Николай Терелёв
СЕГОДНЯ. ЗАВТРА. КОГДА-НИБУДЬ

НАОБОРОТ

Одна бесконечно долгая попытка всё исправить…

Вначале в её доме умер какой-то незнакомый мужчина. Его положили в пропахшей сыростью комнате, а сами оделись в чёрное и плакали через один. Незнакомый мужчина долго болел, яростно борясь с неизбежным, вгрызаясь в здоровья своих немногочисленных близких. Все лица в её доме были как пощечины – по одной, за каждую бессонную ночь, проведённую у ложа. Она видела в зеркало своё лицо – расцарапанное старостью и скорбью, оно казалось суммой всех пощёчин. Если они сидели у его кровати ежедневно и еженощно, сменяясь под утро вместе с мокрыми от пота и мочи простынями, то она, казалось, провела у его изголовья целую жизнь. Она не понимала, почему безмолвные глупые слёзы выплёскиваются из неё – для влаги не было никаких оснований. Этот человек был по-прежнему ей незнаком.

Потом мужчина выздоровел и долго смотрел на неё – почти безнадёжно, жалобно моргая слипшимися ресницами. И попросил – слабым, исчезающим голосом.

«Я закрою глаза, а ты просто будь со мной и держи меня за руку»

Её старое изношенное сердце сжалось, и она готова была сжимать его руку, руку незнакомого мужчины, лежавшего в её кровати – до тех пор, пока он будет этого желать.

Но он больше не закрывал глаз. Он поднялся и долго ходил по её дому, будя гулкое эхо пустого камня. Из дома исчезли все чёрные родственники – она потом встречала их, женившихся, рождавшихся – по очереди или по двое (случалось и так). Она помнила их бессонные ночи и ценила их далёкое ненавязчивое присутствие в этом мире.

Незнакомый мужчина, который вначале умер, а потом болел, теперь ходил по её дому – вначале с палочкой, потом – без. И она со смятением понимала, что не имеет права указать ему на дверь. В её душе поселилась уверенность: как только они перестанут делить одну крышу над головой, случится непоправимое.

Они разговаривали – односложно, но не потому, что их общество претило обоим. Ей казалось, что когда-то они уже всё сказали друг другу.

Время шло. В их доме – уже не гулком, обросшем яркой мебелью и новогодними ёлками, появился подтянутый молодой человек с клетчатым саквояжем. Он был поразительно похож на них обоих – её волосы и вздёрнутый подбородок, его – глаза и аристократическая осанка. Молодой человек появился и сказал: «Я люблю её», после чего попрощался с ней, с мужчиной, который жил рядом, и уехал. «К любимой женщине», – подумала она. После чего, по странному стечению обстоятельств, молодой человек, молодея день ото дня, продолжил жить с ними.

Она уже любила его. Их двоих. Любила по-разному: молодого человека, уже почти что мальчика – ровной, сильной любовью, которая шла изнутри, как радиация – неотвратимо и безжалостно. Эта любовь могла поднимать буйные леса из чахлых ростков, но могла и убивать, как убивает радиация.

Мужчину, который теперь спал с ней под одним одеялом, она просто чувствовала – до щемящей боли в груди. В этой груди уже не было пустоты и неузнавания. Там всякий раз поднималась уже привычная теплота – подготовленная теплота. И на эту грудь с отчаянной нежностью ложились его руки.

В один из дней сын – их сын – безмолвный сопящий комочек, завёрнутый в одеялка, исчез. Она обрадовалась этому, неожиданно и бессвязно вцепилась в воротник своему мужчине. Он дал ей повисеть, после чего отстранился и, глядя в глаза, произнёс:

«Будь со мной. Любимая. Ты не против, если мы с тобой проживём эту жизнь вместе?!»

Они гуляли ночи напролёт, целовали луну и купались в сладком лимонаде. У неё уже не было её то гулкого, то пёстрого дома – уже исчезли в чревах своих матерей её – и его – многочисленные родственники. Они гуляли целую вечность – тысячу вечностей, неотданных никому другому.

Перед тем, как он должен был исчезнуть из её жизни – сесть на поезд и больше никогда не сходить на её полустанке – она вспомнила, снова вспомнила, с чего всё начиналось.

Она вспомнила, что ни разу не была на его могиле. Той, куда он направился из сырой комнаты, в окружении ещё не существовавших родственников. Её ещё не было до того, как он умер. Или – её уже не было?

Глядя на тронувшийся поезд, она думала, что если бы у неё была возможность пустить жизнь вспять, если бы сейчас, на закате любви, она бы могла что-то сделать…

Она бы взглянула в его синие, как море, глаза. Уже там, на вокзале. Он бы спрыгнул с подножки поезда, а она – уже бы смотрела на него, не желая ронять на раскалённый асвальт ни секунды отведённого им времени.

Она бы взяла его несмелые руки в свои, его удивлённые глаза – в свои. И сказала бы этим знакомым губам:

«Не бойся, мой милый мальчик. Я не сумасшедшая. Просто я всё о тебе знаю. Всё-всё…

Мы родились с тобой в один день».

КРАЙ ВЕЧНОЙ НОЧИ

– Два гея взяли на воспитание трёхлетнего пацана из приюта. Какова вероятность того, что мальчик, повзрослев, тоже станет зариться на мужицкие ягодицы?

– Ну не знаю… Это зависит… А кем были настоящие родители мальчика?

– Тоже геи.

Шок. Потеря сознания и пробуждение от стакана с холодным кофе.

– Как это? – спрашиваю.

Мой друг морщится, даёт дёру из своего стакана и выдаёт:

– Мальчика сдали в приют два гея, когда ему не было шести месяцев.

Ещё один глоток – и продолжение.

– Потом его воспитывали две лесбиянки и принесли обратно на следующий день после того, как он начал говорить. Те два гея, о которых речь – ты их знаешь – Павел и Павел – стали третьей парой гомосеков, которая меняла ему подгузники. Как думаешь – имеет ли хоть какой-то грёбаный смысл, кем были его родители?!

Весло на солёном ветру низвергается в воду, и я откладываю свою бурную реакцию на долгих семь минут. Мы делаем круг на взятой напрокат моторке с практически бесшумным двигателем. Подбираем силившееся утонуть вёсло. За это время я успеваю изрядно взмокнуть и едва не потерять весло номер два. Мой друг сидит и медленно смотрит, как я кочевряжусь.

Вёсла на месте, и я постепенно прихожу в себя.

– Этого не может быть, – говорю наконец, – чтобы одного мальчика воспитывало столько… слишком много совпадений… так не бывает!

– А как бывает? – насмешливо контратакует мой друг, – кстати, вероятность равна 98 процентов. Хочешь знать, куда делись ещё два?

Я не сразу сообразил, о чём это он. Сообразил позже.

– Бывает всё в этой жизни, – продолжает мой друг, – На правом плече не всегда сидит добрый ангел. А солнце иногда встаёт и в краю вечной ночи. Есть одна история. Любишь музыку?

Он открыл крышку, пятки ёрзали по спинке высокого кресла. Долгое время он так и сидел за инструментом: на спинке, опустив босые ноги на сиденье.

Под крышкой его ждал всё тот же неприятный сюрприз. Деревянный монстр о трёх ногах скалил на него свои чёрно-белые зубы, а в ровном лаковом нёбе монстра беспокойно отражалось едва знакомое лицо.

Прошлый раз он не выдержал испытания собственным отражением. Едва привык к жуткому оскалу отверзтой пасти, как в перпендикулярном измерении вдруг явилась его собственная бледная и растерянная копия. Выполненная, к тому же, весьма приблизительно.

Но на этот раз он не ушёл.

Первое прикосновение – к ноте «си» контроктавы. Инструмент отозвался охотно, спелым баском и так же весело пропел, когда заинтересовавшиеся пальчики шмыгнули в поднебесную даль сопрано.

Уже тогда он обнаружил, что все зубы – и целые, и с гнильцой – звучат по-разному. И звуки эти выстроены в некую странную очередь – от левого до правого мизинца – от грузного сердцебиения, оставляющего вязкий маслянистый след, до сердцебиения едва уловимого, тонкого и отлетающего в вечность.

– Когда он впервые ступил на песчаное прибрежье необитаемого острова в Индийском океане, ему не было и трёх лет. Его вёл за руку Учитель. Поклажу несли четверо здоровых мужчин – чёрных, как смоль в закрытой бочке. Отец и мать решили не сходить на берег, и лишь наблюдали за тем, как их спотыкающегося чада уводят из мира живых на двадцать лет. Очи виолончелистки с мировым именем пухли от двухнедельных слёз, но за руку её держали пальцы лучшего пианиста Британии, и она не смела.

«Он ни в чём не будет нуждаться, – сказал пианист ровным голосом, будто подчёркивая линию своего взгляда, – раз в месяц к нему будет приезжать наш семейный врач, раз в две недели – катер с провизией и пресной водой, раз в полгода настройщик. И не забывай – с ним всё это время будет Учитель».

«А кто всё это время будет со мной?!»

Виолончелистка лишь взглянула на мужа, мельком, нетребовательно – и снова вернулась к маленькой неуклюжей фигурке, старательно вышагивавшей по песку. Сейчас фигурка исчезнет на той стороне острова. Кто знает, какие возможности они отбирали у сына, давая ему взамен одну единственную?

«Ты видела беседку?» – спросил он, уже развернув яхту по ветру.

Виолончелистка с мировым именем вздрогнула, не то от ветра, не то от того, что этот ветер прочитал её мысли.

«И не думала на неё смотреть»

Пианист пожал плечами.

«Там «Стейнвэй и sons». Из специальных пород дерева. В тропиках – защита от повышенной влажности. Это чудо простоит 20 лет и ещё 20, когда он вернётся»

Глупое самолюбование – кажется, «Стэйнвей» для него сейчас важнее, чем «son». Но она слишком хорошо знала своего мужа. Он тоже нервничал, и придумывал разные способы – лишь бы не думать о возможном провале.

А вдруг один инструмент будет недостоин другого?

Первым делом он научился выговаривать собственное имя, короткое и порывистое. Гай. Потом запомнил имя своего Учителя, а слова «мама» и «папа» впервые услышал спустя тринадцать лет. В них не было надобности, как и в доброй половине других слов.

Досуг на острове был убийственно однообразен. Стерильные условия, в которых предстояло расти Гаю, должны были неминуемо подтолкнуть его к той единственной мысли, ради которой, собственно, и жили несколько десятков поколений предков.

– Гхм…прости, но…

Это уже мой голос вклинивается в его монолог.

– …мне ничего не понятно, – говорю я, – Что за бред? Зачем, ради чего весь этот цирк? Десяток поколений? Кого они растили из мальчика? Потомственного Робинзона Крузо? Способного выжить в нечеловеческих условиях?

Мой друг затягивается сигаретой – он теперь курит, кофе уже уныло плещется ниже ватерлинии. Мягко не спеша – смотрит. Затягивается снова.

– Я издалека, ладно? – говорит.

Я киваю. Давай, мол, издалека.

– Во времена твоих пра-в-четвёртой-степени-бабушек, – начинает он, – жил да был некто Людвиг Ван Бетховен. Умел он Музыку сочинять – высшего качества. Как оно в нём рождалось и изливалось – умишком не докумекать, да вот оглох преждевременно, и лучшего своего произведения не написал. Чувствовал парень, что зудит его космос, ну тот, что ему Музыку надиктовывал, и способен излить нечто, после чего Юленька Гвичарди охотно трахнула бы саму себя. А знаешь ли, не каждый день красотки вроде Юленьки имеют самих себя, а уж Людвиг…

Ладно…В общем, страдал он. В конце своей замечательной жизни – но не от неразделённой любви. От того, что не смог вычистить космос до нуля. Хотел его полностью опустошить, чтобы никаким там чайковским и челентано не осталось. Хотел что-то неземное создать, вопреки законам. Но в то же время хоть и глух был парнишка, да не глуп. Понимал – не сможет он по-неземному сочинять. Как ни крути – человек-то воспитан по-человечьи, полжизни по готовым лекалам существует. Для неземной музыки-то, поди, неземной кто-то и нужен.

Движимый этой навязчивой идеей, идеалист и глухарь Людвиг Ван посылает на хер свою боевую подругу Терезу и влипает в семейный скандал. Уводит жену брата, совершенно невзрачную женщину с изрытым оспинами лицом и надсадным, гортанным скрипом вместо голоса. Благо, последний факт Бетховена не особо беспокоил. Единственный – и далеко не очевидный – плюс – она была гениальнейшей виолончелисткой того времени. У них рождается сын. Брат в курсе, но, страдая, переволновался и умер. Эксперимент, придуманный Бетховеном, нужно было хранить в тайне, и родившийся от их тайной связи незаконнорожденный Седрик объявлен племянником композитора. Мать Седрика узнала о том, что задумал ее гениальный любовник уже на его смертном одре. Людвиг ван ткнул на кружевную подушку, заставил распороть подкладку и извлечь на свет секретное завещание. Она кивнула в ответ и едва её тайный супруг отошёл, послала за Седриком. С того самого дня у Седрика больше не было нянек.

У незаконнорожденного сына Бетховена и гениальной виолончелистки не было отбоя в поклонницах. Был даже один поклонник, всадил один раз, и на этом дело закончилось. Тем не менее, предназначение исполнилось. Седрик Бетховен женился на дочери Йоганна Гуммеля, в то время дико талантливой пианистке. Впрочем, о том, чтобы переплюнуть свого папеньку, не было и речи. Из женщин в то время редко вырастали персонажи помасштабнее салонных игруний, да и сын Людвига Вана карьерой жёнушки не интересовался. Что действительно представляло интерес, так это хорошая наследственность. И широкие бёдра.

Из этих бёдер – каждый в своё время – выползли восемь отпрысков, и вот здесь уже началась полномасштабная селекция. Вначале – под руководством бабушки, позже, она сыграла в ящик, за культивацию правильного потомства взялся ответственный сынок. Из восьми детёнышей трое отпали сразу. На дочерей в эпоху махрового патриархата и абсолютного неверия в связь женщины с источником вечного вдохновения не было решительно никакой надежды. Прочие обладатели мужских гениталий получили блестящее музыкальное образование. Людвиг Ван в своё время посчитал, что образование предков – ключ к музыкальному совершенству грядущих поколений.

Бетховен Изначальный вообще много всего считал. Можно сказать, он предвидел открытие гена на рубеже девятнадцатого-двадцатого и на простом основании своего неизбывного гения был уверен, что музыка, скрещиваясь с музыкой до бесконечности, в заоблачной будущности даст сверхрезультат, сверхмузыку. Искомый Идеал.

Бетховен допускал наступление этого момента спустя десять-пятнадцать поколений. О том, что же делать с сыном пятнадцатого по счёту мужа, рекомендации были весьма туманны. Лишь один абзац – самый важный, отчёркнутый красными чернилами – давал его потомкам пищу для ума.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.