Любимые русские сказки

© Оформление, ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Петушок и бобовое зёрнышко

Жил-был петушок и курочка. Петушок всё торопился, всё торопился, а курочка знай себе приговаривает:

– Петя, не торопись, Петя, не торопись.

Клевал как-то петушок бобовые зёрнышки, да второпях и подавился. Подавился, не дышит, не слышит, словно мёртвый лежит.

Перепугалась курочка, бросилась к хозяйке, кричит:

– Ох, хозяюшка, дай скорей маслица петушку горлышко смазать: подавился петушок бобовым зёрнышком.

Хозяйка говорит:

– Беги скорей к коровушке, проси у неё молока, а я уж собью маслица.

Бросилась курочка к корове:

– Коровушка, голубушка, дай скорее молока, из молока хозяюшка собьёт маслица, маслицем смажу петушку горлышко: подавился петушок бобовым зёрнышком.

– Ступай скорей к хозяину, пусть он принесёт мне свежей травы.

Бежит курочка к хозяину:

– Хозяин! Хозяин! Дай скорей коровушке свежей травы, коровушка даст молочка, из молочка хозяюшка собьёт маслица, маслицем я смажу петушку горлышко: подавился петушок бобовым зёрнышком.

– Беги скорей к кузнецу за косой.

Со всех ног бросилась курочка к кузнецу:

– Кузнец, кузнец, дай скорей хозяину хорошую косу. Хозяин даст коровушке травы, коровушка даст молока, хозяюшка даст мне маслица, я смажу петушку горлышко: подавился петушок бобовым зёрнышком.

Кузнец дал хозяину новую косу, хозяин дал коровушке свежей травы, коровушка дала молока, хозяюшка сбила масла, дала маслица курочке.

Смазала курочка петушку горлышко. Бобовое зёрнышко проскочило. Петушок вскочил и во всё горло закричал:

– Ку-ка-ре-ку!

Теремок

Стоит в поле теремок.

Прибежала мышка, стала в нём жить-поживать. Прискакала лягушка и спрашивает:

– Терем-теремок, кто в тереме живёт?

– Я, мышка-норушка, а ты кто?

– Я лягушка-квакушка, пусти меня в теремок!

Вот и стали они вдвоём жить.

Пришёл заяц:

– Терем-теремок, кто в теремке живёт?

– Я, мышка-норушка.

– Я, лягушка-квакушка, а ты кто?

– Я зайчишка-трусишка!

– Ступай к нам!

И стало их трое в теремке.

Прибежала лиса Патрикеевна и спрашивает:

– Терем-теремок, кто в теремке живёт?

– Я, мышка-норушка.

– Я, лягушка-квакушка.

– Я, зайчишка-трусишка, а ты кто?

– Я лиса Патрикеевна.

– Иди к нам жить!

Вот и стало их четверо.

Прибежал волк:

– Терем-теремок, кто в теремке живёт?

– Я, мышка-норушка.

– Я, лягушка-квакушка.

– Я, зайчишка-трусишка.

– Я, лиса Патрикеевна, а ты кто?

– Я, волчище – серый хвостище.

– Ступай к нам жить.

Стало их теперь пятеро.

Идёт мимо медведь:

– Терем-теремок, кто в тереме живёт?

– Я, мышка-норушка.

– Я, лягушка-квакушка.

– Я, зайчишка-трусишка.

– Я, лиса Патрикеевна.

– Я, волчище – серый хвостище, а ты кто?

– А я медведь косолапый.

– Ну ступай и ты к нам.

Залез медведь на теремок, он и развалился.

Погоревали друзья, а потом взялись дружно за работу да и построили себе новый дом, ещё лучше прежнего!

Котофей Иванович

Жил-был мужик; у него был кот, только такой шкодливый, что беда! Надоел он мужику. Вот мужик думал-думал, взял кота, посадил в мешок, завязал и понёс в лес. Принёс и бросил его в лесу: пускай пропадает!

Идёт он, идёт, а навстречу ему лиса, увидала кота и дивится:

– Сколько лет живу в лесу, а такого зверя не видывала.

Поклонилась коту и спрашивает:

– Скажись, добрый мо́лодец, кто ты таков, каким случаем сюда зашёл и как тебя по имени величать?

А кот вскинул шерсть свою и говорит:

– Я из сибирских лесов прислан к вам бурмистром, а зовут меня Котофей Иванович.

– Ах, Котофей Иванович, – говорит лиса, – не знала про тебя, не ведала; ну, пойдём же ко мне в гости.

Кот пошёл к лисице; она привела его в свою нору и стала потчевать разной дичинкою, а сама выспрашивает:

– Что, Котофей Иванович, женат ты али холост?

– Холост, – говорит кот.

– И я, лисица, – девица, возьми меня замуж.

Кот согласился, и начался у них пир да веселье.

На другой день отправилась лиса добывать припасов, чтоб было чем с молодым мужем жить; а кот остался дома. Бегала, бегала лиса, добыла утку и несёт домой. Вдруг навстречу ей волк:

– Стой, кума, чур, пополам!

– Нет, не отдам.

– Ну, я сам отниму.

– А я мужу пожалуюсь.

– За кого же ты вышла, кумушка?

– Разве ты не слыхал, что к нам из сибирских лесов прислан бурмистром Котофей Иванович? Я теперь бурмистрова жена!

– Что такой за зверь? Как бы на него посмотреть?

– У, Котофей Иванович у меня такой сердитый! Чуть что не по нём, сейчас съест. Коли хочешь его видеть, приготовь барана да принеси ему на поклон. Барана-то положи, а сам поклонись пониже: Котофей Иванович пуще всего почёт любит.

Побежал волк барана искать, а навстречу лисе медведь лезет.

– Стой, лиса, утку отдай.

– Нет, не отдам.

– Ну, я сам отниму.

– А я мужу пожалуюсь.

– За кого же ты вышла, лиса?

– Разве ты не слыхал, что к нам из сибирских лесов прислан бурмистром Котофей Иванович? Я теперь бурмистрова жена!

– Что такой за зверь? Как бы на него посмотреть?

– У, Котофей Иванович у меня такой сердитый: чуть что не по нём, сейчас съест. Коли хочешь его повидать, приготовь быка да принеси ему на поклон. Быка-то положи, а сам поклонись пониже: Котофей Иванович пуще всего почёт любит.

Побежал медведь быка искать. Тем временем волк нашёл барана, ободрал шкуру и стоит в раздумье. Смотрит, и медведь лезет с быком.

– Здравствуй, брат Михайло Иванович!

– Здравствуй, брат Евстифей! Что, не видал лисицына мужа? Каков он из себя: ужли больше меня?

А волк ему:

– Нет, брат Миша, не видал, а слышал, что зверь невиданный; ужли прытче меня?

Вдруг откуда ни возьмись бежит заяц.

– Поди-ка ты сюда, – говорит ему медведь. – Расскажи нам, каков из себя лисицын муж.

– Ах, страшный какой да сердитый: сейчас сидит на пне да ломает его когтями, точно ножи точит, а глаза так и выпучил.

– Я не пойду к нему, – говорит медведь.

– И я не пойду, – говорит волк. – Слушай, ты, зайчик: беги да скажи лисе, что-де Михайло Иванович с братом Евстифеем Иванычем давно готовы, ждут-де тебя с мужем, хотят поклониться бараном да быком.

Пустился заяц к лисе во всю прыть.

А медведю с волком не до поклона: боятся они и стали думать, где бы им спрятаться. Медведь говорит:

– Я полезу на сосну.

– А мне что же делать? Я куда денусь? – спрашивает волк. – На дерево мне ведь ни за что не взобраться. Михайло Иваныч! Схорони, пожалуйста, меня куда-нибудь, помоги горю.

Медведь положил волка в кусты и завалил сухими листьями, а сам влез на сосну да поглядывает: не идёт ли кот с лисой. Увидал и кричит волку:

– Идут!

Выглянул волк, увидал издали лису с котом и шепчет медведю:

– Ну, брат Михайло Иваныч, какой же он маленький!

Пришёл кот и сейчас бросился на быка: шерсть на нём встала дыбом, стал он рвать мясо зубами и лапами, а сам ворчит: «Мяу! Мяу!» А медведь с дерева волку шепчет:

– Не велик, да прожорлив! Нам вчетвером не съесть, а ему одному мало да мало! Этак, пожалуй, всё съест, да и до нас доберётся.

Захотелось волку посмотреть хорошенько на кота, да сквозь листья плохо видно. Начал он сбрасывать листья с головы. А кот услыхал, что листья шевелятся, подумал, что это мышь, – да как кинется – и прямо волку в морду вцепился. Волк вскочил как ошпаренный, как припустится удирать – и был таков. А кот сам испугался да с перепугу прямо на дерево, где медведь сидел.

«Ну, – думает медведь, – увидал меня, теперь беда!» Слезать-то некогда; вот он, недолго думая, как хлопнется с дерева оземь – все печёнки отбил. Вскочил – и бежать.

А лиса им вдогонку:

– У-лю-лю, вот он вам задаст, погодите!

Зимовье зверей

Был у старика со старухой бык. Как зима близиться стала, совсем худая жизнь началась.

– Послушай, старик, – говорит баба, – из чего мы быка держим? Куда уж нам кормить его! Сами с голоду пропадаем. Видать уж теперича зарезать его придётся.

Услыхал это бык и бежал ночью со двора. Вот идёт он лесом, попадается ему навстречу баран.

– Куда, баран, идёшь? – спрашивает бык.

– От зимы лета ищу, – отвечает баран.

– Пойдём со мною!

Пошли вместе. Попадается им навстречу свинья.

– Куда, свинья, идёшь? – спросил бык.

– От зимы лета ищу, – отвечает свинья.

– Иди с нами!

Пошли дальше втроём. Навстречу им попадается гусь.

– Куда, гусь, идёшь? – спросил бык.

– От зимы лета ищу, – отвечает гусь.

– Идём за нами!

Вот и гусь пошёл за ними. Идут, а навстречу им петух.

– Куда, петух, идёшь? – спросил бык.

– От зимы лета ищу, – отвечает петух.

– Иди за нами!

Идут они путём-дорогою и разговаривают:

– Как же, братцы-товарищи! Время приходит холодное, где тепла искать?

Бык и говорит:

– Давайте избу строить, а то, чего доброго, и впрямь зимою замёрзнем.

Баран говорит:

– У меня шуба тёплая – видишь, какая шерсть! Я и так перезимую.

Свинья говорит:

– А мне хоть какие морозы – я не боюсь: зароюсь в землю и без избы перезимую.

Гусь говорит:

– А я сяду в середину ели, одно крыло постелю, а другим укроюсь – меня никакой холод не возьмёт. Я и так перезимую.

Петух спрашивает:

– А разве у меня нет своих крыльев? И я перезимую!

Бык видит – дело плохо, надо одному хлопотать.

– Ну, – говорит, – вы как хотите, а я буду избу строить.

Выстроил себе избушку и живёт в ней. Пришла зима холодная, стали пробирать морозы. Баран просит быка:

– Пусти, брат, погреться.

– Нет, баран, у тебя шуба тёплая, ты и так перезимуешь. Не пущу!

– А коли не пустишь, то я разбегусь и вышибу из твоей избы бревно. Тебе же будет холоднее.

Бык думал-думал:

– Пожалуй, пущу, а то и меня заморозит. – И пустил барана.

Вот и свинья прозябла, пришла к быку:

– Пусти, брат, погреться.

– Нет, не пущу! Ты в землю зароешься, так и перезимуешь!

– А не пустишь, так я рылом все столбы подрою да твою избу завалю.

Делать нечего, надо пустить. Пустил и свинью. Тут пришли к быку гусь и петух:

– Пусти, брат, к себе погреться.

– Нет, не пущу! У вас по два крыла: одно постелите, другим укроетесь; так и перезимуете!

– А не пустишь, – говорит гусь, – так я весь мох из твоих стен повыщиплю, тебе же холоднее будет.

– Не пустишь, – говорит петух, – так я взлечу на чердак и всю землю с потолка сгребу, тебе же холоднее будет.

Что делать быку? Пустил жить к себе и гуся, и петуха.

Вот живут они себе в избушке. Отогрелся в тепле петух и начал песенки распевать. Услышала лиса, что петух песенки распевает, захотелось ей петушиным мясом полакомиться, да как достать его? Лиса пустилась на хитрости, отправилась к медведю да волку и говорит:

– Ну, любезные куманьки! Я нашла для всех добычу. Для тебя, медведь, быка. Для тебя, волк, барана. А для себя петуха.

– Хорошо, кумушка! – говорят медведь и волк. – Мы твоих услуг никогда не забудем. Пойдём же поедим!

Лиса привела их к избушке. Медведь говорит волку:

– Иди ты вперёд!

Пошёл волк. Только вошёл в двери – бык наклонил голову и припёр его рогами к стене. Баран разбежался да как боднёт медведя в бок и сшиб его с ног, а свинья рвёт и мечет в клочья, а гусь подлетел – глаза щиплет, а петух сидит на брусу и кричит:

– Подайте сюда, подайте сюда!

Медведь с лисой услыхали крик да бежать! А волк рвался-рвался, еле вырвался. Догнал медведя и рассказывает:

– Ну, что было мне! Этакого страху отродясь не видывал. Только вошёл я в избу, откуда ни возьмись баба – да ухватом меня так к стене и прижала! Набежало народу пропасть: кто бьёт, кто рвёт, кто шилом в глаза колет. А ещё один на брусу сидел да всё кричал: «Подайте сюда, подайте сюда!» Ну, если б подали ему, кажется бы, и смерть моя была!

Лиса и Медведь

Жила-была кума-Лиса; надоело Лисе на старости самой о себе промышлять, вот и пришла она к Медведю и стала проситься в жилички:

– Впусти меня, Михайло Потапыч, я лиса старая, учёная, места займу немного, не объем, не обопью, разве только после тебя поживлюсь, косточки огложу.

Медведь, долго не думав, согласился. Перешла Лиса на житьё к Медведю и стала осматривать да обнюхивать, где что у него лежит. Мишенька жил с запасом, сам досыта наедался и Лисоньку хорошо кормил. Вот заприметила она в сенцах на полочке кадочку с мёдом, а Лиса, что Медведь, любит сладко поесть; лежит она ночью, да и думает, как бы ей уйти да медку полизать; лежит, хвостиком постукивает да Медведя спрашивает:

– Мишенька, никак, кто-то к нам стучится?

Прислушался Медведь.

– И то, – говорит, – стучат.

– Это, знать, за мной, за старой лекаркой пришли.

– Ну что ж, – сказал Медведь, – иди.

– Ох, куманёк, что-то не хочется вставать!

– Ну, ну, ступай, – понукал Мишка, – я и дверей за тобой не стану запирать.

Лиса заохала, слезла с печи, а как за дверь вышла, откуда и прыть взялась! Вскарабкалась на полку и ну починать кадочку; ела, ела, всю верхушку съела, досыта наелась; закрыла кадочку ветошкой, прикрыла кружком, заложила камешком, всё прибрала, как у Медведя было, и воротилась в избу как ни в чём не бывало.

Медведь её спрашивает:

– Что, кума, далеко ль ходила?

– Близёхонько, куманёк; звали соседки, ребёнок у них захворал.

– Что же, полегчало?

– Полегчало.

– А как зовут ребёнка?

– Верхушечкой, куманёк.

– Не слыхал такого имени, – сказал Медведь.

– И-и, куманёк, мало ли чудных имён на свете живёт!

Медведь уснул, и Лиса уснула.

Понравился Лисе медок, вот и на другую ночку лежит, хвостом об лавку постукивает:

– Мишенька, никак, опять кто-то к нам стучится?

Прислушался Медведь и говорит:

– И то, кума, стучат!

– Это, знать, за мной пришли!

– Ну что же, кумушка, иди, – сказал Медведь.

– Ох, куманёк, что-то не хочется вставать, старые косточки ломать!

– Ну, ну, ступай, – понукал Медведь, – я и дверей за тобой не стану запирать.

Лиса заохала, слезла с печи, поплелась к дверям, а как за дверь вышла, откуда и прыть взялась! Вскарабкалась на полку, добралась до мёду, ела, ела, всю серёдку съела; наевшись досыта, закрыла кадочку тряпочкой, прикрыла кружком, заложила камешком, всё, как надо, убрала и вернулась в избу.

А Медведь её спрашивает:

– Далеко ль, кума, ходила?

– Близёхонько, куманёк. Соседи звали, у них ребёнок захворал.

– Что ж, полегчало?

– Полегчало.

– А как зовут ребёнка?

– Серёдочкой, куманёк.

– Не слыхал такого имени, – сказал Медведь.

– И-и, куманёк, мало ли чудных имён на свете живёт! – отвечала Лиса.

С тем оба и заснули.

Понравился Лисе медок; вот и на третью ночь лежит, хвостиком постукивает да сама Медведя спрашивает:

– Мишенька, никак, опять к нам кто-то стучится?

Послушал Медведь и говорит:

– И то, кума, стучат.

– Это, знать, за мной пришли.

– Что же, кума, иди, коли зовут, – сказал Медведь.

– Ох, куманёк, что-то не хочется вставать, старые косточки ломать! Сам видишь – ни одной ночки соснуть не дают!

– Ну, ну, вставай, – понукал Медведь, – я и дверей за тобой не стану запирать.

Лиса заохала, закряхтела, слезла с печи и поплелась к дверям, а как за дверь вышла, откуда и прыть взялась! Вскарабкалась на полку и принялась за кадочку; ела, ела, все последки съела; наевшись досыта, закрыла кадочку тряпочкой, прикрыла кружком, припёрла камешком и всё, как надо быть, убрала.

Вернувшись в избу, она залезла на печь и свернулась калачиком.

А Медведь стал Лису спрашивать:

– Далеко ль, кума, ходила?

– Близёхонько, куманёк. Звали соседи ребёнка полечить.

– Что ж, полегчало?

– Полегчало.

– А как зовут ребёнка?

– Последышком, куманёк, Последышком, Потапович!

– Не слыхал такого имени, – сказал Медведь.

– И-и, куманёк, мало ли чудных имён на свете живёт!

Медведь заснул, и Лиса уснула.

Вдолге ли, вкоротке ли захотелось опять Лисе мёду – ведь Лиса сластёна, – вот и прикинулась она больной: кахи да кахи, покою не даёт Медведю, всю ночь прокашляла.

– Кумушка, – говорит Мишка, – хоть бы чем ни на есть полечилась.

– Ох, куманёк, есть у меня снадобьеце, только бы медку в него подбавить, и всё как есть рукой сымет.

Встал Мишка с полатей и вышел в сени, снял кадку – ан кадка пуста!

– Куда девался мёд? – заревел Медведь. – Кума, это твоих рук дело!

Лиса так закашлялась, что и ответа не дала.

– Кума, кто съел мёд?

– Какой мёд?

– Да мой, что в кадочке был!

– Коли твой был, так, значит, ты и съел, – отвечала Лиса.

– Нет, – сказал Медведь, – я его не ел, всё про случай берёг; это, знать, ты, кума, сшалила?

– Ах ты, обидчик этакий! Зазвал меня, бедную сироту, к себе да и хочешь со свету сжить! Нет, друг, не на такую напал! Я, лиса, мигом виноватого узнаю, разведаю, кто мёд съел.

Вот Медведь обрадовался и говорит:

– Пожалуйста, кумушка, разведай!

– Ну что ж, ляжем против солнца – у кого мёд из живота вытопится, тот его и съел.

Вот легли, солнышко их пригрело. Медведь захрапел, а Лисонька – скорее домой: соскребла последний медок из кадки, вымазала им Медведя, а сама, умыв лапки, ну Мишеньку будить.

– Вставай, вора нашла! Я вора нашла! – кричит в ухо Медведю Лиса.

– Где? – заревел Мишка.

– Да вот где, – сказала Лиса и показала Мишке, что у него всё брюхо в меду.

Мишка сел, протёр глаза, провёл лапой по животу – лапа так и льнёт, а Лиса его корит:

– Вот видишь, Михайло Потапович, солнышко-то мёд из тебя вытопило! Вперёд, куманёк, своей вины на другого не сваливай!

Сказав это, Лиска махнула хвостом, только Медведь и видел её.

Журавль и цапля

Летала сова – весёлая голова; вот она летала, летала и села, да хвостиком повертела, да по сторонам посмотрела, и опять полетела; летала, летала и села, хвостиком повертела, да по сторонам посмотрела… Это присказка, сказка вся впереди.

Жили-были на болоте журавль да цапля, построили себе по концам избушки. Журавлю показалось скучно жить одному, и задумал он жениться.

– Дай пойду посватаюсь к цапле!

Пошёл журавль – тяп, тяп! Семь вёрст болото месил; приходит и говорит:

– Дома ли цапля?

– Дома.

– Выдь за меня замуж.

– Нет, журавль, не пойду за тебя замуж: у тебя ноги долги, платье коротко, сам худо летаешь, и кормить-то меня тебе нечем! Ступай прочь, долговязый!

Журавль, как несолоно похлебал, ушёл домой.

Цапля после раздумалась и сказала:

– Чем жить одной, лучше пойду замуж за журавля.

Приходит к журавлю и говорит:

– Журавль, возьми меня замуж!

– Нет, цапля, мне тебя не надо! Не хочу жениться, не беру тебя замуж. Убирайся!

Цапля заплакала со стыда и воротилась назад. Журавль раздумался и сказал:

– Напрасно не взял за себя цаплю; ведь одному-то скучно. Пойду теперь и возьму её замуж.

Приходит и говорит:

– Цапля! Я вздумал на тебе жениться; поди за меня.

– Нет, журавль, не пойду за тебя замуж.

Пошёл журавль домой.

Тут цапля раздумалась:

– Зачем отказала? Что одной-то жить? Лучше за журавля пойду!

Приходит свататься, а журавль не хочет.

Вот так-то и ходят они по сю пору один к другому свататься, да никак не женятся.

Морозко

У мачехи были падчерица да родная дочка; родная что ни сделает, за всё её гладят по головке да приговаривают: «Умница!» А падчерица, как ни угождает – ничем не угодит, всё не так, всё худо; а надо правду сказать, девочка была золото, в хороших руках она бы как сыр в масле каталась, а у мачехи каждый день слезами умывалась.

Что делать? Ветер хоть пошумит, да затихнет, а старая баба расходится – не скоро уймётся, всё будет придумывать да зубы чесать.

И придумала мачеха падчерицу со двора согнать:

– Вези, вези, старик, её куда хочешь, чтобы мои глаза её не видали, чтобы мои уши об ней не слыхали; да не вози к родным в тёплую хату, а во чисто поле на трескун-мороз!

Старик затужил, заплакал; однако посадил дочку на сани, хотел прикрыть попонкой – и то побоялся; повёз бездомную в лес, свалил на сугроб, перекрестил, а сам поскорее домой, чтоб глаза не видали дочерниной смерти.

Осталась бедненькая одна, сидит трясётся.

Приходит Мороз, попрыгивает-поскакивает, на красну девушку поглядывает:

– Девушка, девушка, я Мороз Красный нос!

– Добро пожаловать, Мороз.

Мороз хотел её заморозить, но полюбились ему её умные речи, жаль стало! Бросил он ей шубу. Оделась она в шубу, поджала ножки, сидит.

Опять пришёл Мороз Красный нос, попрыгивает-поскакивает, на красну девушку поглядывает:

– Девушка, девушка, я Мороз Красный нос!

– Добро пожаловать, Мороз; знать, бог тебя принёс по мою душу грешную.

Мороз пришёл совсем не по душу. Приветила его красная девушка, и принёс он ей сундук высокий да тяжёлый, полный всякого приданого. Уселась девушка в шубочке на сундучке, такая весёленькая, такая хорошенькая! Сидит и песенки попевает.

А мачеха по ней поминки справляет; напекла блинов и кричит:

– Ступай, муж, вези хоронить свою дочь.

Старик запряг лошадь и поехал. Приехал он к дочери и нашёл её живую, на ней шубу хорошую, фату дорогую, сундучок с богатыми подарками. Не говоря ни слова, старик сложил всё в сани, сел с дочерью и поехал домой.

Мачеха-то блины дома печёт, а собачка под столом:

– Тяв, тяв! Старикову дочь в злате, в серебре везут, а старухину женихи не берут!

– Молчи, дура! На блин, скажи: старухину дочь женихи возьмут, а стариковой одни косточки привезут!

Собачка съела блин да опять:

– Тяв, тяв! Старикову дочь в злате, в серебре везут, а старухину женихи не берут!

Старуха и блины давала, и била её, а собачка всё своё…

Скрипнули ворота, растворилися двери, несут сундук высокий, тяжёлый, идёт падчерица – панья паньей сияет! Мачеха глянула – и руки врозь!

– Старик, старик, запрягай других лошадей, вези мою дочь поскорей! Посади на то же поле, на то же место.

Повёз старик старухину дочь в лес, посадил на то же место.

Старухина дочь сидит, зубами стучит.

А Мороз Красный нос с ёлки на ёлку попрыгивает, поскакивает, на старухину дочь поглядывает:

– Тепло ли тебе, девица?

А она ему:

– Ой, студёно! Не трещи, Мороз Красный нос…

Мороз стал ниже спускаться, пуще потрескивать:

– Тепло ли тебе, девица? Тепло ли тебе, красная?

– Ой, руки, ноги отмёрзли! Уйди, Мороз…

Ещё ниже спустился Мороз, сильнее приударил, затрещал, защёлкал:

– Тепло ли тебе, девица? Тепло ли тебе, красная?

– Ой, совсем застудил! Сгинь, пропади, проклятый Морозко!

Рассердился Мороз Красный нос на неё да так хватил, что старухина дочь окостенела.

Чуть свет старуха посылает мужа:

– Старик, ступай, мою дочь привези, лихих коней запряги, да саней не повали!

Уехал старик, а старуха дома сидит, угощенье готовит и хвастает:

– Старикова дочь один сундук добра привезла, а моя три получит; у стариковой одна шуба, а у моей десяток будет!

А собачка под столом:

– Тяв, тяв! Старикову дочь женихи возьмут, а старухиной в мешке косточки везут!

– Не ври! На пирог, скажи: старухину в злате, в серебре везут!

Растворились ворота, старуха выбежала встречать дочь, да вместо неё обняла холодное тело. Заплакала, заголосила, да поздно!

Лисичка со скалочкой

Идёт лисичка-сестричка, несёт скалочку в лапках и просится к мужичку в избу:

– Пусти лисичку-сестричку переночевать.

– У нас и без тебя тесно.

– Я не потесню вас; сама лягу на лавочку, хвостик под лавочку, скалочку под печку.

Её пустили. Она легла сама на лавочку, хвостик под лавочку, скалочку под печку. Рано поутру лисичка встала, сожгла свою скалочку, а после спрашивает:

– Где же моя скалочка? Я за неё и курочку не возьму!

Мужик – делать нечего – отдал ей за скалочку курочку; взяла лисичка курочку, идёт и поёт:

– Шла лисичка-сестричка по дорожке,
Несла скалочку;
За скалочку – курочку!

Стук, стук, стук! – стучится она в избу к другому мужику.

– Кто там?

– Я – лисичка-сестричка, пустите переночевать.

– У нас и без тебя тесно.

– Я не потесню вас; сама лягу на лавочку, хвостик под лавочку, курочку под печку.

Её пустили. Она легла сама на лавочку, хвостик под лавочку, курочку под печку. Рано утром она вскочила, схватила курочку, ощипала её, съела и говорит:

– Где же моя курочка? Я за неё индюшечку не возьму!

Мужик – делать нечего – отдал ей за курочку индюшечку; взяла лисичка индюшечку, идёт и поёт:

– Шла лисичка-сестричка по дорожке,
Несла скалочку;
За скалочку – курочку,
За курочку – индюшечку!

Стук, стук, стук! – стучится она в избу к третьему мужику.

– Кто там?

– Я – лисичка-сестричка, пустите переночевать.

– У нас и без тебя тесно.

– Я не потесню вас; сама лягу на лавочку, хвостик под лавочку, индюшечку под печку.

Её пустили. Вот она легла на лавочку, хвостик под лавочку, индюшечку под печку. Рано утром лисичка вскочила, схватила индюшечку, ощипала её, съела и говорит:

– Где же моя индюшечка? Я за неё не возьму и невесточку!

Мужик – делать нечего – отдал ей за индюшечку невесточку; лисичка посадила её в мешок, идёт и поёт:

– Шла лисичка-сестричка по дорожке,
Несла скалочку;
За скалочку – курочку,
За курочку – индюшечку,
За индюшечку – невесточку!

Стук, стук, стук! – стучится она в избу к четвёртому мужику.

– Кто там?

– Я – лисичка-сестричка, пустите переночевать.

– У нас и без тебя тесно.

– Я не потесню вас; сама лягу на лавочку, хвостик под лавочку, а мешок под печку.

Её пустили. Она легла на лавочку, хвостик под лавочку, а мешок под печку. Мужик потихоньку выпустил из мешка невесточку, а впихал туда собаку. Вот поутру лисичка-сестричка собралась в дорогу, взяла мешок, идёт и говорит:

– Невесточка, пой песни! – а собака как зарычит. Лисичка испугалась, как шваркнет мешок с собакою да бежать.

Вот забежали обе вместе в лес; лиска по пенькам да по кустам, а собака – за нею.

На лисонькино счастье, случилась нора; лиса вскочила в неё, а собака не пролезла в нору и стала над нею дожидаться, не выйдет ли лиса…

А лиса с испугу дышит не отдышится, а как поотдохнула, то стала сама с собой разговаривать, стала себя спрашивать:

– Ушки мои, ушки, что вы делали?

– А мы слушали да слушали, чтоб собака лисоньку не скушала.

– Глазки мои, глазки, вы что делали?

– А мы глядели да глядели, чтобы собака лисоньку не съела!

– Ножки мои, ножки, вы что делали?

– А мы бежали да бежали, чтоб собака лисоньку не поймала.

– Хвостик, хвостик, ты что делал?

– А я не давал тебе ходу, за все пеньки да сучки цеплялся.

– А, так ты не давал мне бежать! Постой, вот я тебя! – сказала лиса и, высунув хвост из норы, закричала собаке:

– На вот, съешь его!

Собака схватила лису за хвост и вытащила из норы.

Смоляной бычок

Жили-были старик со старухой. И была у них внученька. Однажды мимо их дома проходило стадо коров. Много их разных было: больших и маленьких, пёстрых и ярких. Внучка заприметила маленького чёрного бычка, бегущего со стадом, и сказала:

– Какой хорошенький телёночек! Нам бы такого!

Дедушка подумал и решил сделать для внучки бычка, да не простого, а соломенного. Пошёл дед в лес, набрал веток разных, взял солому и смастерил из них бычка. Сделал ему глазки, рожки, приладил хвост-верёвочку, а бока вымазал смолой чёрной – вышел у деда соломенный бычок – чёрный бочок. Посмотрел старик на него – славный бычок получился.

Утром внучка с бабушкой вышли во двор, а там соломенный бычок – чёрный бочок стоит. Обрадовалась внучка, поблагодарила дедушку и погнала бычка на полянку пастись.

– Пасись, – говорит внучка, – пасись, бычок – смоляной бочок.

Сказала и пошла домой. А бычок остался в травке стоять.

Вдруг на полянку выходит из лесу медведь косолапый. Увидал бычка и решил съесть его. Стал он потихоньку подходить к бычку, с одного бока, с другого подходит. А бычок стоит не шелохнётся.

Медведь его тогда – хвать лапой – и прилип! Как ни бился косолапый, а лапу свою освободить не мог. Заревел тогда мишка:

– Отпусти, отпусти меня, бычок!

Увидали бабушка и внучка бычка с медведем, прибежали, кричат деду:

– Смотри, какой бычок у нас! Медведя поймал и не отпускает!

– Такой медведь и для шубы хорош будет!

Испугался косолапый, стал просить:

– Отпустите вы меня, а я вам лесного мёда принесу.

Освободил старик медведя. Побежал тот в лес.

На другой день опять оставила внучка бычка на полянке пастись. Вышел из лесу волк. Увидел бычка да подивился. «Что это блестит у него на боку?» – подумал волк. Подкрался он к бычку поближе, а он стоит не двигается. Волк его цап за смоляной бочок – и прилип! Крутился, вертелся волк, а только бычок его не отпускает.

Прибежала внучка на полянку, а там волк к бычку прилип.

– Смотрите, дедушка, бабушка, наш бычок волка поймал!

– Ну бычок! Волка схватил! Тебе, старуха, воротник зимний будет, – говорит дед.

Испугался волк, стал просить пощадить его. Обещал старику со старухой и внучке куропаток принести, только б отпустил его бычок.

Отпустили они волка на свободу.

На другой день опять погнала внучка соломенного бычка пастись, а сама ушла. Бежит мимо зайчик-попрыгайчик. Смотрит – бычок на полянке стоит. Стало ему любопытно, что это за бычок такой чудной. Прыгал-прыгал он вокруг, а бычок стоит не шелохнётся. Зайчик его лапкой тронул да в смоле завяз.

– Ой, бычок, отпусти меня, – стал просить зайчик.

А бычок молчит и не отпускает. Пришла внучка с дедушкой и бабушкой. Увидали зайчика, дед и говорит:

– Гляньте-ка, и зайчик попался! Будет внучке моей шапка тёплая.

– Отпустите меня на свободу, а я вам за это капустку принесу.

Отпустил дед зайку, поскакал тот в лес.

Пришли старик со старухой да внучка домой, привели соломенного бычка во двор.

Слышат стук в ворота, глянули – медведь пришёл, целый улей мёду принёс. Взял дед мёд, а тут уже на пороге волк стоит, куропаток ему подаёт. Только отнёс он их старухе, видит зайчик бежит с капусткой.

Рады были дедушка, бабушка да внучка.

Стали они жить-поживать да добра наживать.

Кузьма Скоробогатый

Жил-поживал Кузенька один-одинёшенек в тёмном лесу; у него был худой домишко, да один петушок, да пять курочек. К этому Кузеньке повадилась ходить лисичка; пошёл он раз на охоту, и только из дому, а лисичка тут как тут; прибежала, заколола одну курочку, изжарила и скушала.

Воротился Кузенька, хвать – нет курочки! «Ну, – думает, – верно, коршун утащил».

На другой день пошёл он опять на охоту. Попадается ему навстречу лисичка и спрашивает:

– Куда, Кузенька, идёшь?

– На охоту, лисичка!

– Ну, прощай! – И тотчас же побежала к нему в избу, заколола курочку, изжарила и скушала.

Пришёл домой Кузенька, хватился – курочки – нету! И подумал он: «Уж не лисичка ли кушает моих курочек?»

Вот на третий день он крепко-накрепко заколотил у себя в избе окна и двери, а сам пустился на промысел. Откуда ни возьмись – лисичка. Хвостиком повертела и спрашивает:

– Куда идёшь, Кузенька?

– На охоту, лисичка!

Лисичка тут же и побежала к дому Кузеньки, а он поворотил да вслед за нею. Прибежала лисичка, обошла кругом избу, видит: окна и двери заколочены крепко-накрепко, как попасть в избу?

Взяла да и спустилась в трубу. Тут Кузенька и поймал лисичку.

– Ба, – говорит, – вот какой вор ко мне жалует. Постой-ка, сударушка, я тебя теперь живу из рук не выпущу!

Лисичка стала просить Кузеньку:

– Не убивай меня, я тебя сделаю Кузьмою Скоробогатым, только изжарь для меня одну курочку с масличком пожирнее.

Кузенька согласился, а лисонька, накушавшись такого жирного обеда, побежала на царские заповедные луга и стала на тех заповедных лугах кататься.

Бежит волк и говорит:

– Эх ты, хитрая лиса! Где так жирно обтрескалась?

– Ах, любезный волчок-куманёк! Ведь я была у царя на пиру. Неужели тебя, куманёк, не звали? А нас там было всяких разных зверей, куниц, соболей, видимо-невидимо!

Волк и просит:

– Лисонька, не сведёшь ли и меня к царю на обед?

Лисичка пообещала и велела только собрать со́рок сороков серых волков и привести с собою. Волк согнал сорок сороков серых волков, и лиса повела их к царю. Привела во двор, а сама сейчас же вошла в белокаменные палаты и поклонилась царю со́роком сороков серых волков от Кузьмы Скоробогатого.

Царь очень обрадовался подарку, приказал всех волков загнать в ограду и запереть накрепко, а лисичка вернулась к Кузеньке; прибежала, велела изжарить ещё одну курочку; пообедала сытно и пустилась на заповедные луга и стала кататься по траве.

Бежит медведь мимо, увидел лисоньку и говорит:

– Эк ведь ты, рыжая хвостомеля, как обтрескалась!

Она отвечает: – Я была у царя в гостях; нас там было всяких разных зверей, куниц, соболей, видимо-невидимо! Да и теперь ещё остались – пируют волки. Ты знаешь, любезный куманёк, какие они объедалы! По сию пору всё обедают.

Мишка и просит:

– Лисонька, не сведёшь ли и меня на царский обед?

Лисичка согласилась и велела ему собрать со́рок сороков чёрных медведей.

– Для одного тебя царь-де и беспокоиться не захочет.

Мишка собрал сорок сороков чёрных медведей. Лиса повела их к царю; привела и поклонилась ему со́роком сороков чёрных медведей от Кузьмы Скоробогатого.

Царь тому и рад, приказал загнать их и запереть накрепко.

А лисичка отправилась к Кузеньке; прибежала и велела зажарить последнюю курочку с петушком. Кузенька не пожалел, зажарил ей последнюю курочку с петушком; лисичка скушала на здоровье и пустилась на заповедные луга и стала валяться по зелёной траве.

Бежит мимо соболь с куницею и спрашивают:

– Эк ты, лукавая лиса, где так жирно накушалась?

– Ах вы, соболь и куница! Я у царя в превеликом почёте. У него нынче пир и обед для всяких зверей, а я что-то пожадничала, много жирного поела; а что зверей на обеде-то было, видимо-невидимо! Только вас там и недоставало. Вы сами знаете волков, как они завистливы, будто сроду жирного не едали, до сих пор трескают у царя! А про косолапого Мишку и говорить нечего: он так наелся, что чуть дышит!

Соболь и куница стали лису упрашивать:

– Кумушка, своди ты нас к царю; мы хоть посмотрим!

Лиса согласилась и велела им согнать к себе со́рок сороков соболей и куниц.

Согнали; лиса привела их во дворец и поклонилась царю со́роком сороков соболей и куниц от Кузьмы Скоробогатого.

Царь не может надивиться богатству Кузьмы Скоробогатого, с радостью принял дар и приказал всех зверей перебить и поснимать с них шкуры.

На другой день лисичка опять прибежала к царю и говорит:

– Ваше царское величество! Кузьма Скоробогатый приказал тебе низко кланяться и попросить пудовую меру; нужно размеривать серебряные деньги. Свои-то пудовки все заняты у него золотом.

Царь без отказу дал лисе пудовку. Хитрая лисичка прибежала к Кузеньке и велела мерить пудовкою песок, чтобы высветлить у ней бочок! Как высветлило, она заткнула за обручи несколько монет и понесла назад к царю.

Пришла и стала сватать у него прекрасную царевну за Кузьму Скоробогатого.

Царь согласился и велел Кузьме приезжать свататься. Поехал Кузенька к царю, а лисичка забежала вперёд и подпилила мостик. Только Кузенька въехал на мостик – мостик вместе с ним и обрушился в воду.

Лисичка как закричит:

– Ахти! Пропал Кузьма Скоробогатый!

Царь услышал крики и тотчас же послал слуг спасать Кузьму. Слуги вытащили его из воды, переодели в нарядное платье и привели к царю.

Обвенчался Кузьма с царевной и стал жить у царя неделю и две.

– Ну, – говорит однажды царь, – пойдём теперь, любезный зять, к тебе в гости.

Кузьме делать нечего, надо собираться. Запрягли лошадей и поехали.

А лисичка отправилась вперёд. Бежала, бежала, глядит: пастухи пасут стадо овец; она спрашивает их:

– Пастухи, пастухи! Чьё стадо пасёте?

Пастухи отвечают:

– Стадо царя Змиулана.

Лисичка начала их учить:

– Сказывайте всем, что это стадо Кузьмы Скоробогатого, а не Змиулана-царя; а то едут царь Огонь со своей женой; коли не скажете им, что это стадо Кузьмы Скоробогатого, – они всех вас и с овцами-то сожгут и спалят.

Пастухи видят, что дело неминучее, надо слушаться, и обещаются всякому сказывать про Кузьму Скоробогатого, как лиса учила.

А лисичка пустилась вперёд; видит – пастухи стерегут свиней, и спрашивает:

– Пастухи, пастухи! Чьё стадо пасёте?

– Царя Змиулана.

– Сказывайте, что стадо это Кузьмы Скоробогатого, а то едут царь Огонь со своей женой, они всех вас сожгут и спалят, коли станете поминать царя Змиулана.

Пастухи согласились.

Лиса опять побежала вперёд; добегает до коровьего стада царя Змиулана, потом до конского стада и велит пастухам сказывать, что эти стада Кузьмы Скоробогатого, а о царе же Змиулане ничего не говорить.

Добегает лиса до стада верблюжьего.

– Пастухи, пастухи! Чьё стадо пасёте?

– Царя Змиулана.

Лиса строго запретила им сказывать о царе Змиулане, а велела говорить, что это стадо Кузьмы Скоробогатого, а то царь Огонь и его жена сожгут и спалят всё стадо!

Лисонька опять побежала вперёд, прибегает в царство царя Змиулана и прямо в белокаменные палаты.

– Что скажешь, лисонька?

– Ну, царь Змиулан, надо тебе скоро-наскоро спрятаться.

Едет грозный царь Огонь со своей женой, всё жгут и палят на своём пути. Стада твои с пастухами сожгли; сначала овечье, потом свиное, а после коровье и конское. Я не стала мешкать, пустилась к тебе сказать и чуть от дыма не задохнулась!

Царь Змиулан закручинился-запечалился.

– Ах, лисонька, куда же я подеваюсь?

– Есть в твоём саду старый заповедный дуб, средина вся повыгнила; беги и схоронись в дупло, пока они мимо не проедут.

Царь Змиулан вмиг собрался и по сказанному, как по писаному, сделал так, как лиса научила.

А Кузьма Скоробогатый едет себе да едет с женою и тестем.

Доезжают они до стада овечьего. Молодая княгиня и спрашивает:

– Пастушки, пастушки, чьё стадо пасёте?

– Кузьмы Скоробогатого, – отвечают пастухи.

Царь тому и рад:

– Ну, любезный зять, много же у тебя овец.

Едут они дальше, доезжают до стада свиного.

– Пастушки, пастушки, – спрашивает молодая княгиня, – чьё стадо пасёте?

– Кузьмы Скоробогатого.

– Ну, любезный зять, много же у тебя свиней.

Едут они всё дальше и дальше; тут пасётся стадо коров, там конское, а там и верблюжье. Спросят у пастухов: «Чьё стадо пасёте?» – они знай отвечают одно: «Кузьмы Скоробогатого».

Вот приехали к царскому дворцу; лисонька встречает и вводит их в палаты белокаменные. Царь вошёл и задивился: до чего богат его зять!

Живут они день, живут и неделю, пьют-едят и веселятся!

– Ну, Кузенька, – говорит вскоре лисонька, – перестань гулять, надо дело исправлять. Ступай с тестем в зелёный сад; в том саду стоит старый дуб, а в том дубе сидит царь Змиулан – от вас спрятался. Расстреляйте дерево на мелкие части.

Тогда Кузенька пошёл вместе с тестем в зелёный сад, и стали они в тот дуб стрелять и убили царя Змиулана до смерти. Кузьма Скоробогатый воцарился в том государстве, и стал он с царевною жить да поживать, и теперь живут – хлеб жуют.

Лисоньку всякий день угощали они курочками, и она до тех пор у них гостила, докуда всех кур не поела.

Дочь и падчерица

Женился мужик вдовый с дочкою на вдове – тоже с дочкою, и стало у них две сводные дочери. Мачеха была ненавистная; отдыху не даёт старику:

– Вези свою дочь в лес, в землянку! Она там больше напрядёт.

Что делать! Послушал мужик бабу, свёз дочку в землянку и дал ей огнивко, кремешок, труду да мешочек круп и говорит:

– Вот тебе огоньку; огонёк не переводи, кашку вари, а сама сиди, да пряди, да избушку-то припри.

Пришла ночь. Девка затопила печурку, заварила кашу; откуда ни возьмись мышка и говорит:

– Девица, девица, дай мне ложечку каши.

– Ох, моя мышенька! Развей мою скуку; я тебе дам не одну ложку каши, а и досыта накормлю.

Наелась мышка и ушла.

Ночью вломился медведь.

– Ну-ка, девушка, – говорит, – туши огни, давай в жмурки играть.

Мышка взбежала на плечо девицы и шепчет на ушко:

– Не бойся, девица! Скажи: «Давай!» – а сама туши огонь да под печь полезай, а я стану бегать и в колокольчик звенеть.

Так и сталось. Гоняется медведь за мышкою – не поймает; стал реветь да поленьями бросать; бросал, бросал, да не попал, устал и молвил:

– Мастерица ты, девушка, в жмурки играть! За то пришлю тебе утром стадо коней да воз добра.

Наутро жена говорит:

– Поезжай, старик, проведай-ка дочь – что напряла она в ночь?

Уехал старик, а баба сидит да ждёт: как-то он дочерние косточки привезёт! Вот собачка:

– Тяф, тяф, тяф! Со стариком дочка едет, стадо коней гонит, воз добра везёт.

– Врёшь, шафурка! Это в кузове кости гремят да погромыхивают.

Вот ворота заскрипели, кони на двор вбежали, а дочка с отцом сидят на возу: полон воз добра! У бабы от жадности аж глаза горят.

– Экая важность! – кричит. – Повези-ка мою дочь в лес на ночь; моя дочь два стада коней пригонит, два воза добра притащит.

Повёз мужик и бабину дочь в землянку и так же снарядил её и едою, и огнём. Об вечёру заварила она кашу. Вышла мышка и просит кашки у Наташки. А Наташка кричит:

– Ишь, гада какая! – И швырнула в неё ложкой.

Мышка убежала; а Наташка уписывает одна кашу, съела, огни позадула и в углу прикорнула.

Пришла полночь – вломился медведь и говорит:

– Эй, где ты, девушка? Давай-ка в жмурки поиграем.

Девица молчит, только со страху зубами стучит.

– А, ты вот где! На́ колокольчик, бегай, а я буду ловить.

Взяла колокольчик, рука дрожит, колокольчик беспере́чь звенит, а мышка отзывается:

– Злой де́вице живой не быть!

Наутро шлёт баба старика в лес:

– Ступай! Моя дочь два воза привезёт, два табуна пригонит.

Мужик уехал, а баба за воротами ждёт. Вот собачка:

– Тяф, тяф, тяф! Хозяйкина дочь едет – в кузове костьми гремит, а старик на пустом возу сидит.

– Врёшь ты, шавчонка! Моя дочь стада гонит и возы везёт.

Глядь – старик у ворот жене кузов подаёт; баба кузовок открыла, глянула на косточки и завыла, да так разозлилась, что с горя и злости на другой же день умерла; а старик с дочкою хорошо свой век доживал и знатного зятя к себе в дом принимал.

Кот, козёл да баран

Жили-были в одном дворе кот, козёл да баран. Жили они дружно: сена клок, – и тот пополам, а коли вилы в бок, – так одному коту Ваське. Он такой вор и разбойник: каждый час на промысле, и где что плохо лежит, – туда и глядит.

Вот однажды лежат себе козёл и баран и разговаривают промеж себя. Откуда ни возьмись котишко-мурлышко, серый лобишко, идёт да таково жалостно плачет. Козёл да баран и спрашивают:

– Кот-коток, серенький лобок, о чём ты плачешь, на трёх ногах скачешь?

Отвечает им кот:

– Как мне не плакать? Била меня баба, била, уши выдирала, ноги поломала да ещё удавку на меня припасала.

– А за что же на тебя такая беда приключилась? – спрашивают козёл да баран.

– Эх, да за то, что нечаянно сметанку слизал.

И опять заплакал кот-мурлыка.

– Кот-коток, серый лобок, о чём же ты ещё плачешь?

– Как мне не плакать? Баба меня била, била да приговаривала: придёт ко мне зять, где будет сметанки взять? Придётся колоть козла и барана.

Заревели тут козёл и баран:

– А, ты, серый кот, бестолковый твой лоб, за что ты нас-то загубил?

Стали втроём думать: как быть и что делать, и порешили всем втроём бежать.

– А что, средний брат, баранок, – спрашивает кот-мурлыка, – крепок ли у тебя лоб? Попробуй-ка о ворота.

Баран с разбегу стукнулся о ворота лбом: покачнулись ворота да не отворились.

Поднялся старший брат – козёл, разбежался, ударился лбом, и ворота отворились.

Пыль столбом поднимается, трава к земле приклоняется, бегут козёл да баран, а за ними скачет на трёх ногах кот – серый лоб. Устал он и просит названных братьев:

– Старший брат да средний брат, не оставьте меньшого братишку на съедение зверям.

Взял козёл, посадил кота на себя, и понеслись они опять по горам, по долам, по сыпучим пескам.

Долго бежали, и день и ночь, пока в ногах сил хватило.

Вот пришли они на скошенное поле, а на том поле стога, что города, стоят. Остановились козёл, баран да кот отдыхать. А ночь была осенняя, холодная.

«Где огня добыть?» – думают козёл да баран; а котишка-мурлышка уж добыл бересты, обернул козлу рога и велел им с бараном стукнуться лбами.

Стукнулись козёл с бараном лбами, да так крепко, что искры из глаз посыпались: береста так и загорелась.

– Ладно, – сказал серый кот, – теперь обогреемся. – И зажёг стог сена.

Не успели они обогреться, глядь – приходит к ним незваный гость, Михайло Иванович.

– Пустите, – говорит, – братцы, обогреться да отдохнуть: что-то мне неможется.

– Добро пожаловать, Михайло Иванович. Откуда, брат, идёшь?

– Ходил на пасеку, да подрался с мужиками, оттого и хворь приключилась. Иду к лисе лечиться.

Стали вчетвером тёмную ночь коротать: медведь под стогом, мурлыка на стогу, а козёл с бараном у огня. Заснули медведь, козёл да баран. Дремлют, а котишка-мурлышка один не спит и всё видит. И видит он, – идут семь волков серых, восьмой волк белый и прямо к огню.

– Фу-фу, – говорит белый волк козлу да барану. – Какой такой народ здесь? Давайте силу пытать.

Заблеяли тут козёл да баран, а котишка – серый лобишка и говорит:

– Ах ты, белый волк, над волками начальник, не серди ты нашего старшего: он уж очень сердит! Как расходится, – никому не сдобровать. Или не видишь у него бороды? В ней-то и сила: бородой он зверей побивает, а рогами только кожу снимает. Лучше с честью подойдите да попросите: хотим мы с твоим меньшим братишкой поиграть, который под стогом лежит.

Волки поклонились козлу, обступили Мишку и ну с ним заигрывать. Вот медведь крепился-крепился, да как хватит лапой по волку. Завыли волки и, поджав хвосты, убежали.

А козёл и баран подхватили мурлышку на спину и скорее домой.

– Полно, – говорят, – без пути таскаться. Ещё не в такую беду попадёшь.

А старик со старухой были рады-радёшеньки, когда козёл с бараном вернулись.

По щучьему веленью

Жили три брата, два-то умных, а третий – дурак Емеля.

Собрались как-то умные братья ехать в нижние города за товарами и говорят дураку:

– Смотри, Емеля, слушай наших жён и почитай так, как родных матерей; а мы тебе купим сапоги красные, и кафтан красный, и рубашку красную.

Умные братья отдали неумному приказание и поехали в нижние города; а Емеля лёг на печь и лежит. Невестки говорят ему:

– Что же ты, Емеля! Братья велели тебе нас почитать и за это хотели тебе по подарку привезти, а ты на печи лежишь, ничего не делаешь; сходи хоть за водой.

Делать нечего, Емеля взял вёдра и пошёл на реку за водой.

Подошёл он к проруби, зачерпнул воды, и попала ему щука в ведро. Обрадовался Емеля:

– Вот здорово! Теперь я наварю ухи, сам наемся, а невесткам не дам; я на них сердит!

Вдруг щука говорит ему человеческим голосом:

– Не ешь меня; пусти опять в воду, счастлив будешь!

Емеля спрашивает:

– Какое ж от тебя счастье?

– А вот какое счастье: что скажешь, то и будет! Вот скажи: по щучьему веленью, по моему прошенью ступайте, вёдра, сами домой и поставьтесь на место.

Как только Емеля сказал это, вёдра тотчас пошли сами домой и поставились на место. Невестки глядят и дивуются.

«Ишь ты! – говорят. – Вишь, какой хитрый, что у него вёдра сами домой пришли и поставились на своё место».

А Емеля отпустил щуку, пришёл домой и лёг на печку, но недолго удалось ему полежать. Невестки стали опять говорить ему:

– Емеля, что ты лежишь? Ты бы пошёл дров нарубил.

А Емеля им:

– Да, а вы-то на что?

– Как мы на что? – закричали на него невестки. – Ведь зима на дворе, и, ежели ты не пойдёшь рубить дрова, так тебе же и будет холодно.

– Я ленюсь, – отвечает Емеля.

– Ах, ленишься? – говорят ему невестки. – Ну тогда и озябнешь.

Делать нечего, вынужден был Емеля нарубить дров; но не хотелось ему слезать с печи, и он потихоньку произнёс: «По щучьему веленью, а по моему прошенью ну-ка, топор, поди наруби дров, а вы, дрова, сами в избу идите и в печь кладитесь». Топор тут же выскочил и начал дрова рубить, а дрова сами в избу пошли и в печь поклались.

Прошло время – невестки снова говорят Емеле:

– Емеля, совсем нету дров у нас; съезди в лес и наруби.

А Емеля им в ответ:

– Сами поезжайте!

– Да ты что? – отвечают невестки. – Ведь лес далеко, и холодно ехать нам в лес за дровами.

– Вот оно что! – промолвил Емеля, слез с печи и начал обуваться и одеваться.

После вышел он на двор, вытащил из-под навесу сани, взял с собою верёвку и топор, сел в сани и велел своим невесткам отворить ворота. Невестки, видя, что он сидит в санях, да без лошади, засмеялись:

– Что ты, Емеля, сел в сани, а лошадь не запряг?

– Не нужна мне лошадь!

Невестки отворили ворота, а Емеля, сидя в санях, сказал потихоньку:

– По щучьему веленью, по моему прошенью катитесь, сани, в лес!

Сани и покатились скоро да шибко, словно кто погоняет их.

А в лес дорога шла мимо города, и Емеля своими санями ужас сколько подавил народу!

Народ кричит:

– Держи его! Лови его!

А он знай сани подгоняет. Так его и не поймали.

Выехал Емеля из города и приехал в лес. Остановился, вылез из своих саней и говорит:

– По щучьему веленью, а по моему прошенью ну-тка, топор, руби-ка дрова, а вы, поленья, сами кладитесь в сани и вяжитесь!

Лишь только сказал он эти слова, топор начал рубить дрова, а поленья уж сами кладутся в сани и верёвкой вяжутся.

После того как нарубил он дров, Емеля велел ещё топору вырубить себе дубинку.

Топор пошёл и срубил ему дубинку. Дубинка пришла, на воз легла. Емеля сел на воз:

– Ну-ка, по щучьему веленью, а по моему прошенью поезжайте, сани, домой сами.

Едет Емеля мимо города, а в городе народ собрался, давно его караулит. Стащили Емелю с возу долой и давай бить.

Емеля, видя, что его дело плохо, потихоньку сказал:

– По щучьему веленью, а по моему прошенью ступай, дубинка, похлопочи-ка!

Вскочила дубинка и пошла ломать, колотить, побила народу многое множество; люди, словно снопы, так наземь и сыплются! Отделался от них Емеля и приехал домой, дрова сложил, а сам на печь сел.

После того как он уехал из города, стали поговаривать об Емеле везде – не столько о том, что он передавил множество народу, сколько удивлялись тому, что он ехал в санях без лошади. Мало-помалу речи эти дошли до самого царя. Как царь услышал о Емеле, то чрезвычайно захотел его видеть и для того послал одного офицера и велел ему Емелю сыскать и привезти во дворец. Посланный от царя офицер приехал в ту деревню, где жил Емеля, вошёл в избу.

– Где дурак? – спросил он, озираясь.

– На что тебе? – отвечает Емеля, лёжа на печи.

– Как на что? Одевайся скорей; я повезу тебя к царю.

– А что мне там делать?

Офицер рассердился на Емелю за неучтивые слова и ударил его по щеке, а Емеля возьми да и скажи потихоньку: «По щучьему веленью, а по моему прошенью ну-ка, дубинка, обломай ему руки и ноги!»

Дубинка тотчас выскочила, и офицер битый вынужден был ехать назад.

Царь, однако, выбрал умного человека, которого послал с тем, чтобы привёз к нему дурака Емелю – хоть обманом.

Посланный от царя накупил изюму, черносливу, ягод, приехал в ту деревню, где жил Емеля, и пошёл к дураку.

Вошёл он в избу, подошёл к печи, дал Емеле изюму, черносливу, ягод и говорит:

– Что ты, Емеля, лежишь на печи? Поедем к царю со мною.

– Мне и тут тепло! – отвечает ему Емеля.

– Пожалуйста, Емеля, поедем; там тебе будет хорошо!

– Я ленюсь! – говорит Емеля.

– Пожалуйста, поедем; там тебе царь велит сшить красный кафтан, шапку и сапоги.

Задумался Емеля, почесал в затылке:

– Ладно, поезжай вперёд, а я за тобой буду.

Посланный уехал, а Емеля полежал ещё немного и сказал:

– Ну-ка, по щучьему веленью, а по моему прошенью поезжай-ка, печь, прямо в город!

Тотчас изба затрещала, и печь вон пошла из избы.

Приехал Емеля во дворец, а там его уже царь встречает и спрашивает:

– Для чего ты столько передавил народу, как ездил за дровами в лес?

– Я чем виноват? – отвечает Емеля. – Почему они не посторонились?

В то время подошла к окошку царская дочь. Емеля нечаянно взглянул на то окошко, в которое она смотрела, и сказал тихонько:

– По щучьему веленью, а по моему прошенью влюбись, красавица, в меня!

Лишь только Емеля эти слова вымолвил, как царская дочь посмотрела на него и влюбилась. А Емеля после того сказал:

– Ну-ка, по щучьему веленью, а по моему прошенью ступай-ка, печь, домой!

Тотчас поехала печь домой, а приехавши – опять стала на прежнее место.

А в городе царская дочь стала просить отца своего, чтобы выдал её за Емелю замуж.

Рассердился царь, да делать нечего. Велел послать он за тем офицером, который прежде ездил за дураком и не сумел его привезти. Как предстал офицер перед ним, говорит ему царь:

– Слушай, друг мой, я тебя прежде посылал за дураком, но ты его не привёз; за вину твою посылаю тебя второй раз, но будь любезен, привези его непременно; ежели привезёшь, то будешь награждён, а ежели не привезёшь, то будешь наказан. Офицер выслушал царя и поехал немедленно за Емелей.

Приехал офицер в ту деревню, где жил Емеля, позвал к себе старосту и сказал:

– Вот тебе деньги; купи всё, что надобно к обеду, и позови Емелю. А как придёт он к тебе обедать, напои его допьяна. Послушался офицера староста, напоил Емелю допьяна.

А как заснул Емеля, офицер связал его и повёз в город. Прознал царь, что Емеля во дворце, и отдаёт новый приказ: посадить в большую бочку свою дочь непослушную и Емелю, бочку засмолить и пустить в море. Так и сделали.

Долгое время плыла бочка по морю. Вскоре проснулся Емеля и спрашивает сам у себя:

– Где я?

Царевна ему отвечает:

– Ты, Емеля, в бочке, да и я с тобою посажена.

– А ты кто?

– Я – царская дочь. – И рассказала она Емеле, за что посажена с ним вместе в бочку, а потом стала просить, чтобы он освободил себя и её из бочки.

– Хорошо, – промолвил Емеля и шепнул: «По щучьему веленью, а по моему прошенью выкинь-ка ты, море, эту бочку, в которой мы сидим, на берег – на сухое место, только чтоб поближе к нашему государству; а ты, бочка, как на сухом месте будешь, то сама расшибися!»

Только успел Емеля выговорить эти слова, как море начало волноваться и в тот час выкинуло бочку на берег – на сухое место, а бочка сама рассыпалась…

– Сделай милость, Емеля, – говорит вскоре царевна, – вели поставить какой-нибудь домик, чтобы можно было нам хоть от дождя укрыться.

И сказал Емеля:

– По щучьему веленью, а по моему прошенью – постройся мраморный дворец!

Сейчас же всё и исполнилось.

Вошёл Емеля с царевной во дворец и увидел, что в покоях богатое убранство, что кругом множество людей, которые ожидают от него приказаний, и загрустил, что все люди как люди, а он один нехорош и глуп, и сказал:

– По щучьему веленью, а по моему прошенью хочу сделаться таким молодцом, чтобы мне не было подобного и чтоб был я чрезвычайно умён!

И лишь успел выговорить, то в ту же минуту сделался так прекрасен, а притом и умён, что все удивились.

После того послал Емеля своих слуг к царю, чтоб звать его к себе, но про себя не велел ничего сказывать. Любопытствуя знать, кто прислал за ним, царь поехал в гости.

И вот приехал царь во дворец Емели. Сам Емеля вышел ему навстречу, посадил за стол дубовый, за кушанья сахарные, за питья медовые. Царь ест, пьёт да дивится: что за знатный человек его принимает?

А как встал из-за стола, то Емеля говорит царю:

– Милостивый государь, узнаёте ли вы меня?

А был Емеля в богатом платье и лицом прекрасен, и царь не смог признать его. И сказал ему тогда Емеля:

– Помните, как дурак к вам приезжал на печи во дворец и вы его с вашей дочерью, засмоля в бочку, пустили в море? Так вот я – тот самый Емеля!..

Царь испугался, стал прощения просить:

– Виноват я пред тобой, Емеля, и за то отдаю за тебя в замужество дочь мою.

Емеля поблагодарил царя, и так как у него всё было готово к свадьбе, то в тот же день её и отпраздновали с пышностью. С тех пор они вместе живут-поживают да добро наживают.

Девочка Снегурочка

Жили-были старик со старухой, у них не было ни детей, ни внучат. Вот вышли они за ворота в праздник, посмотреть на чужих ребят, как они из снегу комочки катают, в снежки играют. Старик поднял комочек да и говорит:

– А что, старуха, кабы у нас с тобой была дочка, да такая беленькая, да такая кругленькая!

Старуха на комочек посмотрела, головой покачала да и говорит:

– Что ж будешь делать – нет, так и взять негде.

Однако старик принёс комочек снегу в избу, положил в горшочек, накрыл ветошкой и поставил на окошко. Взошло солнышко, пригрело горшочек, и снег стал таять. Вот и слышат старики – пищит что-то в горшочке под ветошкой; они к окну – глядь, а в горшочке лежит девочка, беленькая, как снежок, и кругленькая, как комок, и говорит им:

– Я девочка Снегурочка, из вешнего снегу скатана, вешним солнышком пригрета и нарумянена.

Вот старики обрадовались, вынули её, да ну старуха скорее шить да кроить, а старик, завернув Снегурочку в полотенечко, стал её нянчить и пестовать:

Спи, наша Снегурочка,
Сдобная кокурочка,
Из вешнего снегу скатана,
Вешним солнышком пригретая!
Мы тебя станем поить,
Мы тебя станем кормить,
В цветно платьице рядить,
Уму-разуму учить!

Вот и растёт Снегурочка на радость старикам, да такая-то умная, такая-то разумная, что такие только в сказках живут, а взаправду не бывают.

Всё шло у стариков как по маслу: и в избе хорошо, и на дворе неплохо, скотинка зиму перезимовала, птицу выпустили на двор. Вот как перевели птицу из избы в хлев, тут и случилась беда: пришла к стариковой Жучке лиса, прикинулась больной и ну Жучку умаливать, тоненьким голосом упрашивать:

– Жученька, Жучок, беленькие ножки, шёлковый хвостик, пусти в хлевушок погреться!

Жучка, весь день за стариком в лесу пробегавши, не знала, что старуха птицу в хлев загнала, сжалилась над больной лисой и пустила её туда. А лиска двух кур задушила да домой утащила. Как узнал про это старик, так Жучку прибил и со двора согнал.

– Иди, – говорит, – куда хочешь, а мне ты в сторожа не годишься!

Вот и пошла Жучка, плача, со старикова двора, а пожалели о Жучке только старушка да девочка Снегурочка.

Пришло лето, стали ягоды поспевать, вот и зовут подружки Снегурочку в лес по ягодки. Старики и слышать не хотят, не пускают. Стали девочки обещать, что Снегурочку они из рук не выпустят, да и Снегурочка сама просится ягодок побрать да на лес посмотреть. Отпустили её старики, дали кузовок да пирожка кусок.

Вот и побежали девчонки со Снегурочкой под ручки, а как в лес пришли да увидали ягоды, так все про всё позабыли, разбежались по сторонам, ягодки берут да аукаются, в лесу друг дружке голос подают.

Ягод понабрали, а Снегурочку в лесу потеряли.

Стала Снегурочка голос подавать – никто ей не откликается. Заплакала бедняжка, пошла дорогу искать, хуже того заплуталась; вот и влезла на дерево и кричит: «Ау! Ау!»

Идёт медведь, хворост трещит, кусты гнутся.

– О чём, девица, о чём плачешь, красная?

– Ау-ау! Я девочка Снегурочка, из вешнего снегу скатана, вешним солнцем подрумянена, выпросили меня подружки у дедушки, у бабушки, в лес завели и покинули!

– Слезай, – сказал медведь, – я тебя домой доведу!

– Нет, медведь, – отвечала девочка Снегурочка, – я не пойду с тобой, я боюсь тебя – ты съешь меня!

Медведь ушёл.

Бежит серый волк:

– Что, девица, плачешь, что, красная, рыдаешь?

– Ау-ау! Я девочка Снегурочка, из вешнего снегу скатана, вешним солнышком подрумянена, выпросили меня подружки у дедушки, у бабушки в лес по ягоды, а в лес завели, да и покинули!

– Слезай, – сказал волк, – я доведу тебя до дому!

– Нет, волк, я не пойду с тобой, я боюсь тебя – ты съешь меня!

Волк ушёл. Идёт лиса Патрикеевна:

– Что, девица, плачешь, что, красная, рыдаешь?

– Ау-ау! Я девочка Снегурочка, из вешнего снегу скатана, вешним солнышком подрумянена, выпросили меня подружки у дедушки, у бабушки в лес по ягоды, а в лес завели, да и покинули!

– Ах, красавица! Ах, умница! Ах, горемычная моя! Слезай скорёхонько, я тебя до дому доведу!

– Нет, лиса, льстивы слова, я боюся тебя – ты меня к волку заведёшь, ты медведю отдашь… Не пойду я с тобой!

Стала лиса вокруг дерева обхаживать, на девочку Снегурочку поглядывать, с дерева ее сманивать, а девочка не идёт.

– Гав, гав, гав! – залаяла собака в лесу.

А девочка Снегурочка закричала:

– Ау-ау, Жученька! Ау-ау, милая! Я здесь – девочка Снегурочка, из вешнего снегу скатана, вешним солнышком подрумянена, выпросили меня подруженьки у дедушки, у бабушки в лес по ягодки, в лес завели, да и покинули. Хотел меня медведь унести, я не пошла с ним; хотел волк увести, я отказала ему; хотела лиса сманить, я в обман не далась, а с тобой, Жучка, пойду!

Вот как услыхала лиса собачий лай, так махнула пушняком своим и была такова!

Снегурочка с дерева слезла, Жучка подбежала, её лобызала, всё личико облизала и повела домой.

Стоит медведь за пнём, волк на прогалине, лиса по кустам шныряет. Жучка лает, заливается, все её боятся, никто не приступается.

Пришли они домой; старики с радости заплакали. Снегурочку напоили, накормили, спать уложили, одеяльцем накрыли:

Спи, наша Снегурочка,
Сдобная кокурочка,
Из вешнего снегу скатана,
Вешним солнышком пригретая!
Мы тебя станем поить,
Мы тебя станем кормить,
В цветно платьице рядить,
Уму-разуму учить!

Жучку простили, молоком напоили, приняли в милость, на старое место приставили, стеречь двор заставили.