Стася Холод
Наследство тетушки Энн

© Холод Стася, текст, иллюстрации, 2019

© ООО «Издание книг ком», о-макет, 2019

Наследство тетушки Энн
Повесть

I

Про таких, как тетушка Энн, говорят: в семье не без урода. Чудачествами своими она оттолкнула от себя всех родных, и в N-лейде, захолустном городке Котсуолдса, где она жила, у нее не было ни друзей, ни знакомых. Она с ранних лет проявляла склонность к эпатажу, слыла большой оригиналкой и в результате дооригинальничалась до старого девства. Впрочем, сочувствия она, по мнению лорда Гринвуда, приходившегося ей родным братом, не заслуживала, поскольку судьба не раз и не два давала ей шанс сделать хорошую партию, но тетушка Энн тонкости своей души ставила превыше долга перед семьей и обществом, а потому благополучно их упустила. Не последнюю роль в спектакле ее неудач сыграл острый как бритва, на редкость ядовитый язык, который можно было бы и придержать за зубами хотя бы до после венчания. Леди Гринвуд сетовала на нее за черствость, лорда раздражали ее многочисленные причуды, да и сама она была не высокого мнения о брате, а уж о его избраннице и подавно, и в гости к ним никогда не приезжала. Она жила на проценты с причитавшейся ей доли наследства, повадилась вкладывать деньги в акции (тоже мне коммерсант), и лорд опасался, что сестра лишится средств и повиснет у него на шее, а куда он от нее денется? – не позорить же громкую фамилию. Лорд Гринвуд оказался прав. Судя по домику, который она снимала, и шляпам, которые носила, банковские спекуляции не довели ее до добра. То, что она экономит, было маловероятно, поскольку копить деньги ей не для кого. Под старость она совсем обеднела, но, очевидно из гордыни и упрямства, о помощи не просила, и лорду невольно вспоминалась их добрая няня, в приступах нежности называвшая малютку Энн своим осленочком, однако навязывать ей поддержку он тоже не собирался. Она одевалась до неприличия плохо, ни с кем из респектабельных горожан не поддерживала приятельских отношений, а ее служанка за все, грубиянка и грязнуля, через день была навеселе. Единственными друзьями тетушки Энн стали голуби, обитавшие в сквере у фонтана, и она ходила туда каждый день как на службу и угощала их хлебным крошевом, перемешанным с пшеном. Завидев в конце Алер-стрит ее потрепанную накидку, птицы поднимали радостный переполох, слетались огромной стаей, кишмя кишили у нее в ногах, а потом забавляли народ, увязываясь за ней длинным сизым шлейфом. Неимущая старая дева, находящая утешение в кормлении птиц, раздражала общественность и нередко становилась объектом злых насмешек, но она пропускала их мимо ушей, так же, впрочем, как и советы брата, даваемые исключительно для ее же пользы. Тетушка давно перессорилась со всеми родными, и из многочисленной оравы племенников ее навещал один Эдмунд. Он заезжал к ней тайком от отца, возвращаясь на каникулы из школы, а впоследствии – из Оксфорда. Весной, когда Эдмунд заканчивал Мертон-колледж, тетушка Энн умерла. Тут только выяснилось, что она была не так проста, и лорд Гринвуд напрасно недооценивал ее коммерческую хватку. Лучшую свою шуточку она приберегла под занавес. Ее банковские спекуляции были гораздо успешней, чем могло показаться с виду. Свое состояние тетушка Энн не спустила, а в несколько раз преумножила, и не понятно, ради чего она доживала век в вызывающей бедности? Такое чувство, что из вредности и всем назло. Завещание она составила в пользу Эдмунда. Конечно, по мнению лорда Гринвуда, разумней было бы отписать деньги ему, а уж он и решил бы, как распределить их между детьми и употребить на благо своему семейству. Ну что же, в конце концов, последняя воля – это святое, а в целом такого рода причуда явно пришлась ему по душе. Его младший сын обрел финансовую независимость раньше старшего, по факту рождения, более удачливого. Едва достигнув совершеннолетия, Эдмунд получил в распоряжение сумму, приносящую доход, вполне достаточный, чтобы всюду быть желанным гостем, регулярно посещать балы и званые вечера, раз в неделю предаваться бурным возлияниям, из года в год лечиться от меланхолии, ничего не делать и ни в чем не нуждаться. Но недаром Эдмунд был тетушкиным любимцем. Он пошел по ее стопам, начав самостоятельную жизнь с чудачества, – заявил, что хочет открыть школу для бедных, и не где-нибудь, а в Ист-энде.

– Ну вот, началось! – всплеснула руками леди Гринвуд. – Странности – это наш фамильный крест. Дорогой, сдается мне, что младшего сына нам с вами подкинула ваша несносная сестрица! Что вы молчите, вмешайтесь же, наконец!

Лорду Гринвуду сдавалось то же самое, и он понимал: отговаривать Эдмунда бесполезно. Сын был тверд в своем намеренье как гранит и сказал, что это – его давняя мечта. Хотя в отношении Эдмунда лорда уже посещали куда более тревожные мысли. Отца беспокоила его ранняя независимость в сочетании с неопытностью. В отличие от старшего брата, который был расчетлив и благоразумен еще в колыбели, Эдмунд обладал импульсивным, непредсказуемым нравом. Лорд знал, что в искусстве обвораживать бесприданницы всегда превосходят богатых невест, и опасался, как бы он не сделался легкой добычей какой-нибудь из этих хищниц. Он тоже когда-то был молод и простодушен, и если самого его ловкие девицы, охотящиеся за чужими деньгами, не раздели до исподнего, то лишь благодаря непреложной родительской власти, глухой к страстям и порывам юности. Эдмунд же теперь может сам распоряжаться собой и будет нарасхват в светском обществе, таящем для него куда большую опасность, нежели смрад и копоть Ист-энда. Склонность к романтическим увлечениям – бич для состоятельных молодых людей, которым сам статус предписывает быть практичными. Нет, лорд Гринвуд ни в коем случае не намеревался потворствовать сыновней блажи, но и делать из нее трагедию не считал нужным. В конце концов, Эдмунду это даже пойдет на пользу. Он наберется житейской мудрости, каких не дадут ему ни Оксфорд, ни Кембридж, увидит разницу между бедностью и достатком, а заодно соприкоснется с вопиющей нищетой, и, вернувшись потом в модные гостиные, будет куда более острожным и осмотрительным в выборе знакомств. И он заверил обеспокоенную семью, что Эдмунд дольше недели в Ист-энде все равно не задержится, или вовсе прокатится туда и обратно, как на экскурсию, а первый же опыт общения с обитателями трущоб навсегда излечит его от филантропии, и это к лучшему. Мальчишество Эдмунда затянулось, между тем как ему давно пора повзрослеть.

* * *

Это был приход, куда не ступала нога джентльмена, и никого из добропорядочных молодых людей не заманило бы сюда даже непомерно щедрое жалованье. Воздух здесь был тяжелым и удушливым, в нем пахло дрожжами и солодом от пивоварни, кошмарно разило от кожевенных мастерских, к тому же на газовом заводе непрестанно случались утечки. Приход управлялся изнутри, точнее, не управлялся совсем. Полицейские здесь никогда не показывались, и порядок на ночных улицах блюл караульный, дядюшка Харрисон. В прошлом – бравый солдат, а ныне – больной надоедливый старик, он бродил туда-сюда, тяжело опираясь на палку, а пропустив лишний стаканчик, предавался воспоминаниям, которые редко кто слушал. Эдмунд не боялся хулиганов и драчливых пьяниц. Он с детства был забиякой, в университете серьезно увлекся боксом и знал, что сможет за себя постоять. Его не страшили и горы мусора, и переполненные выгребные ямы, и помойные лужи, киснущие в подворотнях, и если он чего и опасался, то непонимания со стороны тех, ради кого пришел сюда, но и эти волнения отступили перед насущным и трудно решаемым вопросом: где найти подходящее для школы помещение? Кварталы Сент-Эндрю представляли собой бесформенное нагромождение доходных домов. Полуразрушенные и до отказа забитые беднотой, они глазели на мир проемами разбитых окон, как нищие слепцы. Оборотистые коммерсанты снимали их на год вперед, а потом сдавали помесячно комнаты, чердаки, подвалы, даже лестничные пролеты. Можно было предложить им высокую плату и арендовать весь этаж. Жадные до наживы, они едва ли смогли бы устоять, но тогда два-три десятка семей лишились бы крова и пополнили армию бездомных. Не годится помогать одним беднякам, обездоливая других, такое начинание уж точно одобрения не встретит, и людей трудно будет за это осуждать. Главная улица, Вебстер-роуд, на которой стояли церковь, аптека и магазин колониальных товаров, выглядела почти прилично, но здесь жилье было снято лет на десять вперед хозяевами предприятий, старающимися держаться к ним поближе. Наконец некий мистер Брикмэн пообещал показать Эдмунду кое-что стоящее. Вид у него был вороватый, и, когда они свернули на узкую темную улочку, Эдмунд даже подумал, не собирается ли он шарахнуть его по голове и ограбить. Олдслоп-стрит, со средневековой брусчаткой и домами эпохи Тюдоров, знавала и лучшие времена, но теперь совсем захирела и напоминала кособокую сварливую старушку. Они долго шли по ней, то спускались, то поднимались по корявым разбитым ступенькам, мимо заткнутых подушками окон и покрытых плесенью стен – сюда почти не проникал солнечный свет. Улица упиралась в пустырь, на котором стоял двухэтажный кирпичный дом. Он понравился Эдмунду с первого взгляда. Дом превосходил своих собратьев, но, судя по всему, давно пустовал, хотя просили за него по-божески, и Эдмунд сначала усомнился, пригоден ли он для жизни. Добротный и основательный снаружи, он вполне мог быть ветхим и прогнившим изнутри, но хозяин сказал, что дело не в этом, – просто с ним связана леденящая кровь история.

Немного поколебавшись, он поведал Эдмунду, что когда-то здесь жил мистер Фултон, главный в приходе рогоносец, и его неугомонная супруга, которую навещали все: от мусорщика до местного викария. Последний не поплатился за свои проделки саном и должностью лишь потому, что заменить его здесь было некем. Тихий, робкий подкаблучник, какой и мухи не обидит, посмеивался над собственной слабостью и вроде бы ничего не имел против жениных проказ, в результате хахали миссис Фултон до того обнаглели, что стали лазить к ней в окно едва ли не среди бела дня. Все примерные жены прихода дружно ее ненавидели и ругали на чем свет стоит, хотя на них не угодишь – старые девы им тоже не нравились, а этот куль с овсом безропотно терпел ее распутства. Как-то раз миссис Фултон ушла на рынок за овощами и не вернулась. Это известие никого не удивило, если учесть, сколько обиженных бабенок точило на нее зуб. Ее искали и в выгребных ямах, и в подвалах, и в Темзе, и в Черном пруду, и в сточной канаве газового завода, но так и не нашли, и мистер Фултон сильно горевал. Он утешал себя мыслью, что его Джилл жива, просто сбежала с очередным своим сердечным другом и когда-нибудь вернется, но в таком случае пропал бы еще и кто-то из мужчин, а они все были на месте. Через несколько лет мистер Фултон умер, а при перестройке дома обнаружились останки его супруги. В полиции сказали, что она погибла от удара тупым тяжелым предметом по голове. Новые жильцы жаловались, что призрак миссис Фултон ночами бродит по дому и извергает проклятия. Они пробовали ставить на подоконник блюдце с молоком и каждое утро находили его перевернутым. Немудрено, что вскоре они съехали. То же самое произошло и со следующими, а их новое овальное зеркало, повешенное в гардеробной, в одночасье исполнилось желтоватой мутью. Дом, где было совершено жестокое убийство, облюбовали силы тьмы, а с ними, как известно, шутки плохи, и все, кто переступал его порог, попадали в беду, потому он уже много лет стоит заколоченный и его невозможно сдать даже за мизерную плату. Обитателям прихода дом с привидениями внушает суеверный ужас, так что они по свету и то обходят пустырь стороной. Конечно, может это и не дальновидно – рассказывать потенциальному арендатору историю, которая вполне может его оттолкнуть, но скрывать правду было бы нечестно. Уж лучше знать заранее, на что идешь. И потом, ну как тут смолчишь, когда тебе принадлежит главная достопримечательность прихода? Мистер Брикмэн по опыту знал, что ему удается впечатлить слушателя, однако этот молодой съемщик из благородных оказался крепким желудем. Он снял дом в аренду, заплатив за год вперед, и восхитил хозяина своей безрассудной храбростью. Мистер Брикмэн торопливо завернул деньги в клетчатый носовой платок и вручил ему ключ.

Эдмунда вполне устраивало, что дом стоит на отшибе. Мальчишки, выбегающие на перемену шумной ватагой, смогут играть и резвиться всласть, не навлекая на школу неудовольствие местных жителей, и он уже с радостью представил, как выйдет на парадное крыльцо и будет звенеть в колокольчик, призывая своих подопечных на урок. Пустырь Эдмунд решил расчистить и обустроить на нем спортивную площадку. Безусловно, дом нуждался в ремонте, но фундамент и стены у него были надежные – строители постарались на совесть, а планировка – удобная. Если две комнаты на первом этаже соединить в одну, то получится просторная классная – надо только убрать перегородку. Низкая арендная плата позволяла выделить больше средств на книги, карты и обеды для учеников, а что касается привидений, то Эдмунд в них не верил.

* * *

Эдмунд встал спозаранку, по студенческой привычке, и принялся за работу. Он обдирал со стен штукатурку и был бел как мельник, когда к нему нагрянула миссис Уоткинс, вдовствующая хозяйка пивоварни, комплекцией своей напоминающая жирную гусеницу. Она вползла в школу и прямо с порога дала пару указаний, на ее взгляд, очень умных. «Немудрено, что мистер Уоткинс помер во цвете лет», – отметил про себя Эдмунд, а вслух поинтересовался, чем он обязан столь ранним визитом. Оказалось, что ее сын начал было посещать школу в соседнем приходе, но она вынуждена была его оттуда забрать и теперь хочет, чтобы он обучался поближе к дому. Там не достаточно топят, между тем как ее мальчик привык к теплу и удобствам, а преподобный Хэтфилд, старый упрямый осел, заявил, что это школа, а не финская баня. Джимми полноват и натерпелся от скверных, испорченных одноклассников немало обид и насмешек, – подумать только, малолетние негодяи дразнили его пузырем! Кроме того, туда надо было добираться в экипаже целых полчаса по неровной дороге, а ее сына от качки приташнивает, и хотя Эдмунд в данный момент не был в экипаже, его тоже начало приташнивать.

– Вы молоды и благоразумны и, я надеюсь, сможете заслужить мое расположение, – обнадежила его миссис Уоткинс.

Опешив от наглости, Эдмунд как бы невзначай отметил, что он выпускник Мертон-колледжа, но по выражению лица неожиданной посетительницы понял: она таких слов не знала да и не хотела знать – она и так была самой обеспеченной и влиятельной дамой в приходе. На ее заводе варилось отменное пиво. Овдовев, миссис Уоткинс взяла управление им в свои руки и отлично справилась. Первое, что она сделала, так это упразднила учрежденный мистером Уоткинсом благотворительный фонд, призванный выплачивать рабочим пособия в случае травмы или болезни, а также поддерживать сирот, чьи отцы протрудились здесь дольше десяти лет. Пусть сами зарабатывают себе на хлеб – не хватало еще тратить на них деньги, которые по праву принадлежат ее дорогому Джимми. Вообще, она относилась к категории дам, считавших себя сведущими абсолютно во всех вопросах, и достаток позволял ей поддерживать приятную иллюзию хотя бы в собственных глазах. Например, миссис Уоткинс прекрасно давалось воспитание. В этой области она была особенно сильна, и подтверждение тому являл собой ее единственный отпрыск – плаксивый неповоротливый малый, как огня боящийся сверстников.

– Вы неудачно выбрали помещение для школы, – сказал она назидательно. – Очевидно, сквалыга Брикмэн подсуропил вам дом, скрыв от вас его гнусное прошлое. Если бы вы посоветовались со мной…

– Отчего же? Мистер Брикмэн все рассказал мне как есть.

– И вам известно о злодее Фултоне, о его вульгарной супруге и о призраках и чертовщине, творящейся здесь по ночам?

– Известно, но я намерен дать ему новое назначение и новую судьбу. В доме, где эти несчастные сгорели во взаимной ненависти, начнется интересная осмысленная жизнь, цель которой – стремление к познаниям. Тут воцарятся взаимопонимание и дружба.

– К сожалению, в нашем приходе не так много порядочных семейств, и я советую вам осуществить тщательный отбор.

И она предупредила, что ей не хотелось бы вновь видеть своего сына за одной партой с оборванцами. Она готова поддержать инициативу Эдмунда, а его долг – оградить детей достойных горожан от уличного отребья, которому все равно место на виселице. Столь запущенное здание нелегко будет привести в надлежащий вид, а ее Джимми привык к удобствам, поэтому миссис Уоткинс положила на стол пачку денег – на обустройство, но Эдмунд от них отказался.

– Учитель, не нуждающийся в деньгах, – вот так новость! И какое же жалованье вам назначили, что вы так независимы?

Эдмунд едва заметно улыбнулся:

– Видите ли, миссис Уоткинс, жалованье я назначаю себе сам.

– То есть как это сам? Что вы имеете в виду? – она сочла его слова за неудачную шутку и, не дожидаясь объяснений, продолжила. – Учтите, вам крупно повезло, не у каждого есть возможность да и желание помогать народным школам. Мне и самой легче было бы взять гувернантку, но эти бездельницы всегда чересчур много мнят о своем происхождении и манерах.

– Не у каждого есть возможность делать то, что велит ему его сердце. Я же из тех, кому повезло, а потому, пожалуйста, не утруждайте себя более заботой о моем финансовом благополучии.

– Странно. Первый раз вижу человека, которому не нужны деньги. Ну и какая вам выгода от вашего бескорыстия?

– А от бескорыстия, по-вашему, может быть выгода? Или вы полагаете, что я оторвался от охоты на лис, пикников и званых вечеров в поисках выгод?

– Но что-то же вы хотите выиграть либо доказать, иначе какой в нем прок? Наверняка вы стоите на своем ради какого-то преимущества.

– Вы правы, преимущество у моей школы будет и немалое. Ее двери будут открыты для всех окрестных мальчишек, каждый из них встретит здесь радушный прием, независимо от доходов семьи.

– Вы в своем уме? Вы хоть представляете, что за публика к вам явится?

И она принялась доказывать Эдмунду, что такого сорта ученики спалят школу на второй же день, а самого его угробят, если, конечно, они вообще придут на занятия. С привидениями не шутят, и, скорее всего, школа будет пустовать. Они препирались довольно долго, общего языка так и не нашли и остались крайне недовольны друг другом.

– Если вы, молодой человек, вообразили, что сможете обучать детей нашего прихода, не принимая к сведенью пожеланий их родителей, так знайте – ничего у вас не получится. Дурная затея привечать кого попало не доведет вас до добра, ваша юношеская самонадеянность будет посрамлена и вы потерпите фиаско, – заявила миссис Уоткинс на прощание.

Эта последняя фраза больно задела Эдмунда. Что если и вправду предрассудки одержат верх над его начинанием, и детвора побоится сюда приходить, а взрослые примут его в штыки? Тяжелые мысли вернее всего разгоняются в работе, и Эдмунд углубился в нее. Ему казалось, что лучше него никто не отремонтирует школу. Он хотел все здесь сделать своими руками. Конечно, родные и это приняли бы за чудачество (ни легче ли нанять рабочих?), но Эдмунда с детства раздражало ощущение беспомощности. Он стремился всему научиться сам, и сейчас его умения были как никогда кстати. Ближе к вечеру Эдмунд решил заняться окнами. Забрызганные грязью и дождевой водой, они утратили прозрачность, и их необходимо было хорошенько вымыть. Эдмунд много раз видел, как это делает служанка, и не считал себя бестолковее Фиби. Между тем двое беспризорных, Элф и Кортни, обшаривали пустырь. Поживиться здесь редко чем-либо удавалось, но сами визиты сюда укрепляли их авторитет. Улица, на которой они обосновались, была самой широкой в приходе, к тому же на ней стояла пожарная каланча, а это не пустяк и кое к чему обязывало. Не сказать, чтобы они совсем не боялись привидений. Разумеется, немножко побаивались, но храбрились. Кортни залез двумя ногами в рваный сапог и бесшабашно прыгал в нем прямо перед окнами злополучного дома, а Элф веселился, примеряя на голову ржавую кастрюлю. Вдруг чумазая его физиономия исказилась от ужаса.

– Что с тобой? – спросил Кортни, перестав прыгать.

Он молча показал на дом, и приятеля его тоже пробрала дрожь. В окне они увидели мужчину. Это явно был убийца Фултон. Он рассердился на них за непочтение и пришел по их души. Мальчишки спрятались в дырявой кадке из-под огурцов и притихли.

– Ну где он там?

Элф недоверчиво протер ярко-синие глаза черными как сажа кулаками:

– Кажется, окно моет.

– Не может быть, – над кадкой вырос белесый хохолок Кортни. – Слушай, и правда.

– Я понял, это не призрак, – заговорщически прошептал Элф.

– А кто?

– Это человек.

– Ты уверен?

– Может – да, а может – нет. Я точно знаю, что призраки светятся в темноте. Надо дождаться сумерек.

– А по мне, так текать надо.

– Что, струсил?

– Я струсил? – возмутился Кортни, но устроить драку ему помешала теснота.

– Ну не я же, – усмехнулся Элф.

– Ты говори, да не заговаривайся. Спорим на три пенни, как только стемнеет, я сам войду в дом и все выясню. По рукам?

– По рукам.

Мальчишки просидели так пару часов, и за это время то ли сами они растолстели, то ли кадка сузилась, но вылезти из нее они не смогли.

– Заколдовал, каналья, – обреченно произнес Кортни. – Я говорил, текать отсюда надо. Вот что теперь делать? Что?

… Эдмунд умаялся не на шутку. В спальной на втором этаже, где стоял страшный кавардак, он соорудил из ящиков подобие чайного столика и отдыхал в старинном плюшевом кресле, оставшемся от прежних хозяев. В бронзовом, покрытом патиной подсвечнике горела свеча. Эдмунд задумчиво смотрел на пляшущий язычок пламени и мечтал о будущем, как вдруг с пустыря донесся пронзительный детский крик. Мальчишки, пытаясь высвободиться, в панике раскачали кадку, так что та грохнулась, окончательно их перепугав, только и всего, но Эдмунд не знал, в чем дело, и у него перехватило дыхания. Что там происходит? Терзают ли детей бездомные псы, каких здесь бродят тучи, или их мучают двуногие злодеи? И он, не мешкая ни секунды, бросился на помощь, прихватив молоток. Он бежал при свете луны, без жилета, в домашних фланелевых брюках и рубашке навыпуск, трудно сказать, был ли он похож на призрака, но на одержимого белой горячкой – точно. Он бежал и кричал:

– Держитесь! Я здесь! Где вы? Где же вы? Отзовитесь! – и вдруг остановился в растерянности. – Ой, кто вас сюда засадил? Да не рвитесь вы оба сразу, вылезайте по одному. Что вы делаете здесь в такую поздноту?

Эдмунд помог ревущим мальчишкам выбраться из заколдованной кадки, и они поведали ему начистоту, в какой угодили переплет. Их новый знакомый оказался молодым и веселым и сразу расположил их к себе. Он пригласил их в дом, напоил чаем, промыл Кортни рассеченную при падении бровь и наложил на нее повязку. Если бы мальчишкам сказали с утра, где они будут гостить вечером, они бы ни за что не поверили, да и Эдмунд иначе представлял себе первую встречу с учениками и чувствовал себя неловко – не пристало учителю бегать по ночному пустырю, – но беспокоился он зря. Элфа и Кортни он вызволил из беды, а они умели ценить добро и на следующий же день пришли ему помогать. «Что, всезнающая миссис Уоткинс, – одно очко в мою пользу», – подумал Эдмунд.

II

Опасения Эдмунда оказались напрасными. Мрачная репутация дома ему совсем не повредила, даже напротив, сослужила добрую службу. Окрестным сорванцам было интересно поглазеть на храброго господина, решившегося в одиночку бросить вызов силам тьмы. Право, лучшего дома для школы ему было не найти во всем Ист-энде. На ярмарке мальчишкам не раз доводилось видеть самого высокого человека в мире или, скажем, самого толстого, но самого смелого – никогда, и они шли к Эдмунду, не предполагая, что задержатся здесь надолго, и даже более того, зачастят сюда каждый день. Слух о том, что дом с привидениями вновь обрел хозяина, разнесся на весь приход, а заодно на два соседних. Артур не удержался от соблазна и тоже направил сюда стопы.

Он уважал храбрость и слыл самым отчаянным воришкой в шайке Жареного Каштана. Жареный был разборчив в приятельствах, его рукопожатие и то не каждому удавалось заслужить, но особое положение Артура в притоне предопределила сама судьба. Жареный был его приемным отцом. Он купил его морозной зимней ночью у нищенки. Опухшая, извалянная в грязи, разящая мочой и перегаром, она хотела джина и всем предлагала за бутылку своего двухмесячного сына. А что она должна была делать, если горит душа, а выпить не на что? В конце концов, празднование сочельника еще никто не отменял. Она увязывалась за прохожими, но тщетно, и нищенка, разозлившись, едва не швырнула надоевшую ношу в снег, и тут ей повезло. Мимо пробегал оборванный рыжеволосый подросток. Он нес за пазухой запечатанную бутыль. Никогда в жизни не получавший подарков, он решил, что свершилось чудо, – бережно взял малыша и прижал к сердцу, а тот, почувствовав душевное тепло, перестал плакать и устремил на него внимательный, испытующий взгляд.

Когда Жареный Каштан уходил из Сент-Клерэлли, в спину ему доносилось хмельное пение – беспутная мамаша, не теряя времени даром, принялась обмывать выгодную сделку.

Жареный Каштан, вместо выпивки, принес в воровскую берлогу сверток с голодным младенцем.

– Что это?

– Подарок.

– Хорош подарок, а где джин для хозяина? – здоровенный красномордый парень по кличке Кабан ринулся к нему. – Отнеси его и положи, где взял, – и он потянулся было к ребенку, но Каштан со злостью толкнул его в плечо.

– А ну, убери руки! Не смей его трогать! И вы все, вас это тоже касается! Его зовут Артур.

– Тоже мне Мерлин нашелся. Уноси отсюда этого типа подобру-поздорову, пока мы вам обоим не намяли бока.

– Не хочу.

– А мы не хотим слушать ночами его ор!

– Тогда я уйду с ним.

– Вот испугал! Валяй, таких, как ты, везде заждались!

– Оставьте их, – хрипло приказал хозяин.

Он счел появление ребенка добрым знаком. Хозяин догадывался, что дела его плохи, – едва ли он дотянет до весны – и принял Артура как наследника.

Жареному Каштану неоднократно советовали положить малыша на порог церковно-приходского приюта, но он не согласился. Сам подкидыш, выброшенный на темную лондонскую улицу, он знал не понаслышке, каковы эти заведения. Там дети умирали от голода, холода и жестокого обращения. Он смутно помнил обшарпанные стены огромной полупустой комнаты с выбитым окном и непрерывный детский плачь, перемежающийся с площадной руганью нянек. Грубые, злые, они костерили грудных младенцев последними словами, разворовывали все, что можно было унести, и были вечно пьяны. Жареного Каштана они несколько раз роняли на каменный пол, то ли с похмелья, то ли умышленно, так как деньги, положенные на его содержание, промотали на год вперед, и если бы он погиб, было бы очень удобно, но он остался жив, и его жизненной силы хватило бы на десятерых. Там же он получил ожог, которому обязан был своим звучным прозвищем. Нянька стояла на стуле и заправляла подвесную лампу, а он, двухлеткой, подполз к ней и, задрав голову, молча наблюдал за ее действиями. Она его не заметила. Она вообще ничего не замечала и с трудом держалась на ногах. Неверная рука дрогнула, и в лицо ребенку брызнуло кипящее масло. На его правой щеке по сей день красовался шрам, по форме напоминающий лист каштанового дерева. Скольких его товарищей отнесли на городское кладбище, никто не знает, а он ухитрился вырасти до спичечной фабрики, куда попадали все чудом уцелевшие обитатели приюта, и большинство там и оставалось на веки вечные, но Жареный сумел оттуда сбежать. Даже его челюсть, вобравшая в себя фосфор, не отмерла, как у других, а лишь тускло светилась в темноте. Нет, этого чудесного малыша ему послало само провидение, и он его никому не отдаст.

– Ну хорошо, пристрой его к Пэмми-святоше, – настаивал уставший от бессонных ночей Кабан. – Она возьмет, у нее недавно ребенок умер.

Жареный Каштан терпеть не мог пьющих баб, но эта была еще хуже. «Личиком гладкая, да делами гадкая», Пэмми обладала низменной душой и привлекательной наружностью и умела себе преподнести. Она прекрасно смотрелась с ребенком на руках и рожала ради денег. Побираться она предпочитала на паперти и зарабатывала столько, что ей завидовали даже карманники, – в ее жестянку мелочь сыпалась дождем. Скорбная красавица с запавшими глазами, качающая младенца на ступенях храма (ах, как трогательно), а когда дети вырастали и переставали соответствовать этой приторной живой картинке, Пэмми безжалостно продавала их для работ в угольных шахтах.

– Он не достанется Пэмми! – говорил Жареный Каштан со злостью. – Он будет отменным вором. Да, мой славный? Да, мой золотой?

И малыш доверчиво улыбался беззубой розовой улыбкой, радуясь любви и ласке. Жареный оказался на редкость заботливым отцом. Он даже сам не предполагал, до чего он домовитый и дельный. Он щедро платил недавно разрешившимся женщинам за то, чтобы они сцеживали для него грудное молоко, и сам выкармливал Артура из бутылочки, так что его малыш всегда был сыт и счастлив. Жареный переложил на мотив колыбельной пару воровских песен, и жители трущоб с удивлением озирались на юного оборванца, который бродил по улицам, прижимая к груди кулек живописных тряпок, и с нежностью мурлыкал: «Кто в Сент-Джайлсе родятся, пусть висят и не плодятся… Да, мой, славный? Да, мой золотой?» Он не видел в этом ничего зловещего. Хозяин тоже любил отпустить шуточку по поводу чаши Святого Джайлса, мысль о которой ни у кого здесь не вызывала страха. А какой прок бояться того, чего все равно не миновать? Когда Артур немного подрос, Жареный забавлял его Ньюгейтским псом. Он оттопыривал большой палец, указательный сгибал, делая ладонь горизонтально, и на стене как по волшебству появлялся серый собачий профиль. Артур был его рождественским чудом, первым и единственным, каких на самом деле не бывает, и Жареный хотел дать ему все, чего не получил сам.

Непостижимо, но дети умирают не только в приютах, не только в грязных подворотнях, но и в белоснежных кружевных детских, на руках опрятных, улыбчивых нянюшек, в том числе и обладательниц блестящих рекомендательных писем, а Артур выжил. Почему? Быть может, потому что в них не было того, что было в Жареном Каштане, – несгибаемой мощи, любви, преданности, к тому же вынянчить Артура ему велело его сердце.

Артур стал его сыном, учеником, другом, и даже более того – принцем. Прежний хозяин, умирая, назначил своим преемником Жареного Каштана, оставив ему стены притона, шайку отборного ворья от пяти и старше, проверенную, надежную сеть скупщиков краденого и кое-какие знакомства в полиции, но говорить об этом вслух было не принято. Шайка постоянно пополнялась свежей кровью, причем его жулики были самыми воспитанными в Лондоне. По крайней мере, новоприбывших беспризорников здесь отмывали от многослойной грязи в большом корыте, а их кишащие паразитами лохмотья бросали в огонь. Жареный не хотел, чтобы по его принцу скакали блохи. С тех пор, как у него появился Артур, он научился варить вкусную овсяную кашу, стирать, даже орудовать иглой и портняжными ножницами. Он подгонял купленные на барахолке вещи, чтобы они были Артуру по костям. Вор и мошенник, Жареный Каштан старался передать сыну все, что умел сам, и парень из него получился хитрый, ловкий и сообразительный. Артур исправно вносил долю в общий котел. Да он и не мог себе позволить прийти с пустыми руками, видя, как отец им гордится. Воровать было трудно и опасно и требовало сноровки. Будучи мастером своего темного ремесла, Артур знал себе цену. Он незаметно наблюдал за домами, выясняя, когда хозяева уходят на службу, а хозяйки – за покупками, проверял задние калитки – заперты ли они, – а в случае, если его ловили за шиворот, умел пустить фальшивую слезу и без сучка без задоринки рассказать легенду, что больная матушка велела ему одолжить бульона у миссис Смитсон, но он ошибся адресом. Артур искусно прикидывался сыном бедной богобоязненной вдовы и в этом образе крал товар прямо с прилавков. Войдя в школу, он огляделся по сторонам и, следуя привычке, первым делом засунул за пазуху грифель. В просторной светлой комнате рядами стояли столы и скамьи, на стене висела непонятного назначения черная доска, а со второго этажа доносился стук молотка. Тут на лестнице послышались шаги, и появился хозяин, молодой джентльмен с ясным добрым взглядом и высоким честным лбом. Судя по всему, известность ему нравилась: он не рассердился на Артура за то, что тот без приглашения заявился к нему, а как будто даже обрадовался.

– Здравствуйте, сэр, – вежливо промолвил Артур и незаметно попятился к дверям, – я так, на минутку. Прослышал о вас и, признаться, не поверил, а оказалось – правда.

– Откуда ты узнал про меня? Тебе священник сказал?

Артур замялся. Священники редко попадали в его круг. Чаще его круг попадал на исповедь к тюремному ординарию, да и то перед виселицей, и встречи с ним никто особо не жаждал.

– Ну нет, почему же обязательно священник? Сейчас все вокруг только о вас и говорят, восхищаются, как вы на это решились.

Эдмунд посчитал, что Артур имеет в виду устройство школы, и ему стало очень приятно.

– Пожалуй, мне пора.

– Так быстро? Лучше помоги мне. Я развешиваю стеллажи в библиотеке, а через час начнутся уроки. Ты умеешь читать?

– Нет, сэр.

– Не беда, научишься. Для того ты сюда и пришел.

Его уверенный тон озадачил Артура, и он подумал, что самое время дать деру, но не успел – недаром дом слыл заколдованным. Чары подействовали на него: он задержался здесь гораздо дольше, чем намеревался, и так же, как другие мальчишки, стал приходить сюда каждый день.

* * *

Школа мистера Гринвуда была особенной. В ней никто не томился – скорей бы домой, – да у многих ее учеников и дома-то никакого не было. Для кого-то это была единственная возможность согреться у камина и выпить чаю, кто-то прибегал сюда после тяжелой работы, кто-то – после многочасовых скитаний в поисках таковой, кто-то вообще с улицы и на улицу же уходил, когда уроки заканчивались, и почти всем остро не хватало заботы и душевного тепла. Некоторые мальчишки были такие грязные и вшивые, что Эдмунд понял, – если не принять меры, школа в любой момент может превратиться в рассадник тифа. Этих детей скудно кормили и совсем не лечили, и Эдмунд сам не заметил, как на подоконнике у него скопился целый арсенал мазей и пилюль. Он научился отличать лишай от чесотки и ставить бандаж на фурункулы. Он посыпал дустом головы, капал в носы, давал порошки от колик в животе. Многие дети были серьезно больны, почти все – истощены, и Эдмунд даже терялся, что им сейчас нужнее – школа или лазарет? Он готов был положить доктору жалованье и неоднократно давал объявление в газете, но найти того, кто согласился бы здесь работать, пока не получалось. В такие места не идут ради хлеба насущного – только по зову сердца. Кварталами Сент-Эндрю либо пренебрегали, либо опасались их обитателей. Артур заметно отличался от этих несчастных, заброшенных детей. Одевался он бедно, но опрятно, не сверкал дырками, и пуговиц на его куртке всегда было достаточно. Не многие мальчишки Ист-энда могли сказать о себе то же самое, даже живущие в семьях. Артур помогал Эдмунду приводить в порядок бездомных малышей, и впечатление было такое, как будто ему это не впервой. Вполне понятно, ведь и к его отцу попадали такие же доходяги с улицы, а не воспитанники элитных школ. Здесь они получали тарелку похлебки, место у теплого очага и доброе слово, нередко первое в жизни, и становились частью их воровской семьи. Притон Жареного Каштана можно было назвать образцовым. Это был не притон, а какой-то пансион, и новоприбывшим здесь выводили вшей и приучали мыть шею и уши. Что касается нравственного здоровья, то Эдмунд оказался в тупике. Он так вдохновенно внушал ученикам, что воровать нехорошо, пока кто-то из них не спросил:

– А что же делать, когда очень хочется есть?

Действительно, что делать? К семи-восьми годам беспризорные дети выходят из возраста «милых крошек» и более не вызывают сочувствия, скорее – раздражение и досаду, и чтобы выжить, им необходимо научиться грабить и воровать. Эдмунд понял: без доверия и поддержки взрослых ему не обойтись. Сначала он повел себя чересчур независимо, но теперь должен смирить гордыню и постараться расположить их к себе. В одиночку он не сможет помочь этим детям, но достигнуть взаимопонимания можно только в общении. А где лучше всего общаться? Конечно, в джентльмен-клубе. Всем известно: когда уходят золотые студенческие деньки, джентльмен-клуб становится главной отдушиной и отрадой. «А то, что нравится господам, наверняка понравится и работягам из прихода Сент-Эндрю», – подумал Эдмунд, и не ошибся. Отныне его школа по вечерам принадлежала взрослым, превращаясь в клуб, где обсуждались свежие новости, шелестели газетные страницы и все желающие могли научиться читать и писать. Мужской клуб мистера Гринвуда быстро обрел популярность, и у него появились друзья и единомышленники из числа грамотных обитателей прихода и тех, кто хотел бы освоить грамоту. Эдмунд никого ни к чему не призывал, понимая, что хуже нет играть на спонтанных чувствах. Он просто рассказывал о детях, поверяя новым своим знакомым их невеселые истории. Ни один из них не оказался на улице из врожденной праздности и любви к бродяжничеству. Все были жертвами обстоятельств, все натерпелись немало жестокости и несправедливости, и сам факт, что они по доброй воле ходят в школу, не верный ли признак того, что им хочется вернуться к трудовой, честной жизни? Первым предложил свою помощь жестянщик Бейнз. Он взял к себе в мастерскую Робби – сироту, сбежавшего из работного дома. Элфа и Кортни принял на обучение перчаточник, а вскоре еще несколько беспризорных мальчишек занялись делом и обрели крышу над головой, да и для живущих с родителями это тоже было полезно. Ходить в школу позволяли не всем, но с их отцами и патронами Эдмунду нередко удавалось найти общий язык. Даже те, кто поначалу приняли его враждебно, со временем прониклись уважением и доверием и сами отправили к нему ребят. Старания Эдмунда не пропали втуне. Так однажды на пороге школы появился хозяин трубочистов, худой и сутулый, словно Люцифер из рождественской мистерии, в окружении чумазых чертенят, – он привел учиться всю свою бригаду. Отец Фрэнка Сарджента прежде отваживал его от школы кочергой, но потом сменил гнев на милость и стал отпускать сюда каждый день, а сам публично заявил, что чтение газет ему необходимо теперь, как джин, и это дорогого стоило. Уильям Никсон жил у родственников, у которых и без него было семеро по лавкам.

Он с раннего утра до поздней ночи бродил по городу, продавая клейкую бумагу для ловли мух, и очень боялся, что его отдадут в приют. Школа была для него единственной радостью, и дядя разрешил ему бывать здесь два раза в неделю, на большее он пока не согласился. Ну что же, лучше мало, чем никак. А вот сапожник Чиверз охотно послал сюда своих бойких подмастерьев и щепетильно следил за их успехами. Ему нравилось во время отдыха слушать умные разговоры, а не истории из жизни грабителей, после которых никогда не знаешь, проснешься ли поутру. Даже аптекарь, скептически настроенный еврей с Вебстер-роуд, отважился привести к Эдмунду опрятных, послушных сыновей, и не пожалел. Завсегдатаем и самым преданным ревнителем мужского клуба стал караульный, дядюшка Харрисон. Его воспоминания, от которых на улице все отмахивались, здесь неожиданно возымели успех. Старый вояка, искалеченный в сражениях, горестный и покинутый, как будто выброшенный за ненадобностью, обрел второе дыхание, ощутил прилив сил и бодрости и даже изъявил желание взять себе на воспитание кого-нибудь из сорванцов. Эдмунд усомнился, что эта миссия, требующая нечеловеческих усилий, окажется ему по плечу, и серьезно спросил:

– А кто же тогда будет сторожить школу? Нет-нет, вы делаете другое дело, очень важное, в котором вас некому заменить.

Мистер Харрисон, поразмыслив, с ним согласился и с тех пор ходил вокруг школы кругами, пугая злоумышленников трещоткой, и даже подумывал, не перенести ли сюда свою будку Свеча, горящая маячком в комнате Эдмунда, светила ему в самое сердце. Когда он видел ее отблеск в окне второго этажа и убеждался, что там все хорошо, ему тоже делалось спокойно и умиротворенно. Нет, что ни говори, а джентльмен-клуб – величайшее достижение цивилизации! Только отец Артура так сюда и не пришел. Эдмунд был уверен, что познакомится с ним с одним из первых, но в его клуб он вступать не торопился, и Артур по-прежнему оставался для него загадкой. Он вполне мог быть сыном ремесленника, скорее всего, хозяина какой-нибудь небольшой мастерской – в нем чувствовалась уверенность в себе и привычка покровительствовать. Он сошел бы также за сына почтальона, потому что прекрасно ориентировался в лондонских переулках. Порой он напоминал мальчишку-посыльного. У него была довольно правильная речь, и он умел себя вести. Эдмунд попробовал было поговорить о нем с учениками, но ребята из прихода Сент-Эндрю его не знали, а сам Артур был немногословен и о своей жизни вне школьных стен ничего не рассказывал.

III

Ребята учились читать по слогам, старательно выводили на аспидной доске буквы, решали примеры. Раз в неделю Эдмунд раздавал им акварельные краски, приятно пахнущие медом и сладкие на вкус, но предназначавшиеся не на десерт, а для урока рисования. Не сказать, чтобы уличная братия была в этой области совсем несведущей. Кое-кому даже случалось порой добраться до Кокспер-стрит, где день-деньской толклись безработные художники, которые писали масляные портреты или же прямо на брусчатке рисовали морские баталии и шаржи на известных людей. Колоритные бородачи со спутанными волосами, ниспадающими из-под фетровых беретов, они непрестанно прикладывались к фляжкам с джином, протягивали к уличному костру озябшие руки, а порой согревались в жарком споре, выясняя, кто из них достиг в искусстве наибольших высот. Иногда мальчишкам удавалось выпросить у них цветные мелки и тоже попробовать себя.

Лучшие работы своих учеников Эдмунд прикреплял на специальный щит, где они висели на всеобщем обозрении до следующей среды, и их авторы ужасно важничали. Однажды Эдмунд задал своим ученикам тему: нарисовать родной город. Он сам постигал его с нуля, узнавал как будто заново и хотел понять, каким видят его мальчишки. Что для них Лондон? Ледяные потоки дождевой воды и бесплотные тени, толпящиеся у ночлежек, или тучные стада, гонимые к рынку ранним субботним утром, или устремленные ввысь фабричные трубы? А может быть, жизнерадостная какофония негритянского оркестра или тихая печаль одинокой бродячей скрипки? Нет, на стриженых лужайках Кенсингтона, где Эдмунд ребенком играл в волан, не понять и тысячной доли Лондона. Настоящее его сердце билось здесь, в кварталах, куда не ступала нога джентльмена, а с истинной леди непременно приключился бы нервный припадок. Его неистовая сила пульсировала в уличной толчее, в ремесленных мастерских, пабах и трактирах и на верфях, где рождались корабли. Здесь жили люди, чьими руками дубилась кожа, валялась шерсть и ткались английские шелка. Эдмунд знал: обитателям бедных кварталов Англия обязана своим могуществом. Это они варили и знаменитое пиво, и сахар, строили кареты, даже роскошные наряды – гордость светских дам – шились полуголодными неимущими девицами. Сыроварни, маслодельни, мастерские по производству замков, и лучшее в мире сукно, и самые прочные корабельные канаты, и тонкое кружево – все было родом не с Ганновер-сквер, а отсюда. Впрочем, и сама Ганновер-сквер возводилась их же руками, и то, что Эдмунд пришел сюда, была не господская милость, а лишь робкая попытка выразить благодарность. Так как же чувствуют пульс трудового Лондона его юные друзья? Боб-трубочист нарисовал Майский праздник – единственный день, когда для таких, как он, устраивался пир. Участники шествия ему особенно удались. Их черные фигурки были полны жизни, и казалось, того гляди закричат: «Уип! Уип!» Аллен Диггори неровно дышал к лошадям, и главными людьми в Лондоне для него были извозчики и форейторы, поэтому он запрудил всю улицу экипажами, подводами, фурами и телегами. На рисунке Тома Митчелла буйствовала яркими красками Смитфилдская ярмарка: канатоходцы, глотатели огня, акробаты и жонглеры и самый высокий в мире человек. Робби, в поте лица постигающий ремесло жестянщика, заполонил лист разнообразными кастрюльками и чайниками, а Элф – одной большой перчаткой. Артур тоже любил свой город и хотел сделать учителю приятное, а потому нарисовал виселицу. Получилось хорошо и очень похоже – да и как иначе? – точно такая была выколота у Жареного Каштана на предплечье. Родное изображение он помнил с тех пор, как тот кормил его с ложки овсянкой, а потом нежно убаюкивал. Артур думал, что мистер Гринвуд восхитится и обрадуется и отберет его работу на вернисаж, а он вместо этого ужаснулся и сказал, будто бы то, что нарисовал Артур, страшно. Тот ответил любимой отцовской фразой:

– А чего ее бояться, если все на ней окажемся, каждый в свой черед?

Такой фатализм привел Эдмунда в замешательство. Поразмыслив, он решил, что, по всей видимости, на впечатлительного ребенка плохо подействовало созерцание публичной казни. Артур был смышленым, любознательным, он схватывал все буквально на лету, но Эдмунда удивляло в нем другое. В каждом классе есть парень, который сообразительнее и шустрее других. Ему легко даются знания, но это еще не значит, что из него выйдет толк. Привыкнув считаться лучшим, не прилагая к тому особых усилий и ожидая от будущего слишком многого, такие юноши часто не справляются с превратностями судьбы, одинаково безжалостной и к первым и к последним ученикам. Артур же был особенный. Едва освоив что-либо сам, будь то правило по грамматике или способ умножения, он принимался объяснять это другим, причем как-то повзрослому деловито и толково. Эдмунд давно понял – роль наставника ему хорошо знакома – и немудрено, что Артур сделался его правой рукой. В частной школе, которую закончил Эдмунд, директор проявлял склонность к несбыточным мечтам и, витая в облаках, тоже хотел видеть в старшеклассниках бессменных помощников воспитателей и добрых покровителей малышей. Любо-дорого было смотреть, как благообразные юноши ведут в церковь или на прогулку их трогательную вереницу, но все умильное тем и заканчивалось. Оставшись с ними один на один, пятнадцатилетние лбы превращались в грубых тиранов, самодурствовали, требовали оказывать себе всевозможные почести, в результате дети не видели от них ничего, кроме ругани и колотушек, и Эдмунд вынужден был с горечью признать, что вел себя ничуть не лучше прочих безобразников. Должно быть, поэтому, став учителем, он решил не повторять ошибок старика Ричардсона и никогда не привлекать зловредных подростков к заботе о малышах, но Артур привлек себя сам и был неизменно доброжелателен и терпелив. Однажды Эдмунд сказал ему:

– Ты добр к малышам, и они к тебе тянутся. Ты можешь занимательно и доходчиво растолковать любой материал. Знаешь, из тебя бы вышел хороший учитель.

Артур смущенно улыбнулся. Положение наставника было ему знакомо. Жареный Каштан поручал ему новичков, и он объяснял им, как надо правильно лезть в чужой карман. Артур подвешивал себе за спину холщовый мешочек, и те должны были вынимать из него деньги и вещи так, чтобы он ничего не почувствовал. Это был лишь один из множества приемов обучения воровству, и Артур их постоянно усовершенствовал. Он устраивал даже что-то наподобие состязаний в ловкости, и победитель получал от него на кружку пива. В шайке все знали, что желторотики, слушающиеся его советов, никогда не попадаются, и он едва не похвастал этим, но тут же схватил себя за язык.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.