на пакет с колумбийским кофейным порошком, который стоял на ближней кухонной полке.

– Пусть это будет моей благодарностью за спасение, – сказала женщина, снимая с крючка медную турецкую джезву, имевшую один цвет с этой затянувшейся осенью.

– Ну что вы! Какая там благодарность – я поступил так, как должен был поступить. Разве можно относиться к уличному хамству иначе? – заметил гость, демонстрируя обычную в таких случаях показушную доблесть. Однако Зося вдруг ощутила холодное молчание его души, её каменную непроницаемость, что совсем не вязалось с благородной страстью поступков этого человека. И ей снова стало неуютно под его взглядом.

Зося подумала, что события последнего времени слишком настойчиво собирают вокруг нее неприятности. Если, конечно, смерть человека можно считать неприятностью. Она вспомнила о Тротте. А может, она сама их притягивала, после того случая с выпадением из реальности? Что-то ей подсказывало, что и этот Квига ещё отметится в её судьбе.

Как раз в это время к Зосе должна была заглянуть на часок Яна, и хозяйка квартиры решила, что это будет очень кстати.

Квига сел на мягкий стул, обтянутый настоящей леопардовой шкурой, и заговорил:

– Думаю, это не первый конфликт, который случился в вашем пространстве за последнее время, – сказал он, мягко улыбнувшись.

Зося посмотрела на гостя с удивлением.

– Можете мне верить. Это вовсе не домыслы, и не попытка вас заинтриговать. Хотите слушайте – хотите нет, я всего лишь объясняю то, что вижу.

– А что вы видите? – спросила Зося, засыпая кофе в джезву.

– Вещи имеют способность накапливать энергию того жизненного пространства, в котором они использовались. Человек – это очень мощный биоэлектрический агрегат. Мощный, разумеется, не в техногенном смысле, – заговорил гость уверенно, как профессор на лекции перед студентами-первогодками. – Вещи вашего пространства собрали истории разных людей. Даже, пожалуй, – энергию разных судеб. Ну вот например: эту «турку» сделал медник в маленькой грязной мастерской с липкими стенами, может быть, в Стамбуле на Гранд-базаре, может быть ещё где-то. Психологическое содержание его труда не выглядело беспечным. Он думал о том, где взять деньги, чтобы рассчитаться с долгами, думал, что если в следующем месяце не будет заказов, то он совсем разорится. А ещё думал о ссоре с женой и болезни отца. Всё это зашифровано, закодировано энергетическим кодом, который отрабатывает человеческая душа. Мы теперь переносим на себя его проблемы.

– Не хотите пить из этой «турки» – не пейте! – пошутила Зося.

Квига добродушно улыбнулся.

– Это и есть – биоэлектрическая экология. Я занимаюсь ей уже двадцать лет. И, поверьте, в этом вопросе я кое-что смыслю.

– Не сомневаюсь, – сказала хозяйка квартиры, разыскивая в навесном шкафчике кардамон, имбирь, корицу или какие-то другие приправы, подходящие к кофе.

– И всё-таки, – продолжил Квига, – вы зря недооцениваете то, что я сказал. В вашем жизненном пространстве есть предмет, возможно очень старый, который имеет сильное влияние на происходящие события. Думаю, он появился недавно, и потому ведёт себя крайне агрессивно.

– Неужели такое возможно? – искренне удивилась Зося.

– Ещё как!

– Ума не приложу, что это может быть? Хотя…, – Зося будто поняла о чём идёт речь, и её прозрение не осталось незамеченным Квигой.

Она ушла в комнату и скоро вернулась, держа в руке небольшой нож из тёмного железа с белой костяной рукоятью.

– Может это? – спросила Зося.

Гость с осторожностью взял нож в руки. На первый взгляд самоделка не представляла никакой ценности. Нож был сделан грубо и даже костяные накладки рукояти не выделились совершенно ничем.

– Странная вещь для вашего дома, – сказал Квига, – откуда он у вас?

– Вряд ли эта история может быть кому-то интересна, – уклончиво ответила Зося.

А потом в дверь позвонили, и Зося пошла открывать Яне, и чуть не убежал кофе, и Зося долго объясняла подруге кто такой Квига, и при каких обстоятельствах они познакомились… Яна, разумеется, стала сожалеть о своём приходе и даже собралась уходить, но вдруг заспешил гость, вспомнив о чём-то для себя важном, и, коротко простившись, закрыл за собой дверь.

Подруги переглянулись.

– Прости, если я помешала, – сказала Яна, – но ему был нужен повод для того, чтобы уйти. Или я не права?

– Это не то, о чём ты думаешь. Он совершенно посторонний человек!

– С совершенно посторонним человеком не пьют у себя дома кофе, – заметила Яна. – И уж тем более это не стала бы делать ты.

Зосе пришлось снова рассказывать историю сегодняшнего приключения.

– Он даже не притронулся к твоему кофе, – сказала Яна, – какой странный!

Зося подошла к окну и увидела ворона, сидевшего на ветке липы. И только теперь она вспомнила про нож Одрига Минус половина. Ножа нигде не было…

Очередную встречу своей команде Ковач назначил через неделю на пароме Свиноустье-Треллеборг. Эта неделя ему понадобилась для каких-то неотложных дел, имевших прямое отношение к проводимой встрече. Они были «солдатами удачи». Так обычно называют наёмников сочинители всяких историй из газет и журналов. Познакомились Людвиг, Даниель и Улле ещё в Южной Африке. А потом судьба их свела на Ближнем Востоке, и тогда Ковач стал лидером этой команды, выбирая и продумывая все их боевые операции.

Едва могучий «Коперник» прошёл створы канала и воткнулся белым носом в морскую даль, Ковач закрыл дверь каюты и пригласил всех к столику.

– То, что я сейчас расскажу, на первый взгляд может показаться полным бредом. Но я не стал бы тратить ни своё, ни ваше время попусту и не вложил бы ни одного оэра² в то, что не даст нам дохода, – сказал он уверенно.

Такое вступление заставило его небольшой отряд отвлечься от пива и сосредоточиться на словах командира.

– Кстати, я заглянул в прошлый понедельник в порт. Скажи-ка, Улле, а обязательно было убивать этого беднягу-капитана?

– Что тут сказать, так получилось, – признался Юхансон.

– Ладно, слушайте!

Ковач поднялся с дивана и стал расхаживать из угла в угол. Обычно ему не требовалось подготовки, чтобы обрушить на этих людей лавину своих планов. Но сейчас был не тот случай.

– За последний год, – начал их командир, – в Польше без вести пропало 146 человек. Растворились, исчезли, не оставили никаких следов. Они могли бы всплыть где-нибудь в пространстве Евросоюза, да так и будет для кого-то. Но около сотни уже никогда и нигде не всплывут. Это – статистика.

Но у меня есть и другая статистика. Вот, например, – психиатрическая клиника при Центре морской и тропической медицины в Гдыне. Стоит гриф «для служебного пользования». Это – выписка из истории болезни Анджея Стаховского. Диагноз – бредовое расстройство. Опуская специальную терминологию типа: «парафренный бред», скажу, что этот Стаховский утверждает, что… вернулся из прошлого, куда он попал во время автомобильной катастрофы. Кстати, автомобиль Стаховского действительно побывал в аварии, и приехавшая на место аварии полиция водителя не обнаружила.

– Дальше, – говорил Ковач, сверяясь с бумажкой, – клиника в Катовице. Ружана Вольская. Диагноз тот же. С уточнением: бред фантастического содержания. Утверждает, что побывала в далёком прошлом. И так далее. Примеров можно отыскать десятки. Я видел своими глазами, как исчезают люди. А потом полицейскую базу пополняет статистика без вести пропавших. Не так ли, Данни?

Кёллер утвердительно кивнул. Ковач продолжил:

– Одну такую дамочку я расспросил лично. Знаете, чем отличается шизофреник от психически здорового «попаданца»? Шизофреник высказывает свои представления об ином мире, а разумный «попаданец» – свой практический опыт. Причём не высказывает направо-налево, как это делает шизофреник, а наоборот – пытается скрыть.

– Нам-то что от этого? – перебил Улле.

– Наберись терпения! – осадил его Ковач. – Благодаря тебе, кстати, мы знаем точные координаты пространственно-временного разлома, через который эта дамочка прошла туда-сюда и даже не споткнулась. У неё всё в порядке с мозгами, поверьте. Но если прошла она, то пройдут и другие. Знаете, чем мы отличаемся от любых головорезов Х века? Мы готовы к встрече с ними, а они с нами – нет!

При этих словах Ковач ткнул пальцем в плечевую кобуру своего заслуженного армейского «Кольта» сорок пятого калибра.

– Ты собрался туда перебраться с оружием? – спросил Даниель Кёллер.

– Именно, – ответил Ковач, – она же смогла, почему не сможем мы? А главное – она смогла перевезти оттуда материальный предмет.

– Какой предмет? – не понял Юхансон.

Ковач выдержал паузу, потом достал из сумки свёрток, развернул его и показал всем нож с белой костяной ручкой.

– Мне понадобилась неделя, чтобы получить результаты экспертизы по этому ножу. Вот послушайте, что они здесь пишут: «На основании данных металловедческой экспертизы, время обработки металла предмета с таким-то идентификационным номером, соотносимо со второй половиной девятого века». Ну, как вам? Нужны ещё подтверждения, или отправим нашу дамочку в «психушку»?

– Да, Квига, когда ты попросил меня найти данные на того пропавшего на пляже парня, я думал мы будем искать значительно ближе, чем в девятом веке, – пошутил Кёллер.

– Мы будем искать золото Нибеллунгов. Или что-то в этом роде, – ответил Ковач, которого в команде называли Квигой.

ГЛАВА 3

Ночь, накрывшая землю черничным плащом, дрожала под ударами шторма. Грид давно потерял счёт времени. Он бродил по берегу как зачарованный в поисках Зоси. Могло показаться, что он уже не понимает ни собственных действий, ни причины их побудившей, ни того, где он вообще находится, и как здесь оказался. Всё сейчас для Грида напоминало оживший сон, сквозь который слабым мерцанием проступали символы последних событий: ворон, датчанин с рваным ухом, Зося. Они то пропадали, то возникали снова как призраки в уставшем воображении Грида.

Грид увидел их с Зосей логово, где коротким временем назад они соединили свои тела, и рухнул, не в силах больше бороться с усталостью. Он закрыл глаза. Сон, подбирался к сознанию, вынося свой приговор его жизни, ведь уснув он терял душу. Грид превращался в человека, но… в мертвеца. Он жил до тех пор, пока сознание поддерживало ему жизнь. Такой была расплата за то, что однажды его душу подчинил ворон. Теперь этот ворон погиб под стрелами датчан, а собственной души у Грида уже не было.

Грид последний раз попытался разжать веки, но это малое усилие застыло, совсем потеряв волю, и он рухнул в небытие.

В глазах стоял свет и было холодно. Утро, сырое и капризное, примерялось к морю, где ещё бушевал шторм. Грид потянулся, зевнул… и вдруг сообразил, что он жив!

Он вырвался из своего убежища, пытаясь убедиться в том, что он существует, и это море и этот холодный шторм – реальность. Так и было!

Ветер скрипел чёрными соснами, сбивал брызги с каждой волны и трепал волосы на голове Грида. Он стоял, открыв лицо шторму, и не знал, чего сейчас было больше в душе: радости от понимания себя живым, или тревоги за Зосю? Она сразу сейчас завладела его мыслями и чувствами.

И в этот миг над сыпучей грядой дюн показались даны. У него не оказалось никакого оружия. Грид ещё мог убежать, как мальчишка, что убегает от рассерженной матери, поднимающей с земли хворостину. Убежать? Когда в его мыслях властвовала Зося? Даже сам намёк на такое спасение выглядел нелепо. И он равнодушно смотрел, как даны, подбираются к нему точно голодные лисы.

Рыжебородые³ обступили Грида со всех сторон.

– Нет, этот слишком щуплый, этот не может быть дрекибёт⁴, – говорили они разглядывая Грида, как придирчивые сваты невесту, – неужели Йорк не справился бы с таким? Нет, этот точно не дрекибёт!

Будучи ругом, Грид не мог понимать «кошачьего» языка, на котором говорили все викинги: и свены, и даны, и норманны. Но близость его острова к их землям, а главное – постоянные набеги ругов-руян на датские острова позволили Гриду кое-что слышать раньше из их речи. Слово, которое они произнесли несколько раз, он никогда не слышал. Правда, как звучит на языке рыжебородых «дракон», Грид, разумеется знал.

– Друзья, если вы решили поймать дракона, я тот, кто вам нужен. А может вы ищите себе князя? Я готов подумать, – пошутил молодой руг, пытаясь отвести в сторону наконечник копья, упиравшийся ему в грудь.

Рыжебородые этой шутки не оценили: Грида ударили под колено, а когда он присел, кто-то сзади пережал ему горло древком копья точно удавкой. Ему связали руки и потащили к морю.

– Это – третий раб, я думал их будет больше, – сказал один из данов.

– Остальных Йорк порубил, – ответил другой.

Слово «трэль» на этом языке Грид тоже знал. Оно означало – раб.

На большом корабле под каштановым парусом даны укладывали мешки с доспехами и оружием убитых. Сегодня здесь много лавок пустовало. Команда «Ворона» дорого взяла за свою гибель. Грид вдруг увидел Хольдера и Трогги. Они разделили с ним участь военного трофея.

Хольдер бросил на Грида короткий взгляд, но не найдя в том никакого для себя интереса, перенес внимание на корабль рыжебородых. Грид даже знал, о чём сейчас думает бывший ветряжный⁵ «Ворона». А он наверняка думал, как эта дюжина данов будет управлять сорокавёсельным драккаром⁶? И хватит ли им мощи, чтобы разогнать, если понадобится, тяжелый корабль против течения и ветра? Вот еще по какой причине их с Трогги оставили в живых – лишние две пары рук на вёсла. Трогги, конечно, вызывал у данов сомнение: на вид он был уже староват для удела раба. Его жизнь сейчас зависела от того, справится ли он с этой работой. Вероятно, об этом и думал Хольдер. Грида же он видел в первый раз. Ветряжному и в голову не могло прийти, кем до недавней поры был этот парень, и как часто они говорили между собой на понятном только им языке.

Рыжебородые, однако же, и не помышляли выходить в море. Шторм вогнал их корабль в песок по самое брюхо, вытолкать его не было никакой возможности, и теперь требовался прилив, чтобы драккар мог проститься с чёрными соснами.

Гриду бросили овчину, которую он пристроил под спину, зарылся в неё и вяло наблюдал за происходящим. Когда рыжебородые привыкли к присутствию пленных и успокоили свои стерегущие инстинкты, Хольдер попытался заговорить с Гридом. Сперва осторожно, только несколькими словами. Потом, видя, что это ни у кого из их пленителей не вызывает злобы, Хольдер сказал:

– Они ищут того, кто убил Йорка. Хотят привезти его голову в Игрубс, где живут родичи их предводителя, потому что боятся, что их ждёт кара.

Хольдер понимал язык рыжебородых. Он сам был даном. Правда, большую часть жизни он провёл под стягами Ругарда – главного города ругов, но мяукающий язык викингов был для него родным.

Грид закинул голову на овчину и равнодушно посмотрел в пустое небо, делая вид, что эта новость ему мало интересна.

Хольдер обернулся украдкой и продолжил:

– Йорк у меня на глазах перерубил почти всех с нашего корабля…

– Ну и что? – вяло спросил Грид.

– Ни я, ни Трогги его не убивали.

– Может, это сделал Одриг?

– Откуда ты знаешь о Минус половине? – сощурив волчьи глаза спросил Хольдер.

Грид понял, что выдал себя.

– Неплохая будет награда тому, кто найдёт убийцу Йорка. Может быть, лишняя миска похлёбки? Хотя, похлёбка не бывает лишней. Не так ли, Хольдер? – сказал он вонзив взгляд в ветряжного.

– Кто ты? – тихо спросил Хольдер.

– Когда-нибудь ты сам ответишь на этот вопрос.

Грид приподнялся на локтях.

– А может ты собираешься дёру дать? – спросил он, не сводя взгляда с бывшего соратника.

– Тише! Они понимают нашу речь, – прошептал Хольдер.

– Лучше всего это делать сейчас, в море такой возможности не будет!

– За твоей спиной сидит рыжебородый и держит в руках лук, – опустив глаза сказал бывший предводитель ватаги «Ворона». Он не сводит с нас глаз.

– А в туле⁷ у него одиннадцать стрел, – заметил Грид. – А позади тебя сидит ещё один. И у него десять стрел наготове.

Хольдер понял, что от этого парня будет больше толку, чем от смирившегося с обстоятельствами Трогги.

Вечером рыжебородые устроили погребальный костёр для своих убитых. Даны вырубили все чёрные сосны, и сложили их ровными колодами, одна поперёк другой.

Йорк возвышался на краде⁸ высотой в четыре человеческих роста. Другим мертвецам такой чести не оказали, но скорее потому, что в округе просто больше не осталось подходящих деревьев. Их костры были куда скромнее. Тела ругов свалили в ямную могилу, как это делают с тушами волков, с которых срезают шкуры, и присыпали их песком.

Новые рабы данов занимались своими соплеменниками. Просить для их мёртвых более достойной участи – кремации, было бесполезно: берег выглядел голым на день пути в любую сторону. Ни одного деревца у последней стоянки «Ворона» не осталось.

Крады взялись огнём гневно и яростно. Всем казалось, что это не сушина, а само небо трещит под напором огня. Огневая буря летела в небо, съедая его раннюю осеннюю хмарь. Превращая её в мёртвое сияющее бесцветие.

Когда драккар вытолкали в море, небо ещё полыхало отсветом кровавого огня. Данам повезло: ветер был с берега. Громадный парус набило ветром, и корабль пошёл на волну, сминая её тяжёлой грудью.

Штиль, каким обычно балует себя море после шторма, собирался только завтра, и это тоже можно было считать везением. Ведь иначе измученным от скорбной работы людям пришлось бы налегать на вёсла.

Грид и Хольдер обессиленные рухнули на лавки, и лишь Трогги болтал как ни в чём не бывало. Его смирение выглядело больше спокойствием, накоплением силы, которую Трогги не тратил на угнетение души. Он просто не мог позволить себе горестных метаний духа. Трогги рассуждал о всяких отвлеченных вещах, передавая своё спокойствие и уверенность соратникам.

– Мы воспринимаем жизнь, – говорил он, – как букет своих привычек, из которого не хотим утратить ни одного, даже самого чахлого цветка. Мы привыкаем даже к плохому, а уж к хорошему мы так привязаны, что его потеря совершенно выводит нас из равновесия. Мы привыкли к тому, что жизнь удобна для нас, что она отстроена по понятным нам правилам. И вот всё рушится…

Хольдер хотел было заткнуть это словоизлияние, но посмотрел на Грида, и понял, что Трогги сейчас надо дать высказаться. Пусть проявит полезность их маленькой дружине через свою неуёмную мудрость. Грид ответил Хольдеру взглядом.

– Даже любовь стала привычкой, – умничал Трогги, не замечая взглядов старого и нового друга. – Сперва она как буря, как шторм, рвёт тебе сердце, бросает тебя на подвиги, а потом, когда души соединяются точно ветер и море, любовь становится привычкой. Ты привыкаешь к тому, что чья-то жизнь вписывается в твою, и ты не хочешь ничего менять. Вот если вспомнить нашу вельву…

Грид, услышав последние слова, сразу очнулся от усталости.

– Побереги силы на завтра, – перебил друга Хольдер, – грести придётся целый день.

– И то верно! – согласился Трогги, закутываясь в протёртую меховину.

Однако спать им пришлось недолго. Даны уверовали в то, что корабль под южным ветром возьмёт слишком далеко в сторону от морских проливов, и уйдёт на Гётланд – остров готов.

– Как они вообще ориентируются ночью, когда звёзды скрыты под тучами? – ворчал Грид, только пристроившийся к лавке.

– Восточное море хорошо понятно тем, чья жизнь проходит на корабле. Здесь потеряться трудно, – позёвывая ответил Трогги.

Они взяли тяжёлые вёсла, и каждый быстро оценил, чем отличается драккар от лёгкой скедии, такой как «Ворон».

ГЛАВА 4

В рваных облаках иногда появлялась луна, царапавшая сумрак серебряными лапами. Когда её свет равномерно падал на корабль, корабль превращался в призрак. Дубовые доски становились гладкими и точно натёртыми зельем болотных огней. Корабль тускло светился и все были зачарованы этим турмалиновым свечением. Его борта мерно раскачивались. Если смотреть на них, не отводя взгляда, казалось, что борта раздвигаются, и корабль растёт, становится шире, и почти превращается в Дракона. Скользкого и гладкого как рыба.

– Мы слишком взяли влево! – неожиданно крикнул Хольдер кому-то из данов на их языке. – Сейчас мы попадём в течение, и нас понесёт к берегу. А против течения мы не выгребем.

Даны ответили не сразу. Сперва они стали между собой обсуждать слова Хольдера, и на это ушло много времени. Грид заметил, что даже сильные гребки тяжёлыми вёслами больше не толкают корабль вперёд. Он словно застыл на месте.

– Что ты предлагаешь? – наконец спросил кто-то из рыжебородых.

– Надо быстрее набрать парус и отвернуть вправо. Мы возьмём полный ветер, и с хорошего хода вернёмся на прежний курс. Потом снова пойдём на вёслах.

– Зачем ты им помогаешь? – спросил Грид. – Нам-то какая польза от этого?

Хольдер вдруг подумал, что парень прав. Морские привычки заставили Хольдера забыть, что он теперь раб и, возможно, оставшуюся жизнь проведёт с клеймом раба на лбу или на щеке. Хотя даны не клеймили своих рабов. Так делали только франконы по примеру византийцев. Даже мысли о том, кто клеймил, и кто не клеймил рабов были сейчас противны Хольдеру. Он вздохнул и не нашёл, что ответить Гриду.

Весь следующий день они гребли. Море стало спокойным, как эль в глиняной кружке, корабль оставлял хороший след на воде, а это значило, что течение больше не мучило его ход. Ветер пропал, но даны не убирали обвислый парус, чтобы не тратить силы на вытягивание фалов. Их парус весил не меньше быка. Кстати, при ближайшем рассмотрении он оказался пепельного цвета. Грид подумал, что это какая-то пропитка ткани, которая издали выглядит иначе, и даже меняется при разном освещении.

Этот корабль напоминал призрак. Всё на нём выглядело неживым: и его парус, и дубовая обшивка, и даже гребцы на лавках с померкшей рыжиной.

Люди теряли силы разом, как по команде, и пока драккар стоял на неподвижной воде, спали прямо на деревянном настиле. Их крючило от холода, но никому не хватало сил даже чтобы расстелить меховину.

Так прошёл день. Трогги уже не развлекал спутников рассуждениями о жизни. Хольдер боялся, что его старый соратник прикроет глаза на коротком привале и уже не разомкнёт их. Трогги только кисло улыбался в ответ на это немое опасение, звучавшее у Хольдера во взгляде.

Грид тоже всё больше молчал.

– Если не подхватится ветерок, ещё одну ночь мы не выдержим, – наконец сказал он.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

pasztet – польский уголовный жаргон

Вернуться

2

евро – сленг

Вернуться

3

от eldi-skegg – древнесканд. буквально «горящая борода» – прозвище датчан

Вернуться

4

dreki-böð – древнесканд.(norrœnt mál) «дракон битвы» – выдающийся воин

Вернуться

5

ветряжный – капитан, от ветрило – парус

Вернуться

6

драккар – класс скандинавских безкилевых одномачтовых гребных судов, используемых большими командами викингов

Вернуться

7

тул –  от праслав. tulъ, от кот. в числе прочего произошли: русск.-церк.-слав. тулъ (φαρέτρα; Изборн. Святосл. 1073 г., СПИ и др.), ст.-слав. тоулъ (Рs. Sin.), русск. русск. ту́ло, ср. р. «колчан, влагалище для стрел», болг. тул, словенск. tȗl, др.-чешск. túl, чешск. toul. Родственно др.-инд. tūṇas м., tūṇí ж., tū́ṇiras м. «колчан для стрел» (tūrṇas), далее, возм., др.-в.-нем. dola «труба, сточный канал»

Вернуться

8

крада – ст.-слав. жертвенный костёр

Вернуться