Олег Дивов
Симбионты

Пролог

Перекуси зубами кабель, оставь школу без интернета.

Посмотри на свою руку: она годится для чего-то большего.

Напиши во всю стену: «Свободу узникам эппла и майкрософта!» Когда придут дяди в строгих костюмах и начнут задавать вопросы, молчи и улыбайся.

И скажи наконец старшим, чтобы отстали. Все и сразу.

Завтра. Вот терпение лопнет, и ты скажешь. Завтра.

А сейчас представь, что в рюкзаке бомба – и вперед!

Пауэр трейсинг – спорт отщепенцев. Тех, кому все остальное недоступно. И тех, кто хочет вырваться. Из жалкого городишки, из цепких объятий семьи, из стальных тисков малолетства, из собственной шкуры – выскочить, выпрыгнуть, выбиться. Можешь не верить в это, не думать об этом, просто не замечать этого в себе, но когда мчишься по трассе, все становится ясно.

Кто убегает, тот проиграет. Кто бежит, тот победит.

Город не спортивная площадка, он помеха на пути.

Не танцуй. Атакуй.

Не беги эффектно, беги эффективно. Найди оптимальный путь, в этом и есть красота. Экономь силы. Ты не пижон, скачущий перед девчонками, ты городской партизан. Неважно, через пять лет или десять, народы восстанут, и похожие на тебя парни будут мчаться сквозь горящие кварталы, облака слезоточивого газа и град резиновых пуль, рванутся к свободе. Кто знает, будешь ли ты с ними, но сейчас – да, сто раз да.

Пауэр трейсинг – спорт для злых, гонка на скорость, под секундомер. Акробатика тут нужна чтобы гасить инерцию и не падать носом. Вот и не выпендривайся попусту, выпендривайся по делу.

Некрасиво бегать по запаркованным машинам, красиво бегать по стене поверх них.

Тебе так надо вырваться отсюда, что ты ломаешь пространство и время. Прошибаешь город насквозь, выигрывая секунды и срезая метры. Здесь не твой мир, даже не среда обитания: нечего жалеть, атакуй жестоко. Твой мир внутри тебя. А снаружи одни стены, кругом глухие стены, и ты готов их пробивать хоть головой. Череп крепкий, на той неделе снес почтовый ящик. Облезлая синяя коробка едва держалась на одном шурупе. Всюду торчат пустые вещи, девальвированные в ноль: болтаются на кривом гвозде, соплей приклеены, висят на волоске.

Обломки прошлого, артефакты. Сноси их. Выноси.

Взорвать бы. «Весь мир в труху», как говорят старшие.

Дождешься от них. Только говорят. Они свое отбегали.

Их слопал и переварил государственно-монополистический капитализм. Они вступили в партию и зауважали правительство.

У них в руках была целая планета, они могли сделать жизнь на ней, как минимум, не скучной, но побоялись рискнуть, с перепугу запретили себе ВСЁ – а тебе запрещают все остальное.

Страхи свои.

А раз ничего, кроме страхов взрослых, на свете не осталось, тебе и бояться нечего. Атакуй!

Давай, убеди себя, что в рюкзаке бомба. Взорвать партию и правительство. Или хотя бы местный телецентр. И беги.

Сильный, ловкий, зоркий. Лучший. Ты умеешь висеть на одной руке пока не уснешь от скуки. Шутки ради слопаешь гамбургер, большую картошку и яблочный пай, стоя на голове. Преодолел боязнь высоты, темноты и гопоты. Тебя можно уронить с моста, не думая о последствиях. Ты пауэр трейсер, городской камикадзе без страха и упрека. Говоря по совести, вряд ли это пригодится в жизни, зато ты такой отчаянный сам себе пригодишься.

– Хоп! – крикнул Леха, взлетая на забор.

Глава 1

– Хоп!

Принц нырнул сквозь детскую площадку, и напрасно. Пришлось упасть на руки и сделать перекат. Естественно, он потерял темп.

Леха взял правее и обставил Принца, пробежав по бетонному забору. Никто в школе так не умел бегать по стенам. Впереди забор упирался в гаражи – и тут Леха выдал нечто.

– Ф-фак! – выдохнул Принц.

Леха уже терял инерцию, он ведь сделал по забору верных пять шагов. Еще один, ну два, и он сорвется. Да и пора спрыгивать – детская площадка, которую парень обогнул по стене, осталась позади. Но маневр, как оказалось, был рассчитан на другое. Несясь по забору параллельно земле, Леха в последний раз оттолкнулся – и влип в стену гаража, закинув на крышу руку и ногу. Мгновенно закатился наверх, вскочил, и помчался дальше по гаражным крышам.

Прыжок, вис, перекат – слились в одно движение. Вышло очень красиво, и Принц порадовался, что смотрел на Леху в этот момент. Камера все пишет.

Он уже явно проиграл, этот хитрец уделал его, оставалось радоваться за друга. Зачем еще нужны друзья, подумал Принц, огибая гаражи. Впереди бабахнуло: Леха приземлился на крышку мусорного бака. Удобная штука мусорный бак, когда закрытая, громкая только.

Они миновали жилую зону, вломились в густой кустарник, по едва заметным тропкам проскочили его, вылетели на газон, и тут Принц, задыхаясь, крикнул: «Стоп!»

Одинаковым движением оба хлопнули себя по левой кисти, выключая секундомеры, и так же одинаково согнулись пополам, упершись руками в колени.

Кончилась трасса. Впереди была автомобильная дорога, сразу за ней высокий решетчатый забор, будка контрольно-пропускного пункта, ворота. За забором вдалеке сверкало офисное здание, пускало зайчики стеклянной стеной. Человек постарше угадал бы: типичный советский институт после дорогого косметического ремонта. Ребята это просто знали. Советский институт как есть, и позади модной стекляшки виднеется корпус опытных цехов. Там работяги в белых халатах, одно слово что «слесаря», на самом деле редкие спецы, клепают уникальную технику для производства. А само производство, оно прямо в институте, в цоколе. Всегда так было, еще когда на воротах красовалась вывеска «НИИ микромашиностроения».

Сменили вывеску только чтобы дурить партию и правительство, это весь город в курсе. Партия и правительство, не будь дураки, охотно приняли игру и, в свою очередь, целую страну одурачили. Народ, втыкая в зомбоящики, радостно аплодировал, делая вид, будто хоть что-то понял. Так и живем. И никому не стыдно. Ни-ко-му.

Уффф… Вдох-выдох.

Леха распрямился и принялся ходить туда-сюда по газону, делая мерные взмахи руками, глубоко дыша. Принц без церемоний упал на траву. Стянул с головы матерчатый налобник, державший на виске камеру, и вытер им лоб.

– Ну… Как… Тебе… Трасса?.. – пропыхтел он.

Леха будто не расслышал. Он поразительно быстро восстановил дыхание и теперь стоял, уперев руки в бока, вполоборота к институту, как-то недобро глядя в сторону блестящего здания.

– Ты… Чего? – насторожился Принц.

– Что-то там шевелится, – хмуро сообщил Леха.

– Тьфу на тебя, – сказал Принц, снова роняя голову на траву. – Юморист-затейник… Я прямо испугался… Уфф… Конечно шевелится! Полгода осталось до вакцинации. Они там щас варят микробов на всю Россию-матушку… По три кубика на физическое лицо… Ты скажи, как трасса!

Леха глядел на здание, не отрываясь. Оно словно притягивало его.

– Трасса годная, – сказал он наконец.

Он медленно поднял руку, снял налобник с камерой, небрежно скомкал его в кулаке. Всемирно известное «НПО Нанотех» вроде бы не секретный объект, только незачем тут светить видеоаппаратуру. Заметит служба безопасности, и давай за тобой по кустам гоняться чисто со скуки да из вредности, еще и в ментовку настучит. «Ну извини, а мы подумали, ты промышленный шпион». Допустим, Лехи это не касается, его физиономия наверняка есть в базе данных охраны. Но сам по себе городской этикет не рекомендует шляться возле института с камерой – лишнее это. Свой институт, не чужой ведь.

Слово-то какое звучное: Нанотех. А ведь сплошное надувательство, реклама и пиар. Институт сменил название, когда его директор, легендарный Дед, ввязался в «гонку за нанотехнологиями»: под это давали много денег. Вон даже Принц знает, что институт делает «микробов». Микроуровень, а вовсе не нано. Правда, ничего больше Принц не знает, да и не особо хочет. Просто местная специфика: жаргонное словечко «микроб» расползлось по городу, и кто поумнее, тот сообразил, о чем речь.

А остальной стране вообще плевать. Журналисты талдычат о «нанороботах», все довольны, все хорошо. Может, так и надо? Партия и правительство захотели нанотехнологий, так милости просим, вот вам русские наноботы, самые большие в мире. Институт должен жить, а значит, у нас не будет ни стыда, ни совести: лет десять назад мы ради рекламы блоху подковали, такой вот безумный наноуровень, зато шуму на всю Россию. Говорят, это тоже Дед придумал.

Не сводя глаз со здания, Леха выключил запись и убрал камеру в рюкзак.

Когда институт только поднимался, с ним была связана каждая третья семья в городе – кто его строил, кто там работал, кто обеспечивал снабжение… Память добрая осталась. Еще вопрос, как бы город выжил, не найдись здесь мощной полугосударственной фирмы, способной «доить» федеральный бюджет и выбивать для себя нацпроекты… Пара-тройка заводиков да скважина с целебной минералкой – слишком жидко для населенного пункта, в который упирается железная дорога. У нас тупик. Край земли. Старшие так гордятся этим, аж тошнит. Словно есть особая доблесть в том, что за триста километров от Москвы – твой персональный конец света, и ты сидишь на самом краешке ойкумены, болтая ногами и лузгая семечки. По левую руку поля бескрайние, по правую леса дремучие… А ведь не родись тут Дед, не появись здесь институт, и настала бы вам реальнаяультима туле прямо в сердце Родины. Мало их, что ли, таких городов-тупиков.

С другой стороны, подняли ведь сельское хозяйство. Уникальные медицинские микроботы на подходе только, а лучшее в мире льняное масло давно наше. А там и минералка в дело пошла, и фабрики запыхтели… Правда, к этому времени полгорода разбежалось неведомо куда. И если бы не Нанотех, тут бы просто все рухнуло. Тут и сейчас многое на соплях, как тот почтовый ящик, об который давеча шишку набил.

Все-таки что-то там, в Нанотехе, шевелится…

Леха чувствовал это буквально каждой своей клеточкой. Словно «поле подпитки», которым накрыт цокольный этаж Нанотеха, вошло с его телом в резонанс. Ну естественно. Наверное так и есть. Леха дружит с электричеством, это вся школа знает. Леха его чует нюхом. Двести двадцать вольт он и не заметит, а вот если слабые токи – тут он прямо экстрасенс.

Разумеется, это зудит и вибрирует поле, от которого сейчас запитываются эталонные микроботы, чтобы попусту не расходовать свой запас жизни. Может, и лучшие в мире, а дохленькие они у нас. Умей микробы воспроизводиться, их долговечность не имела бы значения: пока один загнется, его приятели десять новых соберут. Но микробы так не умеют, точнее, могли бы уметь, только пока с этой технологией копались, возникла конвенция против репликаторов – любых устройств, способных без участия человека создавать свои точные копии. И микробы под конвенцию тоже угодили…

Ну конечно, это поле, больше там шевелиться просто нечему – и чего я нервничаю?..

Принц наконец отдышался и встал рядом. Теперь стало видно, насколько он выше и массивнее своего одногодка, да и в целом кажется взрослее. Он наверное мог бы пробежать по тому забору, но запрыгнуть на гараж – увы, тяжеловат. Принц отлично понимал, что когда Леха заматереет, тому станет трудней бегать по стенам, и извечный друг-соперник потеряет фору на трассе, но это не утешало, скорее наоборот расстраивало. Принц и так слишком много всего умел, гораздо больше, чем хотел. И ему для противовеса нужен был рядом талантливый приятель. Белый.

Принц-то был черный. Вернее, очень темный мулат. Его так и хотели назвать – Принц, – отец настаивал, но мама решила, что это для России чересчур. Физиономия у Принца аристократическая, с тонким изящным носом, большими глазами, чувственным и немного брезгливым рисунком губ – красавец, если вас не смущает цвет кожи. В младших классах учителя еще пытались звать его Ваней, но потом заметили, что они во всем городе одни такие – и туда же: к доске, Принц! Ведь действительно по крови принц.

Леха, строго говоря, тоже был выходцем из местной аристократии – научной. Это ведь его дедушка по матери, член-корреспондент Академии Наук, вся грудь в орденах, фактически построил НИИ микромашиностроения. Даже при советской власти именно Деда – с большой буквы, прозвище такое, – народ считал за главного в городе, выше секретаря горкома и председателя горисполкома. Со всеми проблемами к нему бежали в первую голову. Говорят, очень помогал. Еще говорят, Леха пошел в него лицом. Оно сейчас мягкое, немного детское, но вот эта ехидная искра в глазах, и эта собранность, внутренняя готовность к рывку, что во всех чертах проступает – вылитый Дед. Волевая натура и мятущаяся душа, взрывная смесь. С виду милый, тактичный, добрый очень, а поди его прижми, дохлый номер. Ничего удивительного, Леха парень с историей, куда там Принцу – подумаешь, русский негр, все равно не Пушкин. А Леха, грубо говоря, с того света вернулся. Он когда по стенам бегает, только одного боится: мама узнает – ноги вырвет.

Потому что Леха инвалид с пожизненным освобождением от физкультуры.

А вот бегает.

– Трасса что надо, – сказал Леха. – С гаражами ты удачно придумал. И финиш красивый.

Он слегка мотнул головой в сторону Нанотеха.

Принц глянул на блестящее здание, пожал плечами. Финиш как финиш. Местные зрители не оценят красоты выхода из кустов к Нанотеху, им эта стекляшка глаза намозолила. А неместные… Пауэр-трейсеры из Парижа зависнут на трюке с гаражами, вот где есть, от чего обалдеть. Надо только правильно смонтировать запись, может, прямо с этого момента начать, дать его анонсом. Иначе дальше России ролик не уйдет. Некоторые, конечно, скажут, лучше быть первым в деревне, чем последним в Риме. Но мы с такими выкрутасами и в Риме будем не последние. А кто считает, что надо быть скромнее… Тот приходит в хвосте.

Только лузер мечтает стать звездой тактического ТВ.

– Не я, а ты придумал с гаражами, – поправил Принц. – Я как увидел, только одно слово и сказал: фак!

– А зачем тогда ты меня к забору отжал?

– Вообще-то, если кто забыл, я шел первым… Лех, перестань гипнотизировать институт. Кончится тем, что прибежит охрана.

А Леха не мог оторвать взгляда от здания. Все-таки что-то странное творилось в глубине Нанотеха, именно там, где «варят микробов на всю Россию-матушку», готовясь к национальной вакцинации. Мониторинг здоровья каждому, никто не уйдет обиженным. Только Принц ошибается: ни сейчас, ни через полгода здесь не будет много ботов. Задача Нанотеха – сделать, оттестировать и размножить эталонные образцы. Создать стабильный рой микробов, который удержит в себе программную прошивку, а потом наштамповать такие рои в заданном количестве. Эталоны отправят по всем медицинским центрам страны, где локальные микрофабрики – слово мощное, а ведь каждая фабрика размером с комнату, – примутся штамповать их дальше. Сама по себе продукция института уместится в несколько бочек – это с учетом обязательного резерва для непредвиденных случаев. У них есть в цоколе такие здоровые автоклавы, и заполнятся они за считанные недели, микросборка дело быстрое, когда знаешь, что собирать. Вся проблема – в этом, в архитектуре. Как должен выглядеть бот. Что он сможет делать. Сколько проживет.

Всю жизнь Дед бился с проектированием, сто раз перерисовывал модель универсального медицинского бота. Чтобы был один микроб на все случаи: мониторить здоровье, доставлять лекарства в нужную точку, а в идеале – самостоятельно находить и удалять всякую гадость, которую твоя иммунная система не задавит или просто не определит. Никакого больше рака, никакого СПИДа… И ведь Дед выдумал под конец нечто фантастическое. В том смысле, что никто не знает, как собрать эту штуку и заставить шевелиться. Теоретически, говорили, можно, а практически каждый бот будет стоить миллион и не факт, что заработает. Потому что микроб должен быть прост, он за счет простоты живуч и эффективен: антенна, передатчик, движок, сенсоры, манипулятор, органы перемещения – и хватит. А Дед спроектировал механизм сложнейший. Обогнал свое время на полвека минимум…

– Тут есть, на что посмотреть, – протянул Леха.

– Ага. А если бомба рванет – во будет зрелище!

Леха встряхнул головой и наконец-то обернулся к Принцу.

– Ты чего? Россия подписала конвенцию. Бомбу тогда и убрали.

– Ага, убрали! Две килотонны. Там в подвале.

Леха удивленно поднял бровь. Он смутно понимал, что Принц имеет в виду. Еще одна городская легенда. В старых «наукоградах» множество таких легенд. То про секретный кабель аж до самого Кремля, то про линию метро (опять до Кремля, естественно), теперь вот атомная бомба.

И все-таки, в Нанотехе что-то шевелится…

Тут Леха сообразил, на что ему намекают – и рассмеялся.

– Ну, Принц, ты даешь… Ты же электронщик! Зачем там две килотонны?!

Они шли параллельно дороге, возвращаясь к жилой зоне.

– Я вообще-то связист, – сообщил Принц, слегка надуваясь от осознания своей значимости. – И когда чиню наши сети, хуже которых даже в Африке нету, такое слышу от всяких бабулек про эту бомбу…

– Ты же знаешь, кем был мой дед. Спроси меня!

– Больно надо, – Принц надулся еще заметнее.

– Бомба нужна была против серой слизи. Только не атомная. В институте полный штат больше тысячи человек, ты чего. И город рядом. И серой слизи все равно не бывает. Помнишь, грей гу, ее боялись раньше до ужаса. Забыл?

Принц лениво мотнул головой.

– Это же ты у нас спец по микробам.

– Да какой там спец… Грей гу получается из ботов-репликаторов, то есть способных делать свои копии. Если они вдруг начнут бесконтрольно размножаться. Один сделал второго. Вдвоем они сделали еще двоих. Вчетвером – бац, их уже восемь… Через час будет миллион, но ты их без микроскопа не увидишь. А вот через полдня это будет куча весом в тонну. А через неделю они покроют всю Землю. И всем конец. Это и есть серая слизь.

Леха замолчал. Принц ждал продолжения. Это была старая игра, и как всегда, Леха победил.

– Ну? – спросил Принц заинтригованно. – И когда она нас сожрет?

– Да никогда. Серую слизь выдумал такой Дрекслер, великий гуру нанотехнологий, но это был чисто мысленный эксперимент. Ученые над ним издевались, зато народ перепугался – мало не покажется… Дед смеялся. У Деда была статья, «Мифы о нанороботах», там все написано. Чтобы получилась серая слизь, должны взбеситься реальные наноботы-сборщики – которых нету и не предвидится, – да еще и обученные вести поатомную сборку. А как раз ее боты не потянут. Если наноробот захватит атом манипулятором, атом к нему прилипнет, и все, это чистая химия. Массовую атомную сборку надо делать как-то по-другому, не ботами. Двигать атомы бесконтактно.

– А микробы не смогут… Грей гу?

Леха покосился на Принца с ехидным интересом.

– Ты так спрашиваешь, будто очень хочешь, чтобы они могли!

– Скучно тут, – сказал Принц. – А теперь представь: из Нанотеха лезет на город такая серая волна, и мы с тобой ее хреначим…

– Чем?!

– Я придумаю, – пообещал серьезно Принц.

– Микроботы не смогут. Слишком много ограничений. Им для репликации нужны материалы, которые повсюду не валяются. В принципе, сам Нанотех они развинтят, а вот тут уже, в лесу, остановятся, здесь сплошная биомасса, им это не подойдет.

– То есть, нас с тобой микробы не съедят? Ну-у, тогда мы им точно вломим!

– На самом деле есть версия, что они раньше спекутся. Допустим, им хватит материала и энергии, но гораздо важнее – куда боты станут отводить тепло, они ведь при такой интенсивной работе сильно нагреются? Даже если поместить ботов в поле подпитки, как на Нанотехе, и дать им приказ размножаться до упора, грей гу вряд ли получится. Ну разберут они на запчасти свою микрофабрику – и сгорят. Вместо ужасной серой слизи получится большая куча серой пыли. Ее сгребут лопатой, на этом все и закончится.

– Бесславно, – ввернул Принц. – Слушай, если даже ты понимаешь, что это чушь полная… Зачем тогда бомба?

– Это мы сейчас понимаем. А лет двадцать назад, когда был самый-самый «нанопсихоз» во всем мире, бунта нанороботов боялись на полном серьезе. О серой слизи писали столько жути, фильмы ужасов снимали, власти так нервничали… И тут Дед заявляет: наш новый медицинский бот будет репликатором! Начальство сразу за голову схватилось. Академики убеждали, что опасности никакой, но деньги-то на работу не Академия Наук давала… Дед говорит: ноу проблем, раз народ обеспокоен, давайте засунем в подвал электромагнитную бомбу!

– Ах ты! – Принц хлопнул себя по лбу. – Конечно! Как я не догадался!

– Я вот не догадался, мне отец рассказал.

– Да это само напрашивается – выжечь ботам мозги, и все дела…

– Хватит и того, что вылетит связь. Одиночный бот еле-еле соображает, прошивку загоняют в целый рой, от миллиона штук. Как только связность роя распадется, боты просто остановятся… Правда и Нанотех заодно накроется, да туда ему и дорога, раз накосячил, пускай там вся электроника сгорит! Дед прямо так и сказал, кроме шуток, у него было… Своеобразное чувство юмора. А начальство шуток не понимало. И в один прекрасный день привезли сюда бомбу, самую настоящую. Какой-то «почтовый ящик» ее собрал, в единственном экземпляре. Запихнули в подвал…

Принц почесал в затылке. Он был явно разочарован.

– Как-то очень все просто и совсем не нанотехнологично, – заявил он. – Электромагнитная бомба… Это даже я могу. Простейший виркатор на коленке делается. Не веришь? Ладно, не совсем на коленке, но тех станков, что в школе есть, вполне хватит. Труднее всего достать взрывчатку, я же не химик. Ее надо-то вот столечко… Обмотка, сердечник… А дай мне ящик «си-четыре» – во всем городе пробки вылетят!

– У кого чего болит…

– А то! Почему все кругом ломают, а я – чиню? Несправедливо. Пора и мне сломать что-нибудь!.. И чего дальше было?

– А дальше было как всегда. Дрекслер думал лет двадцать и наконец сказал, что малость погорячился, и грей гу – бред. А проверить невозможно: таких ботов, чтобы размножались, просто не успели сделать. Ни нано, ни микро. Дед задумал микроба-репликатора – и опоздал, их запретили.

– Кстати, а почему?

– Как потенциально опасные.

– И чего в них опасного? Ты же говоришь…

– Никто не знает, – Леха развел руками. – Раз никто не знает, надо запретить. Правда, знакомо?

– Погоди… – Принц задумался. – Это было в те же годы, когда задавили свободный софт и отняли фабрикаторы у частных лиц, точно?..

– Нет, фаберы запретили еще раньше, мы совсем маленькие были.

– Ну я же помню, у нас дома стоял «Хьюлетт», мне на нем мама игрушки пекла, младший до сих пор в эти танчики играет.

– Правильно, а сколько тебе было лет? Четыре-пять. Да не спорь ты, я же про это специально читал. Как раз тогда начали зажимать все, что нельзя контролировать. Терроризма боялись. Насадили по всей планете тотальный копирайт… А запрет на размножение ботов, это мы в первом классе учились, кажется. Или во втором.

– И что стало с бомбой?

– Достали из подвала и увезли куда-то. Сразу, как Россия подписала конвенцию. Нанотеху больше ничего не угрожает. Вместо продвинутых микробов, которые сами могли бы работать в организме, о которых мечтал Дед, там делают простейших ботов типа «сбегай-посмотри». Их мы и получим через полгода. По три кубика на рыло. Тоска смертная.

– Да, обидно, – согласился Принц. – Никакой романтики. А я-то надеялся… Грей-гууу… Бабах! И во всем городе пробки – на фиг…

– За романтикой – в Африку.

– Нет, спасибо. В Африку я больше ни ногой!

Глава 2

Леха умел ходить медленно только рядом с мамой или с девушкой под руку. Сейчас он привычно быстрым шагом, на грани бега, петлял дворами, лениво перепрыгивая ограждения и пороги. Спрятав глаза за темными очками, заткнув уши музыкой, он витал в облаках. Но даже задумавшись, сохранял мягкую пластику умелого трейсера: будто протекал сквозь препятствия.

…Как смешно с атомной бомбой, и ведь я не знал, что есть такая легенда. А откуда мне знать? Это страх той части взрослых, с которой я не общаюсь. А не общаюсь потому что меня заперли, связали по рукам и ногам. Слух про бомбу Принц подхватил на работе, у Принца есть работа, мне об этом только мечтать. Учись, сынуля, денег дадим. Тьфу. Они не понимают, что значит для нас шанс работать, делать нечто полезное и своими руками добывать деньги… Как сказать? Это все и сразу. Принц может сколько угодно ругать нашу допотопную связь, но ты попробуй отними у него этот кабель, с которым он по двадцать часов в неделю трахается на полставки. Да Принц тебя загрызет. Дело не в зарплате даже – просто работа делает его свободным. Двадцать часов в неделю у Принца взрослые права и взрослая ответственность. И поэтому остальное время он себя тоже взрослым чувствует. Свободным человеком, который сам принимает решения и не клянчит денег у мамы. Который вообще в состоянии, чуть что, уйти из дома. Ну не сегодня, но весной у нас будут настоящие паспорта – и все. Конечно Принц не уйдет, у него с матерью отношения замечательные, но главное – возможность. Он может. А я ничего не могу.

А кабель, что кабель, пережиток девятнадцатого века – когда не барахлит. По большей части Принц работает со вполне современной инфраструктурой. Вдобавок, он сам пишет софт – у них на фирме есть лицензированный программист, который заверяет работу Принца своим знаком копирайта. Еще год, два такой практики – и хоть в Москву двигай: там наших берут охотно. А из Москвы весь мир как на ладони. И Принц даже не обязан вернуться, чтобы принять у матери семейный бизнес. Младший брат когда подрастет, никуда не денется, у него с пеленок любимые игрушки – старые хабы да ломаные роутеры… Любит Принц ныть да жаловаться, а глядишь на него – и завидуешь.

Ловко устроился Принц, выпал из схемы. У нас в городе мало шансов для парня средних способностей, не вундеркинда какого-нибудь. Лучший выбор – в Нанотех лаборантом. «Лаборант» это только звучит несерьезно. Пробирки мыть, ха-ха… Нет, пробирки они тоже моют, для этого специальные машины есть. И обслуживают такие машины юные чайники вроде меня. А на опытных лаборантах вся наука держится, и в Нанотехе этот нижний эшелон – настоящие спецы, элита отрасли. Говорят, личный техник Деда только в силу вечной занятости кандидатскую не защитил. Ну и уходить не хотел из лаборатории. А то его бы оттуда за шкирку вытащили. Это же непорядок и расточительство, когда целый кандидат наук круглый день втыкает в микроскоп, джойстик туда-сюда гоняет, а самостоятельных исследований не ведет.

Да, лаборантом в Нанотех – это отличный старт. Там со времен Деда так повелось, что не институт, а форменная мафия. За молодыми внимательно следят, оценивают на преданность делу, на любовь к нему. И кто за пару лет покажет себя патриотом, тот с чистым сердцем уезжает на учебу – его будут ждать. А кто не рвется в большую теоретическую науку, тот и заочно диплом получит. Заработки в Нанотехе самые высокие по городу, и на конкурс вакансий молодежь ломится толпой.

Я бы тоже ломанулся.

Да кто мне позволит…

Леха срезал очередной угол, проскочил между домом и огороженным палисадником, свернул от подъезда к тротуару… И встал, будто в стену уткнувшись. Здесь скучали трое его ровесников, и Леха оказался им очень кстати.

Немного повыше ростом, немного пошире в плечах, немного беднее одеты, с виду такие же старшеклассники, но это если не глядеть в глаза.

Леха едва заметно шевельнул левой рукой, «стряхивая» музыку. Узкий черный браслет на его запястье эти трое уже засекли. Идиоты, зачем вам телефон последнего поколения, вы не сможете его продать. Разве только подсунуть такому же идиоту, который через час окажется в ментовке и, естественно, сдаст вас с потрохами… Что за долбаный у нас город, никто не следит за развитием электроники, а еще технопарк называется…

Дворовый этикет не позволяет бежать сразу, да Леха и не собирался. Драться с такими в одиночку – без шансов. Но и бегать он умеет слишком хорошо, это будет неспортивно: взять да удрать, не сказав ни слова… Пока Леха соображал, какой выкинуть финт, двое умело отсекли ему пути вправо и влево.

– О… – сказал лениво третий, самый рослый. – Школота.

– О! Гопота! – ответил Леха почти весело.

– Ну что ты. Мы простые учащиеся. Мы это… Из ботанического техникума. Будь другом, дай на минуту телефончик. Надо маме позвонить.

Троица медленно оттесняла Леху к двери подъезда, но вплотную еще не подходила. Такие всегда наступают медленно, загоняют тебя в шаблон жертвы. Не будь жертвой. Будь собой.

– Мама волнуется… – протянул рослый жалобно. – Ну дай телефон, правда. Я верну.

Леха медленно завел одну руку за спину. И сказал:

– Сюда гляди.

Достал из-за спины кулак с оттопыренным большим пальцем. Облизнул подушечку пальца. Встал к двери подъезда вполоборота.

Гопники завороженно наблюдали за его действиями. Потенциальная жертва порвала им шаблон хищников.

Леха приложил палец к контакту домофона. Дверь в ответ издала музыкальный писк.

– Ё! – только и сказал рослый.

Леха распахнул дверь и стремительным броском исчез в темноте подъезда. Дверь не успела закрыться, рослый ее поймал, чуть не отдавив себе пальцы. С громким боевым кличем троица устремилась Лехе вслед.

Секунду-другую на улице было тихо, только из подъезда доносились топот, пыхтение и мат. Потом над козырьком подъезда раскрылось низкое окошко, из него вынырнул Леха. Плавным кошачьим движением он прыгнул с козырька вперед-вниз, погасил скорость перекатом, вскочил и рванул от подъезда к удачно подвернувшемуся бетонному забору. Одним движением взлетел наверх, уселся на заборе и оглянулся.

Из подъезда выбежали запыхавшиеся гопники. Леха приветливо махнул им рукой и пропал за забором. За спинами гопников с железным лязгом захлопнулась дверь.

Рослый, тяжело дыша и одной рукой держась за бок, подошел к домофону и пристально на него уставился.

– Вот же ё… Как он это сделал, а?

Приложил палец к контакту. Безрезультатно. Оглянулся на своих приятелей. Плюнул на палец, снова прижал, опять без толку.

– Мальчик-электроник, мля… – подсказал один из парней.

Рослый оглянулся и авторитетно заявил:

– Не. Тот был рыжий. А этот хрен в очках – Терминатор!

Глава 3

Вот же балбесы, думал Леха, шляются неприкаянные и своего счастья не понимают. Когда нет постоянного контроля, когда на тебя не давят каждую секунду, когда ты свободен – господи, столько можно всего узнать, только руку протяни. Ничего ценнее информации на этом свете нет: кто больше узнал, тот в итоге больше выдумал. А кто выдумал, тот и герой, время такое, выдумщики в цене, на них охотятся корпорации: алло, мы ищем таланты… Конечно, выдумка должна быть в рамках. Выдумка должна веселить, развлекать, мотивировать. И не нарушать копирайт.

Мама у него волнуется, ха-ха. Юморист нашелся. Тебе бы мою маму, ты бы понял, что с этим не шутят. Ты бы разок увидел, что бывает, когда мама разволнуется – и стал бы навеки шелковый. Тихий, смирный и малоподвижный.

Она хочет видеть сына здоровым – и день за днем вколачивает в меня психологический комплекс инвалида. И кого вырастила – лжеца. Хотя «лжец» слишком красивое слово, я мелкий бытовой врунишка. Маму понять можно, она боится. Она боится, я боюсь, отец не вмешивается потому что тоже боится – взорвать эту идиотскую ситуацию… Кругом одни страхи. Их поколение боится всего и заражает страхом нас.

Дед не боялся. Иначе не стал бы тем, кем был. И я не хочу бояться. Иначе мне не стать собой. Но от одной мысли, вдруг кто-то матери сболтнет, мол, я бегаю по стенам, – душа в пятки уходит. Мама, если об этом услышит, сама на стену влезет по вертикали. Пока вокруг моих родителей заговор молчания. Я даже не просил никого в школе, само так сложилось. Школа хорошая, ребята чуткие, у всех свои нелады со старшими, зачем такого же страдальца подставлять… А ведь с каждым днем все больше хочется, чтобы кто-то проболтался. Надоело врать и прикидываться. Интересно, отец знает? Вряд ли, слишком занят. И интернет для него рабочий инструмент, он просто не ходит туда, где висят ссылки на наши с Принцем ролики. А мама шляться по интернету не любит. Ей там нужны одни кулинарные рецепты. Удивительно, но факт.

А может, она боится что-то узнать. И отец боится. Опять страхи.

Я читал, это проблема их поколения. Им сначала очень много разрешали, потом все запретили. Трудно понять, когда старшие сами об этом пишут – и ничего не пытаются сделать. Еще труднее понять, отчего они, такие свободные, не дергались, когда им запрещали.

Запрещали ведь такие же, их ровесники.

Мы должны были жить в совсем другом мире – мире открытого кода. Мире, свободном для творчества и производства.

А его с перепугу забанили, сразу и весь.

Об этом не расскажут в школе. В моей жизни есть хотя бы напоминание о стертом мире мечты: стоит на даче большой пластиковый ящик, с виду то ли принтер, то ли копир – один из последних фабрикаторов. Дед позаимствовал его в институте и «забыл вернуть». Он наверное лет десять как списан. А то бы приехали менты и забрали. Хотя и так всем понятно, что фабер без порошка никакому террористу даром не нужен. А порошок для фабера теперь «режимный» продукт, в частные руки не попадает.

А ведь фабер мог сейчас стоять в каждом доме. И ты бы выпекал на нем все, что в голову взбредет, от столовых приборов и водопроводных труб до мебели. Скачал программу из интернета – и сделал для себя вещь. Если придумал, как сделать новую вещь – обсчитал ее координаты, прописал алгоритм, сбросил программу в сеть, пусть другие пользуются. Фаберы становились все лучше, самые продвинутые умели впекать в пластмассу металлические нити: достаточно, чтобы собирать бытовую электронику. Еще чуть-чуть, вот появись только полимерные чипы, и ты смог бы от начала до конца сделать компьютер. Не свинтить из готовых деталей, а именно сделать! Да ладно компьютер, а панели для солнечных батарей? В пасмурной России не очень актуально, а для большей части мира – сначала частичная, затем полная энергетическая независимость каждой семьи.

Но главное – сам принцип. Вот стоит ящик, ты сыплешь в него пластиковый порошок и металлическую стружку, он пыхтит-тарахтит и выпекает тебе вещь, за которой не надо идти в магазин. Хочешь дверную ручку, а хочешь – бумбокс, фаберу без разницы, была бы программа. А программы совершенствуются вслед за фаберами: код открытый, бери и дописывай. Хочешь, наструячь деталей и собери еще один фабер. Правда, двигатель и лазерную выжигалку придется купить, но рано или поздно фаберы научились бы делать и их.

У хорошего фабера был шаг в семь микрометров, это диаметр эритроцита, вообще-то. Это такой достойный микроуровень, на котором относительно недавно работали даже в самом Нанотехе. Но все равно от семи микрометров очень далеко до волшебного «нано» – молекулярной, а то и атомной сборки. Микроуровень позволяет собирать сложные вещи из готового материала, наноуровень – из чего угодно.

В физическом смысле между микро и нано – пропасть, в психологическом – один шаг. Пускай всего лишь микросборка, зато ты уже независим, ты сам себе фабрикант. Когда простой человек приучается делать предметы обихода одним нажатием кнопки, это уже совсем другой человек, новый. А приучается он быстро, как привыкли наши прабабушки к мобильным телефонам – и взялись за компьютеры.

Этого не узнаешь на уроке обществоведения: мир должен был перевернуться.

Должен был, да не перевернулся – вот и нет этого в учебниках.

Все перечеркнул один террористический акт. Рой крошечных самолетиков со взрывчаткой, атаковавший Пентагон, оказался выпечен на бытовом фабере.

Власти ответили. Составили обширный список «террористически опасных» бытовых технологий и мирных профессий. Запретили передачу фаберов в частные руки. Ввели лицензии для программистов и крепко зарегулировали интернет. Покончили со «свободным софтом»: бесплатный – сколько угодно, с открытым кодом – нет. И наконец, заклепали последнее звено той же цепи: приняли всемирную конвенцию против репликаторов, под которую попали микроботы. В городе ходил слух, что конвенция доконала Деда, неспроста через несколько месяцев умер. Дед занимался именно репликаторами, он шел к ним всю жизнь. Институт сосредоточился на медицинских ботах, это было нужнее всего, под это давали средства, но в перспективе Дед мечтал о мире тотально открытого кода, мире всеобщей микросборки, а затем и наносборки, чтобы люди мановением правой руки создавали изысканную пищу, а левой – звездные корабли…

Некоторые говорят, тот теракт был намеренной провокацией.

А отец говорит, если я буду все время про это читать и потом лезть к нему с вопросами, он «отрубит мне сеть». Я сказал, ты отстал от жизни, теперь интернет отрубается только если обрушить 4G во всем городе. Отец хмыкнул и заявил: «Не представляешь, насколько это просто». Мы с Принцем долго соображали, как именно заведующий отделением городской больницы может грохнуть сетку. Я решил, что папа малость преувеличивает. А Принц чесал-чесал в кудрявом затылке и вдруг ляпнул: «А ведь это смотря, кого он лечил. Он кого только ни лечил!» Тут и я задумался.

У старших другие понятия, другие методы, это надо знать и помнить. Они родились еще в СССР, выросли в дикие 90-е, правят нашим миром сейчас. Похоже, мы не до конца понимаем, насколько это суровые и безжалостные люди. Они просто делятся на тех, кто высказывается в интернете, и тех, кто вообще ничего не говорит никогда.

У нас дома прошлое не обсуждается. История семьи – да, но как заходит речь о новейшей истории страны и мира – будто в стену носом. У Принца то же самое. У Марии вроде не так, но там семья особенная, папаша деловой, бизнесмен, ничего и никого не боится. Только Марии с ним особо говорить некогда: занят. А в целом по городу – тишь да гладь. Да и по всей стране как будто. Рылом в зомбоящик, и тишина мертвая.

Где еще в развитых странах осталось классическое эфирное телевидение? Только в России наверное.

А потом удивляешься, почему все уверены, будто Нанотех делает нанороботов. Ну конечно, так на вывеске написано, так по зомбоящику бубнят день за днем. Сам Михалборисыч, директор Нанотеха, говорит: «нанороботы»! Ну как ему не поверишь… Правильное словечко «микроб» разнесли по городу сотрудники института, и на том спасибо. Но в чем разница между наноботом и микроботом, это уже публике не вдолбишь, да и незачем.

Им незачем. А мне надо.

Люди должны понимать, с чем имеют дело, я так считаю. Все должны, все и каждый, иначе ничего хорошего у нас не получится.

Люди имеют право знать…

Он по-прежнему был в очках и опять слушал музыку, а заборов тут понастроили видимо-невидимо, не дворы, мечта трейсера. С очередного забора Леха прыгнул не глядя, в глубокой задумчивости, и свалился на свою одноклассницу.

Пришлось ее поймать и слегка обнять чтобы не упала.

– Ой! Леша…

– Ой, – согласился Леха, выпуская девушку и отступая на шаг назад. – Даш, извини. Привет.

Он даже руки в карманы засунул, чтобы она чего лишнего не подумала.

Даша была миловидной блондинкой с прической из позапрошлого века: волосы гладко убраны, за спиной длинная толстая коса, никаких крашеных перьев и побрякушек. Ни телефона на запястье, ни затычек в ушах. Одета, на первый взгляд, с Лехой вровень – подумаешь, футболка-джинсы-кроссовки, обычный летний набор старшеклассника. Только весь этот гардероб не стоил одного Лехиного носового платка.

Дашу в школе любили и втайне жалели. Принц говорил, у нее эталонная фигура, и это просто безобразие, что такое сокровище нельзя красиво одеть, точнее, подобающим образом раздеть.

– Ну ты летаешь!

– Да ла-адно… – протянул Леха. – Сверху вниз любой может. Вот снизу вверх… Ну, это. Давно не виделись. Как отдохнула?

– А, все лето в деревне. За младшими присматривала.

– Ну да, вас много… – буркнул Леха, вспоминая, сколько их там, пятеро или шестеро. – Загорела. Отлично выглядишь.

– Спасибо… – Даша смущенно потупилась. – А ты где?..

– Опять тур по санаториям, – Леха сморщился. – Нет, было замечательно, только врачи… Устал я от них. Ну, ты знаешь.

– Ты здоровый, – сказала Даша.

– Догадываюсь. Кто бы маме намекнул. А мне, оказывается, километр проплыть – раз плюнуть. Дурак, что раньше не пробовал.

– Это где? – завистливо спросила Даша.

– Нет, не в одну сторону, кто бы мне позволил. Я между буйками мотался туда-сюда… – ушел от ответа Леха.

Незачем ей знать, что это было в Италии, а врать неохота. У Лехи отец прилично зарабатывает, да от дедушки остался солидный депозит в надежном банке. А у нее отец инвалид. Пострадал за нанотехнологии – позвоночником и, к несчастью, головой.

– Километр… – мечтательно протянула Даша. – Это брассом наверное полчаса, если не рвать. Я бы попробовала. А то… А?

– Слушай, это сорок дорожек! Двадцать кругов. Голова закружится! Или я засну от скуки и утону. И потом, физрук скорее сам утопится, чем разрешит плыть на дальность. У него на морде написано, как он боится, что кто-то пойдет ко дну, и ему придется за ним нырять.

– Может, он плавать не умеет? – спросила Даша страшным шепотом.

Они немного посмеялись, то глядя друг на друга, то отводя глаза. Им было как-то неловко рядом.

– Ну чего… – сказал Леха. – До послезавтра?

– Угу.

– В первый раз в предпоследний класс, – очень смешно пошутил Леха, аж стыдно немного стало.

– Ага.

Вот беда, подумал Леха, я ведь действительно рад ее видеть, она такая милая, но говорить нам не о чем, а главное, незачем, хороша Даша – да не наша. Убил бы кто ее родителя, что ли, этого сектанта долбаного.

– Ну я побежал.

– До свидания, Леша.

Леха решительно повернулся к девушке спиной и зашагал по улице. Даша смотрела ему вслед. Леха вдруг обернулся.

– Ты это… Марию не видела? Она не вернулась еще?

Даша отрицательно помотала головой.

– Ну, счастливо! – Леха сменил шаг на обычный свой полубег и исчез за углом.

Даша проводила его взглядом. Достала из заднего кармана шелковую косынку, неприязненно осмотрела ее, тяжело вздохнула, повязала на голову и пошла своей дорогой. Домой.

Глава 4

Мама как обычно поджидала Леху в прихожей. Всегда она успевала оказаться тут: пока с дверным замком справишься, родительница уже на своем месте.

– Привет, мам.

– Ну как ты? Иди сюда.

Мало удовольствия, когда тебя властно берут за плечи и принимаются разглядывать, словно больного. Леха давно уже не стеснялся морщиться во время этой процедуры, а в последнее время морщился демонстративно, напоказ, но мама в упор не видела, что сын недоволен.

Она умела такие вещи не замечать.

Закончив внешний осмотр, мама потрогала Лехин лоб.

– Вроде не горячий.

Леха позволил себя поцеловать в щеку и деликатно вырвался.

– Ну хорошо. Позанимался?

– Уи, мадам. – Чтобы врать убедительней, Леха перешел на французский. Они, собственно, этим должны были заниматься битых два часа вместо беготни по городу: втыкать в монитор со скучными упражнениями на френче. Принц сам вызвался Леху подтянуть по языкам, сегодня был «французский» день. Прононс у Принца, мягко говоря, африканский, зато грамматику он чувствует интуитивно. И очень удивляется, с чего это одноклассники считают ее сложной. Не дай бог ляпнуть при нем «пардон муа», полчаса издеваться будет.

Пардоннэ муа, пардоннэ!

– Принц ездил в Африку этим летом, ты знаешь? Говорит, не хочет туда больше. Ему там не нравится.

– Ну и слава богу. Ох, бедная его мама…

– Почему бедная? – Леха от удивления заговорил по-русски. – Свой бизнес, все хорошо у нее.

– Вырастешь – поймешь. Может быть.

Леха пожал плечами и направился в свою комнату.

– Обедать через полчаса, – донеслось вслед ему. – Не забудь про таблетку.

– Угу, – привычно бросил он, не оборачиваясь.

Комната у Лехи была небольшая, но уютная. Обычная комната подростка, ничего примечательного, только на столе у компьютера стояла неожиданная вещь. Издали она выглядела как модель вертолета, искусно выточенная из пластика и крашенная серебрянкой, местами потертой.

Леха взял модель на руки и погладил как котенка. На самом деле, это был не вертолет классической схемы, а нечто странное. Прямо стрекоза с нестандартным движителем. Широкие короткие лопасти винта, каждая заканчивается соплом, четыре когтистых лапы снизу, продольное сопло под брюхом на всю длину машины, два суставчатых манипулятора спереди, какие-то антенны… Куцый хвост-стабилизатор казался вообще рыбьим.

Ротативный вертолетик – интересно, такие когда-нибудь летали? – с лапками. Несмотря на всю свою несуразность, выглядела игрушка очень симпатично. Добродушно. Вызывала доверие и желание улыбнуться.

Правая рука была занята, на ней сидел вертолетик, поэтому Леха поднес левое запястье к носу и ловко сдернул телефон с руки зубами. Родители такого обращения с ценной вещью не одобряли, но так все в школе делали, это был особый шик. Браслет развернулся в узкую пластинку, затвердел, на нем проявился небольшой мониторчик, нарисовались подсвеченные кнопки.

Можно было, конечно, и носом ввести команду, это тоже забавно, но Лехе нравилось, как телефон меняет форму. И зубами его хватать нравилось.

А голосовое управление – для школоты.

Он почти не глядя мазнул одним пальцем по кнопкам.

– Пап, ты не занят? Слушай, я спросить хотел… Я тут шел мимо Нанотеха и подумал… Мне раньше даже в голову не приходило…

Он поднял вертолетик на уровень глаз.

– Микробы, над которыми Дед работал. Это ведь были репликаторы, и когда Россия подписала конвенцию, программу закрыли. А теперь представим, что Дед успел собрать опытную партию немного раньше… Как думаешь, он испытал бы их на себе?

– С чего бы это? Вкалывать себе неапробированный материал?..

Голос отца был удивительно похож на Лехин, только пониже. Еще интонации совпадали. Все, кому доводилось слышать их телефонные разговоры, уверяли: такое впечатление, будто Леха сам с собой общается. Правда, тот Леха, который на другом конце линии, поумнее заметно.

– А-а, понял, о чем ты, – сказал отец. – Нет, Леш, прости, исключено.

– Он мог бы жить. Если бы не конвенция. Тогда не было ботов, способных лечить, да их и сейчас нет! А Дед опередил время, он их придумал. Они бы почистили ему сосуды, и этот дурацкий тромб заодно…

– Возможно. Но во-первых, он ни на что не жаловался и не чувствовал себя больным. А во-вторых, он не имел права на такие фокусы.

– Почему?! – то ли вскричал, то ли взмолился Леха.

– Потому что он был ученым, – сказал отец как отрезал.

Повисла унылая пауза.

– Микроб такого уровня – очень сложная машина, – сказал отец терпеливо. – Никто не знал, как она себя поведет. Только-только начались эксперименты с ботами-диагностами, а тут такая… Зверюга. Не было гарантий, что эта фигня вообще сможет шевелить лапами. Дед говорил, там в принципе огромный запас по вычислительной мощности и способности удержать прошивку. Минимальный рой таких ботов мог бы соображать на уровне средней мобилы тех лет. Очень неплохо. Но это единственное, в чем Дед был уверен заранее. Какие тут испытания? Сначала образцы, потом опытная партия – и тестовый период минимум года полтора. И только если все тесты пройдут без сбоев, тогда в самом конце – испытания на добровольцах.

– Ну и…

– Дед просто не имел права записаться в эту группу. Не дай бог полетит настройка, бац – и тебя развинтили на фиг твои собственные боты. Разобрали на молекулы. Зашел в лабу научный руководитель, вышел центнер серой слизи. Очень весело, да?

– Серой слизи не бывает, – парировал Леха.

– Это мы сейчас так думаем, а тогда никто не знал! И сейчас никто не знает наверняка, между прочим. И сколько Дед ни хихикал над серой слизью, на самом деле он эту проблему всерьез обдумывал. Потому что обязан был учитывать все, даже такую фигню… Не забывай, он отвечал за весь институт, и тут уже не до фокусов. В последние годы Дед сосредоточился на науке и текущие вопросы свалил на Мишку… Виноват, на Михалборисыча. Но директором Нанотеха всегда был и оставался именно Дед. А командир собой не рискует, Леш.

– Все говорят, он не боялся…

– У-у… Дорогой мой, они не понимают. Болтают много, а не понимают. Конечно у нас теперь говорят, я сам это слышу, мол Дед был смелый, не прогибался, при нем такого бардака не было и так далее… Но говорят не про ученого, а про начальника. Он не дрожал за свою карьеру, не боялся врезать кулаком по столу, и за людей стоял горой, и много для них сделал, да и для города в целом… И он проявил достаточно смелости, я тебя уверяю, когда ввязался в гонку за нанотехнологиями.

Леха поставил вертолетик на стол, подошел к окну, тяжело оперся о подоконник. Он никогда не чувствовал себя усталым и удивлялся, если другие на это жаловались, а тут вдруг стало как-то трудно. Муторно. Отец говорил разумные и справедливые вещи, но отец вообще был такой… Рассудительный.

– Думаешь, никаких шансов?

– А чего думать, Леша, все на поверхности. Этот бот мог быть только репликатором, иначе и браться нет смысла, разоришься. Сборка единственного прототипа тянула на полгода. Это тысяча человекочасов ювелирной ручной работы. Но если вводить репликацию, значит, и без того переусложненный бот становится еще сложнее, число возможных багов и глюков подскакивает до неприличия, доводка занимает еще больше времени… Времени Деду и не хватило… Во всех смыслах. Когда запретили репликацию, Дед со своими ботами попал в ловушку. Сколько он мог их сделать? Десять? Двадцать? А нужны десятки миллионов хотя бы для первых тестов.

– У него ведь была своя лаба, свои мощности, – выдвинул последний аргумент Леха. – Он мог наплевать на запрет и…

– Нет. Пойми, время ученых-одиночек давно прошло. Микробов не создают на коленке. Их в одиночку просто не придумаешь, я уж молчу про детальную разработку. Ну была у него своя лаба, в которой непонятно, что творилось, туда даже Михалборисычу хода не было… Но косвенно на Деда пахало человек двести – и пахало со страшной силой. А это половина научных мощностей Нанотеха. Физики, химики, микробиологи, программеры, врачи-кибернетики… Да, в конце цепочки стояли только трое, Дед, его техник, и его программист. Но без этой огромной группы поддержки они не могли продвигаться дальше. Проект закрыли – и все, привет горячий.

– Он мог бы жить.

Снова возникла пауза, на этот раз долгая.

– Пап, ты чего? Пап?

В нескольких кварталах от окна, у которого стоял Леха, тем же самым движением, будто копируя сына, оперся о подоконник его отец.

Повторяя друг друга в мельчайших жестах, они не были особенно похожи лицом. Отец выглядел гораздо жестче, суровее: человек, не просто с годами привыкший отвечать за свои решения, а изначально созданный для этого. Вряд ли он когда-то был таким милым юношей, как сейчас его сын. Образ Лехи подошел бы для рекламы, лицо его отца – для пропаганды. А ты что сделал, чтобы Россия встала с колен? А я дал ей по заднице!

– Задумался, чего… Вопросы у тебя…

Как объяснить подростку, чтобы тот поверил? У парня в голове каша, он слишком много читает всякой ерунды, хоть и правда интернет ему отрубай. Сейчас у них мода обвинять старших в том, что профукали шанс выстроить принципиально новый мир. Мы профукали. Как будто от нас, частных лиц, многое зависело. Это звучит красиво: «мир открытого кода». А реально – угроза экономического коллапса, целые регионы голодных безработных, да чего там, целые страны. Подростку не втолкуешь, насколько все сложно, тут не каждый взрослый разберется. Остается верить экономистам. Но подросток не обязан верить никому, на то он и молодой человек, весь устремленный в завтра.

Особенно если у подростка дедушка был ученым мирового класса и, по непроверенным данным, выдумал черт-те-что, способное якобы поставить на уши всю планету – а его тормознули буквально на последней секунде. Во имя всеобщего блага и стабильности.

Трудно с такой легендой, она ведь правдива в основе своей, кто бы знал, насколько. Кто бы знал. Я-то знаю, к несчастью.

Дед замахнулся на такого навороченного бота, от которого один шаг до универсала. Дед это понимал отлично. Сначала универсальный медицинский бот, а вслед за ним – универсальный сборочный микроб. Нанотех стал бы мировым лидером в своей области, Россия сделала бы рывок прямо в будущее, обгоняя всех. Но это понимали и другие. Страны-конкуренты, скажем так. И они доходчиво объяснили нашим властям, чем может закончиться такой прорыв, если сборщики-репликаторы «пойдут в народ».

Поголовье ботов начнет стремительно расти, управляющие программы для них бросятся писать все, кому не лень. Запреты на открытый код просто рухнут: к каждому умнику не приставишь мента. Через год начнется хаос: неконтролируемая сборка чего угодно где угодно из любого металлолома и промышленных отходов. Энергию сначала будут покупать и воровать, потом наделают солнечных батарей. Люди получат такую свободу, о какой и не мечтали, но это потянет за собой распад всех производственных цепочек. Дальше рухнет финансовая система. А на нее завязана такая хрупкая вещь, как сельское хозяйство. Пищу микробы не делают, это уже наноуровень. А до наноуровня нам – как до Москвы раком. И на планете, заваленной барахлом, наступит голод. И будет война. Мы просто не готовы к ботам-репликаторам, как оказались не готовы к фаберам и открытому коду. Наш мир слишком уязвим. И одним из тех, кто нес ему угрозу, случайно оказался честнейший и добрейший ученый, старый опытный микроэлектронщик Алексей Деденёв по кличке Дед.

Конечно мы никогда не узнаем, кто с кем договаривался, и какие бонусы Россия получила. Наверное получила, не могла же Москва прикрыть это направление чисто по дружбе. Тогда все разговоры были только про модернизацию, про рывок вперед и нанотехнологии, будь они неладны.

Ну и пошли по известному пути, который уже обкатали… Сначала на клонировании, потом на фаберах. Да, власти были очень напуганы. Черт знает, насколько опасны фаберы и открытый софт для них – подумаешь, взорвали Пентагон, тоже мне трагедия… А с репликаторами шутки плохи, они бы точно поставили мир вверх ногами.

Но как хотелось это увидеть, черт побери… Вот едет по земле машина и оставляет за собой готовое шоссе. Вот прикатили строители бочку, вывернули ее содержимое на кучу песка и щебня, воткнули пару проводов, свистнули – и вырос дом. Вот привезли на городскую свалку контейнер – и давай из мусора штамповать компьютеры. Или стиральные машины. Или чайники. Да что угодно.

А у нас в медицине? Ставишь в операционной ящик, и из него лезет по твоему приказу любой инструмент, любой материал, уже стерильный. Чем плохо? Тем, что неестественно, невообразимо дешево? Ну придумайте, как это компенсировать!.. Тем, что людей трудно будет контролировать, и они натворят черт-те-чего? Ну сообразите, как держать их в рамках… Мечту-то не отнимайте! Все бы вам запрещать. Этого нельзя, того нельзя… Всего боимся, держимся за «стабильность», а у нас тут люди мрут, которых микробы Деда могли бы спасти.

То-то на нас дети с подозрением смотрят. Не любят дети тех, кто слишком боязлив. Чуют, что дело нечисто…

А услыхал бы Лешка, в чем я сам участвовал… Он, разумеется, помнит, что его отец работал в Нанотехе. Но думает, я там в санчасти прозябал. И ведь не расскажешь: будут только новые вопросы, на которые я не смогу отвечать.

Сколько всего я хотел бы забыть, подумать страшно…

– Пап! Ты там заснул, что ли, на рабочем месте?

Отец стоял у окна в своем кабинете, крупный сильный человек в белом халате, и глядел на город. Очень медленно и глухо, будто на него свалилась неподъемная тяжесть, он сказал:

– Все было решено восемь лет назад. Ничего не исправишь, дружище. Ты не переживай. Дед успел сделать очень много.

– Да, конечно… – отозвался Леха несколько подавленно. – Я тебя расстроил, пап, я же слышу. Извини.

– Ерунда. Просто… Всякое разное вспомнилось.

– Ну ладно, извини еще раз. Пока!

Отец дал отбой и крепко сжал трубку в кулаке. Поглядел на телефон и сказал то, чем стило бы завершить разговор.

– Ты и подумать не можешь, как много он успел.

И снова уставился в окно.

Глава 5

восемью годами раньше

Когда больница становится твоим вторым домом, ты понимаешь, что тут можно жить, а значит – можно все. Здесь ездят верхом на каталках, устраивают дурацкие розыгрыши, влюбляются, ссорятся, выпивают после смены и даже иногда лечатся. Совсем изредка прямо тут, на работе, врачи умирают.

Неверно думать, будто медики «привыкают к смерти». Они перестают бояться ее. Смерть для них – не экзистенциальное зло, а враг, с которым можно и нужно бороться. Их профессия – не давать людям умирать раньше времени. А еще врачи лучше всех остальных знают, насколько смерть отвратительна.

Виктор Васильев, терапевт, был не из тех, у кого пациенты, что называется, «на руках» гибнут: специальность, в общем, не располагает, не экстремальная она. Даже у психологов иногда клиентура в окна прыгает – терапевт после такого выкрутаса сам бы к психологу побежал.

Сейчас Васильев стоял, глядя пустыми глазами в стеклянную стену палаты, где умирал его ребенок, и вспоминал: а кого он потерял из тех, кого диагностировал и потом «сопровождал»? Ну, был один дедушка-хроник, кардиологический, но Виктор его не упустил, все сделал как надо, приди больной на обследование раньше, прожил бы потом не два года, а все десять. А без Виктора и год не протянул бы. И бабушка еще одна, тоже хроническая, и тоже сердечница, неоперабельная уже, и снова вины его нет, хоть немного, но помог.

Люди приходят слишком поздно. Всегда слишком поздно. Но одних мы еще можем вытянуть, других – нет. А проблема зовется единственным нерусским словом: мониторинг. Дайте нам тотальный мониторинг, и люди перестанут опаздывать к врачу. Врач сам позвонит и скажет: ну-ка, зайдите ко мне на минуточку.

И не даст тебе, бедолаге, помереть раньше времени.

Поэтому когда на горизонте возник Деденёв со своими гениальными микроботами и поманил за собой, Виктор пошел к нему не раздумывая. Деду не интересен был простой терапевт, хоть и загоревшийся идеей, он сказал: доучишься, тогда приходи, я тебя запомнил. Васильеву было уже под тридцать, на свой страх и риск он снова взялся за учебу, ночей не спал, как в молодые годы, получил-таки вторую специальность, врача-кибернетика, и с двумя уже дипломами явился в институт на окраине города. Институт стал гораздо красивее и сменил вывеску. А директор был все тот же: худое костистое лицо, ехидный прищур. Седые усы до подбородка, которые Деденёв отпустил после смерти жены, делали его похожим на отставного пирата. Человека с такой внешностью легко принять за провинциального хитрована, уверенного, будто самый умный. На этом многие попадались: к тому моменту, когда становилось ясно, что Дед не склонен хитрить, и действительно умен, он успевал добиться от вас всего, что ему нужно.

«Вот и ты! – обрадовался директор, словно пары лет не прошло, а пара дней только. – Очень вовремя, приступай».

«Экспериментальная клиника» оказалась крошечным стационаром, но у Деда все было такое: маленькое да удаленькое. Небольшая комната, набитая сверкающим железом, гордо именовалась «микрофабрикой», а на показуху вообще «нанофабрикой». Цокольный этаж – «промзона», три специалиста – лаборатория, пятеро уже сектор. Поначалу много было только охраны и денег. Еще менеджеров от науки, мастеров «толкать процесс» и красиво нести бред по зомбоящику, крутилось вокруг Деда немало, но этих он быстро заставил перекусать друг друга, выпестовал самого зубастого и назначил исполнительным директором.

И стало, в общем, очень интересно, и было время больших надежд. Слово «нанотехнологии» звучало в эфире по десять раз на дню, от него уже всех тошнило, при этом никто в стране не понимал толком, что такое «наноробот». За исключением Деда и узкой группы научников. И, конечно, Мишка, Михалборисыч, тот самый зубастый исполнительный директор, выросший со временем до первого заместителя – он тоже понимал в микробах, хоть и разливался про фантастических «нанороботов» соловьем на каждом шагу, от забора Нанотеха до самого Кремля. А Дед реально знал, что за зверь микроб, и реально хотел его построить. Сначала бота-диагноста, потом доставщика лекарств, затем чистильщика, и наконец, создать бота не простого, а золотого – универсального микроврача. Позже Дед проговорился, что не будь он уверен в успехе, и не рискни озвучить такую сильную идею, ему не дали бы ни гроша.

Потому что деньги тогда рвали на себя все, кто мог произнести слово «нанотехнология» без запинки. И пока не ошарашишь московских бюрократов презентацией, доступной их убогому пониманию, то есть, похожей на картинку из фантастического кино, – фиг тебе, а не деньги. Да, у института было сильное конкурентное преимущество: Дед жизнь положил на микромеханизмы, и институт всегда пахал именно в этом направлении, закапываясь все глубже, вплотную подойдя к пресловутому наноуровню безо всяких специальных госпрограмм и нацпроектов. Только это ничего не значило. Все решали личные связи и наглый пиар.