Хроники Ворона
Книга первая
Илья Юдачёв

Иллюстратор Ксенон

© Илья Юдачёв, 2024

© Ксенон, иллюстрации, 2024

ISBN 978-5-0050-3220-1 (т. 1)

ISBN 978-5-0050-3221-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ТО, ЧТО ДОЛЖНО

Над городом предостерегающе нависли тучи, но это его нисколько не волновало: он парил над Трезной, подобно крохотному осколку грозового облака, самого черного, какое только можно представить. Или, что более верно, подобно демону, жадному и цепкому. Ищущему ослабшего духом человека, жертву, к чьему горю можно присосаться. В каком-то смысле так оно и было.

Облетев центральные улицы и не найдя там ничего, а точнее – никого, стоящего внимания, он, взбивая крыльями воздух и дождь, устремился дальше: в окраины, в рабочие кварталы замызганного городишки.

В какой-то момент он осознал, что набрал слишком большую высоту и уже не может ни разглядеть людей, ни услышать их голосов. Поняв это, бросился вниз, как выпущенная стрела, – нацелено и бесповоротно. Он соревновался в скорости с холодными каплями, падающими с неба, и, кажется, опережал их.

Сегодня он выбрал своей целью этот город. Сегодня чья-то горькая отповедь будет выслушана и передана хозяевам. А на чьей-то жестокой, тёмной душе будет поставлена печать.

Печать смерти.

***

Анжелика оперла ладони на ветхие и намокшие перила своего крохотного балкона, после чего взглянула на горизонт. В её глазах отразилось бесконечно-серое полотно далеких туч, медленно и печально рисующих на небе абстрактные картины былого и грядущего. И плачущих в точности как их собратья, что возвышались сейчас над головой Анжелики, её домом и всей жизнью.

Рядом с правой ладонью внезапно что-то упало. Анжелика вздрогнула и обернулась на звук. И тот, оказалось, знаменовал не падение, а приземление: ворон, деловито потоптавшись на перилах, пронзил хозяйку дома взглядом черных, словно затмение, глаз.

Анжелика любила живность, разбиралась в ней лучше многих, и поэтому ей не составило труда догадаться, что перед ней не обычный чернокрылый падальщик, коих летает полным-полно в центральной полосе, а куда более редкий и даже вымирающий, по мнению многих ученых мужей, афрейский ворон – полумифическая птица и персонаж многочисленных суеверий. Редкий гость с горы Афрей, что на севере, зачем-то явился сюда, к несчастной женщине, и полностью завладел ее вниманием.

Он был почти таким же, каким однажды воображение некогда юной Анжелики, отзывчивое на изрекаемые взрослыми сказки и легенды, нарисовало и бережно сохранило его в потайных комнатах разума. К слову, вполне здравомыслящий и даже слывший мудрым старик, что рассказал маленькой Анжелике связанную с этим вороном легенду, сильно оскорбился, когда она ему не поверила, хоть и сильно испугалась.

Почему оскорбился старик – она не знала до сих пор. Но будто нащупывая глазами разгадку детской тайны, всё внимательнее вглядывалась ими в крылатого хищника, отвлекшись от переживаний последних дней.

– Взгляд у тебя такой умный, словно не птичий вовсе. Ты ждешь от меня чего-то, так ведь? Чего именно?

Вдруг Анжелика почувствовала, что ее дергают за рукав.

– Матушка, а папа точно скоро вернется? – обратился к ней ее сын, Мартин, прерывая тем самым размышления о птичках и возвращая в горькую реальность.

– Да, сынок. Скоро, – солгала она о своем муже.

Мартин не заметил, как голос матери дрогнул на этих словах, и продолжил:

– К моему дню рождения?

– Я думаю, чуть позже, мой хороший.

– Я волнуюсь за него. С ним точно ничего не случилось?

Анжелика не смогла ответить сразу, пыталась сдержать требующий выхода плач. И он комом встал в горле.

– Мама?

Она заглянула мальчику в глаза – голубые и ясные, как безоблачное небо, в которое люди обычно устремляют свои чаяния и мечты, когда молятся. Только у ребенка, самого чистого и невинного существа на планете, глаза могут быть такими.

Анжелика знала, что ложь во благо все равно остается ложью. Знала, что рано или поздно тяжелый разговор с сыном должен будет состояться. Но только не сегодня, решила она.

«Будь я проклята, если из его глаз прольется хотя бы одна слезинка».

– Не волнуйся, сын, – она изобразила предельную беспечность, на какую только была способна. – А теперь беги на кухню, сейчас будем ужинать.

Мартин послушался. Глядя ему вслед, Анжелика заметила – он подрос. Подрос – значит, повзрослел, повзрослел – значит, стал чуть сильнее, чуть умнее и чуть более чутким, чем был. Чуть более чутким…

Пугающая мысль пронзила её сознание: Мартин скоро станет настолько взрослым, что ему и не понадобится никаких разговоров, чтобы распознать ложь в ее словах. И тогда открывшаяся истина породит горе в его молодой душе. Вместе с горем появится обида, а затем взрастет и ненависть.

Мартин будет ненавидеть ее за многократно произнесенную ложь, и это станет еще одной каплей боли на и без того исстрадавшейся душе Анжелики. И все же она тянула с тяжелым разговором, будучи слишком для него слабой.

Уверившись, что сын ее не услышит, она разрыдалась, закрыв лицо руками.

А ворон не улетал. Проплакав несколько минут, Анжелика обнаружила его по-прежнему сидящим на перилах балкона. Дерзкое вмешательство в тайну её боли разозлило женщину:

– Брысь отсюда, пернатая дрянь! – выпалила она сквозь плач и махнула рукой в сторону ворона, пытаясь его спугнуть. Но тот оказался упрямым и даже не думал улетать. Он лишь потоптался немного, сместившись при этом едва ли больше, чем на дюйм, и уставился на Анжелику черным жемчугом своих глаз.

Многое ощутила Анжелика в том взгляде: в нем была и сила, и магнетизм, и щекочущая любопытство тайна, и даже вкрадчивое понимание священнослужителя. А ещё – обещание…

«Наверное, я схожу с ума».

Она попыталась отвести взор, но не смогла: притяжение вороньих глаз было всеподавляющим, и Анжелике вдруг стало казаться, что она смотрит и не в глаза вовсе, а в отзывающиеся эхом черные бездны.

Но страха не было. Неведомо как Анжелика чувствовала: птица ее понимает. Ощущает ее отчаяние, ее боль и ее ненависть.

В легендах об афрейских воронах говорилось, что они неспроста склонны слушать людскую болтовню: желание, высказанное им, якобы, обязательно сбудется. С оговоркой, однако, на принципиальные условия: оно должно быть о мести. О смерти. Оно обязано быть наполненным злобой и горечью несправедливо обиженного, ибо ворон принимает желания только от тех, кого сильные мира во все времена предпочитали загонять в угол, пережевывать, выплевывать и топтать. Таковой являлась и Анжелика.

Сторонники здравого смысла скажут: «брехня». А суеверные отмахнутся от них и продолжат искать в обросших легендами птицах последнюю надежду на заслуженное возмездие. Искать и просить. Молиться воронам с горы Афрей как ожившим идолам.

Как раз такая мольба и норовила сорваться с языка Анжелики, на что у женщины была веская причина. Имя ей – барон Дункан ван Рерих. Мэр города Трезна и управитель местных земель, в чьём дворце Анжелика работал служанкой. Венец дворянского благородства, как он сам себя называл.

Душегуб, сломавший не одну человеческую судьбу.

Того, чью судьбу оплакивала именно Анжелика, звали Хуго. Жители Трезны знали этого человека как вполне толкового кузнеца, для маленького Мартина он был заботливым и, когда это нужно, строгим отцом, а для самой Анжелики – любящим и отчаянно любимым ею в ответ мужем.

Его арестовали под вполне благочестивым предлогом: виновен в неуплате ремесленного налога. С приходом к власти, барон Дункан ван Рерих в приоритетном порядке занялся вопросом обирания вверенного ему населения, что в первую очередь коснулось ремесленников, коих в городе было избыточное количество (особенно – кузнецов). Налоги для них были подняты кратно, и на плаву теперь оставались лишь сильнейшие.

Виновен – получи, казалось бы. Поначалу и Анжелика кое-как смирялась с таким мнением. Пройдет всего лишь год, и Хуго вернется, после чего все обязательно наладится и будет как раньше: он, она и их маленький сын Мартин. Общие заботы и общие радости – обычная жизнь пусть не богатой, но очень дружной семьи. Они будут работать больше и усердней, чтобы справляться с уплатой налогов, и все будет хорошо. Когда Хуго вернется.

Но Хуго не вернулся.

«Он сбежал», – равнодушно сообщили ей как-то стражники, не догадываясь, что тщательно скрываемое бароном уже обнажено перед ней.

Напрасно барон разговаривал громче, чем требует его тайна. Напрасно он не учел, что каждое утро в его дворце наводит чистоту служанка по имени Анжелика. Напрасно он не задумывался над тем, какой у нее может быть прекрасный слух.

***

То утро поначалу ничем не отличалось от всех предыдущих, она приступила к своей работе так же рано, как и всегда.

На часах едва стукнуло четыре, а Анжелика уже вовсю носилась по коридорам с тряпкой и веником. Она всегда делала уборку затемно, так как резиденция Дункана была огромной, с большим количеством комнат, которые к первым лучам солнца должны быть чистыми. К тому же, сделав уборку быстро, Анжелика получала возможность реже попадаться достопочтенному мэру на глаза днем и не слышать в свой адрес похотливые реплики этого толстого и извращенного представителя рода ван Рерихов.

Когда Анжелика проходила мимо обеденного зала, она услышала доносившиеся из него голоса двух мужчин. Они принадлежали начальнику местного дознания, Линару Соренсену и собственно барону. По какой-то причине эти двое решили позавтракать раньше, чем полагается уважающим себя высокопоставленным персонам, и это было подозрительно.

В лучшие времена она просто прошла бы мимо, ведь ее работа – собирать пыль на подоконниках, а не сплетни господ. В худшие же времена интуиция порой обостряется, и Анжелика словно нутром почувствовала, что разговор мэра и начальника дознания каким-то образом связан с ее арестованным мужем.

И ее сердце едва не остановилось, когда она поняла, что не ошиблась.

Дункан сидел на стуле, своей величиной напоминавшем скорее трон, во главе огромного стола, выполненного из черного дерева, а по правую руку от него, на стуле куда более скромном, уселся начальник дознания Трезны Линар Соренсен. Оба они были с ног до головы грязными, словно только что вернулись с пешей прогулки. Довольно странное занятие для четырех утра, особенно учитывая слякоть, в которой утопали улицы после минувшего ливня.

Больше в столовой никого не было.

Дункан отхлебнул вина из большого, украшенного изумрудами кубка, пролив часть темно-красной жидкости себе на бороду, после чего руками поднял с подноса свиное ребрышко с сочным и жирным куском мяса на нем. Барон откусил здоровенный кусок, абсолютно не оставив свободного места в полости своего рта, и принялся жевать. Своими манерами градоначальник напоминал скорее крестьянина, чем дворянина, но, несмотря на это, считал себя достойнейшим представителем знати. Внешность же барона полностью гармонировала с его сутью лентяя и обжоры: большой, упитанный и бородатый, с массивными, но мягкими ладонями на толстых запястьях.

Одетый в алую мантию барон Дункан облизал жирные после ребрышек пальцы и заговорил своим трубным басом с Линаром Соренсеном:

– Ответь-ка мне на один простой вопрос, Линар, – в голосе звучал укор.

– Я весь внимание, мой господин, – учтиво произнес худощавый и изрядно полысевший начальник дознания, хитрые глаза которого напоминали две маленькие точки.

– Я, по-твоему, жадный человек?

– Вы платите мне более чем достаточно, барон. Даже в собственных мыслях я не посмею упрекнуть вас в жадности.

– Тогда какого черта ты исполняешь свои обязанности из рук вон плохо? Может быть, ты хочешь кормить свою жену и многочисленных детей, которых вы плодите с ней быстрее саранчи, на одно лишь жалование?! – заорал мэр города.

– Я… нет… конечно, я не хочу.

– Тогда будь добр, объясни мне, какого, мать твою дьявола, мы доставили этому прохвосту Элаясу всего пять! Пять вшивых заключенных!

Линар дрожащей от волнения рукой вытер вспотевшую лысину рукавом камзола и принялся за объяснения:

– Аресты в городе продолжаются, барон, но моей службе все труднее становится выявлять лиц, уклоняющихся от налогов. Все из кожи вон лезут, чтобы их заплатить, либо просто прекращают торговлю. Люди замечают, что арестованные все реже возвращаются домой. Скоро народ перестанет верить нашим рассказам о побегах, самоубийствах и скоропостижных кончинах, что чревато волнениями и потенциально – бунтом. Как начальник дознания я просто обязан учитывать возможные последствия и соблюдать тонкую грань между выгодой и катастрофой.

– Сборище тупых неорганизованных голодранцев – это не королевская гвардия, нечего их боятся! К тому же, я точно знаю, что в городе достаточно стражи, для принятия радикальных мер в случае эксцесса. А поэтому слушай меня внимательно, трусливая ищейка: Трезна перенаселена, и с этим надлежит бороться. Поэтому я настоятельно, слышишь меня, настоятельно рекомендую тебе к следующей встрече с Элаясом предоставить не меньше десяти заключенных! Не меньше десяти, ты понял?! И поверь мне, для твоей карьеры будет гораздо лучше, если ты всё же выйдешь за рамки этой цифры.

– Я понял, мой господин. Сделаю все, чтобы вы остались довольны.

– Да уж, будь добр. И еще одно, чуть не забыл: постарайся, чтобы впредь среди заключенных было как можно меньше коренных жителей города. Как мудрый правитель, я все-таки должен проявлять к ним некоторую заботу. Заполняй тюрьмы любым кочующим сбродом: эльфами, гномами, северянами с Пепельных Островов, но только в крайнем случае – коренными жителями.

– Понял, мой господин.

– Это хорошо, что ты понял. А то всякий раз, как мы встречаемся с Элаясом, я вижу среди арестантов знакомую рожу. Взять хотя бы сегодня. Как там зовут этого кузнеца, мужа одной из моих служанок, Анжелики?

– Хуго, мой господин.

– Да, точно, Хуго.

Дункан сделал глоток вина и после некоторой паузы продолжил:

– Хорошая баба, знаешь ли, эта Анжелика. Мне ее даже немного жалко. И утешить-то некому теперь ее будет. Муженька-то своего она уж точно теперь не увидит. Ну ничего, найдет себе другого такого же Хьюго, хе-хе.

– Хуго, мой господин.

– Ну да, Хуго, кого ж еще.

***

Элаяс Лисий Хвост, известный на всю округу разбойник, по слухам, занимался поставкой рабов в южные королевства. Теперь Анжелика знала, откуда он этих рабов берет, что ситуацию ее, впрочем, только усугубляло – мужа как не было, так и нет, но сердце теперь разрывается от осознания мук и тоски, которые он испытает перед неминуемой или уже наступившей смертью. Как ей теперь растить сына? Какую убедительную ложь придумать для него? И лгать ли вообще?

Тем временем, возле ее дома развернулась сцена, точь-в-точь копирующая ту, в которой не так давно она вынужденно участвовала вместе со своим мужем. Часть действующих лиц при этом осталась той же – неумолимая местная стража. Анжелику же и Хуго заменили соседи.

– Ну войдите в положение, господа стражники, нету у нас ста пятидесяти талеров, ну нет! Я смог заработать только сто десять, работая при этом день и ночь! Смилуйтесь, прошу вас. Возьмите пока то, что я успел заработать, а в следующем месяце я отдам больше. Отдам и положенные сто пятьдесят, и те сорок, которые задолжал.

– Я тебе еще раз повторяю! Не можем мы войти в твое положение! Служба у нас! А теперь собирайся и топай с нами!

– Смилуйтесь, благородные господа, видит Бог, не виноват я, что упал спрос на мои изделия! Не забирайте меня, прошу!

– Так, все, мне надоело! Глэм! Иствуд! Хватайте его и марш к дознавателю! – проорал старший из троицы стражников.

«Благородные господа», как выразился ремесленник, проворно повалили его на землю и быстрыми, отработанными движениями связали за спиной руки, после чего под отчаянные крики и плач супруги злостный неплательщик, едва ли не вор, был конвоирован в дом дознания.

Анжелика наблюдала за этим, и воспоминания о собственном горе накатили на нее с новой силой, а в глазах опять появился блеск. Но уже не слезы.

То были огоньки злобы, пусть и бессильной пока что.

Она снова посмотрела в глаза ворону, и от этого ей вдруг стало немного легче. По телу растеклось тепло странной, неведомой уверенности, и Анжелика ощутила нечто доселе чуждое – ей начало казаться, будто она способна на что-то повлиять. Способна, если и не вернуть отнятое, то хотя бы забрать что-то взамен…

Что-то вполне конкретное и равноценное потере.

Женщине вспомнился голос старика, рассказавшего ей в детстве мрачную и удивительную легенду, напугавшую впечатлительного ребенка настолько, что выдержки из нее отпечатались в юной памяти дословно, сохранились в первозданном виде до самой зрелости и теперь дождались своего часа.

«Они придут. Только позови их. Проси о мести, если слаб. Проси, если можешь дать что-то взамен, и каждый получит по заслугам. Они неизбежны. Они неотвратимы. Они сделают то, что должно. Верь».

И Анжелика поверила. И Анжелика начала просить.

Какой-то любопытный прохожий, засмотревшийся на дом служанки, вполне оправдано счел безумным тот факт, что она с самым серьезным видом, будто человеку, объясняет что-то севшей на перила балкона неказистой черной птице. Но слов, к сожалению, было не разобрать.

– Вот дура, – шепнул зевака себе под нос.

Афрейский ворон резко взмыл вверх, через минуту став небольшим черным пятном, летящим куда-то на север, еще через несколько минут – черной точкой на горизонте, а затем и вовсе исчезнув из виду. Анжелика провожала его взглядом.

И во взгляде этом было сияние заостренной стали.

***

Прошел ровно месяц с момента последней встречи Дункана ван Рериха с работорговцами, на которой он выдал Элаясу Лисьему Хвосту «всего пять» своих заключенных, среди которых был и муж Анжелики.

На улице темнело. Дункан сидел на лавочке в своем саду и уплетал яблоки, размышляя над тем, как хорошо, но утомительно быть мэром Трезны. Его душу переполняла гордость за предоставленную честь управлять целым городом, а также удовлетворение от осознания того, какие сочные плоды ему приносит столь непосильный труд.

«Какой странный вкус сегодня у яблок».

Барон швырнул огрызок в кусты и закрыл глаза, вдыхая наполненный жизнью весенний воздух.

«Так бы и не уходил из этого сада. Никогда».

Но Дункана ждали дела. Вернее – досуг. Он очень хотел почитать подаренный ему недавно одним из дворян роман модного писателя Генри Шувеля, а после, дабы организовать себе постельные утехи, отправить начальника дознания Линара Соренсена за несколькими наиболее красивыми эльфийками, странные аресты которых в последнее время набрали чудовищные обороты.

«Так. Кролика фаршировать я повару приказал. За Линаром пошлю позже. На завтра дел у меня немного, значит, могу поспать подольше. Пойду, почитаю немного».

Зная барона, трудно было поверить, что книги являются его слабостью. Он поднялся с лавочки и направился во дворец.

***

Одетый в черный плащ высокий мужчина с капюшоном на голове бесшумно, словно крадущийся кот, повернул в огромный коридор и направился в сторону лестницы, как вдруг путь ему перегородил усатый маленький господин в поварской одежде, несший в руках поднос с кроликом.

– Кто вы? – испуганно вытаращил глаза повар.

Мужчина в плаще явно был здесь непрошеным гостем. Он молниеносным и незаметным для повара движением достал из потайного кармана тонкую цепочку из какого-то темного металла, на которой был закреплен амулет в виде двух пересеченных крест-накрест черных крыльев. Взяв цепочку в руку, незнакомец пристально посмотрел на кулинара колдовски-зелеными глазами и начал слева направо, подобно маятнику, раскачивать амулет прямо перед лицом повара. При этом он произнес:

– Я новая служанка, – голос звучал низко и магнетически, но едва ли его тембр можно было назвать красивым.

Повар следил за движением амулета, что, казалось, гипнотизировало его. Он отозвался не сразу:

– Да… новая служанка, – и с пустым взглядом пошел прочь от странного человека.

Одетый в черное незнакомец беспрепятственно поднялся по лестнице на второй этаж и оказался возле громадной двери. Тихонько дернул ручку – не заперто. Проскользнул в образовавшийся проход и оказался внутри кабинета. Затем медленно, оставаясь беззвучным черным пятном, подошел к окну, которое, как ему было известно, выходило в сад. На улице уже совсем смеркалось, вместе с чем, свет покинул и комнату.

«Идет».

Загадочный пришелец в капюшоне отошел от окна и встал в углу около входной двери так, чтобы вошедшему в кабинет человеку невозможно было его увидеть. Скрестив руки на груди, он с равнодушным видом замер в уже абсолютно темном помещении и начал его разглядывать. Глаза быстро привыкли к темноте, и вскоре незнакомец убедился, что находится в воистину достойном дворянина кабинете: вся мебель была выполнена из темного дерева, включая кресло, огромный стол, посередине которого лежала, словно дожидаясь прочтения, книга, и полностью забитые различной литературой шкафы, что стояли слева от входной двери. Справа же от входа, на стене, висели различные образцы холодного оружия: мечи, кинжалы, сабли. Даже для секиры нашлось там место. Однако трудно было определить, готово ли все это к применению в бою, или же орудия выполняют всего лишь функцию украшений.

Слившийся с тьмой незваный гость услышал доносившиеся с лестницы звуки тяжелых шагов.

В кабинет, как-то уж слишком тихо подкашливая, неспешным шагом вошел грузный бородатый мужчина в алой мантии. Не заметив незнакомца, он прошел к столу, сел в кресло, после чего зажег свечи и открыл первую страницу лежавшего перед ним романа популярного писателя Генри Шувеля под безвкусным названием «Месть угнетенного».

Вдруг мужчина в алой мантии услышал низкий голос:

– Здравствуй, Дункан.

Подняв глаза, барон от удивления и легкого испуга раскрыл рот, но почему-то не смог вымолвить ни слова, что усилило его страх.

– Яблочки вкусные были, барон?

Мэр Трезны всмотрелся в тот угол кабинета, со стороны которого доносились обращенные к нему слова, и от увиденного его словно заморозило. Там, в темноте, как будто не укрывшись в ней, а являясь ее источником, стоял не то человек в плаще, не то крылатый демон: разобраться в этом Дункану было проблематично – страх умножал в его глазах потустороннюю ауру мрачной фигуры.

Вдруг он заметил, что на поясе незнакомца закреплены длинные ножны, и понял: тот все-таки является человеком. Но это знание не утешило мэра, а только заставило сердце его биться чаще, а лицо – мгновенно побелеть.

Градоначальник беззвучно зашевелил губами, тщетно пытаясь произнести хоть слово, а похожий на огромную хищную птицу мужчина продолжил:

– Молчишь. Как кролик, которого тебе фаршируют сейчас. Гроза ремесленников и служанок, – тон был спокойным, но жутким.

Теперь Дункан разглядел говорившего хорошенько. Воистину, лучше бы перед ним стоял демон: с ним у мэра Трезны имелся бы хоть какой-то шанс договориться. С тем же, кто завладел кабинетом, договориться было нельзя, как нельзя было от него и убежать.

Дункан, как и Анжелика, был знаком с преданиями о Воронах, но, в отличие от служанки никогда не считал их сказкой. И ему хватило мозгов догадаться, кто перед ним стоит.

Бледный, как молоко, барон сполз со стула и начал скрести стену в попытках подняться на ноги.

«Если они решили прийти за тобой, то ты обречен. Они будут стоять всего в трех футах от тебя, но ты заметишь их, когда будет уже поздно».

Дункану не суждено было прочесть «Месть угнетенного». Суждено лишь было попробовать ее на вкус.

– Я открою тебе, почему ты молчишь. Мои коллеги по цеху обычно начиняют пищу жертвы смертельными ядами. Я же использую вещества, которые парализуют лишь язык и голосовые связки. Люблю, когда человек перед смертью говорит не ртом, а глазами. В них скрыто большее…

Похожий на гигантского черного ворона человек сделал шаг вперед и извлек из ножен меч.

– Защищаться будешь, Дункан? Или сдохнешь на коленях?

Мэр Трезны, охваченный первобытным ужасом, все-таки поднялся и дрожащими руками попытался снять с прикрепленной к стене стойки меч, но вместо этого лишь неуклюже уронил его на пол. На этом, однако, его жалкие потуги не закончились: повторно упав на колени, Дункан начал ползать, стараясь ухватиться за рукоятку, что в итоге ему удалось. Затем, нервно дыша, он снова встал и кое-как принял боевую стойку.

Рослый незнакомец, слегка скривив рот в дьявольской улыбке, подскочил к барону с такой молниеносностью, что испуганный работорговец даже шевельнуться не успел. Первым стремительным ударом своего клинка он выбил слабо сжатый Дунканом меч. Вторым отрубил мэру города Трезна, барону из рода ван Рерихов, голову.

***

Анжелику мучила бессонница, когда ей показалось, что в дверь кто-то постучал. Она не поспешила ее открывать, так как приняла звук за игру своего воображения. Однако тихий стук повторился, все же заставив ее покинуть свою кровать. И она направилась ко входной двери, чтобы выяснить, кого к ней принесло в столь поздний час.

Открыв дверь, она увидела перед собой опасного на вид человека, одетого во все черное. Голова его почти полностью скрывалась под капюшоном, и лишь нижнюю часть лица можно было хоть как-то разглядеть: твердый, угловатый подбородок и слегка опущенные уголки рта, выдающие угрюмый нрав. Кожа незнакомца была бледной. Анжелика вздрогнула, испугавшись: новоявленный гость вселял страх.

Внезапно он заговорил. С едва уловимым северным акцентом. Разборчиво, но довольно тихо. Ровно настолько, чтобы его могла слышать только она:

– Дункан мертв, Анжелика.

Та застыла в изумлении и не смогла сразу найти слов, чтобы ответить загадочному гостю.

– Ворон передал послание. Я сделал то, что должно. Ваш муж отмщен, – продолжил низким голосом убийца.

Анжелика не могла поверить своим ушам. Но незнакомец, очевидно, не лгал, так как никто не мог слышать того, что она говорила птице на балконе.

– Спасибо… – растерянно вымолвила она. – Зайдите, а то нас заметят. Я… я сейчас.

Незнакомец вошел в дом в ожидании Анжелики, которая на время удалилась в другую комнату.

Через минуту она вернулась, сжимая в руке кинжал, по украшенной драгоценными камнями рукоятке которого можно было сделать вывод, что он очень дорогой.

– Как вас зовут? – спросила Анжелика.

– Зоран.

– Держите, мастер Зоран, вот то, что я обещала. Спасибо вам.

Зоран взял кинжал в руки, быстро окинул взглядом камни на рукоятке и, видимо уверившись, что они настоящие, спрятал оружие в одеждах.

– Он стоит больших денег. Продав его, вы предотвратили бы много своих проблем. Так почему же не сделали этого?

– Это семейная реликвия. Она была дорога мне… до того, как Хуго аресто… похитили. Да и не купил бы у меня его ни один торговец. Глядя на меня, никто не поверит, что я его не украла.

– Прощайте, Анжелика. – Зоран развернулся спиной к служанке, намереваясь уйти. Но едва он открыл дверь, рассчитывая сделать шаг на улицу, как Анжелика заговорила снова. Зоран этого ожидал.

«Только не это».

– Зоран, постойте. Вы… для вас, кажется, нет ничего невозможного. Помогите мне еще раз, прошу. Найдите моего мужа. Живого или мертвого. Я добуду деньги. Не знаю как, но добуду. Я заплачу вам столько, сколько будет нужно.

– Я не занимаюсь подобными вещами, – отрезал он, не оборачиваясь.

Воссоединять семьи – не его работа. Как бы ему ни хотелось, чтобы было иначе.

Зоран вышел из дома Анжелики, оставив лишившуюся последней надежды женщину наедине с пустошью, которая синим пламенем выжжена на ее душе. С пустошью, на которой, если и взрастет хотя бы что-то, то не скоро и едва ли обильно.

Через несколько минут он скрылся в темных переулках рабочего квартала Трезны. А через полчаса его уже вовсе не было в освобожденном от власти работорговца городе.

Наемный убийца знал, что он показался несчастной служанке бессердечным, холодным чудовищем и, как всегда в таких случаях, испытывал из-за этого горечь.

Ведь быть и казаться – это никогда не одно и то же.

КРЕПОСТЬ

Находящееся на севере материка предгорье Афрея по праву считается одним из самых живописных мест в королевстве Ригерхейм. За несколько десятков миль до начала восхождения на саму гору перед взором забредшего в эти края путешественника предстают поражающие высотой деревьев сосновые и еловые леса, наполняющие легкие вступившего в них успокаивающим ароматом хвои, бесчисленные озера, гладь каждого из которых своей девственной чистотой напоминает слезы богов, а также бурные реки, ритмичным течением от одного крутого порога к другому заставляющие думать, что у этого места есть сердце, венами для которого они являются.

Флора этой части страны поражает своим изобилием: леса полны различного вида кустарников, на болотах растут лишайники и мхи, а для того, чтобы сосчитать все видовое многообразие ягод, человеку не хватит пальцев обеих рук и ног. Здесь с одинаковым успехом растут красная и черная смородина, черника, земляника, брусника, клюква и, конечно же, кисло-сладкая принцесса болот – морошка.

Но все свое несравненное очарование природа этих мест открывает лишь дважды в сутки: на рассвете и на закате. В эти часы игра солнца на глади здешних озер создает невероятное буйство красок, отчего все вокруг начинает казаться сказочным и даже сюрреалистичным.

При этом любителю живописи редко доводится увидеть в музеях или приобрести на аукционах картины с пейзажами предгорья Афрея. Их попросту очень мало, потому что редкий художник осмеливается приходить сюда, чтобы увидеть воочию и перенести здешние красоты на полотно. Ибо в этом краю путника на каждом шагу поджидает смерть.

И лишь на малую долю причиной агрессивной нелюдимости этого края стал тот факт, что сама природа позаботилась о своем покое от наблюдателей бесчисленным множеством опасных зверей: от хитрых лисиц и свирепых рысей до умных волков и могучих медведей.

Основная причина является куда менее прозаичной: предгорье Афрея – территория древней магии. Беспечному путнику данный факт сулит в лучшем случае смерть от голода и истощения, ведь, ступив сюда, в кажущийся таким безопасным хвойный лес, и пройдя достаточно глубоко, он, околдованный, уже никогда не сможет найти из него выход. В худшем же случае он умрет от остановки сердца, так как местная магия насылает на путешественников чудовищные, ужасающие галлюцинации. А существует она здесь лишь потому, что обывателям нельзя знать некоторые вещи достоверно.

Им нельзя знать достоверно, что на горе Афрей, сросшись с ее серыми склонами, будто вековечная часть ландшафта, расположилась крепость, название которой на древнем языке звучит как Кун Руммун.

Скала Воронов.

Место, где учат убивать.

***

– На! Получай, слабак! – прокричал крепкий розовощекий мальчишка лет одиннадцати на вид, после чего в победном жесте поднял над головой деревянный тренировочный меч. Похожее на поросячье лицо юного фехтовальщика при этом озарила довольная улыбка.

Его оппоненту – другому мальчику, черноволосому и выглядевшему на несколько лет моложе, крепко от него досталось. Все его детское тело было покрыто синяками и ссадинами, а мгновение назад он пропустил мощнейший удар деревянным мечом в область печени. Теперь он, согнувшись, лежал на полу, держался за правый бок и, подобно выброшенной на берег рыбе, пытался поймать ртом воздух.

Дети бывают жестоки.

– Слабак! Слабак! Слабак! – свиноподобный мальчуган начал сопровождать каждое слово пинком по поверженному и не способному защищаться противнику.

Но он недолго глумился; от неожиданного удара по затылку ему показалось, что глаза лишь чудом не вылетели из орбит.

– Ай! – мальчик обернулся.

Перед ним стоял ровесник, но куда более высокий и мускулистый. Он заговорил:

– Магистр запретил нам драться без его присмотра.

Свиноподобный посмотрел на него со смесью страха и восхищения. Он явно был из той породы детворы, что признают лишь силу.

– Конрат, мы же просто играем! Зоран, ну скажи!

Лежащий на полу мальчик что-то прохрипел, а заступившийся за него здоровяк ответил свиноподобному:

– Ты врешь. Вы не играете. Ты просто задираешь его, потому что он младше и слабее.

– Неправда! Мы играем! Я не вру, Конрат! – оправдывался задира.

– Тогда давай я с тобой поиграю, Бирг!

Конрат ударил Бирга кулаком по лицу, и тот лишь чудом удержал равновесие и не упал. Одной рукой он схватился за нос, из которого уже текла кровь, а другую, трясущуюся от страха, но все же продолжавшую сжимать рукоять деревянного меча, выставил вперед, в надежде не подпустить к себе Конрата. И попятился.

– Конрат, не надо! Отстань!

– Я играю!

Конрат рывком попытался сократить дистанцию до позволяющей навязать рукопашный бой, но Бирг отскочил и снова выставил меч вперед.

– Я больше не буду! Отстань!

Вдруг в зале для тренировок раздался громовой голос:

– Это что тут, черт подери, происходит?! Тупая мелюзга! Вы что, совсем страх потеряли?!

Кровь в жилах ребят застыла. Они мигом прекратили свои детские разборки, а Зоран попытался подняться, хоть это и было адски тяжело. Но когда в помещение входил магистр, все те, кто почему-то лежит или сидит, обязаны были встать.

Это был одетый в черное, высокий, седой и жилистый мужчина, с короткой стрижкой и обезображенным шрамами лицом. Скрестив руки за спиной, он подошел вплотную к уже выстроившимся в шеренгу драчунам. Его движения были легкими и угрожающими, в них ощущалась сила, уверенность и отвага. Разгневанно посмотрев на своих учеников, наставник снова заговорил, делая ударение на каждом слове:

– Что тут творится?! – голос разъяренного медведя, не иначе.

Мальчики переглянулись. Бирг выглядел напуганным. Страх Зорана, напротив, улетучился, уступив место угрюмости. Конрат же, сверля Бирга глазами, выглядел откровенно злым.

– Мы оттачивали фехтование, магистр Андерс, – произнес Конрат настолько виновато, насколько мог.

– Фехтование? Да еще и оттачивали? Да вы едва меч держать научились, фехтовальщики чертовы! Что я вам строго-настрого запретил?! Не смейте, не смейте фехтовать без меня! Вы только ошибки закрепите!

Воспитанники пристыженно склонили головы.

– Простите, магистр Андерс, – почти хором произнесли они.

– Видимо, вам мало шести часов тренировок в день. Отлично. Выносливые, значит. Ну-ну. В наказание всю сегодняшнюю ночь вы вместо сна будете бегать по полосе препятствий. Начиная с этой минуты. Бегом марш на полосу!

И они побежали. Зоран едва успевал за Конратом, который, похоже, не сильно ускорялся, а Бирг, не желая опять ловить на себе гневные взгляды последнего, оторвался от своих товарищей по наказанию.

– Конрат, – произнес Зоран с одышкой.

– Что?

– Спасибо.

Конрат в ответ кивнул и слегка улыбнулся. В те времена он приходился Зорану самым близким другом. В те времена он казался Зорану хорошим человеком по меркам их ордена. Но казаться и быть – это никогда не одно и то же.

С тех пор многое изменилось.

***

Облокотившись на огромные каменные перила и вглядываясь вдаль в ожидании заката, на чрезвычайно просторном балконе крепости одиноко стоял мужчина тридцати с небольшим лет, с длинными черными волосами. Он являл собой значительно выше среднего роста человека, атлетически сложенного, с узкой талией, широкими плечами и весьма, даже немного чересчур, мускулистого. Он был одет в черный кожаный дублет и черные узкие штаны, заправленные в высокие, опять же черные, сапоги. Контуры лица его были резкими и грубыми, однако в них присутствовало некое северное благородство. Взгляд зеленых глаз был задумчивым и жестким, но при этом слегка печальным.

Он повернул голову, когда чья-то небольшая крепкая ладонь легла ему на плечо. Это оказался Креспий. Самый младший из Ордена. И тот из братьев, в ком легче всего разглядывались остатки человечности.

– Красиво здесь, – начал Креспий. Невысокий, легкий и подвижный парень, он был одет примерно так же, как Зоран, к которому только что присоединился.

– Да уж, Афрей красив, – Зоран тяжело вздохнул. – Наверное, им можно было бы восхищаться бесконечно…

– Если не знать, сколько людей погубили его леса?

– Да.

Они некоторое время молчали, смотря на бесконечно прекрасные пейзажи северного Ригерхейма. Прервал молчание Зоран:

– Кто-то сейчас на контракте?

– Все здесь, в крепости. Наши птицы давно не приносили ничего стоящего. Твой контракт на мэра Трезны был последним.

– Я ушел за Дунканом почти два года назад и только сейчас вернулся. Хочешь сказать, за это время вороны не принесли совсем ничего?

– Братья говорят, что Ригерхейм с каждым днем все более скептичен. Наш Орден в сознании людей трансформируется из были в наивную притчу о справедливости. Да и сама справедливость, я слышал, становится для простого народа лишь мифом. Мало кто разговаривает теперь с птицами.

– Отрадно сознавать, что месть становится делом глубоко личным. Так и должно быть.

– Наверное. А где ты, кстати, пропадал так долго? Почему не возвращался?

– К барону было трудно подобраться, и планирование заняло много времени. А потом я решил немного отдохнуть от ароматов хвои.

– И где же ты отдыхал от них?

Зоран нахмурился, будто вспомнив что-то неприятное:

– В основном, в южных землях.

– А в Ланте был? Всю жизнь хотел там оказаться! Я слышал о ежегодном карнавале в этом городе. Говорят, что праздника более помпезного не сыскать во всем Ригерхейме! Ты побывал на нем?

– Да.

– И как?

– Помпезно, – угрюмо ответил Зоран.

Креспий почувствовал, что Зорану отчего-то не хочется говорить о Ланте.

– Конрат сегодня сказал, что контракты скоро снова появятся, – сменил он тему.

– Ну вот, а говоришь, Ригерхейм скептичен, и с птицами никто не разговаривает. Только откуда Конрату знать, что вскоре они непременно что-то принесут? Насколько я помню, он не пророк. Впрочем, не важно: он магистр, ему видней.

– Я давно не видел его таким радостным.

– Он всегда радуется новым контрактам, как-никак они у нас высокооплачиваемые.

Лицо Креспия сделалось грустным:

– А мне, если честно, не хотелось бы получить контракт.

– Я знаю, Креспий, знаю. Хотя, помнится, когда-то ты так и рвался в бой.

– Меня стала угнетать тщетность нашей миссии. Если раньше мне действительно казалось, что я могу сделать мир лучше, подарить ему некий баланс или, на худой конец, надежду на него, то теперь я понимаю, что навряд ли справлюсь с этим, потому что всех мерзавцев убить невозможно. Их неисчислимо много, как волн на море.

Зоран ухмыльнулся.

– Не поэтому, Креспий. Далеко не поэтому ты не сможешь сделать этот мир лучше.

– А почему тогда?

Зоран в течение нескольких секунд обдумывал ответ, после чего произнес:

– Что ты обычно делаешь, после того как выполнил контракт?

– Иду за платой к нанимателю.

– А что ты делаешь, когда получил плату?

– Иду в бордель.

Зоран рассмеялся.

– Ну хорошо. А что ты делаешь после того, как обошел все бордели, таверны и казино в городе?

– Возвращаюсь в крепость, Зоран. Я не понимаю, к чему ты это спрашиваешь.

Зоран продолжал:

– А где, и самое главное – с чем остается тот, чью жажду мести ты утолял? Твой наниматель?

Креспий задумчиво сдвинул брови.

– Чаще всего дома. И… ни с чем.

– Верно! Ни с чем. Ты не возвращаешь ему убитых родственников, а лишь отправляешь виновного в этом к праотцам. Ты не исцеляешь от наркозависимости какого-нибудь сына какой-нибудь несчастной матери, вместо чего просто вспарываешь брюхо наркоторговцу и забираешь за это у женщины последние крохи. Скольких бы сукиных сынов ты ни прикончил, Креспий, запомни: добра ты этим не сделал. Мы оставляем в душах людей только пепелище. Мы даже жажду мести в них уничтожаем, а она для многих из них – последний смысл жизни.

Зоран откашлялся и продолжил:

– Но это лишь одна сторона медали, Креспий. Та, что касается нанимателей.

Молодой убийца внимательно слушал каждое слово Зорана. Из всего Ордена он был для Креспия самым главным авторитетом, даже большим, чем сам Конрат.

– Расскажи про вторую, – попросил он.

– Что ж, хорошо. Вторая сторона касается тех, кого ты убиваешь. Видишь ли, Креспий, порой случается так, что из-за смерти всего лишь одного мерзавца страдает сразу много хороших людей. Запомни: у подонков тоже есть семьи, и их тоже может кто-то любить и оплакивать: их дети, их жены, их братья и отцы, которые за свою жизнь, может, и мухи-то не обидели. Оборвав жизнь дорогого им негодяя, ты навеки ожесточаешь и делаешь этих добрых людей несчастными.

– Я… я вообще тогда ничего не понимаю. Мне никто еще подобного не говорил.

– А тебе и не нужно ничего понимать, Креспий. Выбора у тебя в любом случае нет. Продолжай делать то, что должно, но просто не думай теперь, что тем самым приносишь кому-то добро. И уж тем более – что меняешь мир в лучшую сторону.

Зоран похлопал молодого убийцу по плечу и, оставив того наедине с собственными мыслями, молча направился в свою комнату.

***

Обитатели Скалы Воронов обычно не являлись кровными родственниками, но все же, следуя обычаям Ордена, называли друг друга братьями. При этом взаимоотношения между ними далеко не всегда были теплыми.

Когда Зоран оказался в коридоре и увидел, как ему навстречу шагает один из них, очень крепко сложенный, невысокий и с изувеченной нижней губой, на его лице появилась жестокая улыбка.

Они поравнялись, и Зоран напряг левое плечо, после чего с силой врезался им в левое же плечо идущего навстречу.

– Поаккуратней! – заорал тот, гневно посмотрев на обидчика похожими на поросячьи глазами.

Зоран только этого и ждал.

Он резко повернулся лицом к разгневанному брату, схватил его за горло правой рукой и мощным движением впечатал в стену затылком.

– По-моему, это тебе стоит быть аккуратней, Бирг, – спокойным, но весьма убедительным голосом произнес он.

Биргу показалось, что от удара о стену у него посыпались искры из глаз. Но это была лишь меньшая из проблем. Большая же заключалась в том, что стальная ладонь продолжала сжимать его горло, так и норовя раздробить кадык.

– Ты же подвинешься в следующий раз, так ведь? – подсказал Зоран решение этой проблемы.

Но его оппонент, собрав волю в кулак, промолчал. Не хотел подчиняться. Зоран сжал его горло сильнее.

– Да… Да… Подвинусь… – все-таки сдавшись, прокряхтел Бирг.

Могучая ладонь разжалась, и он с облегчением выдохнул.

– Вот и хорошо, – издевательски улыбнувшись, подметил Зоран.

***

Он уже больше часа ворочался на кровати, но никак не мог уснуть. Жуткие воспоминания тревожили его ум, заставляя мысленно возвращаться во времена своего далекого прошлого. Во времена, когда он был намного моложе, чем сейчас, и еще верил в идеалы своего ордена. Как и юный Креспий, он когда-то действительно считал, что расправами может сделать мир лучше. Думал, что является для него чем-то вроде санитара, очищает его.

Но даже для этой, некогда твердой, веры, для этой не поддающейся никакой критике морали Зоран порой бывал слишком жесток к тем, за кем приходил. И даже для нее масштабы резни, которую он учинял, превышали зачастую всякие рамки.

И, как бы странно это ни звучало, лишь отчасти в том была вина самого Зорана, хотя он и привык осуждать единственно себя самого. И если в юности раскаяние улетучивается так же быстро, как и приходит, то по прошествии лет оно поедает душу уже беспрерывно, кусок за куском, смакуя каждый из них, словно деликатес.

«Зачем ты убиваешь?» – слышал Зоран в голове голос своего старого знакомого.

– Зачем я убиваю? – шепотом спросил Зоран сам себя, вспомнив маленькую деревушку Ярру, мысли о которой неспроста преследовали его уже многие годы.

Он до сих пор наивно полагал, что тем далеким летом мог поступить по-другому.

О ЧУДОВИЩЯХ И ЛЮДЯХ

Маленькая деревушка Ярра находилась в самом центре Ригерхейма. Земли здесь были плодородные и ежегодно давали хороший урожай, в многочисленных реках водилось большое количество рыбы, а в лесах – дичи. Настоящий рай для представителей сразу трех профессий: земледельцев, рыболовов и охотников.

Наряду с хорошими природными условиями, местоположение Ярры было выигрышным еще и благодаря удаленности от крупных городов: несмотря на расположение в центре королевства, деревня считалась глухой. Городские стражники приезжали сюда лишь раз в квартал за продовольствием, которым жители обеспечивали ближайший город – столицу страны Эйзенбург, вместо уплаты налогов. Порядок здесь обеспечивали дружинники – местные мужики, которые частично освобождались от работы в полях и огородах, но вместо этого внимательно охраняли деревню днем и ночью.

Жители Ярры, можно сказать, являлись одной большой семьей, стать членом которой можно было, лишь в ней родившись. И чужаков в Ярре, мягко говоря, не очень любили.

Стояла середина лета. И в один из ясных теплых полдней в местную корчму вошел длинноволосый молодой мужчина в темной походной одежде и плаще. Он сразу направился к стойке.

– Здравствуй, корчмарь. Милая деревня у вас, – проговорил гость низким, слегка хриплым голосом, но приветливо.

Хозяин заведения недовольно смерил взглядом неожиданного посетителя. У того явно было хорошее настроение. Это раздражало.

– И тебе не хворать, – сухо ответил корчмарь, смотря исподлобья.

– Чем кормишь сегодня? Я голоден как чертов волк.

– Перловка.

– А кроме перловки?

Он оказался не просто непрошеным гостем, а непрошеным гостем с запросами. Это раздражало вдвойне.

– А кроме перловки, можешь травки на улице пощипать. А то весь порог сорняками оброс.

Хамоватый корчмарь всего-навсего хотел, чтобы гость убрался туда, откуда пришел. Он считал, что имеет полное право требовать этого. И совершенно точно эта история имела бы совершенно другой конец, гораздо более счастливый, если бы гость прислушался.

Но тот оказался упрямым и не робкого десятка.

Услышав грубость в свой адрес, чужак изменился в лице, выражение которого теперь стало мрачным и излучающим угрозу. Он тяжелым взглядом посмотрел в глаза корчмарю так, словно вместо предложенных сорняков может съесть его душу, и произнес все так же низко и спокойно, но уже далеко не приветливо:

– Я спрошу тебя еще только один раз, поварешка. И если я не получу ответа на свой вопрос, или твой тон мне не понравится, то к сорнякам отправишься уже ты. Вместо удобрения.

В голосе чужака было нечто, что давало понять: он не лжет насчет своих намерений.

Корчмарь сглотнул. Он все понял.

– Итак, я вижу, ты внимательно слушал. Спрашиваю тебя еще раз: чем вы кормите, кроме перловки?

Хозяин заведения затараторил:

– Супы есть: гороховый, рисовый, окрошку тоже могу состряпать. Рагу овощное есть, пюре картофельное, жаркое из свинины. Из каш, кроме перловки, есть гречневая и овсяная. Из питья могу подать компот из сухофруктов, квас или пиво. Что будете, господин?

– Подай мне овощное рагу, жаркое, гороховый суп и пиво.

– Сейчас я все приготовлю, – без тени былой агрессии, но с нотками заискивания произнес испуганный корчмарь.

– Я буду ждать за дальним столиком.

– Садитесь где угодно, господин, все столики свободны.

Гость уселся и со скучающим видом принялся ожидать, когда ему принесут еду.

Вдруг в корчму вошли двое крупных упитанных мужчин, одетых по-крестьянски, на поясах обоих было закреплено по ржавому короткому мечу.

– Валдис! – пророкотал один из них. – Валдис, мать твою!

– Иду, иду! – донесся из кухни крик корчмаря.

Валдис вышел к двум посетителям, которые, судя по их виду, являлись деревенскими дружинниками, после чего они втроем начали о чем-то разговаривать. Сидящий за дальним от входа столиком гость заметил, что во время этой беседы корчмарь кивком головы указал вооруженным крестьянам на него. Дружинники сразу повернули головы и злобно уставились на посетителя, после чего, обменявшись еще парой коротких фраз, двинулись в его сторону.

– Добрый день, господин, – совсем не по-доброму начал один из них, когда подошел. – Я Редрик, а это Клиф, мы здесь дружинники. За порядком следим, так сказать. А вы кто будете? Часом, не разбойник?

Гость беглым холодным взглядом оценил заговоривших с ним мужчин, после чего ответил:

– Зоран из Норэграда. Странствующий детектив.

– Детектив, значится. И странствующий притом. Так грамота у вас, так сказать, имеется об этом?

– Имеется, – Зоран достал из одежды длинный сверток и положил на стол.

– Нам, так сказать, ознакомиться нужно.

– Так бери, раз нужно.

«Как будто ты читать умеешь».

Тот дружинник, который звался Редриком, взял грамоту, развернул и принялся с серьезным видом ее разглядывать.

– Грамота у вас, значится, с печатями. Настоящая, так сказать.

– Само собой, она настоящая, – солгал Зоран.

– Так-то оно так, конечно. Но только вот в Ярре не дозволено гостям корчмарю угрожать. Будь ты хоть детектив, хоть рыцарь, хоть еще кто. Проследуем, значит, с тобой к старосте. Для беседы. Он и грамоту твою повнимательней посмотрит, и про вежливость напомнить, так сказать, не забудет.

Зоран зевнул.

– Ну пойдем, поговорим с твоим старостой о вежливости.

«И гостеприимстве».

Пока они шли по деревне к неприметному маленькому домику, Зоран разглядывал местных жителей и с каждым шагом все больше убеждался, что во всем селении не было ни одного человека, который рад был чужаку. Даже попросту равнодушных не нашлось; все прохожие смотрели на него с выраженной неприязнью. Зоран никогда не понимал этой черты жителей глухих деревень и старался избегать подобных селений во время своих странствий. Но в этот раз он настолько проголодался в пути, что просто не смог отказать себе в походе до корчмы, а находящаяся в Ярре являлась ближайшей в округе. Теперь он жалел о принятом решении, которое обернулось ему не утолением голода, а неудобствами и потерей времени.

Дверь сильно скрипнула, и они вошли в дом, который оказался не жилым помещением, а чем-то вроде кабинета, только весьма скромно обставленного: деревянный прямоугольный стол и два стула друг напротив друга, а также скамейка, примыкающая к противоположной входу стене.

– Меч и остальные вещи, так сказать, на лавку надобно положить, – сказал Редрик.

Зоран недовольно усмехнулся над принятыми стражникам мерами предосторожности, но все же сложил свои вещи на скамейку: покоящийся в ножнах меч, засапожный кинжал, амулет в виде скрещенных черных крыльев, небольшой мешочек с монетами, огниво, флягу и грамоту странствующего детектива.

– Я пошел за старостой, – впервые за все это время заговорил Клиф.

Однако за спинами повернутых к скамейке дружинников и Зорана уже кто-то стоял. И этот кто-то заговорил так же неожиданно, как и появился:

– Не утруждайся. А теперь оставьте нас с детективом наедине, – голос был странным и отталкивающим. Напоминал игру скрипки в неумелых руках.

Зоран недоуменно сдвинул брови, затрудняясь взять в толк, как умудрился не услышать приход незнакомца, который, очевидно, и был старостой деревушки.

Троица развернулась на голос.

Внешность старика оказалась причудливой и пугающей. Он был низкого роста, бледным, худым и очень горбатым мужчиной, одетым в черную свободную одежду, похожую на монашескую робу, длинные рукава которой полностью скрывали его руки. Волосы его, длинные и седые, слиплись и грязными непричесанными локонами ниспадали на лицо. Глаза старика были большими, причем черные, как ночь, зрачки занимали большую их часть. Но особенно поражал его рот: невероятно длинный, он казался на фоне острых подбородка и носа, а также впалых щек абсолютно неуместным.

Зорану на секунду показалось, что глаза дружинников сделались пустыми, когда они посмотрели на старосту так, словно не узнают его.

Но почти сразу они опомнились, и Редрик произнес:

– Ну, мы, значится, пошли.

Дверь снова издала дикий скрежет, когда они, уходя, закрыли ее за собой.

– Мое имя Гастрод. Я – староста.

– Зоран. Странствующий детектив.

Гастрод улыбнулся неприятной длинной улыбкой, которая заняла чуть ли не половину его бледного лица.

– Почему вы здесь, Зоран? – голос его звучал не просто неприятно, а по-настоящему раздражающе. Будто режущий слух металлический шорох слился воедино с жужжанием у виска настырнейшего из комаров.

– Меня пригласили сюда непонятно зачем любезные Редрик и Клиф. А им, в свою очередь, порекомендовал меня ваш гостеприимный корчмарь Валдис.

Гастрод все улыбался. При этом его похожие на огромные черные жемчужины глаза были неподвижны и абсолютно непроницаемы. Зоран заметил, что старик еще ни разу не моргнул.

– Вы здесь, потому что я очень хотел вас видеть. Я заметил вас на подступах к Ярре и сразу понял, что такой человек, как вы… а точнее, именно вы можете мне помочь.

Зоран насторожился, ощутив в словах таинственного собеседника нечто, похожее на издевку.

– И чем же может быть полезен скромный странствующий детектив в глухой деревне, где все проблемы решаются жителями самостоятельно?

– Странствующий детектив – ничем.

Настороженность Зорана возросла. А Гастрод продолжил, обратив взор на лежащий на лавочке амулет:

– Ведь если я правильно понимаю, в Кун Руммуне еще не открыли факультет по подготовке детективов?

Услышав последнюю фразу, наемный убийца вплотную подошел к старику и, нависнув над ним словно черный монумент, сквозь зубы проговорил:

– Откуда ты знаешь?

– Я прожил долгую жизнь, мастер-ворон. Мне известно очень многое об очень многих вещах. И уж историю Ригерхейма я знаю достаточно хорошо. Подлинную историю, а не ту, которую напыщенные аристократы рассказывают друг другу в своих университетах.

– Кто ты? – во взгляде Зорана одновременно читались угроза и задумчивость. Он будто взвешивал: стоит сворачивать болтливому старику шею или не стоит. Но это не произвело на Гастрода никакого эффекта, он продолжал улыбаться.

– Я просто староста, мастер-ворон, и мне просто нужна твоя помощь. Крайне необходимо, чтобы ты отомстил кое-кому, иначе ни деревня наша, ни моя бедная старая душа не обретут покоя. Ну чего ты напыжился как разъяренная жаба? Не переживай: я никому не скажу, кто ты на самом деле.

– С чего ты взял, что я буду тебе помогать?

– Я стар и мудр. Мне видно, какой ты человек. Видна твоя верность собственным принципам. Я чувствую пропитавшую тебя убежденность в том, что все слабые и затравленные должны быть отомщены, а Ярра – это место, где как раз живут такие люди. Это твой покорный слуга. Это другие жители деревни. Все мы. Нашего хорошего друга, местного лесника Йохана убили. Просто так, из развлечения. Совершил эту гнусность жестокий зажравшийся бессердечный выродок. Он разорвал бедного Йохана на куски и с тех пор изгнан из деревни. Он прячется в лесу. Он сильный. Все в деревне его боятся, потому что он будет убивать снова. Отомсти за Йохана. Предотврати дальнейшие смерти. И получишь золотых монет в два раза больше, чем в твоем мешочке серебряных.

Гастрод достал из кармана увесистый кошель и слегка подкинул его вверх, после чего тот, бряцнув, тяжело упал в его костлявую ладонь.

В те времена Зорана не приходилось долго упрашивать: он являл собой образец истинного убийцы Скалы Воронов и действительно верил, что за кровь можно расплатиться лишь кровью.

А еще – звонкая монета никогда не бывает лишней, особенно, когда она не одинока.

– Ты сказал, что мерзавец изгнан, значит, он жил здесь. Как его зовут?

– Граф Рудольф ван Пацифор.

– Граф? В этом захолустье жил граф? – удивился Зоран.

– Да. В усадьбе на окраине деревни. Не удивляйся, мастер-ворон, Рудольфу запретили жить в крупных городах из-за его редкой болезни, ликантропии.

– Так он вервольф?

– Не просто вервольф, а самый настоящий безумец и садист. Дело в том, что Рудольфа не казнили в Эйзенбурге, где он жил раньше, по одной простой причине: форма ликантропии, которой он страдает, весьма… специфична. Он может контролировать свои превращения, а также свое сознание во время этих превращений. В обличье волка он сохраняет человеческий рассудок и нападает только тогда, когда сам этого хочет, а не по зову инстинктов. Признав опасным только лишь потенциально, власти депортировали его из Эйзенбурга, сохранив за ним титул, и предоставили право жить в ранее заброшенной усадьбе здесь, в Ярре.

– И он стал нападать? Обозлился на мир из-за изгнания? Поэтому дал волю зверю внутри себя?

– Он и раньше давал, иначе бы о его болезни не узнали. Но продажные чиновники от правосудия закрыли глаза на несколько убийств за щедрые взятки и решили, что графа Рудольфа достаточно оградить от так называемого цивилизованного общества, дав возможность наводить ужас на никому не нужных крестьян вдали от городских стен.

– Его болезнь точно контролируемая? Есть ли вероятность, что он не владеет собой?

– Совершенно точно: его болезнь контролируемая. Он даже разговаривать может в волчьем облике. Как я уже сказал, он просто садист, ему нравится вкус человеческого мяса и запах крови. Йохана он разорвал на куски. Остальные крестьяне каждый день в опасности. Войти в лес попросту невозможно, ибо там – когти, клыки и смерть.

– Как вам удалось изгнать его?

– Собрались всей деревней: взяли топоры, вилы, у кого-то нашлись мечи. Подошли к его усадьбе толпой и потребовали, чтобы он убрался. Со всей деревней разом ему не совладать, вот он и послушался. Но с тех пор одинокому путнику в лес лучше не соваться: граф отомстит.

– Другие жители знают о твоей затее?

– О да! Конечно, знают! Именно они и попросили меня найти наемников для убийства Рудольфа! Но я-то знаю, что ты справишься лучше! Однако не бойся, я никому не выдам твою тайну.

Зоран полминуты обдумывал рассказ старосты. Гастрод не нравился ему. Мастер-ворон чувствовал, что в этом человеке было что-то ужасное. Внутренний голос говорил не браться за эту работу, но наемный убийца отказывался его слышать. Месть была его предназначением и долгом. Он поклялся приносить ее тем, кто причиняет другим боль.

Приносить по просьбе всякого, кто готов за это платить.

– Я займусь Рудольфом, – решил Зоран.

Зловещая улыбка старосты стала еще шире, чем была до этого, и напоминала теперь дугообразную рваную рану от уха до уха. Зоран заметил, что по-другому этот человек улыбаться совершенно не умеет.

– Отлично, Зоран, отлично! Вы очень обрадовали несчастного старика! Вы не пожалеете, что согласились! Вам надолго запомнится Ярра счастливыми лицами ее благодарных жителей! Подлый Рудольф обретет покой! Поверьте мне, вы справитесь даже лучше, чем можете себе представить! Я чувствую это! – радостно вопил ужасный старик, так и не моргнув ни разу за весь разговор.

Зоран промолчал.

***

Он зашел уже довольно глубоко в лес, так и не найдя на земле ни одного следа – ни ступни человека, ни лапы оборотня, ни даже лапы обычного волка.

«И как мне отыскать графа в этой лесной глуши?»

Перед тем, как Зоран отправился выполнять контракт на убийство Рудольфа, Гастрод всячески заверял его в том, что граф прячется именно где-то в чаще. Кроме доводов старосты, какой-либо информации, подтверждающей нахождение кровавого дворянина именно в лесу, у Зорана не было. Однако ему нужно было с чего-то начинать.

Он покопался в памяти, мысленно воспроизводя немногочисленные лекции магистра Андерса, посвященные чудовищам.

«По-моему, он как-то рассказывал, что если оборотень сбегает в лес и остается в нем, то, как правило, становится вожаком для всех обитающих в лесу волков. Они становятся его стаей, его опорой и защитой, а он, в свою очередь, тоже никому не дает их в обиду».

– Только как мне этим воспользоваться? – тихо пробормотал Зоран себе под нос.

***

Темнело. В попытках не наступать на опавшие ветки наемный убийца шел почти беззвучно и – благодаря окутавшей лес тьме и легкому маскирующему эффекту своего амулета – абсолютно незримо, как вдруг увидел нечто, отчего ему пришлось остановиться и задержать дыхание.

Отбившийся от стаи волк столь самозабвенно поглощал убитого им кролика, что создавалось впечатление, будто он не отвлечется от этого занятия, какая бы опасность ему не грозила.

«Странная удача. Только бы не спугнуть».

Сжимая в одной руке обнаженный кинжал, а в другой – амулет Ордена, Зоран вплотную подкрался к волку и, представив его взору скрещенные крест-накрест черные крылья, распорядился:

– Не сопротивляйся мне, – и вонзил бритвенно острое лезвие неглубоко в тело обездвиженного хищника.

Теряющий кровь волк продолжал стоять и жалобно скулил, когда Зоран, не вынимая кинжала из его тела, пророкотал на весь лес:

– Рудольф ван Пацифор! Я пришел сюда за тобой, и никто другой мне не нужен! Выйди ко мне немедленно, иначе я убью этого волка и отправлюсь за следующим! И я не успокоюсь, пока не вырежу всю твою паскудную стаю! Рудольф ван Пацифор! Выходи!

Зоран кричал, бесстрашно призывая Рудольфа показаться, пока через несколько минут сердце его не охватил леденящий ужас. Мастер-ворон осознал, что со словами «вырежу всю стаю» фатально погорячился.

На него из темноты, буквально со всех сторон, почти одновременно стали глядеть десятки пар глаз: желтых, зеленых, оранжево-красных. Та самая стая, которую Зоран поклялся вырезать, десятки волков, а может, и целая сотня. Они были повсюду, скалились и яростно рычали, взяв Зорана в широкое кольцо, покинуть которое представлялось возможным только по частям – в многочисленных желудках.

Тем не менее, волки почему-то не спешили атаковать, чем истязавший их собрата Зоран и решил воспользоваться. Он оставил в покое мучимого им хищника и медленно попятился в сторону находящегося за спиной дерева, в надежде после приближения забраться на него проворней, чем это делают даже белки.

Но не тут-то было.

Несколько находящихся напротив Зорана волков расступились, и на него из образовавшегося промежутка быстрее ветра помчался огромный – размером скорее с медведя, чем с волка – зверь. Однако он определенно относился к волчьей породе, о чем говорили его морда и растущая всюду серая шерсть. Тело чудовища напоминало симбиоз человека и волка, и хоть бежал он к Зорану на четырех лапах, при желании, казалось, мог, встать только на задние.

Оцепеневший от ужаса Зоран, даже если бы попытался уклониться, не сумел бы этого сделать, несмотря на выдающиеся реакцию и ловкость. Волкоподобный монстр не бежал, а будто летел, словно рвущая воздух в клочья стрела. Приблизившись к Зорану на расстояние десяти футов, он оттолкнулся от земли задними лапами и с силой бодающегося быка влетел в наемного убийцу, отчего тот впечатался спиной и затылком в ствол того дерева, к которому отступал.

В глазах Зорана мгновенно потемнело, и он перестал что-либо чувствовать, так как потерял сознание.

***

Ближе к полудню он очнулся, обнаружив себя на полу бедного интерьером небольшого помещения, напоминавшего заброшенное жилище.

Например, лесную хижину.

Стены и потолки этого места были покрыты пылью и паутиной. К одной из стен прилегала кровать и комод. Посередине комнаты располагался деревянный стол, с одним-единственным стулом, на котором восседал плечистый, модно одетый мужчина благородной наружности, с черными длинными волосами и густой, но ухоженной бородой, подчеркивающей волевой подбородок. Взгляд его был твердым, но вполне добрым. Мужчина вопросительно смотрел на Зорана голубыми глазами.

Мастер-ворон покосился на свои ножны и с удовлетворением отметил, что его полуторный меч находится в них. А мужчина заговорил:

– Я не стал забирать у тебя оружие, потому что в бою со мной оно тебе все равно не поможет. Ты даже вынуть его не успеешь, как я уже превращусь. Другое дело, что убивать тебя я совершенно не хочу, но отчего ты решил сделать это со мной, мне абсолютно не ясно. Мы же даже не знакомы, хоть мне и в общих чертах понятен род твоей деятельности, поскольку от тебя за милю несет кровью.

Зоран приподнялся и сел на пол, уперевшись спиной в стену. Ребра его жутко болели, а голова раскалывалась и немного кружилась. Но отказываться от нападения на графа он все же не собирался, просто решил дождаться для этого более удобного момента. А пока можно и обменяться парой фраз:

– Да, мы не знакомы. Вернее, знакомы только наполовину: ты меня не знаешь, в то время как мне о тебе известно все: зовут тебя Рудольф ван Пацифор. По своему титулу ты – граф, а по призванию – выродок и убийца.

Рудольф поднял брови и посмотрел на Зорана с выраженным удивлением.

– Похоже, знакомы мы все-таки едва на четверть, поскольку лишь с именем моим ты не ошибся. Я действительно граф Рудольф ван Пацифор. Но я никакой не убийца, а напротив, пацифист и исключительно миролюбивый чело… исключительно миролюбивый оборотень. Ума не приложу, от кого ты слышал байки о моей кровожадности, ведь мои когти и зубы до сих пор не забрали ни одной жизни. Во всем Ригерхейме у меня не найдется ни одного врага, и посылать за мной убийцу вряд ли кто-то захотел бы. Из этого я делаю вывод, что, наслушавшись праздных сплетен, ты пришел сюда по собственной инициативе. Но ради чего? Ради славы? Впрочем, я думаю, ты сам меня просветишь. Так может, представишься для начала и скажешь, кто ты?

– Зоран из Норэграда. Можешь считать, что я очень избирательный наемник. Сражаюсь с теми, кто приносит слабым боль и страдания. С такими, как ты.

– Значит, тобой движет рыцарское начало?

– Мной движет мечта о справедливости. С рыцарским началом она не синонимична.

Рудольф грустно ухмыльнулся.

– Пока ты еще не собрался с силами, чтобы напасть на меня, я тебе кое-что расскажу. Историю, противоположную той лжи, в которую ты поверил с большой, как я вижу, охотой. Итак, моя болезнь начала проявлять себя, когда мне было ровно тридцать, причем ее форма в медицинской практике встречалась крайне редко. Уникальность случая заключалась в симптоматике, которая отличала меня, от большинства тех, кто страдает ликантропией. Спонтанно в вервольфа я превратился лишь однажды: это был мой самый первый раз, но даже тогда превращение отличалось от превращений других больных. Типичной считается ситуация, при которой впервые обратившийся в хищника ликантроп, буквально сходит с ума от нахлынувшей ярости и жажды крови. Он выбегает на улицу и разрывает на куски всякого, кто попадется ему под руку. Со мной же все было иначе: я проснулся однажды ночью от того, что почувствовал, как чешу себя за ухом… ногой. Вскочив и, преодолев странное желание опуститься на четвереньки (поскольку идти прямо мне было неудобно), я подошел к зеркалу и впервые увидел себя в облике чудовища. Данное зрелище не пробудило во мне ничего, кроме страха и отвращения: никакой жажды крови я не испытывал, потому что оставался полностью контролирующим себя человеком, просто запертым в чуждом и пугающем теле животного. Превращение обратно произошло утром и тоже спонтанно. После него я мигом отправился в медицинскую библиотеку и набрал кучу книг о ликантропии. Тщательно изучив их, я узнал, что моя болезнь называется «контролируемой ликантропией» и представляет собой очень редкую разновидность, при которой пациент хоть и меняет свою оболочку, сохраняет при этом полную власть на разумом. Опираясь на имеющиеся в подобранной мной литературе эмпирические исследования клинических случаев недуга, я научился контролировать не только рассудок во время превращений, но и сами превращения: теперь мне было по силам становиться волком, когда и где вздумается. Пользоваться своей способностью я, однако, не планировал, находя ее ужасной и противоестественной. Более того, считая себя человеком чести, я сообщил о своем недуге властям. Вот тут-то и начались все мои беды: по городу разошелся слух о якобы опасной для окружающих болезни, и людей охватил страх. Тогда власти решили провести ряд экспертиз, чтобы убедиться в отсутствии угрозы для жизни граждан с моей стороны. Во время них я сотни раз превращался из человека в волка и обратно, ни разу не проявив при этом агрессии, а, напротив, демонстрируя способность к мышлению даже в обличье зверя. Но чиновников это впечатлило лишь частично: они не стали применять в отношении меня крайние меры вроде казни, сохранили титул, но признали потенциальной угрозой и депортировали из Эйзенбурга в Ярру. В деревне я продолжил мирно жить с людьми и пытаться наладить с ними хорошие отношения. Даже дарил некоторым из них драгоценности из своей бесчисленной коллекции, когда они по очереди убирались в моей усадьбе. Мне казалось, что в Ярре меня со временем приняли, и был благодарен крестьянам за это. Но не тут-то было; лесника Йохана загрыз волк, что вызвало во всех глубокую скорбь. Сначала жители деревни решили, что это я, и пришли ко мне с вилами и топорами, грозясь убить, если не уйду. Я объяснил им, что к смерти Йохана не причастен, а порвали его волки, которыми я, кстати, еще не командовал тогда. Пришлось даже превратиться в зверя у них на глазах и в таком неприглядном виде, с демонстрацией всех анатомических особенностей, доказывать, что мои клыки и когти намного больше волчьих, и раны на теле Йохана явно нанесены не мной. И знаешь, Зоран, я видел, что крестьяне верят мне. Верят, но не признаются в этом, потому что уже все решили. Точно так же, как в свое время это сделали жители Эйзенбурга. Решили, что без чудовища, пусть и неопасного, им будет спокойней. И думаю, это правильно, действительно правильно. Инстинкт самосохранения присущ всему живому, это нужно принимать как данность: без обиды и без злобы. Я понял крестьян и ушел, поклявшись перед уходом, что ни один волк в этом лесу их больше не тронет, и держу свое слово до сих пор. Поэтому меня и удивляет тот факт, что ты пришел сюда за мной. Я безобиден, Зоран, и не представляю угрозы ни для горожан Эйзенбурга – где обо мне уже забыли, – ни для жителей Ярры – о чем те прекрасно знают, – ни для кого-либо еще. Добавлю также в свою защиту, что я мог с легкостью прикончить тебя в лесу и до сих пор могу это сделать, но не делаю и делать ни капли не хочу, потому что убивать людей нельзя. Волков, впрочем, тоже. – Рудольф с укором посмотрел на Зорана. – Такой вот рассказ о главенстве сути над оболочкой. Надеюсь, теперь твое мнение обо мне изменилось?

Мнение Зорана о графе действительно изменилось, причем в корне. Сраженный той простотой и искренностью, с которой говорил граф, а также трагедией и смирением, которые читались в его глазах во время повествования, мастер-ворон счел его историю правдивой, а доводы – более чем убедительными. Так, как рассказывает Рудольф, действительно могло быть, а если бы было по-другому, то тело Зорана уже переваривалось бы в многочисленных желудках волков из стаи. Но он еще дышал.

– Да, Рудольф, – грустно ответил наемный убийца.

Граф изогнул губы в приятной и доброжелательной улыбке и снова заговорил:

– А теперь ответь мне еще на один вопрос, Зоран, потому как ты кажешься мне порядочным человеком, и от этого запах крови, пропитавший твою одежду, вводит меня в недоумение. Зачем ты убиваешь?

Зоран задумался, но очень скоро нашел, что ответить:

– Видишь ли, граф, быть пацифистом вроде тебя, конечно, хорошо. Это избавляет от выбора, ведь прикрываясь подобными убеждениями, можно спокойно проходить, к примеру, мимо несчастной матери, сына которой подсадил на наркотики какой-нибудь барыга, и не пытаться избавить мир от этого подонка. Мимо невинного работяги, который остался без нескольких пальцев и не способен теперь зарабатывать на жизнь после пыток какого-нибудь дознавателя-садиста, желающего «повесить» на него преступление, которое тот не совершал. Мимо должника, у которого алчный ростовщик за крохотные долги отнял жилище, вовсю орудуя обманом и угрозами. Пацифизм, принимающий форму равнодушия, преступен, а нейтралитет – худшая позиция, какую только можно принять. Кровь и слезы всегда требует крови и слез, граф.

Рудольф печально улыбнулся, словно знает что-то такое, что Зорану в силу возраста пока непостижимо, и парировал:

– Не знаю, кто внушил тебе такие представления о справедливости, но при всем уважении, их даже искаженными не назовешь… Они больные, Зоран. Уродливые. Окрашенные в черно-белое как пресловутый юношеский идеализм. Неужели ты сам этого не понимаешь?

– Я понимаю лишь то, что уродливые взгляды на те или иные вещи редко являются ложными, но почти всегда – неудобными, ведь, как правило, именно они и переполнены истиной. А истина, в свою очередь, не имеет привычки заворачиваться в красивую цветную обертку.

– И как же твоя истина поможет вернуть тому работяге пальцы, Зоран?

– Никак, но она и не преследует такую цель.

– А дом ростовщичьему должнику?

– Не поможет, но и не в этом смысл.

– А тот наркоман, о котором ты говорил? Ты можешь вылечить его своей безупречно уродливой истиной?

– Нет, не могу.

– Тогда в чем же польза твоей истины? Зачем ты тогда убиваешь, если это несет нулевую пользу тем, ради кого ты это делаешь? К чему эта лицемерная жестокость, спрятавшаяся под личиной высокой идейности?

Зоран задумался. Он абсолютно не был согласен с Рудольфом, но подобрать весомые аргументы для дальнейшего спора с эти умным собеседником не мог, да и не хотел. Его миссия – это только его дело, и никого более она не касается. Он ответил:

– Я избавлен от выбора. Закончим дискуссию.

Рудольф посмотрел на Зорана как на наивного ребенка и, покачав головой, произнес:

– Ты достаточно умен. Когда-нибудь сам все поймешь.

Несколько минут они оба молчали, погруженные каждый в свои мысли. Зоран прервал тишину:

– Рудольф.

– Да?

– Ты, наверное, хочешь знать, кто тебя заказал.

– Буду признателен, если ты все-таки приоткроешь завесу этой тайны.

– Меня наняли крестьяне из Ярры.

Граф явно не ожидал услышать подобного.

– Не может быть… Почему?

– Я думаю, в глубине души ты и сам знаешь ответ на этот вопрос, просто не хочешь этого признавать.

Рудольф поник. Он открыл было рот, чтобы ответить что-то, но промолчал. Видя его растерянность, Зоран продолжил, дабы избежать неловкой паузы:

– Вопреки твоим заверениям о том, что они просто искали повод тебя прогнать из-за отчасти понятного страха перед редким недугом, могу авторитетно заявить, что заблуждения на счет твой причастности к смерти Йохана до сих пор живы.

Граф все молчал, но было видно, что каждое сказанное Зораном слово хлыщет его гораздо больнее, чем кнут попавшегося на краже вора. Еще бы. Крестьяне, которых он так полюбил и с которыми был добр, искренен и щедр, несправедливо считали его убийцей. Люди, о которых он заботился даже после того, как они его изгнали, в ужасе послали за ним наемника, чтобы защититься от нападений, которых и так никогда бы не случилось.

Как жители Ярры могли так о нем подумать? Ведь он же все им объяснил…

Зоран чувствовал, что нужно найти какие-то слова:

– Я не могу пройти мимо ошибочности твоего изгнания. Ты должен жить там, где тебе место, – среди себе подобных. Ты можешь вернуться к людям, Рудольф, можешь и обязан. Они примут тебя, вот увидишь. Вместе мы сможем донести до них то, что в одиночку ты смог донести до меня: чудовища измеряются не количеством шерсти, но поступками. Ты скажешь крестьянам нужные и правильные слова, я знаю это и обязуюсь, в свою очередь, подписаться под каждым из них. Хочу сделать это для тебя в награду за твое благородство и… просто так. И я не приму отказа.

– Ты думаешь, шанс еще есть?

В глазах графа загорелась искорка надежды. Осталось только раздуть ее, чтобы появилось еще и пламя решимости.

– Сейчас самый подходящий момент, чтобы все исправить, граф. Другого такого может не представиться. Я скоро покину эти края, и больше некому будет подтвердить истинность твоих слов.

Трудно сказать, что заставило Рудольфа ван Пацифора прислушаться к Зорану из Норэграда. Может быть, доводы показались ему убедительными. Может быть, оптимистичный настрой наемного убийцы вселил в графа веру в успех этой затеи.

Но, скорее всего, он просто был наивным мечтателем, а таких, как правило, жизнь бьет больнее всего.

Подумав недолго, Рудольф, наконец, произнес фразу, за которую в последующем будет проклинать себя всю оставшуюся жизнь:

– Тогда не будем терять времени, мастер Зоран, и пойдем, пока светло.

Зоран обрадовался такому решению. Он действительно хотел сделать как лучше.

– Пойдем, граф.

– Только пообещай мне одну вещь.

– Конечно.

– Как бы ни сложился разговор, как бы ни отреагировали на нас крестьяне, ты никого из них не тронешь.

– Обещаю.

Рудольф ван Пацифор с признательным видом кивнул Зорану, и они отправились в деревню.

***

Начало смеркаться, когда вокруг них, в самом сердце селения собрались почти все его жители. Весть о возвращении графа быстро разнеслась по Ярре, и, выходя на улицу, кто-то брал с собой дубину, кто-то вилы, кто-то нож. Дружинники также находились в толпе, вооруженные своими ржавыми мечами.

Рудольф заговорил:

– Жители Ярры! Друзья! Я вернулся сюда, чтобы отстоять свою невиновность! Чтобы отстоять свое право называться человеком! Вы подослали ко мне убийцу, и он не даст соврать, что у меня была не одна возможность его прикончить! Но я не сделал этого! Как и не трогал Йохана! Вы приняли меня, когда другие от меня отказались! Я был благодарен вам тогда и благодарен до сих пор и никогда не трону никого из вас! Я не держу зла из-за решения избавиться от меня! Но, видит Бог, оно неверное! Примите меня назад, и я стократно отплачу вам добром за добро!

Зоран видел по глазам жителей, что они и так знают правду, но лица их все же остаются недоброжелательными. Неужели Рудольф оказался прав, и крестьяне просто искали повод избавиться от него?

Какой-то крестьянин, стоящий в первых рядах толпы, заговорил:

– Мы, граф, заверениям твоим не верим. Йохана ты убил. И видеть тебя мы здесь не хотим. Не надобно нам это. Убийц мы к тебе не подсылали и подсылать не собираемся, но видеть тебя не хотим. Уходите по-доброму, ты и этот твой убийца. А не уйдете, так прямо здесь мы вас и закопаем.

Зоран недовольно фыркнул.

«Даже признаться не могут, что наняли меня».

Вдруг Рудольф начал с особым вниманием рассматривать стоящую перед ними толпу. Он переводил пристальный взгляд с одного крестьянина на другого и, в конце концов, после минуты таких наблюдений разочарованно и даже слегка презрительно улыбнулся, будто внезапно узнал о жителях деревни что-то отвратительное. А потом произнес:

– Пойдем, Зоран. Они всё и так знают. Им просто были нужны мои драгоценности. Я не дарил им столько, сколько на них надето.

Зоран оглядел толпу точно так же, как до этого граф, и поразился увиденному: почти каждый крестьянин носил какое-нибудь изысканное ювелирное украшение, которое явно было ему не по карману.

Теперь все встало на свои места, и обнажившаяся вдруг подлинная причина изгнания Рудольфа ван Пацифора оказалась простой и до омерзения циничной.

Крестьяне не винили его в смерти Йохана. И они совершенно точно не боялись его болезни.

Они просто нашли способ его ограбить.

Наемный убийца смотрел на толпу испепеляющим взглядом.

– Зоран, пойдем. Тебе и мне тут не место.

Но Зоран отказывался подчиниться:

– Подожди.

Он подошел к тому человеку из толпы, который с ними заговорил, и с нескрываемой ненавистью произнес:

– Так вот в чем дело. Вы просто воры. Ради пары бесполезных для вас, олухов, побрякушек, вы готовы уничтожить жизнь человека, который был к вам добр. Человека, чьего мизинца на ноге не стоит ни один из вас. Будьте вы прокляты.

К Зорану, когда он, едва сдерживая гнев, уже собрался уходить, вплотную приблизились два дружинника. Клиф и Редрик. Последний заговорил:

– Советую убираться отсюда. А то и тебе придется здесь кое-что оставить.

Закончив фразу, Редрик лоб в лоб боднул наемного убийцу, продемонстрировав, что не потерпит возражений.

– Не влезай! – громко призвал Рудольф Зорана. – Пойдем отсюда!

И Зоран хотел прислушаться к нему, но…

«Продолжай». – шепнул кто-то в его голове. Кто-то, чей голос был еще отвратительней, чем игра на скрипке в неумелых руках. Некто незнакомый.

Или знакомый с недавних пор…

Некто, кому по неведомой причине нельзя было не подчиниться.

Зоран почувствовал, как внутри него что-то изменилось…

Ярость. Та, которую он так старательно подавлял, загремела подобно снежной лавине, засидевшейся на склонах гор слишком долго. Она хлынула ему прямо в лицо, будто освежающий дождь. Она радугой зацвела на душе и принялась зазывать на физиономию кровожадную улыбку.

Зоран лбом стукнул Редрика прямо в нос, после чего молниеносно вынул меч из ножен. Затем увидел, как для удара коротким ржавым мечом замахнулся Клиф.

– Нет! – крикнул Рудольф Зорану. – Остановись!

Но тот уже ничего не слышал, кроме музыки гнева, которая играла в его душе. Предвкушение расправы растеклось по венам, наполнив их холодом и мощью. Сердце неистово забилось – бешеный зверь, запертый в клетку. И погнало кровь к жаждущим боя мышцам.

Он отскочил от удара Клифа на расстояние, не позволяющее короткому клинку дружинника до него дотянуться, развернулся при этом вокруг своей оси, после чего размашисто рубанул Клифа по горлу. Горячая багровая жидкость брызнула Зорану на лицо, на котором уже играла улыбка.

Дьявольская улыбка психопата. Жуткая и кривая, как забрызганный кровью частокол.

Следующим пал оправившийся от удара Редрик. Острое, как бритва, лезвие клинка Зорана прорубило ему левую ключицу, после чего, прорезая плоть, добралось до самого сердца.

Он просто делает свою работу – очищает мир от гнилого налета. Ничуть не хуже работы мясника, насаживающего туши животных на крючья, и куда как полезней. А уж насколько приятней…

Лезвие чьего-то топора блеснуло сверху, над головой. Затем оно устремилось прямо к голове Зорана, но едва ли у него был шанс прикоснуться к ней. Мастер-ворон коротким отскоком ушел с линии атаки и отточенным движением нарисовал в воздухе еще одну смертельную дугу. Та диагональю пересекла голову очередной жертвы, раскроив ее ровно на две половины. И новый труп, уже третий по счету, свалился на землю. Это был тот, кто говорил с Рудольфом от лица крестьян.

Погост возле Ярры был совсем крохотным, и Зоран об этом знал. Этот погост срочно нужно было пополнять свежими трупами, причем лучше всего – мертвыми ворами.

И он продолжал бойню.

Женщины и дети, вопя от страха, бежали. Старики, отставая от них, также пытались скрыться. Мужчины же твердо намеревались отправить Зорана к праотцам. Единодушные, свирепые, но неумелые, дико крича и проклиная, они кидались на него с вилами, дубинами и топорами, но профессиональный убийца был неуловим как вихрь и беспощаден как палач.

Нет. Он и был палачом.

Блок, уклон, удар. Глубокая рана от пупка до шеи на теле очередной жертвы. Фонтан крови, брызнувший вверх. Алые капли, упавшие на искореженное в дьявольской улыбке лицо. Пьянящие, будто крепленое вино. Труп, упавший рядом.

Отскок, нырок, еще одна роковая линия, начерченная мечом. Еще одно вспоротое брюхо. Кишки, вывалившиеся наружу клубком окровавленных змей. Труп.

Локоть в кадык, колено в печень. Мужчина, еще живой, неуклюже рухнул на четвереньки, ловя ртом воздух.

Короткий замах. Лезвие, в мгновение ока опустившееся на шею крестьянина, что стоял на четвереньках. Голова, покатившаяся в сторону. Труп.

Один за другим нападавшие падали замертво, даже не сумев коснуться Зорана, и рядом с ними падали их отрубленные конечности. А одетый в черное потрошитель все отпрыгивал лягушкой, все уклонялся извивающимся змеем, все крутился юлой, и все улыбался. И бил. Бил. Снова бил.

«Кто я? Я – Зоран из Норэграда! Я – справедливость! Я – смерть!»

Еще пятерых кое-как вооруженных человек удалось убить Зорану, до того как он споткнулся о чей-то труп и выронил меч, который кто-то из врагов тут же пнул подальше. У крестьян появился шанс, и они не растерялись.

Четверо деревенских мужиков окружили упавшего на землю убийцу, и один из них замахнулся вилами для решающего удара.

Он мог бы стать для Зорана последним. Он должен был стать последним для него. И когда все закончится, один ставший изгоем граф возненавидит себя за то, что не позволил этому случиться.

Вилы прошли только половину расстояния до груди Зорана, когда, бешено рыча, на крестьян налетел волкоподобный, колоссального размера монстр.

Крики ужаса. Звуки вгрызающихся в плоть зубов и когтей. Еще четыре изуродованных трупа меньше, чем за полминуты.

Драться было уже не с кем.

Зоран встал и, вытерев рукавом кровь с лица, огляделся по сторонам: повсюду были отделенные от тел конечности, кровь и застывшие на обезображенных мертвых лицах гримасы боли и страха.

С трудом приходя в себя после дикой вспышки ярости, словно очнувшись в холодном поту после ночного кошмара, он стоял посреди последствий учиненной им мясорубки, не способный поверить, что все это – дело его рук.

«Вам надолго запомнится Ярра счастливыми лицами ее благодарных жителей».

Затем он встретился глазами с огромным, на две головы выше него, стоящим на задних лапах, почти как обезьяна, зверем. Тот из-за особенностей полости рта (который более походил на пасть) скорее прорычал Зорану, нежели проговорил:

– Ты – чудовище. Мясник. Убирайся из Ярры и никогда больше сюда не приходи, – и хоть это и являлось больше рычанием, чем речью, в нем все равно чувствовались горе, обида и подавленный плач.

Зверь встал на все четыре лапы и убежал в сторону леса.

«Подлый Рудольф обретет покой».

Зоран продолжил с ужасом смотреть на плоды своего гнева. Когда он принял контракт на Рудольфа, он и представить не мог, что это приведет к такому исходу. Зачем Гастрод попросил разделаться с графом, ведь другие жители, оказывается, этого не хотели?

Вдруг Зоран увидел, как на кучу трупов уставился оцепеневший от страха мальчишка.

Зоран спросил его:

– Где староста?

Мальчик отстраненно ответил:

– Юлиан? Вот он, – мальчик пальцем показал на труп крестьянина, который говорил от лица деревни.

Наемный убийца недоуменно посмотрел на ребенка:

– Нет. Вашего старосту зовут Гастрод.

Мальчик все также отстраненно ответил:

– С таким именем у нас никого нет.

Диалог продолжить не удалось. Хохот зазвучал неожиданно и словно разрезал пространство.

Зоран услышал доносящийся наполовину из его головы, а наполовину где-то за спиной, со стороны тракта, сумасшедший, пугающий, демонический смех. Он узнал его. Это был смех Гастрода.

Вопль безумца, пробирающий до самых костей, подобно северной зиме.

Потустороннее улюлюканье, высасывающее из разума ощущение реальности.

Злобная радость того, из-за кого и произошла эта дрянная история.

Зоран быстро подобрал меч с земли, после чего с гримасой ненависти побежал в направлении, откуда доносился смех.

Когда большая дорога, пролегающая между рядами деревьев, свернула и оставленная им позади деревня скрылась из виду, Зоран сразу увидел впереди себя, ярдах примерно в пятнадцати, силуэт. Это, определенно, был Гастрод. Но выглядел он далеко не таким, каким Зоран его запомнил.

Это был уже не маленький ветхий старик, но демоноподобное существо, тело которого в два раза превышало рост среднего мужчины и напоминало черное сгоревшее дерево. Монашеская одежда по-прежнему была на нем, и из рукавов ее торчали огромные, белые как мел ладони, пальцы которых походили на невообразимой длинны сухие ветки.

Улыбка того, кто называл себя Гастродом, представляла собой огромную открытую пасть, из которой торчали редкие, но громадные зубы, сходные по форме с кинжалами.

Глаза по-прежнему были черны и безжизненны, как два камня, а седые, развевающиеся на ветру волосы стали намного длинней: примерно в половину роста этой твари.

И он хохотал.

Зоран остановился. В глазах его не было страха, а только лишь ненависть. Он заговорил:

– Ты знал, что так случится?

– Конечно, зналль. Я же старр. И муддр, – Гастрод коверкал слова своим скрипучим голосом так, словно человеческий язык вдруг стал неудобен ему для произношения. При этом он абсолютно не шевелил губами, и рот при каждом звуке не менял принятой ранее формы уродливой улыбки.

– Кто ты? Дух? Демон?

– Я пррост-то старрик.

– Это ведь ты скомандовал продолжать? Когда Рудольф пытался меня остановить.

– О да! Я не хоч-чу, чтоббы ты подавляял себьбя! Я прост-то открылл то, что в тьеббе дреммалло! Открылл навек-ки! От отц-ца к сыну, Зорран, от отц-ца к сыну… Ты ж-жэ поммнишь свойего отц-ца?

Вспомнив о покойном отце, мастер-ворон побледнел, словно мертвец.

– Зачем ты это сделал? – прохрипел он.

– Такк нуужно. Нашщи суддьбы связонны. Тыы фсе уснайежь. Поззжэ.

– Я убью тебя.

Зоран побежал в сторону Гастрода, преисполненный самонадеянным желанием прикончить его. Но у него почему-то никак не получалось преодолеть разделяющее их расстояние: сколько бы он ни перебирал ногами, оно не сокращалось. Зоран в бессильной ярости рычал и продолжал двигаться. Гастрод нечеловечески хохотал и через какое-то время спокойно произнес, небрежно махнув в направлении Зорана своей костлявой, похожей на ветку высохшего дерева рукой:

– Спи.

Сразу после этого повеления невероятная усталость лавиной накрыла Зорана, и шаги его поначалу замедлились, а затем и вовсе прекратились: засыпая, он неуклюже рухнул на землю.

Проснулся он буквально через несколько минут, но от Гастрода за это время не осталось даже следа.

А издалека, из самой глубины леса доносился одинокий волчий вой.

И, возможно, в те минуты не было на свете ничего тоскливее этого воя.

ПОРУЧЕНИЕ

Зоран сидел за столиком в своей просторной, обставленной со вкусом, но без излишеств комнате, пил вино и время от времени поглядывал в окно, как вдруг кто-то, бесцеремонно зайдя без стука, прервал его одиночество.

Зоран и сам был довольно крупным мужчиной: внушительного роста, и притом угрожающе мускулистым, но на фоне зашедшего к нему в комнату человека он своими размерами напоминал разве что подростка. Гость был настоящим гигантом, и при первом взгляде казалось – надвигался на сидящего за столиком Зорана подобно громадному, угловатому куску горной породы: такой же большой и твердый, такой же способный раздавить, если вдруг обрушится на что-нибудь живое, не совладав с продиктованной габаритами неуклюжестью. Ощущение это, однако, было обманчивым, ведь при внимательном рассмотрении становилось очевидным, что тяжеловесность вошедшего абсолютно не сковывает его движений: плавные, ловкие и тихие, они походили чем-то на движения пусть и могучей, но пантеры.

Почти все черты гладко выбритого лица этого мужчины выдавали в нем человека властного, храброго, эгоистичного и хитрого. Волосы на крупной, под стать телу, но идеально пропорциональной голове были светлыми и коротко стриженными.

Одет мужчина был в точности так же, как принято в Ордене, где он был магистром: во все черное.

Подойдя к столику, за которым сидел Зоран, он приземлился на свободный стул, доброжелательно улыбнулся и заговорил:

– Как ты, Зоран? – его голос был низким и чрезвычайно гулким.

– Бессонница замучила, – Зоран встрече не обрадовался. Он хмурился и сжимал губы, полный негативных эмоций от воспоминаний о Ярре, убитых в ней много лет назад крестьянах и несчастном Рудольфе ван Пацифоре. А еще – ненавистном Гастроде. Этот таинственный демон был самым мутным образом, самым нечетким и сомнительным воспоминанием о том дне, и Зоран сомневался даже, что Гастрод вообще существовал. Скорее всего, Зоран просто его придумал, чтобы найти себе хоть какое-то оправдание. И, само собой, он никому о демоне не рассказывал.

– И ты решил найти утешение на дне бутылки?

– Нет, просто она хороший собеседник. Умеет слушать и не задает вопросы.

– Раз ты ищешь благодарного слушателя, значит, тебе, полагаю, есть что рассказать. Можешь поделиться со мной, если хочешь.

– Нет, Конрат, не хочу.

Конрата, однако, не сильно это расстроило, и он просто подметил:

– Ты стал сентиментальней, брат мой. И чересчур много думаешь.

– Мы все меняемся, и все время от времени думаем.

– Да, но твои мысли, похоже, скверно на тебя действуют. Нальешь мне вина?

– Конечно.

Зоран налил вина в пустой кубок и протянул его Конрату. Тот, взяв сосуд в руку, повращал его несколько секунд, наблюдая за движением внутри алой жидкости, и произнес:

– Выпьем за встречу, брат.

– Да, – услышал он короткий ответ.

Братья выпили, после чего Конрат заговорил снова:

– Как прошел контракт на Дункана?

– Ты прекрасно знаешь, как: барон мертв.

– Хотелось бы услышать от моего брата подробности. А то я уже начинаю забывать, насколько прекрасным оратором ты можешь быть.

– Рутина не заслуживает красноречия. Всё прошло как обычно: подлец, как всегда, дрожал от страха перед смертью, а наниматель, как всегда, понял в конце, что не обрел ничего, кроме пустоты и отчаяния.

– Тебе не нужно об этом переживать. Следуя миссии Ордена, ты избавил мир от работорговца, исполнил свой долг. Кроме того, нельзя не принять во внимание и тот факт, что мероприятие вполне окупилось.

– Да уж, окупилось. Потому что заказчик, следуя известному обычаю всех заказчиков, не постеснялся отдать последнее.

– Это их выбор, Зоран. В отличие от нас, он у них хотя бы есть.

Они замолчали. Зоран за несколько глотков почти осушил свой кубок, Конрат же с видом профессионального дегустатора отпил совсем немного, после чего возобновил беседу:

– Тебя довольно долго не было.

– Мне нужно было отдохнуть… от всего этого.

– Я не осуждаю тебя, и даже нахожу твой отдых вполне уместным. За это время все равно не произошло ничего интересного. Но ты вовремя вернулся: предсказываю, что скоро у нас будет контракт.

Зоран усмехнулся:

– Откуда такая уверенность?

– В Ригерхейме неспокойно, Зоран. Назревают определённые события. Такие времена всегда обещают людям нашего ремесла работу.

– Ты рад этому?

– Да.

Зоран нахмурил брови и сердито фыркнул, после чего спросил:

– Знаешь, Конрат, я давно смирился с тем, что выбора мы лишены, и лучше других понимаю, что мы всегда делали, делаем и будем делать то, что, черт подери, должно, хочется нам этого или нет. Наш путь был выбран за нас другими, еще когда мы были детьми, и свернуть с него мы не можем по известной причине. Но скажи мне, брат, неужели тебе нравится то, чем мы занимаемся? Неужели ты до сих пор здесь не только из-за безальтернативности положения?

Конрат ответил почти сразу, задумавшись перед этим лишь на короткий миг:

– Видишь ли, Зоран. Я чувствую, что нахожусь… на своем месте. И, думаю, будь у меня выбор, я все равно остался бы в Ордене. И даже допускаю, что сделал бы его менее разборчивым в подборе контрактов.

Зоран неодобрительно покачал головой. Чем старше они с Конратом становились, тем отчетливей проявлялось то, насколько различны сути каждого из них, и тем дальше становились старые друзья друг от друга.

Зоран опять налил себе вина и принялся его пить. Вид у него был недовольный, а смотреть он старался в основном в окно, так как разговор с Конратом ему уже хотелось прекратить. Зоран разглядывал открывающиеся в окно виды предгорья Афрея и с горечью осознавал, как хочет снова оказаться где угодно, но только не в крепости. За время полуторагодового отсутствия в его жизни появились некоторые новые краски и произошли события, которые навсегда оставили след на его окровавленной душе. Отметину из воспоминаний о всего лишь нескольких счастливых днях – тоненькой светлой нити на черном полотне из многих лет, сотканных ролью мастера-ворона.

Конрат несколько минут внимательно смотрел на предавшегося воспоминаниям Зорана, а затем произнес:

– Я вижу, брат, тебе душно в этих стенах, хоть ты и вернулся всего сутки назад. Поэтому я намерен поручить тебе кое-что, способное избавить от необходимости находиться в крепости.

– Что именно?

– Доставку одного важного письма человеку в Эйзенбурге.

Зоран чуть не подавился вином.

– Мы что, теперь ведем переписку с окружающим миром?

Конрат загадочно улыбнулся и продолжил:

– Это разовый случай. Касается моего контракта трехлетней давности. Некоторые благодарственные слова нанимателю. Слегка запоздавшие, правда, но так было нужно.

Зоран помнил, что последний контракт магистра был на герцога Клэрфортского и принес ему весьма солидную сумму денег.

– Почему не отправишься с этим письмом сам?

– Нужно уделить время делам крепости. Я собирался доверить письмо Биргу, но для него намечается иная работа, а ты, вижу, нуждаешься в том, чтобы еще немного отдохнуть.

– Пожалуй. Если не секрет, чем тогда будет занят Бирг?

– Скажем так: существует одна требующая проверки гипотеза, связанная с утраченной частью истории нашего Ордена, и Биргу надлежит ей заняться. Дело наиважнейшее, но подробности, уж извини, я пока что скрою.

Зорана насторожил уклончивый ответ магистра, но от уточняющих вопросов он всё же решил воздержаться.

– Так ты согласен передать моё письмо?

Несмотря на взаимное доверие между Зораном и Конратом, извести которое не смогла даже разница во взглядах, просьба магистра и финальная часть беседы с ним показались Зорану странными. Однако нахождение в стенах Скалы Воронов вынести он больше не мог. Ему даже наедине с самим собой оставаться порой было тошно, а уж в обществе других профессиональных убийц и подавно. К тому же за пределами крепости у Зорана было несколько друзей, которых он очень давно не видел, но вполне мог навестить по дороге в Эйзенбург. Поэтому он утвердительно ответил:

– Да, Конрат. Я доставлю твое письмо.

«Каким бы подозрительным мне это не казалось».

ЦИРКАЧИ

Труппа возвращалась в Ригерхейм на большой шхуне, нанятой циркачами на деньги, вырученные с концертного тура по королевству Кадилия – государству, являющемуся вассалом Ригерхейма и целиком занимавшему небольшой материк к юго-востоку от него.

Большая часть пути уже была преодолена, и до захода в порт города Фристфурт оставалось чуть более суток.

Погода стояла замечательная, но для морских путешествий не подходила: ясная и в меру теплая, она не баловала паруса шхуны «Сердце девы» ветром. Едва заметно они подрагивали от скромных потоков воздуха, и корабль, плавно раскачиваясь на низеньких волнах, с неспешностью черепахи приближал артистов труппы «Цюрильон» к берегам своей родины.

Был полдень, и собравшиеся на палубе циркачи, сбившись в небольшие группы, болтали о пустяках, смеялись, гримасничали и обсуждали прекрасно прошедший тур по Кадилии, в каждом городе которой они собрали многолюдную аудиторию, бурные овации и солидную прибыль. Труппа «Цюрильон» – дружная и небольшая, но одна из самых талантливых во всем Ригерхейме и заслуженно известная.

Лишь хромой жонглер Динкель не хотел присоединяться к всеобщему веселью. Он был единственным на судне, кому было грустно. Он стоял в стороне от остальных и наблюдал за самой большой группой артистов, занявших центральную часть палубы. Они были веселы, шутили и кривлялись. Общение с ними могло поднять настроение всякому, кто присоединится к их радостному разговору. Кому угодно, но только не хромому Динкелю. Ему оно могло причинить исключительно боль, несмотря на то, что почти все артисты труппы являлись ему друзьями.

А причина этому проста: там стояла Флави, и она была не его.

Невысокая рыжая девушка со спортивной фигурой излучала жизнерадостность. Динкель слышал ее игривый смех, и он доставлял ему удовольствие, но лишь тогда, когда хромой жонглер закрывал глаза. Когда же они были открытыми, он не ощущал ничего, кроме страданий. Потому что ими он видел, как Флави обнимает за талию Эмиль. Высокий, смазливый, мускулистый акробат, одна из главных звезд труппы. Он и Динкель ненавидели друг друга.

«Почему она выбрала его, а не меня? Я ведь чувствовал, что нравлюсь ей. Неужели это из-за моей хромоты и шрамов? Неужели красивые всегда должны быть с красивыми, а страшные… одни?»

При поверхностном взгляде на Динкеля в самом деле могло показаться, что он не слишком красив. Он был не очень высок – рост его считался средним; он хромал на левую ногу из-за травмы бедра; его физиономия была испещрена шрамами, а длинные волосы, хоть и были всегда чистыми, никогда не причесывались. Но уже при внимательном рассмотрении становилось понятно, что он вовсе не является олицетворением уродства. От чуткого наблюдателя не могло укрыться ни то, какие правильные черты у его лица, ни то, насколько красивой и атлетической, если не брать во внимание хромоту, остается его фигура, ни тот ум, который излучают его глаза.

Война оставляет свой след в каждом, кто в ней участвовал, и Динкель знал об этом не понаслышке.

Трое артистов, среди которых были Флави и Эмиль, приблизились к краю палубы, остановившись в нескольких шагах от Динкеля.

– Я никогда не видел, чтобы зрители так тепло принимали клоунов! Они реагировали так, будто видели их впервые! Воистину, дикари, а не люди живут в этой Кадии!

– Ну хватит ворчать, Эмиль! Тебе все равно досталось больше всех оваций!

– Я и не ворчу, Жак! Просто подмечаю, что в Кадии живут дикари!

– Это Кадилия, а не Кадия! Эх, когда ты уже перестанешь нарочно коверкать это название?

– Да какая разница? Ты видел этих людей? Они и сами-то, наверное, не знают, как правильно называется их страна! К тому же, нам не за познания в географии платят.

Флави вдруг рассмеялась, найдя, по всей видимости, забавным ворчание своего мужчины. А затем подключилась к разговору:

– Ты неисправимый циник и мизантроп, – подметила она.

– Но с тобой-то я не такой. – губы Эмиля растянулись в игривой улыбке.

– Со мной просто невозможно быть циничным, равно как и затруднительно меня не любить. Только поэтому со мной ты не такой.

Флави обожала ходить с распущенными волосами, но на этот раз взяла с собой на палубу изящную черную заколку в виде бабочки – на случай, если ветер усилится и начнет трепать ее локоны.

Но вдруг, рассмеявшись из-за какой-то рассказанной Жаком шутки, Флави потеряла концентрацию и выронила свою заколку из рук, и та упала прямо в морскую воду.

– Ах! Это моя любимая заколка! – Флави выглядела очень расстроенной.

– Не огорчайся, милая, мы купим тебе новую. – равнодушно посмотрев на воду, ответил Эмиль.

– Это был подарок моего отца. Жалко, очень-очень жалко.

– Пойдемте обедать, друзья. Морской воздух жутко разжигает аппетит, – предложил Жак.

– Поддерживаю. Я голоден как зверь, – согласился Эмиль.

Опечаленная Флави, понурив голову, промолчала.

Троица направилась в каюты. И никто из них не услышал, как в воду упало что-то еще. Что-то, куда более крупное, чем заколка.

***

Флави быстро поела и вернулась на палубу уже одна. Эмиль и Жак все еще обедали и, как всегда, о чем-то спорили, а ей невыносимо хотелось еще посмотреть на море. Через сутки они уже будут на суше, и никто не знает, когда теперь им доведется отправиться в подобное этому путешествие. Флави ценила каждый миг, проведенный на палубе, да и в целом каждый миг своей жизни. Искренняя и веселая девушка, она умела радоваться малому, удивляться вещам вполне обычным, получать наслаждение от развлечений земных и не изощренных, а также вселять оптимизм в каждого человека, который имел счастье с ней общаться. Даже в самого побитого жизнью.

Когда снова оказавшаяся на палубе Флави направилась к ее краю, путь ей преградил другой артист из их труппы.

Перед ней, такой же угрюмый, как и всегда в последнее время, стоял хромой жонглер Динкель, которого за спиной постоянно оскорблял ее парень Эмиль. И за которого она непременно заступалась, ибо чувствовала к нему странную симпатию. Флави знала о чувствах Динкеля по отношению к ней, так как он уже намекал ей на их присутствие, но побаивалась жонглера, потому что он отличался от всех людей, с которыми она водила знакомство. Тем необъяснимей казалась ей собственная симпатия к этому человеку – хромому, изрезанному и часто мрачному. А теперь еще и мокрому.

Динкель протянул Флави ладонь. В ней была заколка в виде бабочки, столь дорогой для Флави подарок ее отца, который она так неловко умудрилась уронить в воду.

– Возьми, Флави. Не теряй ее больше.

Она раскрыла рот от изумления и взяла заколку. Рассмотрела еще раз. Глаза ее не обманули – это действительно была та самая заколка.

В то время как Флави оглядывала её, Динкель, не дождавшись хоть какого-нибудь слова, обошел рыжую циркачку и отправился в свою каюту, хлюпая намокшими сапогами.

Очнувшаяся от удивления девушка, не найдя слов, способных выразить всю ее признательность, смотрела уходящему жонглеру вслед со смесью благодарности и все той же необъяснимой симпатии. Но было в этом взгляде что-то еще. Что-то еще…

«Она все еще с Эмилем. Она будет с ним всегда. Хоть он и не прыгнул ради нее за борт».

***

Труппа остановилась в двадцати милях к юго-востоку от города Навия, что являлся их домом. Был ранний вечер, и циркачи тратили его на посиделки у костра, пьянство, карточные игры и пение песен. Беззаботная и веселая жизнь, скажет кто-то, и будет прав едва на малую долю.

В те немногие минуты, когда Динкель не думал о Флави, он становился веселым и жизнерадостным человеком – настоящей душой любой компании. В труппе почти все обожали его и всегда собирались у костра, когда он начинал играть на своей лютне, напевая при этом самые различные песни, коих знал великое множество: от тонкой любовной лирики до героических баллад, от глубокомысленных поэм до кабацких матерных напевов.

И что бы ни играл одаренный абсолютным музыкальным слухом, безупречным чувством ритма и невероятно ловкими пальцами Динкель, все собравшиеся вокруг него люди всегда завороженно слушали его песни, предаваясь воспоминаниям и мечтам, и восторженно подмечали способность прикасаться мелодией и голосом к струнам души, словно она тоже была инструментом в его руках.

В этот раз была любовная лирика:

Над землёй застывшей, но не мертвой

Вдаль летел против ветра он.

В край безмерно для него далекий,

К той, что в думы вторглась нежным сном.

Как за серыми камнями в острых скалах

Луч укрыла горная река,

Так за гордым взмахом сильных крыльев

Страх он спрятал раз и навсегда.

По песку вдоль берега морского

Прочь от солнца тихо шла она

В царство бурь и вечного мороза,

Трепет сердца усмирить дыханьем льда.

Как сверчком белесым в черном небе

Ночью вспыхнула холодная звезда,

Так прозрачной льдинкою на веке

Вдруг блеснула одинокая слеза.

В этом мире их путям не пересечься,

В хрупких снах лишь встретиться судьба,

Но безвластен он, чтобы отречься

От надежды, хоть та и глупа.

Как хрустальной нитью в лесной чаще

Вниз сползает тонкий водопад,

Так меж пальцев, но не журча, не плача,

Тает время, гася влюбленный взгляд…

Растроганные циркачи аплодировали своему хромому товарищу, в то время как за их посиделками у костра чуть поодаль наблюдал одетый в черную походную одежду господин, который явно был не из труппы. Дождавшись, когда основная масса артистов, слегка хмельных и подшучивающих друг над другом, разойдется, оставив взявшего передышку жонглера наедине со своим инструментом, он подошел к бревну, на котором тот сидел, и приземлился рядом, остановив взор на пламени костра. Динкель, задумавшийся о чем-то своем, даже не обратил на гостя никакого внимания, пока последний внезапно не заговорил:

– Всегда поражался тому, насколько разносторонний ты человек, Динкель. Красивая песня.

Циркач повернул лицо и сначала удивленно, а потом радостно уставился на неожиданного собеседника:

– Зоран! Зоран из Норэграда! Ты ли это, или глаза мне врут?

– Это я, мой друг.

Динкель сердечно и довольно крепко пожал протянутую ему ладонь, а после заговорил:

– Какими судьбами, Зоран? Как обычно, мимо проходил, хе-хе? Черт подери, я не видел тебя тысячу лет! Будь прокляты просторы Ригерхейма, на которых так трудно найтись двум старым друзьям!

– Да уж, давно мы с тобой не пропускали по стаканчику за партией в холдем. И ты прав, я действительно проходил мимо. Я держу курс на Эйзенбург и по пути заглянул в Навию. Обычно в это время года ваша труппа не гастролирует, и я хотел с тобой увидеться, но в городе мне сказали, что вы еще не вернулись из тура по Кадилии. Тогда я отправился по делам дальше, но по пути все-таки наткнулся на вас. Как ты, Динкель?

– Да по-старому, Зоран. От концерта к концерту. Бедро ноет уже меньше, а в остальном все как прежде.

– Ты все жонглируешь? Или сменил цирковую профессию?

– Да какой там. С моими-то травмами.

– Жалко. Но, знаешь, я все равно почему-то не теряю надежды, что когда-нибудь ты уйдешь из цирка и снова начнешь заниматься тем же, чем до войны с Южным Альянсом.

Динкель рассмеялся.

– Ты что, Зоран, действительно считаешь, что я смогу снова стать матадором? Ничего не скажешь, рассмешил так рассмешил. Да с моей ногой мне не выжить против любого быка, даже старого и больного, потому что он от меня и мокрого места не оставит, а просто потопчется по мне, как по старому ненужному ковру, и оставит мой корявый труп посреди арены, на радость публике, хе-хе.

– Ты когда-то хвастался, что перед тобой не устоит не один бык, даже если у тебя не останется обеих ног. И, должен признать, даже с твоей травмой ты очень ловок и подвижен. По крайней мере, ты мог бы попытаться. Кстати, я видел неподалеку пастбище, и там, по-моему, были быки…

Динкель перестал смеяться и недовольно покачал головой с таким видом, будто Зоран сказал какую-то глупость, что, в общем-то, соответствовало действительности, после чего ответил:

– Ты хоть понимаешь, что говоришь? Зоран, ты, может, угробить меня хочешь?

– Я просто верю в тебя, Динкель. И если бы я хоть немного сомневался, что ты справишься, то не уговаривал бы тебя вернуться к тому занятию, в котором тебе когда-то не было равных.

Циркач тяжело вздохнул, вспоминая, как когда-то ликовала толпа, выкрикивая имя бесстрашного матадора Динкеля, кумира для женщин и объекта зависти для мужчин, как содрогалось от ее рева само основание амфитеатра, и как он стоял в самом центре желтого круга, склоняясь над телом поверженного им быка. Динкель был настоящим богом арены. Динкель «Песчаный шторм», так его называли. А теперь он – Динкель хромой жонглер.

– Нет, Зоран, матадором мне уже никогда не быть. Для этого все-таки нужны две ноги. Две нормальных, здоровых ноги, а не нога и обрубок. К тому же я не хочу возвращаться на свою малую родину.

– Это из-за Флави?

Динкель снова погрустнел.

– Во многом. Она все еще с Эмилем, представляешь? С этим напыщенным смазливым щенком! И из-за чего – не пойму! Сколько бы я для нее ни делал, сколько бы раз ни намекал на свои чувства, она все равно остается ко мне холодной. Взять, к примеру, наше последнее морское путешествие! Представляешь, Зоран, стоит она такая с Жаком и этим своим Эмилем, хохочет и случайно роняет в море свою заколку, подарок папы. Расстроилась, едва ли не плачет, а Эмилю хоть бы что! Знаешь, как он отреагировал? Он просто пошел есть! У бедной Флави глаза на мокром месте, она себе места не находит, а он просто есть пошел! И она все равно с ним! А хочешь узнать самое интересное? Я нырнул за этой чертовой заколкой и отдал Флави! И как думаешь, сказала она мне на это хоть что-нибудь? Ничего она не сказала! Ни-че-го! Просто взяла заколку и все! Просто, черт побери, молча взяла заколку и все!

Зоран поймал взгляд стоящей неподалеку от них Флави. Он разбирался в женщинах и умел читать кое-что по глазам. Циркачка смотрела на Динкеля, чуть приоткрыв рот, и, казалось, забыла обо всем на свете. Вдруг к ней подошел Эмиль и обнял за талию, но она вроде бы даже этого не заметила.

– Куда ты смотришь, Флави?

Та немного растерялась:

– А? Что? Нет, никуда. Пойдем, Эмиль.

Зоран посмотрел на Динкеля с загадочной улыбкой, словно знает какой-то секрет:

– Мне кажется, Динкель, Флави ты всё-таки не безразличен. Просто ей нужно время.

Жонглер отмахнулся:

– Посмотрим. Будь что будет.

– Философский подход.

Они замолчали, глядя на костер и слушая его успокаивающий треск. Динкель нарушил молчание первым:

– Что мы все обо мне да обо мне, Зоран? Ты-то как? Все помогаешь нашему нерадивому дознанию преступления раскрывать?

– Ага. Кому, как не мне.

– А с женщинами как у тебя? Все по борделям бегаешь или нашел кого?

Зоран вздохнул.

– Сам не знаю, Динкель. Вроде бы нашел, а вроде бы и тут же потерял. Как там в твоей песне? «В этом мире их путям не пересечься, в хрупких снах лишь встретиться судьба»…

Динкель заулыбался:

– Звучит интересно. Она красивая?

– Красивая.

– И где же вы с ней познакомились?

– В Ланте. На карнавале.

СНИМАЯ МАСКИ

Во всем пышном великолепии карнавала, среди множества соревнующихся в помпезности нарядов, Зоран, даже пристально вглядываясь в маски, носимые гостями, не мог угадать под ними ни одного широко известного лица. Хотя таковых под масками скрывалось великое множество.

Ежегодный карнавал в городе Лант был событием уникальным для дефицитного на праздники и весьма черствого Ригерхейма. В самый южный город государства со всех его уголков приезжали наиболее знатные, уважаемые и знаменитые люди: потомственные дворяне, выдающиеся деятели науки и искусства, банкиры и чародеи. Каждый из приехавших на праздник был одет по последнему писку карнавальной моды и пышностью одежд с легкостью мог сойти за члена королевской семьи.

Карнавал являлся отличным мероприятием для знатных гостей в плане возможности завести новые выгодные знакомства. Нередко на этом празднике жизни представители торговых гильдий оформляли между собой партнерские отношения, а пожилые главы дворянских семей, гонясь за процветанием своего рода, заключали кровные союзы, договариваясь скрепить узами брака своих детей.

Оставшееся от деловых переговоров время гости, пестря остроумием, тратили на непринужденные беседы, созерцание великолепных по красоте фейерверков, поедание деликатесов, азартные игры, обильные возлияния и танцы. А когда концентрация алкоголя в крови гостей достигала максимума, многие из них предавались утехам куда более низменным. И оргии на данном карнавале являлись далеко не диковинкой, хотя это, само собой, не афишировалось.

Однако до победы похоти над воспитанием празднующими было выпито еще недостаточно. И хотя Зоран счел бы вполне уместным с головой окунуть себя в омут разврата, пока что он был вынужден с тоской бродить по карнавальной площади, протискиваясь между группами людей, беззаботных и хохочущих, и, как казалось Зорану, никогда не видавших в своей жизни ни проблем, ни забот, ни горя.

«Праздные, размалеванные индюки».

– Наконец-то я нашел тебя! Как ты умудряешься так легко теряться в толпе?

– В такой толпе сложно не затеряться.

– Как тебе карнавал, нравится? Не зря я тебя пригласил, а?

– Я чувствую себя павлином, обернутым в фольгу.

– Ха-ха-ха! Павлином! Мне всегда нравилось твое угрюмое остроумие, Зоран! Однако выше голову! Начинай уже веселиться!

– Да я веселюсь вроде бы.

В подтверждение своих слов Зоран наклонил сокрытое под маской ворона лицо и сделал несколько глотков янтарного цвета вина, полностью осушив тем самым серебряный кубок, который сжимал в руке.

Собеседник, на лицо которого была надета маска обезьяны, вдруг отвлекся от Зорана и начал всматриваться в толпу, находившуюся у Зорана за спиной, с таким видом, как будто узнал кого-то.

– Пойдем, Зоран, я тебя кое с кем познакомлю.

– Ну пойдем, Франц.

Супружеская пара среднего возраста в масках льва и львицы, высокий худощавый молодой человек в маске барсука, а также странной наружности, вероятно, молодая девушка в маске лисы, которую парень старательно пытался развеселить своими плоскими шутками. Так выглядела со стороны компания людей, к которым Франц спешно повел Зорана.

Подойдя к ним, Франц поприветствовал их низким поклоном. Зоран сделал то же самое.

– Барон, баронесса, мое почтение и сердечная благодарность за чудесно организованный праздник. С каждым годом он все лучше и ярче.

Барон Юлпен ван Грейси и его супруга Рика ван Грейси ответили поклоном заметно менее низким, чем Франц и Зоран, но все же достаточным для того, чтобы не упрекнуть их в незнании этикета.

– Рад видеть вас, Франц, на нашем карнавале. Труд моей семьи и подданных приносит плоды, виноградники процветают, а сельское хозяйство как отрасль в целом успешно развивается. Результатом этого, как вы видите, один раз в год мы готовы поделиться с лучшими людьми общества совершенно безвозмездно. Но беседа наша не может быть полноценной, пока эти самые люди друг другу не представлены. Рядом со мной в маске барсука мой племянник, маркиз и один из советников короля, Магни ван Кройс, родом из Вринны, а подле него в маске белой лисицы Адела Морелли, чародейка из Хайгерфорта. Магни, госпожа Морелли, имею честь сообщить, что под маской обезьяны перед нами стоит не кто иной, как Франсуа ван Бодлер, молодой, но уже заметный банкир.

– Мое почтение, маркиз. Мое почтение, госпожа Морелли. Позвольте представить вам моего доброго друга и, как видите по маске, большого любителя хищных птиц, мастера Зорана, странствующего детектива родом из Норэграда.

С того самого момента, как Франц и Зоран приблизились к вышеописанной четверке, Адела Морелли начала со старательно скрываемым, но все же заметным для внимательного человека любопытством рассматривать Зорана.

Впрочем, он делал то же самое, только любопытство свое скрывал куда хуже. Ибо, несомненно, Адела притягивала взгляд. Ее волосы были почти полностью белыми, с едва заметным оттенком золота, присущим волосам блондинок. Эти длинные и прямые, спускающиеся намного ниже плеч пряди можно было перепутать с седыми, но таковыми они не являлись. Адела была одета в рубинового цвета длинное обтягивающее платье, подчеркивающее великолепную фигуру, не худую, но и далеко-далеко не толстую. От чарующих бедер ее было трудно оторвать взгляд. Как и от бюста, и конечно же, не благодаря стараниям огромного круглого рубина, висящего на цепочке из белого золота. Руки Аделы оставались обнаженными, а молочно-белая кожа казалась нежной и гладкой, отчего Зорану безумно хотелось ее коснуться. А еще его съедало желание увидеть лицо, скрывающееся под маской.

– Почему же именно маска ворона? – спросила она. Голос ее звучал чуть ниже привычного женского сопрано и тяготел, скорее, к меццо-сопрано, но был услаждающе приятным. – Мрачновато для карнавала.

Зоран почувствовал на себе оценивающие взгляды. Ему это не сильно понравилось.

– Как уже сказал Франц, я просто в восторге от хищных птиц, – прохрипел он.

– О, мой друг – жуткий консерватор и никогда не изменяет своим предпочтениям, особенно в одежде. При выборе ее предпочитает всегда темные тона. Однако надо признать – они ему идут.

– А в чем заключается ваша профессия? – подключился к разговору маркиз ван Кройс. Зорану его тон показался слегка презрительным.

– Я странствующий детектив. По-моему, это название говорит само за себя.

Супругам ван Грейси явно не понравился короткий ответ Зорана и отсутствие в его голосе столь привычных заискивающих ноток. Было заметно, как не прикрытые маской губы Юлпена сжались. Франц слегка покраснел, но промолчал, мысленно ругая себя за не первую в его жизни проваленную попытку познакомить Зорана со светскими людьми. Адела же едва заметно улыбнулась своими рубиновыми губами.

«Красивая улыбка. Но хотелось бы посмотреть не только на нее».

Магни ван Кройс продолжил:

– Поймите меня правильно, Зоран, людям нашего круга редко доводится общаться со странствующими детективами. Даже рыцари с приставкой «странствующие» редко бывают вхожи в наше общество. Поэтому нам было бы интересно узнать подробнее, чем живут… такие, как вы, – последние слова прозвучали максимально пренебрежительно. И мягкий баритон ван Кройса, граничащий с тенором, начал Зорана откровенно раздражать.

– Я весьма польщен вниманием к своей скромной персоне, маркиз. Я путешествую по городам и помогаю органам дознания раскрывать преступления – разумеется, за вознаграждение. От подробностей я все же вас избавлю, в них слишком много человеческих трагедий и загубленных судеб, историями о которых я не хотел бы омрачать атмосферу праздника.

«Вечного праздника, которым является твоя жизнь, сладкая сволочь».

– Поверьте мне, детектив, судьбы людей – это то, что ежеминутно занимает умы дворянства в степени большей, чем вы, очевидно, думаете. Но все же заставлять вас рассказывать о себе я не собираюсь. Не так уж вы и интересны. А вы как считаете, Адела, много ли пользы обществу приносит частный сыск?

Адела, похоже, даже не слышала вопрос ван Кройса:

– И давно вы занимаетесь этим нелегким ремеслом? – спросила она с едва уловимой усмешкой.

– Всю сознательную жизнь.

От Магни ван Кройса, похоже, не укрылась ирония, заточенная в словах Аделы, и он явно нашел удовлетворение в наличии подобных интонаций по отношению к Зорану с ее стороны. Адела, очевидно, нравилась маркизу.

Но даже в жизни таких беззаботных людей, как он, бывают огорчения. И усмешка Аделы, как это порой случается с настоящими женщинами, означала вовсе не презрение, как это могло показаться.

А на площади тем временем зазвучала музыка какого-то очень известного и талантливого композитора. Медленная и романтичная, она заманивала пары на танец, и невозможно было ей противиться. Уж больно красивыми и чувственными были ее мелодии. Слишком убедительными для смягченных алкоголем человеческих сердец.

– Может, потанцуем, Зоран? – неожиданно для всех произнесла Адела.

Мнимый детектив, равно как и остальные, удивился, но, понятное дело, много более приятно, нежели Магни ван Кройс. После некоторого замешательства он ответил:

– С удо… – Адела не дала ему закончить фразу и, бесцеремонно взяв за руку, повела в сторону специально отведенной для танцев площадки, – …вольствием, Адела.

«Властные, наглые и своенравные. Так мне говорили о чародейках».

Они танцевали молча, и Зоран, который всю жизнь терпеть не мог этого занятия, к своему изумлению, получал от него странное удовольствие. Мало того, что его партнерша прекрасно двигалась и буквально стала одним целым с мелодией, демонстрируя неподражаемую грациозность и глубокую страстность натуры, так еще и ее духи, похоже, обладали магическим эффектом. Это был холодный запах – сандал и мускус, но было в нем что-то еще: нечто необъяснимое, одновременно пьянящее и тонизирующее, нечто такое, отчего Зорану казалось, что его реакция стала лучше прежней, а мир вокруг замедлился и размылся. Единственной же четкой картинкой оставалась Адела, и Зоран ею наслаждался. Он почти не сводил глаз с чарующей, похожей на полумесяц улыбки, лишь изредка, стараясь сделать это незаметно, переводя взгляд на бюст. Однако Зоран чувствовал, что Адела замечает абсолютно все.

Внезапно Зоран словно проснулся.

– Пойдем, – сказала Адела.

«Танец уже закончился?»

Зоран следовал за ней в направлении уединенной беседки. По пути он на секунду остановился возле слуги с подносом и взял у того два наполненных вином кубка. Кроме того, убедившись, что идущая впереди Адела не слышит его, он сорвал с одной из клумб свежую алую розу.

Выполненная из мрамора беседка, в которую вошли Зоран и Адела, была небольшой и довольно удаленной от основной толпы гостей. Рядом с беседкой росла чрезвычайно крупная яблоня, на фоне которой, если смотреть издалека, сама беседка могла легко затеряться.

Зоран сел на скамью справа от Аделы.

– Вина?

– Не откажусь, – Адела взяла в свою белоснежную ладонь один из кубков.

– Первый раз пью с чародейкой.

– Я знаю. Ты плохо скрываешь удивление.

– Обычно мне это легко дается. Но удивлять – это же твоя специальность. В твоих духах не только сандал и мускус, верно?

– Я сразу поняла, что ты наглый.

– На это есть избитая поговорка: наглость – левая рука счастья. Понять бы только, что тогда само счастье во всей своей полноте.

Адела снова улыбнулась своей неподражаемой улыбкой, столь гармонирующей с носимой ею маской лисы. Зоран тоже улыбнулся. Но из-за того, что делал он это редко и привык к мимике другого рода, улыбка его напомнила оскал. Впрочем, Аделу это нисколько не смутило.

– Гармония, – сказала она. – Истинное счастье – это гармония. С собой и с окружающим миром.

– Пожалуй, – после некоторого раздумья согласился Зоран.

– Тебе-то откуда это знать? Странствующим детективам, таким как ты, – тон Аделы стал подозрительно ироничным, – гармония неведома.

– С чего это ты так решила?

– Нельзя обрести гармонию, день за днем пропуская через себя, как ты выразился, человеческие трагедии. Постоянно видя смерти и чужую боль.

«А еще сея их лично».

– Тем не менее, я сама гармония. Наверное, слишком толстокож.

– Значит, ты еще и само счастье? Это так?

Зоран чувствовал испытующий взгляд Аделы, и в эту минуту ему нравился такой взгляд. Ему вообще нравились женщины, которые с ним спорят.

– Нет, счастливым я себя не назову.

– Как это? Ты же пару секунд назад сказал, что являешься воплощением гармонии. А минуту назад согласился, что гармония и есть истинное счастье.

Зоран рассмеялся.

– Ты – спорщица!

– Я просто очень умная.

– Скромность, очевидно, тоже одна из твоих добродетелей.

– Не похвалишь себя сама – забудешь вовсе, как звучат комплименты.

– По-моему, Магни очень старательно напоминал тебе, как они звучат.

– Старательно, но неумело. Впрочем, он куда галантней некоторых.

Зоран достал ранее сорванную им с клумбы и спрятанную розу, после чего протянул ее Аделе.

– Интересно, кого?

Адела, кокетливо улыбаясь, обхватила своими пальчиками стебель и поднесла бутон ближе к носу, после чего вдохнула аромат.

– Ммм… точно не тебя.

– Выпьем за знакомство, Адела?

– Да. Пока оно весьма приятное.

Некоторое время они сидели молча. Адела смотрела куда-то вдаль, а Зоран все время глядел на нее, стараясь запомнить каждый изгиб. Чаще всего взор его падал на лицо Аделы. Спрятанная под маской загадка терзала Зорана. Нет, он не сомневался, что у этой девушки с божественной фигурой, приятным, хоть и слегка необычным голосом и восхитительно милой улыбкой красивое лицо, но ему невероятно хотелось узнать, какое именно.

– Адела!

– Да, Зоран?

– Знаешь, если бы ты являлась цветком, то роза, которую ты держишь, была бы на твоем фоне страшненькой подругой.

Адела довольно громко и искренне рассмеялась и сквозь смех сказала:

– Какой… нелепый комплимент.

Зоран немного склонил голову. Он редко чувствовал себя пристыженным и порой даже не мог вспомнить, каково это. Но тут вдруг вспомнил. А Адела продолжила тоном уже более серьезным, благодарным и даже симпатизирующим:

– Но очень, очень приятный. Спасибо тебе, Зоран.

Чародейка сняла маску и пристально посмотрела на Зорана оказавшимися голубыми глазами. У нее были нордические черты лица: прямые, твердые и слегка угловатые, но при этом парадоксально женственные. Сочетание несочетаемого – всегда то, что привлекает мужчин в женщинах и женщин в мужчинах.

– А ты снимешь свою?

Зоран снял маску. Адела с бесстрастным и оценивающим видом посмотрела на его лицо.

– Неплохо. Немного хуже, чем я ожидала, но все же неплохо.

Зоран ощутил себя сделанным руками ученика глиняным горшком, который оценивает мастер-гончар. Чародейка продолжала рассматривать его физиономию.

– Хотя нет. Лучше. Намного лучше.

Зоран решил ее поцеловать. Но не успел он даже начать движение головой, чтобы сократить дистанцию между своими губами и ее, как Адела вдруг произнесла:

– Как там Андерс поживает? Он все такой же нервный зануда?

Зоран уставился на Аделу расширенными от удивления глазами и чуть не подавился собственной слюной.

Она знал, кто он.

Единственный раз, когда некто раскрыл личность Зорана, кончился весьма плачевно. Повторения пройденного в Ярре он хотел меньше всего.

А Адела, посмотрев на него, вновь улыбнулась своей улыбкой-полумесяцем.

– Ну ты же не думал, что такая очевидная вещь, как твоя принадлежность к Ордену, может от меня укрыться?

– Вообще-то думал.

– Не переживай, детектив Зоран, я не собираюсь выдавать твоих секретов. Поверь, я знаю, насколько дороги тайны таким, как ты. Потому что таким, как я, они тоже дороги.

– Надеюсь. – ответил ей сбитый с толку мастер-ворон.

Они помолчали какое-то время. Зоран прокручивал услышанное в своем мозгу, уставившись в землю и не обращая ни на что внимания, как не обращала его ни на что Адела, когда смотрела вдаль некоторое время назад. Сама она при этом с неподдельным интересом рассматривала своего собеседника.

– Зоран!

– Да?

– У чародеек завтра шабаш на Лысой горе. В полночь. Я бы хотела, чтобы ты был моим спутником на этом празднике. Заодно, сможешь меня о многом расспросить.

Молчание.

– Зоран, ты пойдешь со мной на шабаш?

– Пойду, – ответил Зоран, по-прежнему таращась на землю у себя под ногами.

– Отлично, я рада. Тогда завтра за час до полуночи встречаемся у городских ворот. А сейчас я вынуждена тебя покинуть.

Чародейка встала.

– До свидания, Зоран.

– До свидания, Адела.

«Что-то явно не так с моей конспирацией, черт бы ее побрал».

***

Облик чародейки вновь наполняли темно-красные тона в украшениях и одежде, однако платье она надела уже более короткое, чуть ниже колен, и свободное – полная противоположность носимому ей на карнавале, несмотря на схожий цвет. Освещенное лунным светом лицо выглядело загадочным и прекрасным, а сочетание завораживающих голубых глаз, бледной кожи и слегка хитрой улыбки рубиновых губ придавало облику Аделы Морелли схожесть с каким-то ослепительно красивым, но коварным ангелом. Белые волосы ее были распущены.

Зоран, одетый в черный камзол поверх темно-серой рубашки, поприветствовал опоздавшую на четверть часа чародейку:

– Здравствуй, Адела.

– Здравствуй, Зоран. Не просветишь, зачем тебе меч? – Адела кивком указала на длинные ножны, закрепленные у ее спутника на поясе. – Мы на праздник идем, а не на войну. Или ты возомнил себя членом давно канувшей в лету инквизиции и решил разом расправиться со всеми чародейками?

– Меч для меня – это нечто вроде нижнего белья. Никогда не забываю ни то, ни другое.

– Хм… интересное сравнение. Что ж, я рада, что ты не пришел сюда голым. Пойдем на шабаш.

– Пойдем.

Когда необычная пара отошла подальше от городских ворот и свернула с большака на узкую лесную тропу, Зораном овладело желание о многом расспросить загадочную женщину, тем более она сама дала для этого повод на карнавале.

– Откуда ты знаешь Андерса?

– Я помогала ему с восстановлением иссякшей со временем магии в Афрейских лесах. Иллюзии в какой-то момент стали редкими и слабыми.

– Почему именно ты?

– Так вышло. Услуга за услугу.

– А подробнее?

– Что ж, хорошо. Как ты, возможно, знаешь – а возможно, и нет, – магические силы чародеев развиваются путем долгих лет практик и изучения теории. Ты даже не представляешь, какое количество наук необходимо знать в совершенстве, чтобы овладеть хотя бы азами магического искусства. Но в конечном итоге, при должном усердии и прилежании, постигающий это самое искусство человек, становится чародеем – одним из самых достойных и ключевых представителей нашего общества, наделенным силами, которые простым смертным и не снились. Но на этом развитие чародея не заканчивается. В дальнейшем, чтобы увеличить свою силу, чародей занимается поиском артефактов древности – времени, когда магия зарождалась и когда наш мир населяли существа, куда более могущественные и мудрые, чем мы. В некоторых мифологиях их называют титанами, чародеи же называют их просто – древние. Так вот, артефакты – это личные вещи древних, в них сокрыта огромная мощь. Зачастую – чистая магия, а иногда – души демонов. В любом случае благодаря артефактам чародеи становятся сильнее.

– Как это вообще может быть связано с Андерсом? – недоуменно спросил Зоран.

– Однажды Андерс, в качестве платы за контракт, сам того не зная, получил в награду артефакт. Это был огромного размера изумруд, казалось бы – обычная драгоценность. Но когда-то эта драгоценность принадлежала одному из древних, а любой из чародеев за милю чувствует магию, сокрытую в подобных, ничем не примечательных на первый взгляд, вещах. Я почувствовала, что Андерс таскает с собой это бесполезное для него украшение, и завела с ним разговор, после которого он согласился отдать мне артефакт, но только в случае, если я помогу ему восстановить иллюзии в Афрейских лесах. Меня устроили условия сделки, и некоторое время я тайно работала в Скале Воронов.

– Понятно, – ответил Зоран, нахмурившись. Разговоры о магии всегда тяжело ему давались. – Андерс уверял всех нас, что не имел опыта общения с чародеями. И предостерегал от него. Старый лгун.

«Старый мертвый лгун».

Адела рассмеялась.

– Кстати, ты так и не ответил мне на карнавале, как он поживает, – вспомнила она.

– Он умер, Адела.

Чародейка изменилась в лице: на него легла печать грусти и сострадания. До этого момента Зорану казалось, что эта женщина не умеет сопереживать. Она посмотрела на своего спутника и произнесла:

– Сочувствую твоей утрате, Зоран. Я знаю, Андерс был хорошим учителем и верным другом многим из вас.

– Да уж.

Воцарилась тишина. Первой ее нарушила сова, которая вдруг заухала где-то неподалеку, а через несколько минут, когда убийца и чародейка зашли уже глубоко в лес, вновь заговорила Адела:

– Как это случилось? – спросила она.

– У него резко ухудшилось здоровье. Для старика Андерс был довольно бодрым, так что его уход стал большой неожиданностью. Жаль, что я не смог толком с ним проститься.

– Не смог? Почему?

– Потому что был на контракте, когда Андерс сдал. По возвращении я прощался уже с гробовой плитой.

– Так, значит, ты теперь магистр?

– Нет, с чего ты взяла? – Зоран состроил удивленную мину.

– Мы с Андерсом много беседовали, причем весьма доверительно: чем-то я с ним делилась, а чем-то со мной делился он. Самой непростой для него темой являлась судьба вашего Ордена. Андерс поименно рассказывал мне о братьях, размышляя о потенциальном преемнике. С его слов я знаю, к примеру, что Конрат наиболее дисциплинированный из вас, но чересчур при этом амбициозный, Бирг жесток и не блещет умом, но компенсирует это звериным чутьем, Креспий талантлив, однако мягок и, во многом из-за молодости, неавторитетен, а ты… о тебе он отзывался наиболее лестно. Рассуждал, что из тебя получится достойный магистр.

– Хм. Мне он говорил несколько другое.

– Что же именно?

Зоран тепло улыбнулся, когда в его голове зазвенели воспоминания обо всех матах, всех нравоучениях и гневных речах, коих не жалел для него учитель, когда был жив.

– Много чего. Он ругал меня чаще и яростней других, а иногда даже голос срывал от усилий. Не представляю ни то, чтобы он лестно отзывался обо мне, ни то, что мог взрастить в своей голове идею назначить меня следующим магистром. Вероятно, у Андерса были приступы деменции в те минуты, когда вы разговаривали.

– Он гордился тобой, – с серьезностью в голосе начала Адела. – И, что удивительно, по той же причине, по которой ругался и ворчал. Из-за твоих вечных сомнений и вопросов. Из-за вопросов, которые он боялся задать даже сам себе, хотя бы мысленно, потому что не знал ответов. Из-за вопросов, которые, не страшась, только ты произносил вслух.

Зоран задумался.

– Да, Андерса особенно злило, когда… когда некоторые вещи мне не удавалось понять до конца. Он всегда орал мне: «Делай то, что должно, и не умничай!» Таким образом, мои сомнения иссушалась, пока их не стало совсем. Но все же я ценил его.

– И он тебя, можешь быть уверен. А кто же тогда теперь магистр?

– Конрат. По старшинству.

– Хм. Понятно, – по лицу чародейки было заметно, что она не ожидала услышать такой ответ.

Некоторое время они шли молча. Затем Зоран вновь заговорил:

– Почему Андерс делился с тобой столь многим?

– Для таких, как вы, и таких, как я, общение с подходящим собеседником – редкая роскошь, и ее надо ценить. Когда встречаются два человека, которые знают цену тайнам, они могут откровенно поговорить друг с другом, потому что не выдадут узнанные секреты. Если, конечно, они уверены, что их интересы даже гипотетически не могут столкнуться лбами. Наши с Андерсом не могли.

Зорану нравилось не только слушать, как она говорит, но и смотреть.

«Могут ли наши интересы столкнуться губами?»

Адела уловила его взгляд и кокетливо улыбнулась в ответ.

***

«Это какое-то безумие».

Зоран догадывался, что шабаш – это нечто, мягко говоря, необычное для человеческого восприятия. Но он не думал, что настолько.

Как и на карнавале в городе Лант, здесь, на Лысой горе, тоже текли реки вина, и играла почти непрерывно музыка. Но это были уже далеко не медленные наполненные романтикой мелодии, под ласковые звуки которых разодетые по последней моде дамы и кавалеры плавно кружились подобно падающим с неба снежинкам в безветренную зимнюю пору. Мелодии, которые овладели Лысой горой, являлись в буквальном смысле дьявольскими – необъяснимо веселыми и наркотически пьянящими. Зоран расслышал, что играл здесь далеко не один инструмент, но главным из них, очевидно, была скрипка. Только вот игравших на ней исполнителей Зоран, как ни старался, разглядеть в толпе не смог. Складывалось ощущение, что музыкантов здесь просто нет, а мелодии каким-то неведомым образом обволокли празднующих подобно воздуху, как будто и сами являются природным явлением, прекрасно гармонирующим с царящей в этом месте вакханалией.

Под игравшую на шабаше музыку гости Лысой горы с обезумевшими от дьявольского наслаждения глазами танцевали абсолютно дикие, бешеные и хаотические танцы, и даже присутствующие здесь знатные господа совершенно не сдерживали себя во время этой ненормальной пляски.

Публика здесь была весьма и весьма разношерстная: приличные с виду люди здесь пребывали в гармонии с сомнительными типами, похожими на разбойников, а эльфы со своими вечными врагами – гномами. И это далеко не вся часть приглашенных на шабаш. Это лишь человеческая часть. Картина, представшая перед Зораном, несмотря на любые потуги, не была бы столь безумной без присутствующей на празднике нечисти, представители которой расхаживали здесь наравне со всеми и чувствовали себя вполне вольготно, совершенно не боясь быть застигнутыми и убитыми какой-нибудь группой странствующих рыцарей. В последние столетия нечисти в мире и без них сильно поубавилось, и за всю свою жизнь Зоран мог вспомнить от силы два или три случая, когда ему доводилось столкнуться с чудовищем. Но на шабаше таких возможностей предоставлялась масса: суккубы здесь, куда ни глянь, соблазняли красивых мужчин, сирены пели свои гипнотизирующие песни, а гарпии выпивали с бандитами. Огромные тролли же, будучи совершенно неприспособленными для веселья, охраняли Лысую гору от непрошеных гостей.

– Нам туда, – Адела повела своего изумленного спутника в сторону огромного круглого стола, размещенного немного в стороне от большей части празднующих и слегка на возвышении.

– Угу, – ответил Зоран.

Подойдя к данному столу, он заметил, что за ним уже сидят люди. Они общались, смеялись и выпивали. Двенадцать человек: шесть пар женщин и мужчин. Зоран догадался, что это были чародейки и их спутники. Лишь два стула были свободны, за них и уселись Адела и Зоран. Седьмая пара.

– Ада, здравствуй, дорогая, мы тебя заждались, – радостно произнесла черноволосая чародейка, сидевшая по левую сторону.

– Здравствуй, Тэя; здравствуйте, сестры. Я безумно рада видеть всех вас.

Зоран взял графин и налил вина в кубки себе и Аделе, которая, заметив это, громко сказала:

– Сестры! Предлагаю выпить за встречу!

Собравшиеся поддержали Аделу одобрительными жестами и словами, после чего каждая чародейка и гость отхлебнули необычайно вкусного и сладкого, с нотками изюма, вина из своих кубков.

Затем одна из чародеек на противоположном конце стола, с короткими, каштанового цвета волосами обратилась ко всем сидящим:

– Сестры! Наконец-то мы все в сборе! Ждать больше некого! А раз так, то не пора ли нам представить своих спутников?

Другие чародейки, в том числе Адела, поддержали свою коротко стриженную сестру, разглагольствуя о нормах этикета. Тем временем Зоран оглядел приглашенных ими мужчин, четверо из которых, по его мнению, были из знати: они выглядели одинаково важными, сытыми и напыщенно-высокомерными. Двое других отличались от этой группы: один был мускулистым и чрезмерно загорелым, что выдавало в нем путешественника, второй же, напротив, бледным и худым, причем сочетание скромных одежд с внимательным взглядом излучающих интеллект глаз придавало ему вид одного из людей искусства, которые во все времена отличаются небрежностью по отношению к себе на фоне выдающегося таланта.

Представление началось с Тэи. Она встала из-за стола вместе со своим спутником и заговорила:

– Мои дорогие сестры и достопочтенные спутники. Сегодня, в эту волшебную ночь, я рада представить вам господина, который, к моему величайшему удовольствию, согласился составить мне компанию на нашем с вами празднике и вкусить вместе со мной все его чудесные удовольствия. Перед вами граф Руперт ван Амильон из Кемары. Прославленный землевладелец и филантроп.

Руперт ван Амильон – усатый мужчина средних лет – поклонился, после чего пара заняла свои места за столом.

Своих спутников аналогичным образом представили и остальные чародейки. Зоран заметил, что все эти женщины необычайно красивы, но каждая по-своему.

– Клем Валетудо, полковник личной королевской гвардии, командир дивизии, герой многочисленных войн с южными королевствами!

– Аскельт Целони, художник-авангардист, прославившийся на весь Ригерхейм и далеко за его пределами. Автор таких картин, как «Белые всадники» и «Круг».

– Мерелис Тод, верховный судья города Трезна. Именно благодаря ему этот чудный город стал самым безопасным в нашем королевстве, истинным образцом законности и правопорядка.

Зоран тихо усмехнулся.

«Да уж, Дункан ван Рерих не даст соврать».

– Маркиз Йоэль ван Браф, глава аукционного дома «Йоэль и Луис». Под его началом было организовано большинство современных археологических экспедиций и обнаружены бесценные находки. Вклад Йоэля в историю нашей страны трудно переоценить.

– Третис из Фристфурта, мореплаватель и торговец. Нет на земле материка и острова, где не побывал этот храбрый путешественник.

Настала очередь Аделы представить своего спутника. Они с Зораном встали.

– Представляю вам человека, недавнему знакомству с которым я безмерно рада, ибо нахожу его более чем интересной личностью. Зоран из Норэграда, странствующий детектив. Профессия его темна и опасна, а ее роль в людских судьбах чрезвычайно велика, хоть и сокрыта от чужих глаз.

Чародейки смотрели на него с любопытством, мореплаватель Третис – с одобрением, художник Аскельт – равнодушно, а остальные – надменно.

Мнимый детектив поклонился, и они с Аделой снова сели за стол.

На протяжении следующего часа собравшиеся за столом вели оживленные беседы. Зоран, будучи не очень словоохотливым человеком, общался по большей части только с Аделой, которая почти все время разговаривала с другими волшебницами, лишь изредка от них отвлекаясь.

Зоран обратил внимание, что Адела и сидящая напротив чародейка с каштановыми волосами, которую, как оказалось, зовут Кинаэль, периодически бросают друг на друга полные ненависти взгляды, однако, несмотря на это, приветливые улыбки с их красивых лиц упрямо не сходят.

«Змеиное логово».

Спутником Кинаэль был Мерелис Тод, верховный судья из знакомой Зорану и далеко не благополучной Трезны.

Сам Мерелис, впрочем, старательно убеждал всех в обратном, приводя статистические данные:

– Без ложной скромности заявляю, что за время моего нахождения в должности уличная преступность в Трезне снизилась на пятьдесят шесть процентов! А соблюдение налогового законодательства и вовсе находится на особом контроле!

– А что стало с вашим градоначальником? С бароном Дунканом ван Рерихом? – поинтересовалась Тэя.

Зоран заметил, как Мерелис слегка побледнел и замешкался.

– Эээ… он скончался… скоропостижно. Чахотка, знаете ли. Смерть барона – воистину черная страница в истории нашего города. Вся Трезна оплакивала его. Он был весьма известен тем, что одинаково заботился как о знати, так и о простых крестьянах и ремесленниках.

Зоран не сдержал смех, но быстро заставил себя успокоиться. Это заметили почти все чародейки и их спутники, в том числе Кинаэль, которая тотчас злобно посмотрела на самозваного детектива, но промолчала, увидев, как в ответ на нее бросила столь же ненавидящий взгляд Адела.

– Но кого же назначили на пост мэра вместо него? – продолжила интересоваться судьбой Трезны черноволосая чародейка.

– Пока что никого, – отозвался Мерелис.

Беззаботные и полные лжи разговоры продолжались еще около получаса, пока Тэя вдруг громко не произнесла:

– Сестры, пора начинать!

«Начинать что?»

Вдруг чародейки практически синхронно хлопнули в ладоши, и свет мгновенно куда-то пропал, будто чья-то могущественная рука стерла его как меловый набросок, предоставив мир кромешной тьме. Зоран огляделся по сторонам, чтобы увидеть людей, и посмотрел вверх, в надежде различить своим острым зрением вкрапленные в небо звезды, но везде его взгляд встречало лишь черное полотно абсолютной, непролазной тьмы. И было тихо – музыка перестала играть, а голоса умолкли. Зоран не ощущал рядом с собой Аделу, но все еще чувствовал под собой стул, что давало понять – он все там же, на Лысой горе. Но где тогда Адела? Почему он перестал видеть и слышать? Он ослеп и оглох? Нет, он осознавал, что это не так. А еще он обрел какое-то странное, неведомое происхождением спокойствие на душе. Кроме того, мышцы перестали ему подчиняться, и заставить их поднять свое тело со стула он не мог, так же как не мог ничего вымолвить. Не мог и почему-то не хотел.

Зорану еще не приходилось находиться в ситуации подобного рода, но сомнений не оставалось – породила ее однозначно магия.

«Чертово волшебство».

Вдруг мастер-ворон услышал голос. И он не принадлежал какой-то одной из чародеек, но был голосом всех их сразу, и нотки Аделы тоже в нем присутствовали. Не хор, а один голос, слитый воедино из семи других. Семикратно властный, семикратно звонкий, семикратно сильный и необычайно прекрасный, но при этом до дрожи пугающий и доносившийся будто из другого мира.

– Говорите. Правду, – повелевающе сказал голос.

И вдруг Зоран почувствовал, что вновь обрел способность говорить. Остальные мышцы все еще его не слушались, но язык так и рвался в бой, причем Зорана одолевало жуткое желание говорить только чистую, безупречную правду. Но он пока что держался и молчал. Остальные спутники чародеек оказались слабее и первыми завели свои невольные, но самые искренние речи.

– Если честно, – начал полководец Клем Валетудо. – я не думал, что мне придется сидеть здесь со всяким отребьем, вроде этих Третиса и Зорана. Это же просто два безродных болвана, портящих праздник своим видом.

– Если честно, Клем, – парировал его Третис. – мне тоже противно находиться здесь с тобой, псевдогероем. Вместо басен о своих подвигах и «гуманного отношения к пленным» рассказал бы лучше, как ты насиловал женщин в разграбленных тобой деревнях и сдирал кожу с их мужей, если они сопротивлялись.

– Это война! Там нет правил и законов! – огрызнулся Клем.

– А еще мог бы рассказать, как ты, олух, бездарно проигрывая битвы из-за упрямого нежелания слушать младших командиров, дважды пытался бежать из лагеря, страшась быть убитым или захваченным в плен! Тоже мне, вожак! Оставляешь своих людей на произвол судьбы, а сам удираешь, как крыса! Только твоим заместителям и удавалось тебя остановить, дабы не посеять панику в армии! С большим, кстати, трудом удавалось! Да и вообще, кого из них наградили за войну с Южным Альянсом? Никого! А ведь это они ее выиграли! Они, а не ты!

– Я должен был бежать! Должен был! Когда умирают простые солдаты – это одно, они должны умирать, это их долг! Моя жизнь важнее, и я должен беречь ее! Я командую дивизией и… и… да откуда ты вообще знаешь все это, мать твою!

– Просто я никакой не торговец, старый ты олух. Я всю жизнь воюю. И тогда тоже воевал, только в составе наемнического корпуса, но зато бок о бок с твоими солдатами. Мы поражались тому, какая ты сволочь и осел. Сейчас же я воюю как пират, на море, под началом бесстрашного капитана Скерра Рыжей Ярости. И мы тоже грабим и убиваем, знаешь ли, прямо как ты. Но даже у нас есть некоторые принципы. И мы хотя бы не прикрываемся долгом, званиями и медалями. Убийца женщин и детей – значит убийца женщин и детей, ничто не оправдывает его действий, даже война. Я не благороден, это правда, но и тебе я не позволю называть себя таковым. Ты еще хуже, чем я.

Зоран все еще молчал.

– Я… я просто художник… чего вы от меня хотите? Отпустите меня… – взмолился Аскельт Целони.

«Сразу видно, чистая душа».

– Отпустите, прошу…

– Да заткнись ты, наконец, чертов слюнтяй! – пророкотал археолог Йоэль ван Браф. – Мне не нравишься ни ты, ни твоя дурацкая мазня!

– Просто авангардизм придуман не для таких узколобых людей как ты, Йоэль. – заступился за художника филантроп Руперт ван Амильон.

– Да что ты! Ну куда мне, простому археологу, до такого широко мыслящего филантропа, как ты! Ведь если бы я был таким же умным, то, наверное, тоже насоздавал бы кучу различных фондов «в поддержку калек», «в поддержку вымирающих видов животных» и других! И точно так же, как и ты, ни одного талера не отдавал бы ни калекам, ни еще кому! А как бы я делал, Йоэль? Правильно, все деньги, уготованные для тех, кто в них нуждается, я бы с большим удовольствием оставлял бы в своем кошельке! Так ведь, а, филантропишка?

– Я хотя бы не убиваю собственных работников, чтобы не платить им за их труд.

– Те раскопки оказались неожиданно затратными! Я не мог позволить себе обанкротиться!

Зоран едва сдерживался, чтобы не присоединиться к нескончаемому гомону признаний и разоблачений, как вдруг услышал голос верховного судьи Трезны Мерелиса Тода:

– Знаете, – обратился он ко всем сразу, – наиболее сомнительной из всех здесь присутствующих мне представляется фигура мастера детектива. Вы ведь на самом деле никакой не детектив, а, мастер? Вы похожи на какую-то смесь шпиона, сектанта и разбойника, но это – вещи взаимоисключающие. Стало быть, вы одно из трех. Так кто же вы?

«Да уж, проницательный тип. И в сравнении с остальными – воспитанный».

Мерелис Тод, похоже, смог заинтересовать своей догадкой всех сидящих за столом мужчин. Они прекратили свои споры и замолчали в ожидании ответа Зорана. Они знали, что он неизбежно последует, так как чувствовали – самозваный детектив испытывает то же, что и они. Непреодолимое желание говорить правду.

И Зоран заговорил:

– Да, Мерелис, ты прав. Я – не странствующий детектив. Настолько не странствующий детектив, насколько твоя Трезна – не образец законности и правопорядка. Как ты там сказал про смерть Дункана? Скоропостижная? Нет. Мгновенная. Я отрубил ему башку своим мечом, и это заняло меньше секунды. Я сделал это, потому что он торговал людьми, заключенными в его тюрьму за высосанные из пальца обвинения, а родным этих людей говорил, что они сбежали. Все эти люди были из простых. Ремесленники, в основном. Это к слову о том, как Дункан о них заботился. И плакали люди после его смерти скорее от счастья, а не от горя. Хочешь узнать, как я осмелился его убить? Все просто: убивать для меня скорее неприятно, чем страшно. Я умею это делать лучше, чем кто-либо, так как это моя работа. Прикончить кого-нибудь и остаться незамеченным для меня проще простого. Напомню тебе, как меня зовут. Я – Зоран из Норэграда. И я – Ворон с горы Афрей. Орден, который все вы считаете лишь страшной сказкой, наивной легендой о справедливости, существует, и я тому подтверждение. А теперь ответь мне, Мерелис, чтобы я знал, стоит ли мне прийти в Трезну еще раз, но уже за тобой, или нет: знал ли ты о том, что барон Дункан ван Рерих – работорговец?

Напряженная тишина повисла в воздухе. Было слышно, как судья Мерелис громко сглотнул слюну из-за страха. Но уйти от ответа он не мог – ему не позволяла магия, которая развязала им всем языки.

– Да… да, я знал. Дункан платил мне, чтобы я закрывал на все глаза.

– Жди меня, Мерелис. Я приду за тобой.

Верховный судья Трезны тяжело охнул. Больше никто не заговорил.

Семь женщин хлопнули в ладоши почти одновременно, и свет появился вновь. И звуки музыки. И все вдруг стало как прежде, как было до того, как все исчезло. Только сидевшие за столом мужчины изменились: они выглядели уже не праздными и беззаботными, а встревоженными и какими-то оглушенными. Глядя друг на друга, побледневшие и испуганные, они не понимали, что с ними только что произошло. Мерелис побледнел при этом больше всех. Один Зоран сохранял внешнее спокойствие. Когда он повернулся к Аделе, ему показалось, что она смотрит на него с восхищением.

– Сестры! – провозгласила Тэя. – Думаю, никто не станет спорить, что победительницей в этом году становится Адела.

«Победительницей?»

Когда аплодисменты чародеек утихли, Адела встала:

– Благодарю вас, сестры, за замечательную ночь. Мы все в равной степени победили, потому что праздник удался на славу! А теперь, когда он подходит к концу, мы с Зораном вынуждены удалиться.

Чародейки попрощались с ними, после чего Адела и ее спутник ушли.

***

Назад они шли той же тропой. Зоран злился.

– Что это, черт подери, было? – спросил он.

– Ничего, просто конкурс.

– Да? И в чем же он заключался?

– Побеждает та, чей спутник понравится чародейкам больше всех. В награду она получает артефакт, за счет чего сможет увеличить свои магические силы.

– А что же получает спутник? Разоблачение?

– Не переживай по этому поводу, мои сестры сотрут своим спутникам память о вашем откровенном разговоре. Но я тебе – не буду.

Зоран немного успокоился и замолчал, предавшись размышлениям. Несколько минут царило безмолвие, нарушаемое лишь звуками леса. Разговор возобновила Адела:

– Ты убьешь Мерелиса?

– Нет. Мне его никто не заказывал. А бесплатно я убийств не совершаю.

Они опять замолчали. И теперь уже Зоран прервал тишину:

– Ты меня использовала.

«А я, оказывается, ранимый».

– Женщины меркантильны.

Зоран нахмурился. Адела продолжила:

– Но знаешь, даже если бы мне не нужен был спутник для конкурса, я все равно захотела бы с тобой познакомиться, и была бы чрезвычайно рада тому, что сделала это. По поводу твоей тайны – повторюсь, не переживай. Она в безопасности. Чародейки ее не выдадут, а твои новые знакомые не смогут этого сделать из-за стертых воспоминаний.

Он почему-то ей верил.

– Хорошо. Если так, то хорошо.

Зоран ощущал нечто странное: он не мог долго злиться на Аделу и очень не хотел вскоре с ней прощаться.

– Я желаю поблагодарить тебя, Зоран.

Адела протянула ему какой-то голубой драгоценный камень квадратной формы, похожий на скромного размера топаз и висящий на тонкой серебряной цепочке.

– Это артефакт, который может оказаться для тебя очень полезным. Если потереть камень рукой, то на время станешь невидимым, что необходимо для твоей профессии. Только запомни одну небольшую предосторожность: этот камень имеет душу, которая мне верна. Эта душа будет раскаиваться, что служит другому хозяину, и, если мы с тобой еще хоть раз увидимся, пожелает загладить передо мной вину, считая, что предала меня, и попытается тебя убить. Остерегайся, а я, в свою очередь, тоже позабочусь о том, чтобы между нами не произошла случайная встреча.

– Я не приму это, Ада.

– Почему это ты его не примешь? Я настаиваю.

– Ты же сама сказала: если я его приму, мы больше не встретимся.

Адела выглядела тронутой, когда посмотрела на него полными симпатии глазами, и молча убрала камень. Зоран вдруг обратил внимание, что рядом с тропой, по которой они шли, стоит небольшой домик. Когда они добирались до Лысой горы, он его не заметил, хотя всегда очень внимателен к деталям.

– Пойдем туда, – Адела указала в сторону дома и взяла Зорана за руку.

– Пойдем, – подчинился он.

Чародейка толкнула дверь, и они вошли внутрь.

– Это же не твой дом, Ада.

Адела загадочно улыбнулась:

– С чего ты так решил? – чародейка щелкнула пальцами, и в помещении загорелся свет.

Комната, в которой они оказались, была богато украшенной. Роскошные шкафы, зеркала и огромная белая кровать посередине – все выглядело так, будто стоило целое состояние, и максимально несовместимо со скромной и ничем не примечательной отделкой домика, которая совсем не обращала на себя внимания при взгляде на него снаружи.

Но особенно поражали размеры комнаты: чрезвычайно широкая и просторная, с высоченным потолком, совершенно неясно, каким чудом она умещалась в крохотный с виду дом.

– Хорошая кровать, – заметил Зоран.

– Она нам очень подойдет, – согласилась Адела и толкнула наемного убийцу в грудь, отчего тот рухнул на огромное белое ложе.

«Никогда не встречал таких властных женщин. И ни одну из них не желал так сильно».

***

Он все еще чувствовал аромат ее духов, когда проснулся. Но чародейки в комнате не было, Зоран обнимал одеяло. Он встал, чтобы одеться и найти Аделу, но когда поднялся с кровати, заметил на тумбочке возле нее письмо. А на письме – серебряную цепочку с голубым топазом. Драгоценность, которую чародейка хотела подарить Зорану. Артефакт, суливший им вечную разлуку.

Встревоженный любовник взял письмо в руки и принялся его читать.

«Я бесконечно рада нашему знакомству. Это была поистине волшебная ночь, которую я не скоро забуду. Ты подарил мне ее, и я благодарна за это. Но это наша последняя встреча, ибо вместе нам быть не суждено. Судьбы некоторых людей должны пересекаться лишь единожды, когда-нибудь ты это поймешь. Я ушла, потому что ты бы так не поступил. Я сделала это в значительной степени для тебя, но в еще большей – для себя. Возьми камень, я дарю его тебе от всего сердца. Он не раз спасет тебе жизнь. Прощай, Зоран из Норэграда».

Он взял артефакт и яростно сжал его в своей ладони. Комната начала растворяться в воздухе, и Зоран уже мог рассмотреть очертания леса. Дом, в котором он провел ночь с Аделой, оказался иллюзией. Но то, что происходило внутри него между убийцей и чародейкой, было настоящим, и этого Зорану уже никогда не забыть. Когда дом растворился полностью, мастер-ворон обратил внимание, что его одежда лежит на земле, а сам он, голый, мокнет под проливным дождем, сжимая в руке письмо и драгоценность. Ему было больно.

Зоран с яростным криком швырнул в чащу леса артефакт настолько далеко, насколько мог.

«Никогда не думал, что могу чувствовать подобное».

Зоран оделся и, совершенно обескураженный, направился прочь из леса.

– Я найду тебя, чего бы мне это ни стоило, – засовывая письмо от Аделы в один из потайных карманов своего облачения, проворчал он.

А пока он шел, чья-то огромная, костлявая, похожая на ветку высохшего дерева ладонь подобрала с намокшей от дождя земли небольшой, прикрепленный к серебряной цепочке топаз.

СЕРДЦЕ МАТАДОРА

Когда это случилось? И как это вообще могло с ней произойти? Нет, мама, конечно, говорила ей в детстве: «Флави, вечно тебя тянет на какую-то экзотику», но сама себе она в этом признаться никак не могла. И зачем ей кто-либо другой, когда рядом главный красавец труппы и первая ее звезда – Эмиль? Ответов на эти вопросы Флави не находила, как ни пыталась. Но одно девушка знала точно: от Эмиля она никуда уходить не собирается. Все будет как всегда – так же, как было в ее детстве, когда она украшала свою комнату цветами: походит вокруг какого-нибудь необычного видом заморского растения, полюбуется на него, но, привыкнув к его причудливым лепесткам и окрасу, вернется к прилавку с орхидеями и купит себе одну из них, после чего та навсегда останется на ее подоконнике.

Неудивительно, что Динкель ее заинтересовал. Он был необычайно, всесторонне талантливым человеком и с первого дня, как появился в «Цюрильоне», покорил этим всех других артистов: безупречный жонглер на сцене, вне ее он был еще и безупречной душой компании, когда волновал сердца своими напевами или под остроумные шутки оставлял без штанов всякого, кто рискнет сесть с ним за карточный стол. Кроме того, те артисты, которые знали Динкеля лучше других, говорили, что когда-то у себя на родине он был великим матадором. Но Флави никогда не верила этой смешной «утке».

А еще наблюдательная Флави знала: хромой жонглер был красив. Но далеко не той ухоженной, чистой и смазливой красотой, которой славился Эмиль. То была суровая и понятная немногим красота побывавшего в дюжине штормов и выстоявшего в каждом из них судна: паруса его местами изорваны, корпус исцарапан, а краска поблекла, но построенный однажды искусным корабелом из какой-то особенно прочной древесины он продолжает свое путешествие к закату, полный достоинства и гордый былым изяществом.

Кроме того, Динкель ее любил, и она это чувствовала. Настоящей, отзывчивой любовью, во имя которой готов был пойти, казалось, на все.

Флави проснулась рано, когда Эмиль еще спал. Ее мучала бессонница. Она лежала на боку и сверлила глазами свою любимую заколку в виде бабочки, которая лежала рядом.

«Я должна была поблагодарить его тогда. Теперь мне этого уже не сделать, иначе это даст ему надежду. Жаль».

Флави развернулась и посмотрела на Эмиля, который спал как младенец, с умиротворенным и блаженным видом. Дыхание его было абсолютно чистым, никакого намека на храп.

«Я все еще с ним. Я всегда буду с ним. Хоть он и не прыгнул ради меня за борт».

***

Старый пастух Гремио говорил своему хозяину, что нельзя оставлять быка на пастбище вместе с коровами. Но тот был непреклонен.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.