Этот сборник посвящается моему отцу, который тайком от мамы сделал для меня, шестилетней, деревянный меч, моей матери, которая первой читает мои стихи, и Маше, которая разделяет со мной восхищение героями и их историями.

И, конечно, он посвящается героям.

«Маша Гурова – медсестра от поэзии. Бодлер рос цветами зла. Маша прорастает военными цветами».

Актер, поэт, режиссер Московского театра поэтов Влад Маленко

«И эта проблема, затронутая в «эссе о том, что у нас получается» тоже отсылает читателя к явлению войны, где каждый делал то, что у него получается, в независимости от того, хочет он этого или нет, потому что для всех тех людей, кто мечтал стать космонавтами, художниками или кем-то ещё в один момент всё равно всё закончилось».

Литературный проект «ЧАМБЕР»

«Стихи, наполненные глубоким смыслом. Это не рифма ради рифмы и не подражание великим поэтам прошлого в стремлении урвать хоть толику той славы, которая сопровождала мэтров русской поэзии на определенных этапах их творческой жизни. Самобытный стиль, качественный слог, наполненные жизнью образы. Этакая правдивая поэзия. Поэзия без прикрас и гротесков».

Николай Георгиевич Земцов, депутат ГД РФ, Сопредседатель ООД «Бессмертный полк России»

«Кажется, подобная «фатальная установка» присуща человечеству в целом, и в этом кроется глубокая трагедия: «цветы нации», особенно заметно прорастающие на выжженной войной почве, погибают первыми, увы, не только в военное время. Так что отчасти эта книга – тревожный сигнальный огонь в руках молодого поэта, высоко поднятый над головой, чтобы напомнить: как много вокруг сильных, мужественных, настоящих».

«Литературная газета»

Мы ткем, мы ткем стяг боевой!{Перевод строки «Vindum, vindum vef Darrađar» из «Песни валькирий», из древнеисландского сборника песен «Старшая Эдда».}

«Люди любят узнавать про войну, не испытывая при этом ни малейших неудобств. Они читают про Верден или Сталинград, расположившись в удобном кресле, вытянув ноги к камину и готовясь на следующий день вернуться к обычным занятиям. На самом же деле тебе повезло, если эти события не приходится описывать в письме родным, сидя в грязном окопе. О войне нужно читать, когда перед тобой стоят проблемы. И помнить, что никакие заботы мирного времени не стоят седых волос. Только идиот может волноваться из-за зарплаты. О войне нужно читать во время бессонницы, когда ты чертовски устал, или на рассвете, как пишу я о ней сейчас, после приступа астмы».

Ги Зайер, «Забытый солдат».

О войне я писала всегда, но, видимо, делала это крайне плохо. Серьезные литераторы советовали мне (нет, не заняться танцами, в целом с поэзией у меня было не так ужасно) писать о том, что ближе и является моим личным опытом. Я же свой личный опыт считала довольно скудным. На сегодняшний день у меня успел собраться какой-никакой багаж этого самого опыта. И все же должна признать, что катастроф мне не довелось пережить – только личные трагедии. А они, как известно не делают опыт полноценным. Но Бог с ним, с опытом. Вернемся же к тому, что мне все-таки упорно советовали. Я помню, мне разве что не говорили: «Вы же девушка, Мария!», хотя пару раз нечто подобное в поучительной речи и прозвучало. Так вот, вы должны знать, что я никого из серьезных литераторов тогда не послушала. По этой причине вы сейчас читаете сборник не самого пацифистского содержания, а я ныне получаю комментарии иного характера. В частности, мне любят ставить в пример Владимира Высоцкого, у которого военного опыта было немногим больше моего, но который о войне писал убедительнее бывалых поэтов-фронтовиков. Но я – не Высоцкий. Более того, я еще и женщина, что невольно ставит под сомнение воинственность стихов, которые вам предстоит прочесть.

Одна из немногих причин писать что-либо с осознанной целью (про «не могу не писать» не хочу упоминать, считаю эту фразу пошлостью) – дать читателю то, как ты полагаешь, что не смогли дать ему другие авторы. Каждый раз мне было интересно читать, как женщины пишут о войне, но каждый раз у них получалось либо подражание мужчинам, либо сугубо женская кокетливо-чувственная поэзия про пуговицы на шинелях, запахи сигарет и пороха, въевшиеся в кожу, и в лучшем случае вечное ожидание «синих платочков» на крыльце. Так я читала симулякр войны, во многом эстетичный, но по большому счету слишком явный, чтобы полагать, будто он про милитаризм, а не про мужчин и их женщин. Но мне безмерно хотелось иметь пример женского образа на войне, и я выбрала в его качестве «Песнь валькирий» из «Старшей Эдды». Тогда мне казалось, что образы ткацких, типично бытовых женских предметов, собранных из ужасающих военных атрибутов – это то, что является истинным архетипом женщины на войне.

«Сделаем ткань
из кишок человечьих;
вместо грузил
на станке – черепа,
а перекладины —
копья в крови,
гребень – железный,
стрелы – колки;
будем мечами
ткань подбивать!».

Но меньшее, чего бы мне хотелось так, чтобы за любым из стихотворений вы видели меня – не важно, женщину, гражданского или просто своего современника. В данной ситуации мне бы хотелось, чтобы вы на меня и не смотрели, а погружались в события, дающие тот самый достойный опыт, доступный немногим (а не тот, что имею я). Проживая такие события, становишься человеком настоящим, героем. Эта книга как раз о них. Для верности хочу уточнить, что само явление войны я, безусловно, прекрасным не считаю. Но я убеждена, что на фоне эпохальных событий раскрываются такие характеры, которые мы годами ищем в мирной жизни. Я нахожу их в заполненном госпитале Хиросимы, на раскуроченных полях Вердена, под Дебальцево… Меня успокаивает мысль о том, что герои были всегда, что они есть сейчас. И на чьей бы стороне они не находились, вне зависимости от того, одобряете ли вы их деятельность или же порицаете, я уверена, к храбрости, чести и мужеству недопустимо оставаться равнодушным. Если после прочтения сборника вам захочется посетить поле битвы, возложить цветы к памятнику, прочесть биографию офицера или влюбиться в героя, я сочту свою миссию выполненной. Вспоминая «Песню о Соколе» Максима Горького и ее обсуждения с друзьями, я каждый раз думаю о том, какова моя задача. Тогда мы с друзьями в жарком споре делили между собой роли Сокола и Ужа – героя и простого человека, не желающего прощаться с положенным ему комфортом (трудно осуждать за желание жить лучше). Но, помимо двух антиподов, в «Песне» были еще и морские волны, суть которых была в том, чтобы с почестями похоронить Сокола и воспеть его подвиги.

«И грозно волны о берег бились.
В их львином реве гремела песня о гордой птице,
дрожали скалы от их ударов, дрожало небо от грозной
песни: «Безумству храбрых поем мы славу.
Безумство храбрых – вот мудрость жизни!»{«Песня о Соколе», Максим Горький.}.

Я – волны из горьковской «Песни о Соколе» и тем довольна.

Цветы нации

Румяные маки, бледные эдельвейсы.
Почки сакуры, цветущей в Химэдзи.
Сутулые ландыши, долговязые ирисы
В пальцах Офелии с картины Миллеса.
Лохматый ковыль, лопоухий клевер,
Раскрывшийся орденом кавалерии.
Шиповник с юношеским пушком,
Колокольчик, кивающий: “Все хорошо”.
Незабудки в цвет глаз соседской девицы,
Заправлены ею же ровно в петлицу.
Полевые гвоздики, забитые в ящик.
Избраны лучшие из настоящих.
Собраны ране по миру жнецом,
Собраны ныне на поле одном.
Сорваны, чтобы увянуть такими
Красивыми, вереском в Абердине.
Ветки сирени, отвержено падающие
Под сапоги победивших товарищей.
Лютики, в китель укутаны, дремлют,
Перегноем наутро идущие в землю.
Земля сама себя перепашет.
Завернуты в форменную рубашку,
Серпом подкошенные
Из резервации,
Нежные, брошенные
Цветы нации.

Пепел над Хиросимой

Посвящено офицеру японской армии Ли Ву, «последнему принцу Кореи», сражавшемуся всю Вторую Мировую войну в Маньчжурии. Он приехал вместе с медицинским корпусом в Хиросиму вечером 5 августа 1945 года. Через сутки он погиб в госпитале от тяжелого ранения, полученного во время взрыва атомной бомбы.

Алое солнце восходит над белым пеплом,
Словно стелет узор на замаранном хлопке.
Я вцепился в победу настолько крепко,
Что мог бы топить их флот на рыбацкой лодке.

Гончие Псы мчатся в немой простор –
Тихая, как ваш адъютант, смерть.
Если летать, сквозь солнце, как через костер,
Можно до конца Мировой не долететь.

Но мысли о доме месяцы душу не греют.
Желаете, лейтенант Ву, отправить письмо в Корею?
И если черпает Медведица небо ковшом,
Значит, у принца Кореи все сейчас хорошо.

Только линкоры разбиты, море заволокло,
О пороги истории споткнулся японский флот,
Запутавшись в шелке подола ее, будто ребенок.
Нас учили быть верными с отверженностью и с пеленок.

Маньчжурия – это история про подвиг и про мужчину,
Хиросима – про судьбы и только про
Хиросиму. Я бы в тот вечер вспорол свой живот у родной реки,
Но мне не хватило меча и всего-то одной руки,

Когда Штаты забросили бомбу в огромный земной горшок, –
Это “гуманное” семя, и город на нем взошел.

Смотрите, я в пепле, что скоро ляжет на землю,
И алмаз, преломляющий луч через призму своих карат.
Я мальчишка и – умер, а, кажется, будто дремлю.
Это Запад, Восток? Восход или наш закат?

Солнечный диск показался над городом наполовину,
И направил лучи, словно алые рупоры, в мир,
И кричал: “Старик, расскажи всем про
Хиросиму, Не давай залатать этим белым ни одну из народных дыр!”.

Всколыхнутся и лягут на волосы сединой
Семьдесят лет и пепел из
Хиросимы. И старик доживет свой день, изойдя слюной,
Оттого, что не умер в одной палате с тобой.
Только звезды с погон и кепи сияют, неугасимы,
На портретной фотографии не цветной.

Первые танки на Сомме

Битва при Сомме – одна из крупнейших битв в ходе Первой мировой войны и в мировой истории. В ней погибли 1 000 000 человек. 15 сентября 1916 года, в 5.15 утра на реке Сомма британской армией впервые были применены танки, решившие исход битвы и долгой, кровопролитной войны.

Впервые такая война, что кровь натекла в купель,
В блиндажах крестив солдат, имянарек
Ложь. И дело даже не в том, что кто-то собрал модель,
Вопросов не будет к тем, кто рисовал чертеж.

“Вернётесь на Рождество, – пообещал штабной”.
И первые танки на Сомме давили собою рать.
Подумать, что, пусть такая, дорога ведет домой,
То ехать по ней на чем – каждому наплевать.

Привыкшие к канонадам парни с передовой,
Которым девизом стал “Любой силуэт мишень”,
Решили, если дорога точно ведет домой,
То ехать по черепам не больно ничьей душе.

Сомма три дня ходила приливом на берега.
И годы бросались в ноги, словно они листва.
И сладкое обещание бубнила три дня река: “
Теперь-то вы уже точно вернетесь до Рождества”.

Мак и гвоздика: цветы наших наций

«…Похороните в горах высоко
Под сенью красного цветка!
Пройдет прохожий, цветок увидит
О, белла чао, белла чао, белла чао, чао, чао!
Пройдет прохожий, цветок увидит
«Красивый, – скажет он, – цветок!»
То будет память о партизане…»

Итальянская народная песня «Bella ciao», исполнявшаяся участниками Сопротивления.

Образ цветов в мировых войнах использовался неоднократно, как в художественных произведениях, так и в реалиях войны. На многих орденах и эмблемах подразделений изображались те или иные цветы. Сочетание прекрасного (цветок) и безобразного (война) вдохновляло многих художников, писателей и кинематографистов. Вероятно, именно в таком парадоксальном союзе двух образов проявляется категория героического. И я расскажу вам о двух символах, распространенных в Первую и Вторую мировые войны.

Если говорить о самом популярном цветке, чей образ связан с образом войны и солдат, безусловно, нельзя забыть о маке. Красный цвет мака мы подсознательно связываем с концептом крови, власти, силы и агрессии. Но также мак-самосейка официально является символом памяти жертв Первой мировой войны. В 2005 году резолюцией ООН было установлено, что День памяти и примирения будет отмечаться 8 и 9 мая. В то же время, мак используется в качестве символа жертв всех военных и гражданских конфликтов в период с 1914 года. Кроме того, в качестве устоявшегося символа жертв войны красный мак использовали в Украине в 2014 году для комплекса мероприятий, приуроченных к годовщине завершения Второй мировой войны в Европе. Но я хочу рассмотреть историческое происхождение этого символа, а также привести свои аргументы в пользу его актуальности в контексте исключительно Первой мировой войны. Для того чтобы лучше понять, что есть образ мака, стоит рассмотреть его семантику и значение. Жертва в контексте милитаризма по смыслу приравнивается к невинно убиенному, то есть гражданскому лицу и нонкомбатанту. В то время как и командование, и солдаты участвуют в войне осознанно, намерение отправиться на войну и действовать по ее правилам появляется вследствие принятия волевого решения. Человечество к 1939 году уже имело опыт мировой войны, и каждый боец, отправляющийся на фронт, осознавал, куда и зачем он идет. Однако убеждена, что Первая мировая война являла собой исключение. Следует отметить, что до 1914 года подобной войны мир не знал. В первые месяцы она прогнозировалась, как легкая и быстрая. Но на практике человечество столкнулось с непредсказуемой катастрофой. Тем не менее, это была последняя война, когда молодые люди отправлялись на фронт, воодушевленные традиционными ценностями, восхищенные рыцарями прошлого и эпическими героями, а на практике получали психологические травмы и горький опыт. Именно это несоответствие реальности ожиданиям явилось причиной для многочисленных психологических потерь, массового посттравматического стрессового расстройства и появления такого культурного явления, как «Потерянное поколение». Поэтому солдаты Первой мировой войны, возможно, единственные, кого можно назвать жертвами среди военных.

Рассмотрим, кто впервые использовал образ красного мака в выше описанном контексте в Первую мировую. Считается, что зарождению образа поспособствовал канадский поэт и военно-полевой хирург подполковник Джон Маккрей. В культовом стихотворении «На полях Фландрии», написанном в 1915 году им на смерть друга, упоминается красный мак:

«На полях Фландрии колышутся маки
Среди крестов, за рядом ряд».

Безусловно, красный мак, выросший на могилах павших воинов, упоминался и до Маккрея. Но во Фландрии, как и во многих других местах боев, где также мало гумуса в глинистой земле, после военных действий изменился верхний слой почвы. И в связи с этим на полях начинали расти дикие маки-самосейки. Это природное явление само по себе кажется символичным и поэтичным. Но символом жертв Первой мировой войны красный мак делает американский профессор Мойна Майкл, вдохновившись стихотворением Джона Маккрея, по которому она написала свое произведение «Мы сохраним веру», где она называет цветок «факелом», что выжившие приняли из рук погибших, и несут этот цветок в память о героях:

«А теперь Факел и Красный мак
Мы несем в честь павших».

Она пишет «Красный мак» с заглавной буквы, тем самым давая понять читателю, что теперь этот образ является именем нарицательным. Именно Майкл добивалась того, чтобы красный мак был принят в качестве официального символа памяти Американского легиона. Наконец, после конвенции 1920 года красный мак все-таки принимают в качестве символа памяти сначала в Америке, потом в Канаде, а после в Великобритании, Южной Африке и Новой Зеландии. Сегодня художники чаще всего изображают на белом фоне черные силуэты солдат с красными маками у ног, стремясь показать образ Первой мировой войны. Если вам не лень, потрудитесь найти редкие работы Жаклин Херли из серии «Воспоминания о Великой войне» – «Для матери и ее мальчиков, маки цветут» и «Для героев и лошадей, маки цветут». Уверена, вы испытаете такой же восторг, как и я.

В настоящий момент в мировой культуре не существует цветка, образно связанного исключительно со Второй мировой войной. Однако в России и на постсоветском пространстве символом победы в Великой Отечественной войне наравне с георгиевской лентой и Знаменем Победы принято считать красную гвоздику. Причина выбора этого цветка нигде не аргументирована. Поэтому пытаясь понять эту причину, я начала с самого образа гвоздики в мировой культуре. Красная гвоздика у разных народов олицетворяет честь, свободу, верность и любовь, но одно из ее значений – кровопролитие. Один древнегреческий миф объясняет происхождение гвоздики следующим образом: после неудачной охоты богиня Артемида встретила на своем пути пастуха, играющего на свирели, и обвинила его в том, что он своей музыкой распугал всю ее добычу. В гневе богиня ослепила пастуха, но позже раскаялась и не выдержала вида вырванных глаз. Артемида бросила их на землю, откуда произросли две гвоздики в цвет невинно пролитой крови. Образ красной гвоздики был очень популярен во Франции в эпоху Великой революции: тогда сторонники короля надевали ленточную гвоздику или настоящий цветок, как орден, когда шли на эшафот. Во время наполеоновских войн девушки дарили солдатам гвоздики как талисман, символизирующий скорую победу и отвагу.

Наполеон Бонапарт в 1802 году выбрал для ленты ордена Почетного легиона цвет гвоздики. Можно сделать вывод, что образ гвоздики всегда ассоциируется с пролитой кровью. Но стоит отметить, что гвоздика – не только символ оплакивания павших, но в большей мере образ, олицетворяющий дань победе и героическому подвигу. Рассуждая о том, кем и почему выбран образ именно гвоздики, я обратилась к разумным доводам. Так может, нет никакого мифического происхождения традиции дарения этого цветка на День Победы, только рациональное и приземленное объяснение? Вот, например, цвет – красный – цвет Знамени, коммунизма, РККА. Цветок неприхотливый для выращивания и, как следствие, имеет невысокую цену. Нередко образ гвоздики напоминает об Октябрьской революции (революционеры носили именно этот цветок), поскольку и немецкие социал-демократы выбрали гвоздику в качестве праздничного атрибута Дня труда, 1 мая. Попытка сделать гвоздику символом русской и советской воинской славы в Первую мировую не увенчалась успехом. Так, 2 сентября 1918 года на заседании ВЦИК, была создана комиссия для составления проекта индивидуальных наградных знаков для Красной Армии, поскольку декрет «Об уравнении всех служащих в правах» от 15 декабря 1917 года отменял все ордена и прочие знаки отличия. Вместо них отличившимся вручались именные часы, портсигары и револьверы. РККА было остро необходимо создание собственных наград, поэтому комиссия вынесла на рассмотрения два варианта – орден «Красное знамя» и орден «Красная гвоздика». 14 сентября 1918 года был утвержден первый вариант. В 1943 году в стихотворении «Слепец» Константина Симонова встречается упоминание гвоздики, но в совершенно ином контексте:

«Где, если будет месть на свете,
Нам по пути то там, то тут
Непохороненные дети
Гвоздикой красной прорастут».

Самое известное стихотворение на тему ВОВ, где упоминаются эти цветы – «Гвоздики» Всеволода Рождественского, написанное в 1985 году. Естественно, в стихотворении гвоздики появляются уже в качестве символа праздника Победы.

Мне не удалось обнаружить четко сформулированной легенды, связанной с причиной появления символа красной гвоздики в коннатативной привязке к мировой войне в искусстве времен Великой Отечественной войны. Официально символом войны в России гвоздика стала совсем недавно – 16 июня 2015 года. Тем не менее, интересным является факт, что красная гвоздика выбрана символом не победы, а памяти жертв Великой Отечественной войны. То есть символ используется в акциях не ко Дню Победы 9 мая, а ко Дню памяти и скорби 22 июня. Однако на пресс-конференции в честь запуска акции космонавт Валентина Терешкова, которая является лицом благотворительного фонда «Память поколений», прокомментировала этот момент следующим образом: «Каждая красная гвоздика – это наша память и благодарность ветеранам. В России издавна красные гвоздики символизируют кровь, пролитую за отечество. Мы не вкладываем никакого противостояния или конкуренции с красным маком».

Я прихожу к выводу, что синтез концепций цветов и войны является действительно сильным художественным приемом, подчеркивающим героизм образа воина. Но для максимально эффективного использования такого тропа необходимы легенда и пропаганда образа с помощью культурной сферы – литературы, живописи, кинематографа, публицистики. Сам по себе цветок, выросший на поле битвы, не имеет никакой эстетической ценности до тех пор, пока не будет замечен поэтом и воспет в стихотворении. И цветок как таковой никогда не сможет стать символом.

Куба

Тамара Бунке – один из идеологов и активная участница латиноамериканской революции. Она воевала в боливийском отряде Че Гевары с позывным «Таня-партизанка». Преданная идее, смелая и верная Бунке и сегодня является национальной кубинской героиней. Че Гевара в письмах Фиделю называл Таню «Мимолетной звездой». Она была застрелена, когда переходила реку Рио-Гранде вместе с партизанским отрядом. Спустя сорок дней после ее смерти погиб и сам Че.

1. Куба: Таня-партизанка

Небо над Кубой особенно звёздно,
Со смотровой пригляди за братом.
Как прежде появишься мимолетно
В гимнастерке, в брюках и с автоматом.

Патроны подай из тех, что остались,
Придется отстреливаться наугад.
А помнишь, Бунке, когда нам не дали
Похоронить убитых солдат?

Адресатам приходят свинцовые письма,
Комендантский час наступает поздно.
Давно о тебе ничего не слышно…
Говорят, ушла в самоволку к звездам.

Построят колонны на марш команданте,
Мир станет таким, каким ты хотела.
Но омоется водами Рио-Гранде
Еще не одно молодое тело.

2. Куба: боливийские письма

Плывут по волнам и до радиорубки
Сотни приказов и тысячи песен.
Хочу разменять перкальные юбки
На марши, парады, весны и веси.

Вчера засыпала и видела танцы…
Я исполняла Чайковского “Фею”.
Эрнесто, нельзя ни за что сдаваться!
Они собирают то, что мы сеем!

Вчера боливийцы гуляли и пели,
Вчера они были чему-то рады…
А я не могу засыпать в постели,
Мне снятся расстрелы всего отряда.

Я их не боюсь, но всегда озираюсь,
Себя сознавая в прочном бессилии.
Я жду и пытаюсь, дойти до края,
Явившись победой в нашей герильи.

Смотри в горизонт, и я тоже буду…
Надеюсь, мой друг, на добрую весть!
Лаура Бауэр, доставить на Кубу.
Ноль пять. Ноль один. Девять шесть шесть.

3. Куба: “Непременно до победы!”

Ну что, партизанка, время взрываться,
Время сгорать и палить из оружий!
Еще дошагаем хромыми до плаца,
Хотя нам с тобою и плац не нужен.

Сегодня Фидель воспевает правду,
Ему подыграет залпами каждый!
Под ноги постелятся флаги и карты,
Дорогу до нового мира укажут,

И духом извечно непримиримым
Отыщут того, кто без веры верный.
А те, кто, казалось бы, неистребимы
Закончат грошовые жизни экстерном.

Но ты социальнее, чем Революция,
И ты – благородней любого царя,
Пусть имя с фамилией зычно взорвутся,
А позывные вечно горят!

4. Куба: Мимолетная звезда

Небо над Кубой особенно звёздно,
Со смотровой я слежу за братом.
Как прежде являясь в штаб мимолетно
В гимнастерке, в брюках и с автоматом.

В патронах звенят миллиграммы стали
И лютики косят для траурных дат.
Я помню, Эрнесто, что нам не отдали
Тела четырех перуанских солдат.

Гадаешь? Монету подкидывай выше.
Решек орлы застегали плетью.
Всегда же Родиной падала, слышишь!
Как так сегодня выпала смертью?

Монета взлетает, пока мы дышим,
И падает гильзой гулко и грозно.
Теперь ни о ком ничего не слышно…
Мы вместе уйдем, беспокойные, к звездам.

Построят колонны на марш команданте,
Мир станет таким, каким мы хотели.
Так пусть передаст тебе Рио-Гранде
Донос на того, кто меня застрелит.

Время лететь на Марс…

Время лететь на Марс и целовать песок:
Мы же с тобой солдаты, – и это, Ремарк, наш бог.
Мы же взрывом сверхновой Землю подсветим ярко,
Увидим, как рушатся горы и триумфальные арки.
Верной приметой будет приметная нам звезда,
С которою нас сослали повоевать сюда,
С которой не было видно, сколько осталось жить,
Если не замечал вечный земной режим,
Если и смерть не стала щедрым тебе подарком.
Встречали рассвет на Марсе Хемингуэй с Ремарком.

Колыбельная танку

Нам не приснились сегодня сны,
Я убиваю в себе солдата.
Девочка (в девочку все влюблены)
Тыкает в душу с плаката

И ковыряет корочку ранки
С колена твоей страны.
И тут я стою, влюбленная в танки.
Снятся ли танкам сны?

Парадные гимны им – баюны,
В мрамор пускают корни.
Нам не приснились сегодня сны,
Которые хочешь помнить.

Ржавчина “гусениц”, их историй
Сыплется к постаменту.
На войны повесили мораторий,
Словно красную ленту.

Я всех победила

Я шла сквозь Россию неперелетную,
Я заступала в Черную сотню,
С лицом буденовца из Капотни
Я шла сквозь Россию неперелетную.

Я засыпала под крики немцев
В задушенном газами Осовеце,
В предсмертном шепоте ополченцев.
Я засыпала под крики немцев.

Я просыпалась под крики немцев,
И билось мое сталинградское сердце
Орлиным воинством красноармейцев.
Я просыпалась под крики немцев.

Я била котлы и ломала печи,
Я – женщина (в сущности – человечна),
Огонь в моем очаге – Вечный.
Я била котлы и ломала печи.

Я шла по пепелищу Европы:
Я шла окопами над окопом,
И шел со мной недошедших топот,
Я шла по пепелищу Европы.

И я возвращалась домой так поздно,
Что в небе сиял мой “Восток” и звезды.
Я возвращалась домой сквозь Грозный,
Я возвращалась домой так поздно.

Я дома, такое поймешь не сразу,
Я – мать, безотцовщина и отказы,
Я в статусе беженки из Донбасса.
Я дома, такое поймешь не сразу.

Я битый дурак (нас бить без толку),
Кощеева смерть на конце иголки,
Любая надпись любой футболки
Твердит обо мне, обо мне, и только

Я всех победила. А толку?

Ветер, что колышет ячмень

(перевод ирландской народной песни)

Сидел я в зеленой долине,
Сидел с моею любимой.
И спорило сердце меж ними –
Прежней и новой любимой.
Любовь моя стала истинной
К Ирландии, милой стране.
Пролетел ветерок меж листьями
И качнул золотой ячмень.

Я не нашел горьких слов
О том, что нужно расстаться.
Позорно терпеть иго врагов
И скинуть его не пытаться.
И я сказал: “Пойду я в горы
В одну из тех деревень
Искать бравых парней, к которым
Примкну”. Ветер трепал ячмень.

В печали слезы ее целовал,
Стараясь утешить вновь.
Но вражеский выстрел прогрохотал,
Донесся из диких лесов.
Пуля послушалась стрелка,
И мир окутала тень,
Она умерла у меня на руках,
И ветер баюкал ячмень.

Отомстив за свою утрату,
Упокоил тело любимой
На пустоши близ Уларта.
Жить стало невыносимо.
В тоске бродил я у могилы
С ночи и целый день,
И разбитое сердце завыло,
Как ветер, качавший ячмень.

Италия 18

Посвящено Э. Хемингуэю.

Расчертил окоем рыжим и синим,
Как флаги, что реять не могут мирно.
Смотрели, как тонкая красная линия
Стала в момент пунктирной.

Пастушеский пес всего-то дворняга,
А кормится лучше, чем козье стадо.
Многообразие гимнов и флагов –
Реклама для автомата.

Прощай, оружие! Прощай, красавица!
Наутро мы все начинаем сначала.
Иметь две ноги кому-то не нравится,
Так Chiao all’armi! и Bella, chiao!

Трещит под спиною машина-старушка,
За самокруткой созвездий не видно.
Все, что тобою еще не разрушено
Станет музеем для карабина.

По Граппо дороги кровью проклеены,
Там плещутся реки земными аортами.
И горизонт развороченный, глеевый
Устлан до неба мертвыми.

Охрипший голос «потерянного поколения»

Если меня спросят, какую книгу я готова бесконечно перечитать, то я отвечу, что это «Прощай, оружие!» Хемингуэя. Совсем недавно мне попалась старенькая книжка, где помимо любимого романа под выцветшей обложкой были собраны военные репортажи, очерки и даже его стихи. Об этой самой книге я и хочу рассказать.

Его стихи – это письма и дневники мальчиков «потерянного поколения» с фронта, мальчиков, сидящих в окопах недалеко от реки Сомма или трясущихся в стареньких машинах по горной дороге, неизменно пишущих домой своим девушкам и семьям. И, как водится, девушкам пишут о героизме, а матерям – о своих страхах. Это эссеистика в стихах о том, что не умещается в прозу. И стихи, похожие на оды, эпитафии и апологии одновременно.

«Чем отличается ночь ото дня?
Если не считать, что ночью
Ты остаешься совсем одиноким
Даже, если ты рядом с женщиной.
Ничем, ничем, ничем,
Если не считать, что ночью
В тебя неумолимо вползает страх.
Пусть ты днем считаешься храбрым,
Пусть ты днем считаешься храбрым».

Все это – стихи и очерки тех самых мальчиков, что во многих случаях не собирались быть поэтами и уж тем более солдатами, пока война не подбросила им оружие и слова. И ценность созданных ими образов именно в том, что они добыты в бою как важнейшие трофеи. В стихах Хемингуэй непрестанно и пространно задается вопросами, на которые ему никто так и не ответил, потому что отвечать на риторический вопрос – дурной тон. В его стихах много монотонных повторяющихся утверждений, и эта звукопись напоминает вечный марш фактов и действий. «Топот ног, топот ног, топот ног… Он шагал, он шагал, сколько мог». В атмосфере стихов Эрнеста Хемингуэя как будто проступает и трогательная растерянность Ремарка, и романтика киплинговских путешествий, и даже воодушевленное лихачество Гумилева. Но при этом Хемингуэй- поэт остается явным дилетантом. Цикл стихотворений «Прощай, оружие!» напоминает юношеские вирши, ценные своим искренним идеализмом. В этих строках находишь метафоры, рассчитанные только «на своих», боевых товарищей, отчего стихи звучат, как фронтовые песни союзников на чужом языке. Поэтому поздняя поэзия Хемингуэя больше напоминает публицистику в стихах, охрипший голос «потерянного поколения».

Его очерки – взрослее его стихов, а военные репортажи – старше по званию. Хемингуэй-журналист писал историю мира, как одну из своих художественных книг: диктовал, кого любить, а кого ненавидеть и презирать, кого считать героем, а кого злодеем, фашистом и диктатором, рисовал портреты солдат, повстанцев, чиновников, делегатов из других стран и правителей со всеми их морщинами, испаринами на лице и перекошенными уголками губ. «Глава советской делегации Чичерин с его наружностью деревенского бакалейщика, встрепанной непонятной бородой и свистящим мурлыканьем в голосе…» (из «Судьбы разоружения», опубликованного «Торонто Дейли, Стар» 24 апреля 1922 году). Он писал для народа и делал это, как обыватель, допущенный однако на конференцию с высокими гостями: вот он одним глазом следит за трибуной, а вот другим посматривает на хорошеньких русских девушек, «без всякого сравнения самых привлекательных во всем зале». Военные репортажи, кажется, ничем не отличаются от его лучших и прославленных романов. Разве что герои репортажей реальные люди, а не образы, сотканные на основе какого-либо прототипа. Для Хэмингуэя, в принципе, нормально писать автобиографические романы, совсем немного изменяя образы героев и придумывая им другие имена. Хемингуэй летописец всегда и во всем: в журналистике, художественной публицистике, прозе и поэзии. Его главная ценность заключается в событийности, коренится в поступках и решениях, которые совершают его герои, в их самостоятельно озвученных убеждениях. Их характер – то, что они сказали и сделали и ничего больше, никаких долгих описаний внешности и душевных переживаний. Всю палитру художественных средств Хемингуэй бережет для пейзажей, которые тоже крайне редко остаются неподвижными: они взрываются, горят, обливаются дождем и утюжатся танками.

Его война реальная. Она не имеет ничего общего с романтизированной агиткой, отретушированной патриотическими чувствами. Его солдаты – рабочие, каждый день выходящие в свою смену на самую тяжелую в мире работу. Соль земли, о которой все говорят. Танкист из репортажа «Солдаты и генерал», который говорит: «Я понимаю, что это можно делать, потому что надо. Но ради денег – непонятно. Нет таких денег на свете, за которые я стал бы это делать». Генерал, которого солдаты считают живодером, но который отправляет их спать при единственной возможности, и говорит: «Генералы не имеют права уставать, а болеть тем более. Я устал не так, как они». Хемингуэй рассказал о войне как о явлении, о череде событий, которые происходят с людьми, о поступках, которые люди совершают, и о словах, которые они говорят. «Абстрактные слова, такие, как «слава», «подвиг», «доблесть» или «святыня», были непристойными рядом с названиями деревень, номерами дорог, названиями рек, номерами полков и датами». («Прощай, оружие!», 1929 год). Эрнест Хемингуэй служил шофером в американском отряде Красного Креста в 1918 году, а после ранения – лейтенантом в итальянской пехоте, он также нес военно-морскую службу в 1942-1944 годах. Участник двух мировых войн, он умер от пули, но не как солдат, а как писатель. И по этой причине эхо внутренней войны звучит в каждой написанной им строке.

Платье

Горох, рассыпанный на ее платье,
Рябил у меня в глазах.
Мне было нужно чертить на карте
Планы на важный день.

Она суетливо поставила чашку
На линию где-то в горах.
Потом сказала, что ужин вчерашний,
И ужинать стало лень.

Казалось, гардины криво повешены,
Казалось, мне мало платят.
Напротив сидела лучшая женщина
В ужасно нелепом платье.

Фронтовой треугольник

Посвящено советской поэтессе Елене Ширман, которая родилась и работала журналистом в Ростове-на-Дону, училась в Литературном институте им. М.Горького и писала о войне. Летом 1942 года она была убита в немецком плену вместе с выездной редакцией газеты «Молот» в Ростовской области.

Тот венец задевает ранку,
Калечит темя.
Верная Ширман, за смертью стоишь ты первой
Женщиной, что тянет лямку,
На дно и время,
Не дотягивая немного до королевы.

Мир бросает оскорбительно “поэтесса”,
Как перчатку трофейную с мертвого офицера,
Осужденного каждым земным процессом
В качестве выбракованного примера,

Честью которому пало стихотворение.
Посмертно и пламенно, словно бы для полковника
Письма, по форме напоминающие сечение
Фронтового любовного треугольника.

Тридцать корявых лет до черты,
За которой
Ни этой страны, ни времени, ни войны,
Только остатки съежившейся версты
До скорой
Встречи у
Белграда, где вы навек одни.

Республика

Вооруженный конфликт на юго-востоке Украины начался в апреле 2014 года. Донецкая и Луганская области провозгласили себя свободными республиками. Со временем ополчение превратилось в действующую армию. Военные действия, несмотря на многократные попытки договориться о перемирии, идут уже три года. Основным поводом к войне со стороны молодых республик является агрессия ВСУ по отношению к мирному населению. В армии ДНР воюют мужчины и женщины; те же, кто присоединился к ополчению еще в Славянске, участвовали в боях за Донецкий аэропорт, прошли Иловайский котел и дослужились до командирских званий, стали символами сопротивления.

Часть 1: “Земля”

Земля тогда
Станет святой,
Когда окопом
Возьмется в каймы,
Когда окропится седьмой водой,
Покроется жертвами
От войны.

Собака – на кость,
А жадный – на грош,
Девчонка – на все, что любила.
Сражается вновь
Мальчишка Гаврош
С крыльями Гавриила.

Плевали в колодцы,
Плодили калек,
Ломали привычный строй.
Боялись, что не придется
В мой век
Имен с приставкой “герой”.
Под боком писали
Историю мира,
Вершили себе грехи.
Пока эфир занимала
Пальмира,
И я писала стихи.

* * *

От комендантов и матерей
Напевом фольклорной строки
Звучало: “Не отпирай дверей
И по воду не ходи”.

Часть 2: “Сепаратисты”

Казалось, для мести мало,
Но больше, чем кратер бомбы.
А в мире шутят про сало,
И даже – про гекатомбы.

И шутят, и кто-то смеется
Над тем, кто солдат и святой.
Палящее южное солнце
Толкает идти за водой.

Ты – звездочка на погонах,
Ты даже не человек:
Ни станций тебе телефонных,
Ни даже тебе аптек.

Кожа тебе не булатная,
Рана сама не лечится,
И очередь автоматная
Встречается с человеческой.

И, в принципе, ждать – не подвиг.
Иди себе на подворье,
Чтоб дома соседский
Бобик С тобою размерил горе.

И, в принципе, жизнь за воду –
Даже для зверя слишком.
И Бобик тыкает морду
В полупустую пятишку.

* * *

Не зови меня, не зови,
Словно Карла зовет
Олифант, Так зовут небесный десант,
Увязая в густой крови.

Часть 3: “Повод к войне”

Страшно остаться сценическим средством
В декорациях окопной сырой травы
В погорелом театре военных действий
По сценарию крайних двух Мировых.

Кровь пропитала степную окрестность –
Здесь, где курган за каждым ухабом,
Окропленные карты – это нечестно
По отношению к реальным масштабам.

Я не буду писать вам про честь мундира,
Про право рожденных на этой земле
И позывные всех командиров
Списком гомеровских кораблей.

Каждый квартал – это повод к войне.
И весь парадокс заключен в словах: “
Именем Бога, огонь!”. И мне
Священность войны усмиряет страх.

Наверно, сто лет назад говорили
Смертельно раненым в бою коням:
“Ты уже будешь пегасом, мой милый,
Когда я найду тебя там”.

Не стыди меня, не стыди,
Как соседа, что молча сник,
Услыхав за стеною крик,
Разразившийся из груди.

Часть 4: “Командиры”

Говорил: “Никогда не носил белых перчаток,
Теперь до парада боюсь их чем-нибудь замарать”.
С этой страны, не требуя гладких взяток,
Я напишу стихи в тоненькую тетрадь.

– Что, Моторола, опять на передовую?
– Не в новой форме. Парад через три часа.
Жаль, что враги практически не воюют
И молча в плену не смотрят тебе в глаза.

В русские зимы местные хаты пустуют.
В “Русские вёсны” с той стороны не верят
И отправляют в аэропорт в холостую
Новые жертвы и боетехнические потери.

Кусками мяса летят из толпы гвоздики
В борт БТРа и ошметками на асфальт:
Это казалось знакомым и все же диким,
И цветы было по-своему даже жаль.

Так неизменный пропуск в комендатуре рая –
Герб, что щитом выше локтя нашит,
С высоты командирских плеч взирает
На вражеский флаг, что при штабном пороге лежит.

Хриплый крик со двора: “
Ноги там вытирай!”,
Из ноутбука
Гиви доносится песня “Сплин”.
Командир, мы умрем и отправимся в рай?
Не в мою смену, блин.

Не смотри на меня, не смотри,
Как три года смотрели сюда,
Будто это седьмая вода,
А не кровь у меня внутри.
Не смотри на меня, не смотри.

Идет дурак, шатается

Идет дурак, шатается,
По краешку села.
Идет старуха, мается,
Что сына родила.

Сестра его загробная
Задаром отдана –
Война одноутробная,
Гражданская война.

Иссякнут пули вздорные
И ссоры, и слова.
Трава пробьется сорная,
Живучая трава.

Идет дурак, шатается.
Все думают, что пьян.
Дурак сжимает пальцами
Кровавую от ран

Рубаху разноцветную,
От соли и земли.
Дороги беспросветные
К старухе привели.

И там она, нарядная,
Как девка под венцом,
Восходит над отрядами
И Северным Донцом.

Помрет сегодня старица,
Помрет, как пить не дать.
Земля засохнет, станется,
Что нечем погребать.

И стачками, и стычками
Пресытится молва.
Взрастет трава обычная,
Но горькая трава.

И Дон, и дом покаются,
Вернутся в берега.
А что дурак шатается –
Простите дурака.

Океан

Газеты писали: “Одно лицо было у другого лица еще с несколькими лицами. Первое лицо после этого исчезло; Одно из других лиц заявило, что первое лицо у второго лица не было, хотя известно, что второе лицо приехало за первым лицом поздно ночью”.

З. Гиппиус “Живые лица”.

Волна облизала берег,
Стащила у суши газету.
Газета уверенно мелет
Про все чужие секреты.

“Явилось лицо к лицу,
Взяв с собой парочку лиц”.
Лицо пришлось ко дворцу,
И лица склонились ниц.

Мол, “лица встречались тайно,
И оные ждали лица”, –
И прессе такой печальной
Не ведано было конца.

Металась по волнам газета,
Мытарство потерянных строк
Стелилось под строчки завета,
Под пыль на подошвах сапог.

И бились статьи в послесловье,
Стучались в упрямый утес
Шинелью и горькой любовью
Портреты с газетных полос.

Печатное эхо кривды,
Как Бог завещал, простили,
Но море волнуется трижды
У всех берегов России.

Глядя в нерушимый берег
Под красным палящим солнцем:
Здесь каждый раб на галере
Себя ощутил царедворцем,

Здесь каждый почувствовал бурю
И каждый выступил тучею.
А ветер все балагурил,
Покуда ему не наскучило.

И ветер созвал всех на вече.
За пять минут до начала
Всем стало понятно, что легче
Сейчас отплывать от причала.

Волна оттолкнулась резко
И валом скатилась в море:
И каждый почуял мерзкое
Чужое соленое горе.

Но волны, конечно – мыслители:
Сегодня нужна волна.
Как можно давать им числительные
Сухие, как степь, имена?

И след на песке человека,
Тот, что не смыт, остыл.
Здесь носят с собой в оберегах
Горсть чернозема с могил.

И вся земля континента
Ложится грязью на дно;
Лицо на трон претендента
С газет тех, как будто одно.

Печатные тексты победно
Рисуют потеком кресты.
А волны все пенятся белым,
Кидают обратно листы.

Вода по себе не мерит.
Дождь капает в гладь виной.
А волны так рвутся на берег,
Как будто к себе домой.

Тот берег опасно скалистый,
Подобно прощению, просили,
Но море волнуется трижды
У всех берегов России.

Взирает багряным оком
И плачется Божий Сын,
Доверивший быть пророком
Остатку портовых руин.

И висельник глаз не колет:
Промеж трухлявых коряг
Мотается труп в глаголе,
Грядущего вечный маяк.

Возвращенцы

Я проснулся в каком-то веке
И пошел вдоль пустой дороги.
Я хромал, как хромают калеки,
Вспоминал стихотворные строки.

Я поправил орден и ленту
И, пошарив по всем карманам,
Не нашел никаких документов,
И мне это казалось странным.

Обращался ко всем прохожим
И пытал, как меня зовут.
Отвечали одно и то же,
Говорили пару минут.

И мне имени будто не дали,
Или имя свое отпахало.
Впрочем, с букв не спросит медали
Тот, кому их извечно мало.

В рожном поле я встретил бабу,
И качала она младенца,
И была почему-то рада
Незнакомцу и возвращенцу.

Баба имени тоже не знала,
Протянула мне ломоть хлеба.
Но когда я вздохнул устало,
Она вскинула руку к небу,

Или просто платок поправить…
Вызнавала, откуда вышел,
И за что на мне Орден Славы,
И почто одно ухо не слышит.

Я упал пред ней на колени
И вцепился в подол и фартук,
Заработал звонарь к вечерней,
Я собрал по сусекам правду:

Мы писали письма кому-то
Про в Болгарию вросших
Алеш. Нам солгали, мы лгали повсюду:
Все вне сражений ложь.

Там за подписью на бумаге
Батальоны по миру носило.
И висели чужие флаги
Демонстрацией чьей-то силы.

Все по-новому повторяется:
Ведь для мира война – сноха.
Камнями стреляет из гаубиц
Тот, кто, верно, сам без греха.

Так ответь, я живой хотя бы?
Младенец рыдает навзрыд. –
Ты живой, – отвечает баба, –
Кто же с мертвыми говорит?

Диплом журналиста

В орущем эфире случается что-то,
Из комнаты “Вести” дублирует мама.
В бегущие строчки разбились пилоты,
С Голгофы снимают синее пламя,

Новейшее время терзает икота –
Его поминают в прошлом пророки.
Смотрю в календарь и не вижу года,
Мой год не вмещается в эти строки.

Психолог во сне тщетно глобусы чинит,
А мне его карты горят под ногами,
Пока подрывают на медиа-мине,
Сюжеты, что сняты пока что не нами.

Ползет по Дамаску, взрывает закаты
Т-72 с обреченным танкистом.
Мой год бесконечно 1905-ый,
И я получаю диплом журналиста.

Раненные памятники

Памятники воздвигают для того, чтобы люди не забывали о важном событии или личности. Памятники военным и жертвам войны – это долговечное напоминание о тех, кто своими жизнями оплатили нашу возможность жить свободно. Но сегодня совершаются акты вандализма против символов. В этой статье я хочу ответить на вопрос, какие новые смыслы обретают разрушенные и оскверненные памятники.

Самым известным примером такового является Сталинградский фонтан «Бармалей», имеющий и иные названия – «Детский хоровод», «Дети и крокодил», «Танцующие дети». На сегодняшний день имеются две реплики: одна у мельницы Гергардта, которая воссоздает фонтан уже в разрушенном виде, другая – на Привокзальной площади, несколько отличающаяся от фонтана в его первозданном варианте. Оригинал был установлен в 1930 году и воссоздавал сцену из сказки Корнея Чуковского «Бармалей». Скульптурная группа представляет собой композицию из шести детских фигур, которые кружатся в хороводе вокруг крокодила. Крокодил по сюжету сказки спас ребят, проглотив Бармалея. Оригинал был не единственным в своем роде, в те же годы были установлены типовые фонтаны в других советских городах. Известность Сталинградский фонтан получил уже после массированных обстрелов гитлеровской авиации в 1942 года. Созвучно называется фотография Эммануила Евзерихина. Парадоксальная картина радостных детей на фоне разбомбленного города вызывала шок и являлась символом многочисленных детских смертей во Вторую мировую войну. Фотография «Танцующих детей» в разрушенном Сталинграде известна по всему миру, неоднократно демонстрировалась в отечественных и зарубежных фильмах и компьютерных играх в качестве образа жестокой войны, не щадившей никого.

На сегодняшний день есть множество памятников солдатам и жертвам войны по всему миру, которые по разным причинам являются разрушенными. Например, в Польше был завален памятник воину-освободителю, который держал на вытянутых руках младенца. В упавшем виде он выглядит так, словно советский солдат, рухнувший на землю, держит над собой ребенка, не давая упасть и ему. Этот пример один из многочисленных случаев вандализма в Восточной Европе по отношению к памятникам солдатам РККА: их сносят и обливают краской. Но стоит признать, что памятники и генералу Ватутину в Киеве, и маршалу Чуйкову в Познани с алой, как кровь, краской на шинелях и лицах выглядят более внушающими, драматичными и героическими. В целом, все истории, связанные с декоммунизацией, частью которой является война с памятниками, выглядят символично, хотя и пугающе. Организаторы акции «Бессмертный полк» неоднократно упоминали цитату ясновидящей Ванги: «Россия станет великой державой, когда мертвые восстанут из могил и встанут рядом с живыми», так создавая образ бессмертного воинства, которое идет вместе с живыми потомками на парадах. Героизация предков – это один из древнейших ритуалов, который присутствовал в разной форме, но во все времена и у всех народов. Семейные фотографии – это маленькие памятники в каждом доме. Подобная массовость ритуала создает сильнейшую идеологическую платформу и воодушевляет народ и армию. И если советский солдат даже мертвый опасен, то с ним и мертвым будут воевать.

Но с некоторыми памятниками активисты не сражались. Для их разрушения было достаточно просто о них забыть. Уже более пяти лет в Клепиковском районе Рязанской области памятник воинам-рязанцам повален и заброшен. Визуально эта огромная, повергнутая со своего постамента каменная плита, на которой виднеются изображения советских солдат, похожа на рею, с которой герои бросаются в сырую землю. Причины падения памятника неизвестны. Вероятнее всего, он нуждался в реставрации, которой так и не дождался.

Однако у иных разрушений есть ужасные причины. За все время войны на Донбассе было разрушено множество памятников и мемориальных комплексов. Самый известный и величественный – Саур-Могила – курган в Шахтерском районе Донецкой области, где сегодня проводятся мероприятия, посвященные памяти воинам РККА, ополченцам ДНР и мобилизационные сборы. На огромном пространстве расположен величественный мемориальный комплекс, в который входят обелиск на вершине кургана, мемориальные доски с именами павших, три пилона, посвященные пехоте и авиации. У подножия монумента находится дерево, единственное пережившее боевые действия в Великую Отечественную войну и площадка военной техники с «катюшами», минометами, танками, артиллерией. Под деревом лежит чугунная плита с надписью: «Это дерево – свидетель неслыханной храбрости и мужества советских воинов, которые дрались за твоё счастье. Так будь же, друг мой, современник, бдителен на земле, которая полита кровью твоих отцов и братьев. Право требовать это они смертью в бою заслужили». Летом 2014 года за Саур-Могилу шли бои между ополчением ДНР и Вооруженными Силами Украины. В августе 2014 года МВД Украины признало поражение, и их силы отступили. Но в ходе боев мемориальный комплекс получил сильные повреждения. Обрушилась фигура солдата, сильно пострадали пилоны и обелиск.

Памятник в разрушенном виде приобрел более трагический и жестокий вид: на лицах и шинелях бойцов на барельефе появились повреждения, напоминающие шрамы от шрапнели с ржавыми, словно бы кровавыми, подтеками. Один из железных солдат получил осколочные ранения, потерял руку и упал, его завалило обломками памятника. И со стороны он выглядит так, будто вылезает из-под этих руин, тянет вверх раненную руку и кричит. Памятники находятся в таком состоянии уже три с половиной года столько же, сколько длится война. В мае 2016 года планировался проект по восстановлению мемориального комплекса, который должен был быть завершено через год. Сегодня помимо разрушенного мемориального комплекса героям ВОВ у кургана располагаются часовня, построенная в честь погибших здесь ополченцев, колокол памяти и могилы бойцов подразделения Олега Гришина. Тем самым место приобретает новые истории, героев и символы, образующие собой образ преемственности поколений и героическую традицию народа, проживающего на этой земле. Возможно, по этой причине мемориальный комплекс не стоит реставрировать до окончания войны. Надпись на одной из фотографии разбомбленного памятника в сети Интернет гласит: «Разрушенный мемориал в г. Саур-Могила. Солдат, раненный фашистами, выбирается из груды обломков. И он выберется. Поверьте».

Руины в окрестностях города…

Руины в окрестностях города
Старше, чем мой народ.
Не мною трава прополота,
Не мною прокормлен рот.

Стелы с мемориалами
Взрослее моей страны.
Штандарты остались алыми,
На месте остались мы.

Могильники у обочины
Дороги Москва-Ростов
Лопатами раскурочены
За золото потрохов.

Ворон на дланях тополя
Пытается вить гнездо.
Спит гражданин Некрополя,
Имея право на то.

Ветка, медведица и три брата

Сломай меня, – просит ветка хмурого путника.
Сломай меня, лучше уж ты,
Чем гулящий прохожий ветер.
Мне нет проку нести плоды,
Я хочу быть метельным прутиком
На этом угасшем свете.

– Застрели меня, – ревет у берлоги медведица. –
– На углях ребра мои
Станут пригодными в пищу.
В мои жировые слои
Севергой целятся,
И медью детенышей в брюхе ищут.

– Сожги меня, – смеется деревня детскими голосами,
И козы бредут на покошенный луг,
Вовек гореть не согласны.
Склочные тучи сомкнули круг,
Будто конвоем пришли за нами.
Будто бы мы опасны.

С путником вместе явились братья,
И встали втроем на валу.
Медведица тщилась сопротивляться
Из всех первородных сил,
Когда старший из ветки сделал стрелу,
А средний ее пустил.

Мир иссох и пошел набекрень.
И жнец, расчехлив косу,
Торжественно вскинул руку в привете.
Но хватит ли веток в древнем лесу?
И много ль стоит таких деревень
На этом угасшем свете?

Миф

Глаза бледных статуй – глаза волооких слепцов.
Куда им смотреть после Рима в его расцвете?
И в нас растворился взгляд немощных праотцев,
Которые, быть должно, остались за всех в ответе.

Паства бредет в амбар размерено, ленно, тупо,
Тянет к воде и еде свой неуемный рот.
Право лежит ожерельем на шее чумного трупа,
И право никто из собравшихся не берет.

Ведь право – гордыня великого полководца,
Который родился в эпоху без потрясений,
Который кричит на мишень, которому неймется,
Потому что попал в десятку не той мишени.

Умрешь ли от яда, или от ножевой,
Пушечных ядер, смотрящих на мир из дула.
Смотришь во тьму и думаешь: “Боже мой,
Только бы тьма на меня не взглянула”.

Рабам не дано трепать Его имя всуе,
И все же вопрос, что жить не дает в покое: “
То, что я вижу во снах, где-нибудь существует?
И если да, зачем Ты создал такое?”.

Илюша

Вот тебе, богатырь, список покупок,
Вещий камень тебе указатель в “Меге”.
Ты так долго мечтал быть врачом, и глупо,
Потому что не смог стать простым человеком.

Потому-то тебе надо пить пореже,
Чтобы прямо ходить, ведь направо – смерть,
А налево – вой и зубовный скрежет –
Это волки харкают гнедую шерсть.

Это мама твоя поутру кричит,
Что тебе к первой паре, потому вставай.
Мы тут все Илюшей лежим на печи,
Да в избу на беду проведен вайфай.

Эта жизнь – сказка, как было обещано,
Но на крен повело непутевый зачин.
Проложи нам дорогу до камня
Вещего Ото взятой на ссуду заморской печи.

Мой герой не я

Мой герой не я, мой герой – не мой,
Мой герой, по правде, даже не живой.
Мой герой погиб, как герой. Не пой
Песни, словно ты с ним ходила в бой.

Мой герой прожил век недолгий свой,
Век средневековый, четвертьвековой.
Мой герой отец с чалой головой,
Мой герой – ребенок, и опять не мой.

В Трое пал от стрел первый мой герой,
Каждый из героев был в одной из
Трой. А потом герои тянутся во строй,
Строем умирают в каждой мировой.

И лежат герои костяной горой.
Если ты не умер, ты не мой герой.

Мыши кота погребали

Собирайся честной народ!
Мыши хоронят кота!
Не первый преставился кот,
Беснуется мышнота!

Пышная тризна ждет,
Хвосты распустили лысы.
Умер заклятый кот!
Да здравствуют честные крысы!

Котяра словно бы спит,
Сносилась жизнь девятая.
Ус у кота завит,
Душа у кота крылатая.

Но судьбы вершить не нам,
Ни пряником, ни кнутом.
Теперь выбирать мышам,
Кто следующим будет котом.

В бесконечной зиме

В бесконечной зиме примерз ко ставням снегирь,
Чтоб его отогреть,
Надо начисто все спалить.
Только впредь
Не сочти за дом позаросшую выть,
Коли выйдешь со сгоревшей избы на голый пустырь.

Не сожмется в кулак ослабевшая ныне рука.
Как бы мне подловить
Под узды коня,
Урезонить прыть?
Чёрта сломит нога, а горе не сможет унять,
Когда конь ошалевший воротится без седока.

Порастратишь на мир, да себе ничего не оставишь.
Разбазаришь добро,
Коль потянутся жадные руки.
Но за тем бугром
Корысть никому не товарищ,
Бесприданную голь вовек не возьмет на поруки.

Порастратишь на мир, да себе ничего не оставишь.
Только кони будут пастись посереди пожарищ.

Масленица

Календарь оторвал
От рубахи клок –
Февральские даты.
От тепла покрывал
Пробежался ток
Утром марта.

Дозимуешь себе,
Не заметишь вовек,
Сугроб стается,
В черством коробе
Родной человек
Станет старицей.

На разгул четверга
Объедайся сполна,
Чтобы скрючило.
Вот и все торга,
Поджигай, страна,
Свое чучело.

Спичка

Кораблю безопасней всего в порту,
А древесине – в почве.
Градусник скалится во всю ртуть,
Будто пожаров хочет.

В портовой таверне любой просветлен,
И в море от этого худо.
Но я никогда не была кораблем
И кораблем не буду.

Пусть смертник глядит на меня с весельем
И жмет, как товарищ, руку.
Я – спичка с высокой и гордой целью –
Сгореть, подпалив округу.

Спичка
Неудачники, дубли

Два года назад я написала себе ответ, почему я до сих пор занимаюсь тем, о чем не мечтала. «Наверное, – писала я, – если меня попросят вкратце рассказать о себе, как о фотографе, то это будет примерно следующее: нигде не училась мастерству фотографии, МК не посещала, в конкурсах не участвовала, поэтому грамот, дипломов и сертификатов у меня не водится. Снимаю три года. Начала фотографировать после того, как неудачно вышла замуж. Развелась, а камера осталась: пришлось с ней что-то делать. Периодически читаю комментарии от ростовских фотографов, что снимаю ужасно, и они сняли бы лучше. Считаю, что женщина в бальном платье в лесу – это женщина в бальном платье в лесу, а не фея, эльф или принцесса. Терпеть не могу пышные “платья-мозги” с воланами, семейные съемки в интерьере барокко, жалобы на подорожание техники и советы выбросить камеру. Однажды у меня спросили, кого бы я хотела снять – Адольфа Гитлера или Иосифа Сталина – и я ответила, что, если господа хотят провокации, то я с удовольствием бы сняла Рудольфа фон Риббентропа, а вот из предложенных сфотографировала бы Сталина, он фактурнее». С тех пор особо много не изменилось, разве что никто больше не дает мне дурных советов и не критикует. И все же, несмотря на то, что перспектива работать фотографом никогда меня не прельщала, я понимаю, что у меня фотографическое и клиповое мышление. Все мои образы происходят на протяжении нескольких секунд и замирают в кульминационный момент. И я каждый раз надеюсь, что вспышка сработала вовремя. Иногда эти кадры зацикливаются, и тогда мне кажется, что зациклилась и я. Когда мне лень о чем-то писать, я это фотографирую. Если мне совсем было некогда и не хотелось писать маме о своих успехах, путешествия и новых знакомых, я просто фотографировала их. Иногда я фотографировала фотографии, но не сочтите такую рекурсию за сумасшествие. Мне просто было лень много и долго говорить о своем предке, к примеру, и тогда я фотографировала семейный альбом. Я фотографировала сюжеты, о которых не знала, как написать. Мне нравилось после ретушировать фотографии, тем самым делая запечатленную реальность лучше. Нет ведь ничего зазорного в том, чтобы желать лучшего.

Впрочем, некоторые люди считают, что это не имеет ничего общего с честностью. Помню, преподаватель журналисткой этики в университете после какого-то моего вопроса касательно военной публицистики и фотографии спросила меня, получаю или имею ли я иное профильное образование. Это было проницательно, потому что тогда же я училась одновременно и в Южном Федеральном Университете на факультете филологии и журналистики, и в Ростовском колледже культуры на режиссера-постановщика. Когда она узнала, то была категорически против получения этих двух профессий, сказала, что мне следует выбрать одну. Потому что журналист должен говорить правду, а художник – красиво лгать. Но я успешно окончила оба учреждения. До сих пор не знаю, была ли она права.

Возможно, это и развило определенного рода комплекс, и теперь мне сложно писать художественную прозу. Я чувствую себя виноватой, если выдумываю историю или приукрашиваю факты. Таким образом, даже в художественной прозе мне остро необходима метафора, чтобы ею оправдаться. В итоге, это становится похоже на одно ужасно длинное стихотворение, когда можно было написать короткое. Или вообще, сфотографировать.

Стикеры

Млечный Путь над бухтой в Приморском крае
Обещает вечность тому, кто уже умирает.

Космос с нами растет, мужает, толстеет:
От детской мечты к национальной идее.

И, повзрослев, в орбиту упершись макушкой,
Ты смотришь на Марс, что кажется в кадре лучше:

Там первый мужчина в скафандре, с ним первая женщина,
Их первенец рисует Землю, которая нам завещана:

Старым, больным, ленивым, с парой экранных глаз.
Весь космос обещан кому-нибудь лучше нас.

Я, щурясь, смотрю, как звезды падают в здания,
И небо собирает на стикерах сожелания.

Гражданские войны

Гражданские войны всегда звучат
Женским: “Не знаю, гдé он”,
Пахнут морфием в сумке врача
И початым портвейном,

Отзываются песнями в полуподвалах,
Шуршат на углах подолами,
Ремнями скребутся по спинам усталым
И перьями над столами,

Ложатся в морщинках у ясных глаз
Тенью от твидовых козырьков,
Гонят по трубам бензин и газ
Через рубеж веков,

Чавкают грязью дорожных сапог
И чистят стачками город.
У мира найдется веский предлог
Стравить тебя с теми, кто дорог.

Хутора

Подпаленным сеном, словно туманом,
У дома дымится бак.
Верностью служат, тупой и странной,
Подобранных тощих собак,

Верностью дикой, болотной, дальней,
Схожей с этой землей.
Служат избушки кухней и спальней,
Печкой, лампой, метлой.

Из “Витязя” утром холеный мессия
Читает с планшета завет:
Изменится скоро моя Россия,
Мол, к лучшему или же нет.

Хибаре горбатой, хижинам маленьким
Кручиниться век о ворье.
В то время роскошные финские валенки
Столичные шьют кутюрье.

У битых землянок душа всех
Иванов, Потертая жизнью душа.
Слеза протекающих ржавых кранов
Стоит четыре гроша.

Русская грань, хоть казалась столь тонкой,
Но все же вместила в упряжку
Мир меж углом с чудотворной иконкой
И советского знамя растяжку.

Хутора на три дома, вросших по окна
В сирый седой горизонт,
Землею забытой, землею болотной
Идут на невидимый фронт.

И если поедешь мимо, в окошко
Выгляни, восхитись:
То домик обветший, как будто сторожка,
Хранит предрассветную высь,

То ходят в гражданскую опричнинным строем
Двенадцать, подобные стрелам,
То эхо стрельбы несется над полем
В память крестьянским расстрелам.

Покуда стоят кривые завалинки,
Ветшают, страдают, кренятся,
Носите спокойно старые валенки,
Россия моя не изменится.

Матрешка

Вот я – последняя матрешка,
Которая не открывается,
Не подлежащая дележке,
И это повод вечно маяться.

Не красен гжелью мой платок,
Но лишь потресканною краской
Квадрата черного поток
Как флаг колышется над

Спасской. Я сотворенье той эпохи,
Которой суждено смотреть,
Как от идей великих крохи
Углями остаются тлеть.

Я, разукрашенный кусок
Полена, жажду создавать.
Но молока не даст сосок,
Ведь я творениям не мать.

И все потуги моих детищ –
Бастарды лучших из умов.
Оденьте в худшее из вретищ
И дверь заприте на засов,

Закройте в прошлое окошко,
Я не создам, я украду.
Я – та же русская матрешка,
Последняя в своем ряду.

О платьях, героях и поэтах

Мечталось о платье старинного кроя,
Хотелось пойти во все края света
И наконец-то влюбиться в героя…
Пока попадались только поэты.

Эссе о невстречах

Есть у меня такая горькая привычка или, скорее, фатальная установка интересоваться людьми, которых я встречала, с которыми жила на одной улице или находилась на расстоянии “двух рукопожатий”, только после их смерти. Это ужасное чувство, когда понимаешь, какое сокровище, какой бесценный опыт упустила, как нелепо прошла мимо знакомства с легендой. Когда до меня доходит, я, хватаясь за голову, пытаюсь узнать об этом человеке больше по архивам и чужим воспоминаниям; и в том одновременно есть что-то от подросткового фанатизма и отчаянной жажды прощения. Возможно, случается рефлексия – отчасти логичная, отчасти нет, по ранее игнорируемым желаниям. Мертвых любят сильнее, чем живых. Ими легче восхищаться и не выглядеть в своем восхищении жалко. И в то же время я размышляю: “У меня мог быть реальный человек, а сейчас я имею только исторический персонаж. Что за проклятье “невстреч”?”. И я с грустью признаю, что сама бегаю от лучших людей и сложных ситуаций, в которых они оказываются. Иногда я хожу настолько близко от них и от решений, которые бы свели меня с легендой, что осознание давит на меня, когда в биографии на странице “Википедии” появляется еще одна дата следом за именем. Мне вспоминается, что Анна Ахматова, не сожалея, развелась с Гумилевым, который нещадно чудил к тому моменту их нелегких времен, и хотя они остались в дружеских отношениях и даже вели переписку, ее нежные чувства к нему остались прошлом. Но стоило поэта и офицера Гумилева расстрелять, как Анна Андреевна стала посвящать ему стихотворения, в которых его видела все еще своим мужем, а себя – его вдовой. Вероятно, мертвого Гумилева было легче любить, чем живого, и не так страшно. Ведь страшно думать, что предмет обожания не ответит взаимностью.

И вот я завидую, завидую абсолютно иррационально, как иррационально ревную к людям, которые по стечению обстоятельств или добровольно оказались рядом с этими тогда еще живыми и абсолютно неповторимыми личностями в захламленной богемной мастерской или на передовой под артобстрелами, или, или, или… Или я опять упускаю все шансы пожить так пожить, или одно из двух. Я принимаю, как данность, что цветы распускаются в грозу, и значит, не надо бояться промочить ноги и заболеть, расстроить маму, потратить время на прогулку. Иди и смотри на цветы, иди и срывай их, пока они на тебя смотрят. Но зонтиком в грозу все же не пренебрегай.

М4

Меняешь на кассе
Пятьсот по сто.
Ангел у трассы
Светит в лицо

Заляпанных стекол
Неоновым нимбом.
Кассирша с упреком
Бормочет: “Спасибо”.

Расквасили мусор
Пакетики чая.
Водилы нерусские
Сонно скучают.

Экскаваторы длинные
Клешни топырят,
Растоптана шинами
Вся М4.

Мелькают мотели,
Скорбят фонари,
Машины влетели
В буфер зари.

Цепляют огрызки
Туч горизонт,
И флагом российским
Рассвет воспален.

Агитка

Аварийный сухпаек на вкус
Как хлопья овсянки с мелом.
Надо вынести важный груз –
Пару лет и свое же тело.

Город мутит, будто при шторме,
И асфальт холмами сутулится.
Милый парень в солдатской форме
Улыбается мне через улицу.

На вокзалах так много военных
Было позапрошлым июлем.
Здесь агитки вписаны в стены,
Хотя мы ни с кем не воюем.

Если эта планета крутится,
Это значит, что планы в силе.
Городской сумасшедший на улице
Говорит, что мы победили.

Время первых

Солнце летит в горизонт картечью
В болота, полные торфа.
Зверь, который не стал человечней,
Станет антропоморфным,

И первым поднимет первую ветку,
Прайд облекая в страну.
И первым мерещится человеку,
Что первым летит на Луну.

И зверю виднее с пустынной
Луны В прицел: как на стенке тира,
Что мир твой не стоит твоей тишины,
И тишина – мира.

Многоэтажки

Отныне почтальон
Не частый гость.
Твой заспанный район
Скрывает злость,

Бросается собакой
За тобой,
И жалуется бабкой
И судьбой.

Повесились халаты
От тоски,
Висят и пошловатые
Носки.

Таращит свои зенки
Твой сосед,
Как все четыре стенки
Очень сед,

И тянет шею гусь,
Цементом тяжек.
Ужасно. Я боюсь
Многоэтажек.

Соль

“У вашей земли закончится нефть,
У вашей земли закончится газ,
У вашей земли закончится блеф,
Охрипнет и голос народных масс.

У вашей земли не хватит молитв,
От вашей земли останется ноль”.
Да Бог бы с ним, только б у этой земли
Всегда была ее соль.

Эссе о том, что у нас получается

Порой и “свободному художнику” понятны горести офисного работника. Например, секретаршу, что сидит и смотрит на рабочий стол, на фоне которого фотография мальдивского пляжа напоминает ей, что сама секретарша – умница и красавица – рождена кататься на яхте с человеком, не имеющим проблем ее нынешнего кавалера. Как it-шника, не ставшего рок-звездой. Как мою маму, не состоявшуюся балерину, но успешного в те советские времена главного бухгалтера наших цирка, филармонии и “Интуриста”. Вряд ли мама хотела быть бухгалтером. Надо поговорить с ней об этом. Наверно, все они чувствовали, что живут не своей жизнью. Возможно, они даже готовы были выговориться, но так, чтобы у их исповеди оказалось как можно меньше слушателей.

Я никогда не хотела быть фотографом. Мне не грех жаловаться: с виду это творческая и не самая тяжелая работа. Я даже не буду говорить, что она мне не нравится, потому что лгать ради жалости вдвойне неблагородно. Мне нравится фотографировать, у меня получается фотографировать. Но я никогда не хотела быть фотографом. Без шуток, но я хотела быть космонавтом, а когда родители сказали, что космонавтом я не стану, и говорить о невыполнимом глупо, я стала писать в девчачьих анкетах, что хочу стать актрисой, певицей или моделью. Я никогда не хотела быть актрисой, певицей или моделью. Но это то, что мне нравилось и то, что у меня получалось. Я хотела быть военкором. Мне сказали, что я не стану военкором. Я выучилась на журналиста и режиссера – это то, что мне нравится, это то, что у меня получается. “Можно я буду археологом?”. Мне ответили: “Нет”. “Можно я буду милиционером или военной?”. Мне жаль, но снова ответили: “Нет”. И как объяснили потому, что мне не понравится и у меня не получится. “Ты же так замечательно пишешь!” и “Это твоё”. Моего здесь ровно столько, сколько написано о том, что мне не дали сделать. О том, что каждому из нас не разрешили самым жестоким и бескомпромиссным способом – манипулируя здоровьем и счастьем близких. Ох, и если вы уже сформулировали неуникальный дельный совет “бросить все и жить своей жизнью”, аргументируя тем, что “она у нас только одна, и надо прожить ее, чтобы потом ни о чем не жалеть”, то я надеюсь, что вы один из этих длиннобородых хипстеров, бросивших свои семьи, свои города и страны, сдавшие недвижимость в центре города квартирантам, и на вырученные деньги отправившиеся путешествовать по всему свету. Я тогда хотя бы буду уверена, что вы ничего не поняли, что не было у вас борьбы убеждений, являющихся вашей неотъемлемой частью, и приведших к такой душевной трагедии, что не хватит букв всех известных алфавитов, чтобы описать то, что я хотела, и то, как я хотела, и все то, что я не получила. У меня не было повода обидеться на несправедливость мирового порядка: все, что я желаю – в легком доступе. У меня нет причин сетовать на свое время: оно мне предоставило возможность. Если моему мирку нужно выбрать девиз, то пусть на геральдической ленте будет неразборчиво написано: “Парадокс и трагедия”, потому что на все прочее я не заработала. Иной раз люди пытаются задеть или, напротив, не ранить меня неприятным событием, но оно в сравнении с главной потерей кажется пустяковым. И по той же причине мне становится больно от мелких потрясений потому, что все они мне напоминают – я занята не тем, чего хочу. Но я исправно делаю то, что мне нравится, и то, что у меня получается.

Мы хотели быть космонавтами

Мы хотели быть космонавтами,
И сам космос не стал нам стеной,
Галактическими солдатами
Со судьбою, как Путь, неземной.

Как наместники новых миров
С именами античных богов,
Мы искали под солнцами кров,
Как ковчег для грядущих веков.

Марсианских колоний пыль
Среди спутанных звездных сетей.
Облекалась в прекрасную быль…
Земля слишком мала для детей.

Всеми правдами и неправдами
Мы толпились в небесном пороге.
Мы хотели быть космонавтами,
А не теми, кем стали в итоге.

Варвара

Девочка в небе, как бабушка Зоя,
Красива; поет, как прабабушка Марья.
Слезы тебе ничего не стоят,
И зелья сами себя не сварят.

Девочка в небе роняет зори,
Носит ветра под старинной пижамой.
Девочка вечно со мною спорит
И называет сестрой и мамой.

Девочка хочет уже родиться,
С неба на руки скатиться по трапу.
Девочка смотрит в мужские лица,
И почему-то не видит папу.

Письмо

Передавай привет тем близким из ребят,
Что в декабре в полях встречают проседь.
Держи письмо, как держат автомат,
Не думая о том, чтобы отбросить.

Люби солдат в аскезе их страстей,
Зашитых, словно водка, во матрацы.
Люби глаза своих родных детей,
Которые, возможно, народятся.

Запомни все, что станется с тебя:
Станичный дом, похожий на курень,
И юность грозную, и молодость в набат,
И жилистые эти тридцать семь.

О всем, что мир и символы его,
Тверди припевом мужественной песни.
И все, что гибло под твоей рукой
Воскреснет.

Зарница

Заря, заря, бесчисленные зори
И небо, закаленное зарницей.
Однажды, Зоя, поперек страницы
Закладкой ляжешь на рубеж историй,

С корнями вырвешь из контекста фразу
Из Библии, Корана, Конституций:
Приказами заветы обернутся
В утопии, достигнутой не сразу.

И Ленин в мавзолее у Кремля,
И Николай Романов на иконе
Напомнят о неписанном законе,
Который нам подбросила земля:

Что нимбы перепутать с бликом глорий
Легко любым желающим покоя,
Что все мы безвозвратно станем
Зоей, Зарницей запалив зенит историй

И замерев всполохом на повторе
Там, где заря, бесчисленные зори.

Ростов-на-Дону, июль 2017 года.

Фотограф: Майя Динова