Максим Шендря
ВНУТРЕННЕЕ ПЛАМЯ
Часть первая
КТО Я?

Так кто же такие мирные воины? Я – Циарий Пабс, придворный летописец короля Радовласта Второго, верховного правителя Ковисса, отвечаю тебе, дорогой читатель: я не знаю и прошу меня простить… Ты читаешь последние строки «Трактата о мирных воинах» – отважных борцах с самым грозным противником, какого знали и знают люди, – теникудами. Уже множество раз я это повторял, повторю и еще раз: не случись ордену мирян возникнуть, чудовища бы давно стерли наш маленький мирок в пыль. Однако, насколько бы велика ни была заслуга мирных воинов, не о борьбе и не о подвигах я пытался написать свою книгу. Пусть они и заслуживают безграничного восхваления. Все же совсем не то я надеялся передать тебе, дорогой читатель, а нечто другое – нечто большее.

Намерение мое заключалось в том, чтобы описать, как живут эти люди, коих в простонародье окрестили мирянами, и что их отличает от нас. А отличия, безусловно, есть, и немалые. Правда, только сейчас, выводя ноющими пальцами последние страницы моего обширного очерка, я вдруг осознал, что ровным счетом ничего дельного поведать мне так и не удалось… Поскольку это не опишешь, это можно лишь видеть и ощущать.

Самое интересное, я прекрасно понимаю, насколько смешным выглядит трактат, если в его заключительной части автор сам признается в несостоятельности произведения. Поэтому еще раз прошу у тебя прощение за столь большое количество потерянного времени. Быть может, все получилось бы совсем иначе, произнеси я в свое время другие слова. Точнее – умолчи я о своем побуждении написать о мирных воинах книгу, и ворота к Знанию приоткрылись бы моему пониманию, но нет… Стоило всего один раз упомянуть об этом, как они тут же отобрали у меня возможность посещать их обитель, затерянную в глубине гор. Мне оставалось лишь рыться в догадках и использовать немногочисленные ключики, которыми эти люди успели поделиться со мной до моей ошибки. Весьма безрезультатно, как я вижу уже сейчас…

Мне довелось находиться среди этих необычных, выдающихся личностей, но мне не довелось постичь то, что постигли они. Наверное это самая большая трагедия моей жизни. Потому как я ясно чувствую – насколько близок мой конец, но как далека от меня истина. Смерть уже протянула ко мне свои иссохшие руки, а я так и не перестал метаться в сомнениях. Мой путь был длинным, однако мне не удалось прийти к чему-то по-настоящему вечному. Правильно ли я прожил эту жизнь? Как много я смогу после себя оставить? Грызущих меня вопросов великое множество, а самое страшное, что и ответов на них не меньше, когда хотелось бы получить один, но верный…

Как же быстро все пролетело… Вот, пожалуй, единственное, что я могу сказать с уверенностью. Да, и еще кое-что стоит добавить – подобного рода сомнений, что так свойственны людям, в горящих глазах мирных воинов я не заметил ни разу…

Из книги «Трактат о мирных воинах» придворного летописца короля Радовласта Второго из Ковисса, а также ученого Циария Пабса, 1034–1098 гг.

Глава 1

Окрестности города Брудвина – столицы государства Кернов

Середина XVI века

ФРИМЭН

Бдрящий утренний ветерок игриво зашелестел листьями, приветствуя пробуждение старого наставника мирных воинов по имени Фримэн. Открыв глаза, он еще какое-то время лежал на куче сухих сосновых веток, глядя на верхушку раскидистого дерева, прорезающего своими лапами чистоту светлого неба. Лето только-только начиналось, и в этом регионе ранние часы по-прежнему выдавались холодными, но Фримэну спалось довольно тепло под накидкой из оленьей шкуры, обращенной мехом к его телу.

Медленно поднявшись на ноги, чтобы не подвергать остывшие за ночь кости и суставы большой нагрузке, он сделал несколько глубоких вдохов и выдохов. Постояв немного и послушав тишину утреннего леса, старый мирянин умылся в бегущем неподалеку ручье. После он вволю напился, до ломоты зубов, и, как следует продрав ото сна глаза, затушил остатки костра, который приходилось постоянно поддерживать ночью. Угли зашипели под струей воды, брызнувшей из его фляжки и поднявшей в воздух серое облачко пепельного праха. Фримэна слегка передернуло от ветра, пахнувшего со стороны лесной опушки и приморозившего влажные лицо и руки.

– Бодро как сегодня… – пробубнил себе под нос старик.

Решив пока не убирать накидку в седельную сумку, притороченную к лошадиному боку, наставник мирных воинов накинул ее себе на плечи и зацепил рукой поводья.

– Не переживай, родная, и тебе дам проснуться, – тихо приговаривал Фримэн, ведя за собой лошадь под уздцы и поглаживая нежные ноздри животного. – Пока еще есть время, можно не торопиться… Давно встала? Выспалась хоть?

Хватило всего минут пять ходьбы, чтобы старик почувствовал, как его тело постепенно разогрелось, суставы обрели подвижность, а связки начали податливо тянуться. Спустя еще пять минут голова Фримэна окончательно прояснилась, он вышел из леса на тракт и забрался в седло. Усевшись поудобнее, наставник не спешил торопить лошадь и пустил ее мягкой, неспешной рысью, чтобы дать животному разогреться тоже. Сам он тем временем, отрешившись от всех забот, принялся смотреть по сторонам, наслаждаясь тишиной пока еще сонной природы. Проехав таким образом примерно километр, мирный воин погладил лошадь по голове и теплым голосом сказал:

– Ну, давай, родная, надо малость поскакать. Через пару часов мы должны быть на приеме у короля. Знаешь, короли ведь – они совсем другие… Они редко любят ждать. Особенно этот… Этот скорее мечтает меня не дождаться.

За три месяца совместного путешествия человек и животное превосходно изучили повадки друг друга, поэтому удара каблуком не потребовалось. Кобыла с готовностью перешла в галоп сама.

Через полчаса из-за очередного поворота показалась небольшая таверна, рядом с которой примостилась станция для смены лошадей. Несмотря на столь раннее время, из трубы таверны постоялого двора уже обильно валил дым. По округе распространялся приятный запах домашней еды. Манящий аромат, а также две привязанные к стойлу ездовые лошади сообщили Фримэну, что заведение открыто и готово предложить ему свои услуги. Подъехав к деревянной изгороди и ловко соскочив на землю, старик привязал свою кобылу третьей и, отряхнув руки, направился внутрь постоялого двора.

Оказавшись в таверне, первое, с чем Фримэн столкнулся, были крайне недовольные взгляды хозяина и двух гостей, сидящих лицом ко входу. Спокойно улыбнувшись и мирно потупив взор, старик проследовал к деревянной стойке, ощущая, как три пары глаз буравят его насквозь. Наставник уже давно привык к такой реакции на свою профессию, а особенно она не удивляла его в пределах страны, где он сейчас находился. Издавна люди весьма неоднозначно относились к выбитому поверх черных доспехов белому гербу, который показывал принадлежность к древнему ордену. Однако на этот раз Фримэна встретили уж слишком недружелюбно. Поэтому, приблизившись к стойке и улучив подходящий момент, старик бегло прошелся глазами по двум постояльцам.

На лице одного из посетителей красовался свежий фингал, воротник на рубахе другого был порван. При этом оба не сводили с него одинаково неприязненных взоров, будто виноват во всем был именно он – только что вошедший в таверну. Мирный воин перевел глаза на хозяина заведения, который тут же отчаянно принялся смахивать невидимые крошки с гладкой поверхности деревянной стойки, за которой находился.

– День добрый, – прозвучал спокойный и хрипловатый голос Фримэна, ломая напряженную тишину. – Что есть покушать?

– Закрыто у нас, – не глядя буркнул ему в ответ непривычно худой для хозяина таверны мужчина.

– Да ладно, – непринужденно бросил мирянин, облокачиваясь на стойку. – А те «приветливые» господа, должно быть, твои конюхи?

– Может, и конюхи, тебе-то что?

Фримэн пристально посмотрел на хозяина. Тот мгновенно скуксился под твердым взглядом стального цвета и суетливо продолжил вытирать несуществующую грязь.

– Вы обязаны предоставлять еду и ночлег всякому мирному воину, что заходит к вам – таково условие пакта, – прервал снова воцарившееся молчание старый наставник, не желая уходить с пустым желудком.

Хозяин нервно достал откуда-то из-под стойки на редкость хорошего качества бумажный лист и ткнул им перед собой. Фримэн терпеливо принял его из рук мужчины и быстро пробежал глазами по содержимому, которое нашел понятным настолько же, насколько и скверным по смыслу. Ознакомившись с сухой писаниной, относившейся ни много ни мало к самому королю, наставник мирных воинов невозмутимо достал из-за пояса позвякивающий кожаный мешочек и покрутил им перед собой. Вид кошеля не только дал понять хозяину, что заплатить есть чем, но и магическим образом нарисовал на лице пройдохи даже некое подобие доброжелательной улыбки.

– Сейчас только перловка готова – по два медных. Будете? – гораздо более оживленно спросил худой мужчина, прекратив наконец свои попытки довести деревянную стойку до зеркального блеска. – Если часок подождете, то будет гусь – с утра печется. По пять ржавых выйдет.

– Перловку, пожалуйста, – ответил Фримэн, кинув на стойку две мелкие монетки, и направился к столу, за которым сидели двое недовольных постояльцев.

Причем недовольство было явно в его адрес. Об этом говорили косые хмурые взгляды, которыми они продолжали атаковать старика.

– Здравствуйте, уважаемые, могу я узнать, что с вами случилось? – учтиво обратился к ним Фримэн и приветливо улыбнулся, указав глазами на внушительный фингал одного и разорванную рубашку другого.

Поначалу мужчины приняли его более чем недобро, однако злость постепенно оставляла их взоры перед очевидно добрыми намерениями мирного воина. Один из них – тот, кто отделался испорченной одеждой, – в конце концов откашлялся и раскатистым басом заговорил:

– И тебе добрый день, мирянин. Оно не просто случилось, а судя по тому, что я вижу, продолжается.

– Могу я к вам на минутку присесть? – сохраняя все ту же степень вежливости, спросил Фримэн и, дождавшись утвердительного кивка, уселся напротив помятых гостей заведения. – Кажется мне, история тут непростая приключилась.

Стоит заметить, что поведение мужчин к этому моменту уже окончательно поменялось под воздействием непоколебимого спокойствия старика и теперь характеризовалось уже скорее как недоверчивое.

– Твоя правда, мирянин, история действительно причудливая выходит, – начал рассказывать мужчина с порванным воротом. – Потому что ровно полчаса назад я считал, что ваш брат давно перевелся. Точно так же, как и чудовища, за которыми вы охотитесь. Однако вижу уже второго – до тебя заходил еще один…

– Причем далеко не такой вежливый, – перебив своего товарища, недовольно проворчал постоялец с заплывшим глазом.

От удивления Фримэн подвинул скамью чуть ближе и плотнее приник к столу. Ведь, как было справедливо замечено одним из его собеседников, мирных воинов немного осталось бродить по свету, так что совпадение и правда получалось из ряда вон выходящим. По крайней мере, если эти двое ничего не напутали.

– Продолжайте, – кивнул Фримэн мужчинам и приготовился внимательно слушать дальше.

– Мы тут на ночь остановились – до Брудвина путь держим. Сами послы, – возобновила рассказ порванная рубаха. – Но это не так важно, хотя привыкли мы к неприкосновенности. Короче… Зашел мирянин – точно мирянин, вас не спутаешь. Те же черные доспехи, те же клинки за спиной, только помоложе…

Мужчина покосился на абсолютно седые волосы Фримэна.

– Шибко помоложе – вполовину где-то, черноволосый такой. Один в один как и ты он попросил хозяина накормить его…

– Да где же один в один?! – не сдержавшись, вновь вклинился в беседу подбитый глаз. – В стельку он был, на ногах еле стоял, языком едва ворочал!

– Да, выпивший изрядно, хотя и утро только… – согласилась с раненым глазом драная рубаха. – Ну да ладно. Хозяин ему так же, как и тебе, показал государственную грамоту, на которой, между прочим, королевская печать стоит. Знаю, потому какэто мы их развозим по тавернам. Только вот реакция того – другого мирянина – оказалась не такой, как у тебя… Совсем другой… Кардинально.

– Если дословно – он попросил подтереться проклятой бумажкой! – с жаром дополнил более пострадавший мужчина, выпучив при этом здоровый глаз. – А затем принялся угрожать и кричать, что спалит тут все к чертям собачьим!

Мужчина в порванной рубахе посмотрел на своего товарища, тяжело выдохнул и поковырял ногтем стол.

– Тут мы и вступились за хозяина… Правда, толку в этом мало оказалось. Хоть мирянин и пьяный был, а сильно дрался. Так, что подойти страшно было…

– Интересно рассказываете… – задумчиво протянул Фримэн. – История действительно выходит причудливой.

Из общей массы неразборчивых речей обоих послов старик с трудом, но выловил суть произошедшего. Поверить изложенному, между тем, труда как раз не составило. Поскольку придумать столь поразительное стечение обстоятельств представлялось не только глупым, но и невозможным. Он отлично видел, что мужчины говорят правду, и думал уже наперед, что ему, как наставнику ордена мирных воинов, с этой правдой делать. Фримэн прекрасно знал, кто конкретно из мирных воинов дежурит в этом регионе, так как сам назначал своих подопечных на занимаемые посты. Вариантов имелось три, но из всех троих, кто мог это совершить, перед глазами Фримэна явно всплыла только одна кандидатура.

Он счел нужным как можно искреннее извиниться перед хозяи ном и потерпевшими от лица всего ордена. Затем, быстро управившись с кашей, Фримэн двинулся дальше, предварительно узнав от послов, что зачинщик драки тоже направился в Брудвин. Ему потребовалось всего десять минут езды, чтобы натолкнуться на лошадь, оставленную на собственное попечение, и торчащие прямо из кустов черные сапоги, не узнать принадлежность которых было невозможно.

Фримэн слез с коня и быстро направился к придорожной растительности, по мере своего приближения ощущая, как усиливается жуткий запах перегара. Стоило отодвинуть ветки, как глазам наставника открылось опухшее лицо похрапывающего человека среднего возраста, срубленного мертвецким алкогольным сном. Присмотревшись к нему, Фримэн тут же нашел, что его догадка насчет кандидатуры полностью подтвердилась.

– Доброе утро славному стражу этого мира! – прочистив горло, громко прокричал наставник ордена, подкрепляя свой возглас размашистым пинком по подошве сапога.

Раздался стон, человек пошевелился, жутко наморщив при этом небритое лицо, а затем осипшим голосом выдавил:

– Иди-ка ты дальше, бедолага… Подобру-поздорову…

Пинок повторился.

– Не иначе как самоубийца… – по-прежнему не раскрывая глаз, промычал лежащий и откашлялся, поднимая в воздух облако едкого перегара.

Третий удар носком сапога пришелся уже по голени, заставив человека приподняться на одном локте, с трудом разлепить веки и, щурясь от слепящего солнца, уставиться на обидчика.

– Ну все… – прохрипел пьяный мирянин.

Очевидно, из-за обильно бьющих в его глаза лучей он до сих пор так и не разобрал, кто именно перед ним стоит. Об этом ясно говорила его следующая фраза, произнесенная весьма угрожающим, ледяным тоном:

– Считай, что последние секунды доживаешь…

Не до конца осилив крайне тяжелый подъем с земли, человек наконец присмотрелся к Фримэну и так и застыл, полностью не выпрямившись. Лицо его при этом приняло более чем глупое выражение.

– Наставник, а вы здесь откуда? – еле сдержав подошедшую отрыжку, растерянно произнес мирный воин.

– А я здесь прямо из таверны, что в двух километрах южнее, – испепеляя своего подопечного жестким взглядом, ответил Фримэн. – Вижу – блестяще расходуешь потенциал, который я в тебя вложил, Дункан.

– Да просто прилег отдохнуть после тяжелой охоты, – отряхивая кожаные доспехи от налипшей пыли и грязи, бесстыже улыбнулся тот, по всей видимости, пытаясь выкрутиться из ситуации. – Вы не поверите – кого удалось отыскать в этих лесах! Кворх мне попался – злющий, здоровый, едва справился. Сами же знаете – опасная тварь, ну я и отметил чуток по случаю победы…

В глаза наставнику Дункан не смотрел, прытко бегая своими по округе, словно жадно выискивая ими новых теникудов и расстраиваясь, что таковых отчего-то не видно.

– Вот же изворотливый гаденыш, – спустя несколько секунд не выдержал Фримэн, взорвавшись суровым негодованием. – На кворха он охотился… Дай угадаю – их оказалось целых три, причем даже искать не понадобилось. Они сами тебя нашли на постоялом дворе!

Заехали перловки поесть!

– Что? Не понял вас? – карикатурно нахмурил брови Дункан, состроив донельзя невинную мину, которая куда больше подходила мордочке загнанного в угол щенка, чем его небритой роже.

Пролетело мгновение, и молодой мирянин уже лежал в придорожной пыли, подвывая и сжимая пальцами разбитый нос. Фримэн тряхнул кулаком и наклонился над Дунканом, немилосердно прожигая его своими серыми глазами насквозь.

– Сам не понимаю, как ты до сих пор еще не превратился в ренегата. Господи, вот скажи: что мне с ним делать?…

За этим Фримэн смиренно подставил свое лицо небу и, закрыв глаза, немного постоял в молчании, наскоро обретая спокойствие. Получив искомое, старик выдохнул и перевел взгляд на Дункана. Тот, судя по виду, на всякий случай не торопился вернуться на ноги, чтобы не получить добавки.

– Вставай и приведи себя в порядок. Поедешь со мной.

– А как же дежурство? – нагловато улыбнулся Дункан, сев посреди дороги и прищурив один глаз. – Кто будет защищать людей этой славной страны?

– Защитничек, – фыркнул наставник. – Людям этой славной страны мы, как выясняется, не больно нужны. Давай поднимайся, не хочу из-за тебя опоздать на прием к королю. Две недели я ехал по его владениям, немало накопилось что сказать…

Дункан встал на ноги, качнулся на манер обдуваемого ветром ивового куста и выдал первую честную реплику за прошедшие две минуты:

– Ручей бы найти, пить хочется страшно. Во рту как наср… хм…

– Нечего было так нажираться, – сквозь зубы процедил Фримэн, забираясь на лошадь. – Потерпишь…

* * *

Спустя больше часа езды они увидели впереди темные стены Брудвина, встретившие их неприглядностью неровных серых камней. Дункан, все это время молчавший и мрачно смотревший по сторонам, решил все-таки разразиться раздраженным вопросом, который нес с собой уже километров пять.

– Зачем меня с собой взяли? – спросил мирянин, повернув украшенное распухшим носом лицо к наставнику.

– Решил, что хватит с тебя дежурить, – спокойно ответил Фримэн, поглаживая лошадиную гриву. – Подыщу тебе иное занятие в целях воспитательного процесса. Может, вспомнишь – кто ты есть.

– Опять двадцать пять… – небрежно бросил молодой мирный воин, отрицательно покачав головой. – Как будто за пять лет обучения мне этого не хватило… Я уже давно знаю ответ.

– А мне кажется не совсем, – ударил его Фримэн жестким взглядом. – Нечего об этом говорить – эта тема не обсуждается. Волнующие тебя детали объясню после аудиенции.

– Как скажете, учитель, – отрешенно бросил Дункан, уже успевший целиком уйти в созерцание молоденьких девушек, стиравших белье в водах мелкой речушки, которая текла с правой стороны от тракта.

Фримэн беззвучно усмехнулся, глядя в затылок этого весьма неоднозначного человека и понимая, что видеть его все-таки рад. Дункан мог вчистую проиграть в первом впечатлении, но старик знал его уже шестнадцатый год и не переставал удивляться многогранности своего ученика. В свои тридцать пять лет он был, пожалуй, если не самым, то одним из самых выдающихся мирных воинов в ордене. Причем выдающимся в обе стороны сразу.

Первая сторона – превосходный фехтовальщик, способный с легкостью перещеголять лучших бойцов королевской гвардии во владении клинками. Дункану доводилось в одиночку убивать опаснейших теникудов, на которых другие ходили по двое, а то и по трое. Хоть в храме мирных воинов он не любил часто появляться по неким личным причинам, однако там его подвиги всегда любили вспоминать. Стоит уточнить, что именно подвиги, а не самого Дункана, поскольку друзей среди членов братства он нажил себе немного. На этом первая сторона заканчивается, не успев толком разогнаться, зато начинается вторая – и тут придется задержаться несколько подольше.

Безответственный, вспыльчивый кутила и обормот, зачастую преследующий только собственные интересы. Даже свою миссию по устранению угрозы со стороны чудовищ Дункан умудрился превратить в черт знает что. Имелось несколько случаев, когда в храм поступали письменные жалобы от самых разных людей. В основном Дункана обвиняли в вымогательстве денег, которые он нагло требовал в обмен на избавление от опасности. Мирянин безошибочно играл на самых уязвимых струнах людских душ, осознавая, что у отправителей подобных писем просто нет другого выхода, кроме как нанять его. Под ударом стояли их близкие – и поэтому людям приходилось сначала платить, а уж потом жаловаться. Весьма печально, учитывая, что мирные воины с самого становления ордена призваны былипомогать в этом вопросе абсолютно бескорыстно.

Фримэн уже неоднократно всерьез задумывался списать Дункана со счетов. Кстати, это был бы первый случай за всю историю ордена. Однако, каждый раз оказываясь перед подобным выбором, он вспоминал обстоятельства, при которых они впервые встретились. Значимый для обоих обрывок прошлого неизменно останавливал наставника, равно как и осознание, что Дункан еще до конца не обрел себя и не раскрыл иных сторон своей души.

Вот краткое описание самых важных личных качеств человека, который ехал верхом на лошади рядом с Фримэном. Наставник оставил его взглядом и устремил глаза к возвышающейся впереди мрачной громаде королевского замка, появившейся вдали, стоило приблизиться к городским воротам. Несомненно, размышлять о Дункане можно было долго, но впереди Фримэна ожидала важная встреча с правителем Кернова – Весимиром. Ум должен был пребывать в чистоте, поскольку от этой аудиенции, вероятнее всего, зависел весь трехмесячный поход наставника мирных воинов…

Брудвин

Правитель государства Кернов ВЕСИМИР

Король Весимир смерил изучающим взглядом худощавого пожилого мужчину, непринужденно стоящего на расстоянии десяти шагов от трона. Его коротко подстриженные волосы, а также небольшая опрятная бородка, полностью выцветшие сединой, весьма ясно подчеркивали преклонный возраст человека. Сверху накидывало года и смуглое лицо, густо покрытое морщинами. С помощью столь нехитрого наблюдения можно было абсолютно уверенно составить образ мужчины, давно отжившего свое. Однако легкость, с которой он ворвался минутой ранее в тронный зал, кошачья мягкость шагов и раскованные движения этот образ столь же уверенно разрушали начисто.

Оказавшись в громадном помещении, мужчина принялся с интересом вертеть головой, цепким и быстрым взглядом осматривая интерьер. Казалось, его интересовало все: затейливая мозаика на окнах, расписанные рисунками высокие своды потолка, украшенные картинами стены, королевские гвардейцы, стоящие навытяжку на одинаковом расстоянии вдоль длинного ковра, и даже сам бордовый ковер, ведущий к государевутрону.

Все это время, пока старик знакомился с начинкой просторного зала, его лицо сохраняло спокойное выражение, а губы не покидала легкая улыбка. Ясные серые глаза мужчины безо всякого стеснения проникали туда, куда человек их направлял, и помешать им не могло ничто. Они оставляли увиденное лишь тогда, когда сами того хотели.

Одеждой старику служил черного цвета кожаный доспех, перехваченный ремнями, укрепленный тонкими стальными пластинами и, судя по непринужденным движениям, ни капли не сковывающий его физической свободы.

– До чего ж они все-таки странные… – промелькнула в голове короля Весимира раздраженная мысль, он хмуро сдвинул брови. – Немудрено, что народ так дивится с них. Ведет себя, как ребенок, пытается вывести меня из равновесия. Ну, ничего, сейчас поглядим кто кого. Сейчас я мигом собью с него спесь.

Весимир в принципе не желал этой встречи, а еще больше его разозлил тот факт, что старик удостоил короля своим взглядом, лишь остановившись на самом конце ковра. Ближе подходить было не дозволено никому, и все об этом знали. Равно как все знали и суровый нрав монарха, не раз приговаривавшего людей к смерти за более ничтожные промахи. Однако вышеописанный человек и здесь проявил себя по-особому, так как уверенно прошел мимо гвардейцев, не глядя под ноги вообще. Без тени страха он заступил на полстопы дальше, чем позволял ковер, и смотрел на правителя Кернова скорее весело, но никак не с подобающей ситуации почтительностью. С ковром Весимир еще мог бы смириться, а вот от этого взгляда его чуть было не затрясло.

– Не боится меня, сукин сын! – зарычал про себя монарх, что есть сил пытаясь удержать свой собственный взгляд на серых глазах старика. – Думает, что его наглость сойдет ему с рук…

Не совладав в зрительной битве, Весимир тут же сделал вид, что куда больше его интересует королевский жезл. Мысленно прокляв старика за самоуверенность, он принялся покручивать атрибут власти в своих мясистых пальцах, больше похожих на свиные сосиски. Ковыряя ногтем впаянный в жезл алмаз, Весимир мучительно напоминал себе с помощью длинной золотой побрякушки, что он – король, а перед ним стоит всего лишь обычный мирный воин. Окончательно убедившись в этом и вернув улетевшее на миг ощущение вседозволенности, правитель Кернова небрежно махнул рукой в сторону стоящего рядом советника. Высокий и худой, как жердь, советник поклонился монарху и, в свою очередь, подогнал зазевавшегося герольда, который тут же спохватился и высоким голосом принялся перечислять лавры Весимира.

– Государь Кернова, защитник Брудвина, укротитель севера, всемилостивый король Весимир…

– Здравствуй, король, – спокойным, будничным тоном внезапно прервал возгласы герольда пожилой мужчина, при этом даже не поклонившись. – Не будем затягивать, до конца этого дня я надеюсь отъехать подальше от города.

– Фри-и-мэн, – протянул Весимир, сжимая кулак от еле сдерживае мого гнева. – А я-то думал – вашу братию ничем не проймешь. И вдруг выясняется, что сам глава храма мирных воинов проявляет нетерпение в моей столице.

– Через десять дней меня ждет аудиенция у правителя Аэгории – достопочтенного короля Наталиса, – улыбаясь одними уголками рта, невозмутимо произнес наставник мирных воинов. – Меня и так тут порядком задержали. Полдня я ждал, пока ты соизволишь меня принять.

Король почувствовал, как его лицо краснеет от злости, однако проявить ее в полной мере не мог. Пока не мог, учитывая далеко идущие планы. Но это не мешало ему выражать мысленно свое истинное мнение:

– Стоишь тут передо мной и думаешь, что ты пуп земли. Не-е-ет уж, ваше времечко давно прошло. Ты просто об этом еще не знаешь…

– Ну говори тогда, Фримэн, зачем пожаловал, – властным тоном озвучил монарх.

– С чего бы начать…

Взгляд старого наставника соскользнул с глаз Весимира и замер в одной точке, окунувшись в одному ему ведомые просторы. Слова между тем потекли широкой рекой:

– Из-за порочащей орден пропаганды, которая вовсю гуляет по Кернову и с которой ты ничего даже не пытаешься сделать, невозможно завербовать ни одного ученика. Средства из казны Кернова давно перестали поступать в наши фонды – они просто-напросто закрылись во всех подвластных тебе городах. Главы этих городов между тем не только перестали оказывать нам содействие согласно условиям пакта, а наоборот – всячески препятствуют выполнению нашей миссии. Конкретно – не пропускают на границе, пытаются проверять моих людей и изымать оружие, хотя мирные воины имеют право на его ношение повсеместно. Даже хозяева постоялых дворов отказывают в еде и ночлеге, прикрываясь твоей грамотой. В чем я, к слову, неоднократно успел убедиться лично. Там твоя подпись, Весимир, буквально сегодня я имелчесть посмотреть.

Взгляд Фримэна снова выплыл наружу и волной ударил по глазам короля, заставив его мгновенно отвести свой в сторону.

– Коней и тех отказываются менять на станциях, – выдержав короткую паузу, продолжил наставник мирных воинов. – Ты случаем не забыл содержимое пакта?

– Ты про этот «Ветхий завет» что ли?… – напряженно усмехнулся Весимир. – Напомни-ка мне, дорогой мой друг, в каком веке состоялось последнее нашествие?

Фримэн неподвижно стоял и хранил спокойное молчание.

– Если ты вдруг запамятовал, тогда напомню тебе я, – самодовольно проговорил правитель Кернова. – Почти четыреста лет эта погань не вылазит… Откуда она там вылазит?… Вы так и не выяснили?

Мирянин отрицательно покачал головой.

– Так вот, не вылазят они больше чем по двое или по трое. Не спорю – когда-то их были сотни. Сейчас даже не самые мои умелые мечники и крестьяне с вилами иной раз справляются сами. Так говорю тебе: нахрена вас кормить, выделять людей, деньги, лошадей?…

Весимир загнул третий палец на своей руке и пренебрежительно ухмыльнулся.

– Странно, что девок не просите. Кстати, всегда было интересно, можно вам или нет?

– У мирного воина нет запретов, – заложив руки за спину, ответил Фримэн.

– Значит, слухи… – почесав жезлом заплывший жиром тройной подбородок, развязно произнес Весимир, лениво изучая потолок тронного зала.

После выданной тирады король снова в полной мере почувствовал привычное сладкое ощущение собственной важности и потянулся на троне. Монарх хвалил себя за то, как здорово ему удалось утереть нос наставнику мирных воинов. Однако стоило Весимиру перевести на старика взгляд, и самодовольная улыбка тут же потеряла всякую опору. Поскольку тот остался совершенно непоколебим.

Фримэн мимолетно усмехнулся и, покачав головой, негромко заговорил:

– Я услышал тебя, король. Не буду больше отнимать твое время. Пугать нашествием тварей и грозящей миру опасностью тоже не вижу смысла. История ничему не учит – учат ошибки. Не желаешь помогать нам – не помогай, просить я тебя не намерен. Единственное могу посоветовать – преждевременно не вымарывай нас из памяти. Может статься, что скоро мы окажемся нужны вам больше, чем вы нам. Отбросить совет или задуматься над ним – воля, конечно, твоя.

Фримэн повернулся, не удостоив короля поклоном, и также непринужденно направился к выходу из тронного зала, как и вошел в него десять минут назад. Церемониал окончания аудиенции его, по всей видимости, тоже не больно интересовал.

– Удачи тебе, ублюдок, пригодится, – негромко буркнул Весимир ему в спину.

Несмотря на то что наставник мирных воинов в это время уже находился на внушительном расстоянии от трона, он вдруг остановился, оглянулся и, сверкнув глазами, ответил:

– Удача нужна слабым. Нам же не нужно ничего…

ФРИМЭН

Крестьяне неспешным потоком возвращались в город после полевых работ, конюхи пересмеивались возле загона с лошадьми, а стражники лениво зевали, словно разморенные солнцем коты. Полдня заняло ожидание короткой и безрезультатной аудиенции. Глава храма мирных воинов еще в Сандаакре, встречаясь с Фенделом Вторым, понял, что к Весимиру уже можно не ехать. Однако все же поехал, так как задуманное привык доводить до конца.

Едва городские ворота остались у Фримэна за спиной, как он принялся искать глазами Дункана, которому велел дожидаться здесь. Учитывая мятежную натуру молодого мирянина и количество часов, утекших со времени приказа, старик ни капли не удивился в случае пропади тот куда-нибудь. Тем не менее Дункан находился на посту и не просто находился, а вовсю собачился с одним из стражников, что охраняли въезд в город. Этому факту Фримэн не удивился тоже.

– Да вы, миряне, только байками красны! – раздраженно напирал на Дункана усатый здоровенный детина.

Голова двухметрового стражника была укрыта сдвинутым на лоб шишаком, мощная грудь натягивала мышцами кольчугу, а талию перехватывал широкий пояс.

– Я бы не был так уверен, – мрачно выплюнул в ответ Дункан, шмыгая опухшим носом.

Мирянин приходился наголову ниже, значительно худее стражника и напоминал сейчас побитогожизнью уличного кота, упорно не желающего сдаваться перед преимуществами собаки. Его темный облегающий доспех пылал багровыми бликами в свете заходящего солнца, отражаемого стальными пластинами, закрепленными на корпусе, бедрах и плечах.

Фримэн окунулся в тень и прислонился к створкам ворот, пожелав воспользоваться подвернувшимся случаем и поглядеть на своего ученика во всей красе.

– Да я тебя соплей перешибу, куда тебе с тварями-то тягаться, доходяга?! – не хотел успокаиваться усатый. – Правду о вас говорят в народе: шуты вы гороховые, а не воины!

Каждую свою фразу стражник сопровождал щедрой порцией булькающего смеха, раздававшегося на весь окраинный район Брудвина. Дункан же отвечал ему леденящей улыбкой, коротко кивал и время от времени недобро посматривал по сторонам. Фримэн внимательно изучал этот взгляд и чувствовал, как внутри его ученика зреет нечто, что может выплеснуться в любую секунду. Поэтому старик выплыл из своего теневого убежища, чтобы избежать возможных проблем с представителями власти. Только вот не успел. Поскольку, стоило Фримэну сделать всего пару шагов, как детина в кольчуге вдруг перестал смеяться. Его веселье оборвал Дункан, молниеносно пригнувшийся и подскочивший к внушительных размеров стражу порядка. Единственное, на что наставнику хватило времени, так это выкрикнуть:

– Стой!

Окрик безрезультатно потонул в душном вечернем воздухе, никоим образом не остановив едва различимый силуэт Дункана, слившийся в невероятно быстрых движениях. Мирный воин выполнил ложный замах, отвлекая внимание стражника, и, резко развернув свое тело, саданул стражника кулаком прямо в челюсть. От сокрушительного удара с головы детины слетел шишак, покатившись по пыльной дороге. Усатый содрогнулся всей своей громадной тушей и, страшно выпучив глаза, рухнул задницей на брусчатку. Где и остался сидеть, потерянно моргая и блуждая отсутствующим взглядом по сторонам.

Фримэн замер на полпути к месту действия и обратил выжидаю щий взор на двух стоящих возле него стражников, которые тоже охраняли городские ворота. Товарищи усатого здоровяка поймали наглый, решительный взгляд Дункана, переглянулись и сделали вид, что больше заинтересованы охраной ворот, чем происходящим прямо передих носом. Чем заставилиФримэна облегченно выдохнуть.

– Ну что, не мог без представления? – старик быстро подошел к довольному своей выходкой подчиненному и строго посмотрел в его глаза.

Резко одернув пояс, Дункан тут же напустил на себя картинно виноватый вид, а затем, демонстративно повесив голову, направился к лошадям.

– А ты все еще веришь, что когда-нибудь он изменится? – проворчал сам себе Фримэн, посмотрев на громадных размеров стражника, ошалело уставившегося вдаль и поглаживающего пальцами челюсть.

– Не просто верю, а сделаю для этого все возможное, – сам себе же старик и ответил, направляясь следом за Дунканом в конюшню.

Посмотрев в последний раз на городские ворота Брудвина и не удостоив взглядом своего ученика, наставник мирных воинов запрыгнул в седло. Впереди снова лежал долгий путь, конечной точкой которого была столица теперь уже Аэгории – Атана. Спустя полчаса неспешной рыси по тракту, проложенному через характерный для центральной части Двуземья лесной массив, Дункан наконец решил нарушить молчание, все это время тягостно висевшее над обоими:

– Ну, как в гостях у Весимира?

– Не очень, – Фримэн выстрелил в Дункана таким взглядом, что того аж пробрало. – Ясно как день, что они хотят окончательно избавиться от нас. Инцидент у ворот со столь эффектной кульминацией в твоем исполнении – тому очередное подтверждение.

– Не понял? – нахмурив брови, спросил молодой мирный воин.

– А тебе что в лоб, что по лбу – ничего под носом не видишь, – с чувством бросил Фримэн, все еще злой на своего подчиненного.

Затем наставник тяжело выдохнул и принялся втолковывать в его голову истины, которые самому старику казались предельно понятными.

– Тот стражник, которому ты, кажется, сломал челюсть – всего лишь жертва пропаганды, – спокойно начал разъяснять Фримэн. – Пропаганды, следы которой я вижу уже в третьем государстве. Причем мы в ней… – старик показал пальцем сначала на себя, а потом на Дункана – …имеем совсем неприглядный вид. Трое из пяти королей полагают, что наше время прошло и отныне с нами можно не считаться. Думают, мы им больше незачем. Однако в то же время они понимают, что просто так стереть с лица земли наш орден не получится. Поскольку это будет выглядеть в глазах многих более чем некрасиво. Ведь сколько раз орден играл важнейшую роль в подавлении нашествий! Поэтому королидействуюточень тонко: вначале пытаются уничтожить само имя мирных воинов, а также память о наших победах. Они прекрасно осознают, что если от ордена отвернутся обычные люди, то устранить нас физически будет уже совсем несложно.

Дункан наморщил лоб, очевидно, усиленно стараясь вникнуть в суть.

– А зачем это им? Мы ведь и так уже не состоим в Совете Пяти.

Ходим, бродим себе… Изводим остатки тварей. Никому не мешаем…

– Ага, особенно ты никому не мешаешь… – горько усмехнулся Фримэн, после того как внимательно выслушал Дункана.

Наставник прекрасно понимал, что его ученик силен во многом: в пьяных драках, битвах с теникудами, саркастических шутках. Наконец в обольщении женщин, но никак не в политике. Поэтому старик терпеливо продолжил вести его разум сквозь узкий коридор личных помыслов к объемному залу общей проблемы.

– Многие до сих пор боятся тварей, а мы всегда исправно боролись с ними…

Дункан на этой самой ноте хохотнул, чем заслужил грозный взгляд наставника, заставивший его быстро умолкнуть.

– Ну, почти все… – спустя мгновение возобновил свою речь Фримэн. – В общем, от всех людей нашу деятельность не скрыть. Во многих деревнях и поселках люди знают правду. Боюсь, они встанут костью в горле у этой троицы: Весимира, Мевисс и Фендала. Ну а какие цели преследуют два короля и одна королева, очерняя нас, еще предстоит выяснить.

Под конец Фримэн больше рассуждал для самого себя, чем для ушей молодого мирянина, которого, как старик видел, вообще немногое волновало в этом мире. Следующие же слова Дункана подтвердили эту догадку, когда, сплюнув на землю, ученик произнес:

– Ладно, выяснится как-нибудь со временем. Не убежит, я полагаю. Следующий пункт, судя по всему, Атана, король Наталис?

Хоть Фримэн и порядком устал к окончанию этого насыщенного дня, все же невольно улыбнулся и просветлел при упоминании о значимом для него человеке.

– Три года с Наталисом не виделись… – тихо проговорил старый наставник, направив свой взгляд вдаль и мечтательно прищурив глаза. – Поговорим о делах, о жизни… Я ведь специально начал с Ковисса, потом поехал в Сандаакр, Кернов, чтобы закончить в Аэгории. Потому что знал – Наталис не подведет. Он все-таки мой ученик, мой друг… Посмотрим… Вот только ты не едешь со мной в Аэгорию, Дункан. Как я тебе уже говорил, на тебя у меня имеются иные взгляды.

Дункан повернул лицо к наставнику и уставился на него выжидающим взором.

– Внимательно вас слушаю.

– Перед тем как отправиться к королям в гости, я раздал тридцати мирным воинам особое поручение: каждому из них я велел найти по одному ученику и привести в храм. Уже давненько мы не набирали новый курс, с тех пор как ты окончил обучение.

Дункан пошмыгал разбитым носом, слушая наставника с довольно скучающим видом, однако не прерывая.

– Шестнадцать лет прошло, – спокойно продолжил Фримэн, перекинув глаза с лошадиной гривы на беззаботное лицо Дункана. – Многие учителя успели покинуть этот мир, и на их должность требуются замены.

Беззаботность стремительно слетела с лица молодого мирянина, судя по всему, мгновенно осознавшего, куда ведет старый наставник.

– Та-ак… – напряженным голосом натянул Дункан звучащую струну, которая тут же лопнула под следующей фразой Фримэна.

– Ты займешь место Грегори и станешь одним из новых учителей Корпуса Развития Тела. Там пригодятся твои навыки фехтования.

Сложно передать ту череду эмоций, которые тут же заиграли на лице Дункана яркой палитрой. Однако преобладающей из них была крайняя степень возмущения.

– Я-я?! – воскликнул мирянин, разинув рот и изумленно выпучив свои темные глаза. – Да вы, наверное, издеваетесь, наставник!

– Тебе пойдет на пользу, – спокойно, но жестко отрезал Фримэн, охлаждая пылкую реакцию Дункана непоколебимым взглядом. – Я вижу, как ты идешь по жизни, и открыто скажу – мне это мало нравится. Когда я учил тебя быть свободным, я не имел в виду выбрать полное бездорожье. Когда я учил тебя жить по воле души, я не говорил, что нужно потакать любым ее капризам. Мы давно с тобой не общались, но сегодня мне вполне хватило времени, чтобы понять – ты заплутал, Дункан. С учетом увиденного честно тебе признаюсь: я не в силах постичь, каким образом ты до сих пор не превратился в ренегата. Влиянию черной крови поддавались гораздо более стойкие мирные воины, а ведь ты прошел ритуал посвящения точно так же, как и они.

Стоило Фримэну умолкнуть, как Дункан отвернулся от старика и подставил темнеющему небу не менее темное выражение лица. Послушав его раздраженноедыхание, шумно прорывающееся через опухший отудара нос, наставник перевел глазана дорогу и негромко произнес:

– Если вдруг у тебя есть какой-то секрет, а он, мне кажется, есть… – серьезно начал наставник, оглядывая верхушки деревьев, волнуемые несильным ветром, – Иначе та самая петля никогда бы не повисла с того самого дерева. Помнишь?

Дункан хмуро кивнул на слова Фримэна, а тот завершил мысль:

– Поделись со мной, пока не поздно. Мне ты можешь доверять.

– Знаю, Фримэн, – спустя несколько секунд уставшим голосом ответил Дункан, взъерошив черную гриву волос. – Но никакого секрета нет. Я прошел это ваше обучение, нашел интересующие меня ответы и теперь просто живу. Живу как живу…

– А ты разве не заметил, что ты единственный так живешь? – проницательные серые глаза наставника вернулись к недовольному лицу молодого мирянина. – Никто из твоих братьев и сестер не напивается, не бросается на послов и со стражниками у них проблем отчего-то не возникает.

– Да плевать… – начал закипать Дункан. – Разве не вы учили – у каждого свой путь? У них – свое, у меня – иное. Тем более, раз вы такого мнения обо мне, то какой смысл назначать меня на роль учителя? Вы хоть понимаете, что из всех… Сколько там нас сейчас осталось? Семьдесят, восемьдесят? Я тот – кто, ну вообще никак не подходит на роль преподавателя! Я просто по-другому сложен! Чему я могу научить?

– А я считаю, что именно твоя кандидатура как нельзя гармоничнее впишется в обучение нового курса, – умиротворяюще улыбнувшись, спокойно ответил Фримэн. – С этим мы закончили, и если не желаешь быть изгнанным из храма, а я думаю, ты не желаешь, то дальнейшую дискуссию на эту тему опустим. Лучше поговорим о более стоящих вещах, которые, возможно, изменят твой текущий взгляд на происходящее.

Фримэн выдержал несколько секунд молчания и, убедившись, что Дункан слегка успокоился и не пытается оспаривать его решение, принялся развивать новую тему:

– Ларсен – наш единственный видящий – три месяца назад утверждал, что наблюдает в энергетическом пространстве Двуземья некие… волнения. Совместно с ним раскопав архивы, мы нашли, что такое уже бывало прежде, а конкретно – за несколько лет до начала нашествия. Ты ведь понимаешь, чем это грозит пяти королевствам, если подозрения вдруг окажутся верны? А теперь посмотри на текущую ситуацию, которую мы имеем. Трое из пяти королей из кожи вон лезут, чтобы избавить Двуземье от нашего присутствия. Границы в Эббинг перекрыты уже более двух лет – с тех пор, как там прогремела революция, и что за чертовщина творится в пределах этой страны, похоже, толком не знает никто. Я надеялся поехать туда сразу же после аудиенции с Весимиром и отправил предупредительное письмо в столицу Эббинга. Мне ответили от имени правящей партии «Шанс», точнее, сам лидер нового строя Курт, некогда бывший советником при свергнутом короле. В письме он ясно дал понять, что мирным воинам, равно как и всем остальным, вход в современный Эббинг закрыт. Причины он не объяснил. Говоря понятнее – в нынешнем положении дел мы имеем лишь одного союзника – короля Аэгории Наталиса.

Фримэн закончил и задумчиво почесал бороду. Дункан тем временем не торопился комментировать новости, которые воспринял уже гораздо более осмысленно, судя по его слегка прояснившимся глазам.

– Дел много, времени – пока неизвестно… – выдохнул наставник, приблизив свою лошадь к лошади Дункана и хлопнув его по плечу. – Точно могу сказать только одно – нет времени показывать характер там, где не стоит. Преподавательская деятельность тебе только на пользу пойдет. Может быть, осознаешь что-нибудь поглубже вкуса вина и прелести женщин…

Закончив с разговором, несколько километров они ехали молча, поглядывая по сторонам. Длинный июньский денек уже успел подойти к самому концу, воздух наполнился свежей прохладой, что пришлось весьма кстати после нескольких часов пребывания в душной комнатенке, где Фримэна обильно потчевал наставлениями королевский камердинер. Ни одним из них, впрочем, старый наставник не воспользовался. Однако наблюдать за стараниями этого подобострастного человечка было довольно увлекательно.

Лес слегка расступился с левой стороны, позволив Фримэну проводить последние солнечные лучи, вначале утончившиеся, а затем окончательно поглощенные черной линией горизонта. Встретив первую звезду, что всегда не стесняется появляться на еще не укрытом черной скатертью сереющем небе, наставник украдкой посмотрел на Дункана. От левого виска молодого мирянина почти до самой челюсти протянулся некрасивый шрам, неровная линия которого виднелась даже в сумерках. Фримэн помнил, как только сошедший с учебного коврика и буквально вчера державший в руках деревянные мечи Дункан получил этот шрам в своем первом столкновении с теникудом. Еще он помнил, как двадцатичетырехлетний юноша, каким был тогда ехавший рядом человек, не уставал придирчиво осматривать себя в зеркало после. Фримэн же, в свою очередь, не уставал ему толковать, что так даже лучше и что за симпатию со стороны весьма значимой для Дункана девушки можно не волноваться. Кстати, эта девушка значила для старика не меньше, чем для молодого мирянина. Поэтому, натолкнувшись в памяти на ее образ, наставник решил заговорить о ней и с улыбкой взглянул на спутника.

Дункан в это время ссутулившись ехал на лошади, опустив голову и, по всей видимости, раскладывая в уме, насколько сильно на нем отразятся кардинальные перемены в его привычном, беспечном, образе жизни.

– Не убивайся так, – теплым голосом сказал ему Фримэн. – Я послал весточку Сорсе еще когда был в Сандаакре. Попросил прибыть в храм. Поставлю ее на позицию тренера у девушек. Вдвоем вам будет не скучно. Давно ведь не виделись, насколько я понимаю?

Мрак торопливо подступающей ночи, конечно, скрыл львиную долю эмоций, мгновенно пробежавших по лицу Дункана при упоминании Сорсы, однако не почувствовать их было невозможно. Причем, к немалому удивлению Фримэна, радостью там даже не пахло.

– Мало того, что вы хотите обречь на смерть мою увлекательную и полную приключений жизнь бродяги, – словно обиженный ребенок возмутился Дункан. – Так еще и меня самого посылаете в капкан к фурии.

Столкнувшись с непредсказуемой реакцией, Фримэн рассмеялся и сквозь смех произнес:

– А как же страстная и пылкая любовь? Вы же вьетесь друг возле друга с третьего или даже со второго года обучения? Два года назад попросились в один регион дежурить, на что я понимающе согласился, не имея ничего против ваших отношений. И теперь ты вдруг не рад ее видеть? Разве такое возможно? Это ведь Сорса?

Дункан раскинул руки в стороны, словно недоумевая тоже.

– Со своей стороны я всегда рад видеть ее безмерно, а вот она… – молодой мирянин опустил руки и понизил голос, – а она меня… Вот же черт…

Дункан растерянно приложил ладонь ко лбу и круглыми глазами посмотрел на Фримэна.

– Даже представить не могу, как она меня встретит… Ох, некрасиво же мы с ней разминулись в последний раз…

– Ну вот и помиритесь, – добродушно усмехнулся Фримэн, наблюдаяза интересными превращениями налице Дункана. – Хоть здесь не беги от себя. Я ведь знаю – ты ее любишь.

– Я многое люблю, – фыркнул в ответ Дункан.

Фримэн еще несколько минут слушал невнятное ворчание Дункана, периодически вздыхающего и шмыгающего носом. Ночь к этому времени уже успела полноправно вступить в оставленные днем владения, а они зависли посреди темного пространства засыпающей природы. Свежий воздух наполнился густым треском цикад. Мерный цокот лошадиных копыт успокаивал и укачивал душу старого наставника, словно колыбельная матери. Фримэн наполнил легкие живительной прохладой и почувствовал, что спать будет весьма сладко, как нечасто бывало за последнее время. Единственное – ему не хотелось бы снова ночевать под деревом, поэтому он спросил Дункана:

– Ты же хорошо знаешь эти места. Не помнишь – где здесь ближайший постоялый двор? Мне в замке ни крошки хлеба не дали, а ты как? Покушал, пока меня ждал?

Дункан провел рукой по животу и, кашлянув, хрипло ответил:

– Как же, стоял полдня у ворот, как позорный столб, вас ждал. Сказали же, что в любой момент можете вернуться. Тоже желудок сводит… Не переживайте, этой ночью спим не на еловой куче. Таверна будет через пару километров.

– Заедем, – довольным тоном произнес Фримэн, а затем добавил уже строго: – Только на этот раз без драки и спиртного.

– Буду смирным, как любовник в шкафу, – нагловато ухмыльнулся Дункан. – Может, на сегодня хватит меня воспитывать? Не маленький уже.

Фримэн улыбнулся в темноте.

– Не сомневаюсь, что аналогия взята из жизненного опыта. Не хватит, Дункан, пока еще нет. Спасибо бы сказал, что тобой вообще хоть кто-то интересуется.

Своевременно вступившие на сцену лунные лучи позволили разглядеть, как Дункан многозначительно повел бровью и стрельнул повеселевшими глазами.

– Я обаятельный, вот вы меня и любите…

Они поскакали дальше, навстречу вкусной еде, какой-никакой постели и спокойному сну…

Глава 2

Север

Склоны Пограничного хребта

ДЖЕР

На улице вовсю выл пронизывающий ветер, задувая редкие снежинки под полог шатра. Они тут же таяли, попадая в нагретый очагом воздух. Шли первые летние деньки, но на севере смена времен года мало что меняла. Вездесущий снег просто уступал место промозглой и твердой, как камень, земле и, уже не столь густо, продолжал порхать по пустым и почти безжизненным равнинам.

Стараясь не думать о наскучивших белых просторах, Джер утонул в мягких оленьих шкурах у выложенной камнями печи, расположенной в центральной части объемного шатра. Этот шатер был самым большим в округе, потому как принадлежал важнейшему в племени человеку – вождю по имени Угвалд Черный, который одновременно приходился Джеру отцом. Можно сразу догадаться, какое количество надежд было возложено на молодого наследника и насколько его жизнь отличалась от беззаботного существования сверстников. Также можно было с уверенностью предположить, что такой статус не должен был обойтись без сильной зависти со стороны окружения. В случае Джера как первая догадка, так и второе предположение были абсолютно верны. Поскольку с самого раннего детства ему приходилось весьма нелегко, а многочисленные придирки от лица вождя действительно сопровождались косыми взглядами завистливых ровесников.

Самого Джера, однако, ни капли не прельщало положение будущего главы племени и даже богатые возможности, идущие с этим званием в ногу, никак не волновали его сердце. В то же время не являлась ему в мечтах и простая жизнь обычного воина, какими уже успели стать погодки юного наследника. Отчего так получилось, Джер не знал, но упорно искал истину в книгах с тех пор, как мать обучила его чтению. Это умение, кстати, тоже не прибавляло молодому северянину уважения среди грубоватых соплеменников, равно как и бесило отца. Все же Джер с книгами не расставался, и тут надо отдать должное всем окружающим людям. Поскольку внутреннее противостояние тому образу жизни, который они навязывали, научило его спокойно поступать по-своему. Поэтому и в данную секунду Джер сидел в шатре и держал в руках книгу, вместо того чтобы скакать по заснеженным пустошам, загоняя оленей в компании отца и других охотников.

Он прислонился к каменному дымоходу, целиком погрузившись в сложное повествование и надеясь выудить из него то, что не удалось постичь в предыдущие разы. Стараться определенно стоило, потому как автор книги Циарий Пабс обещал передать в своих записях нечто большее, чем привычные взгляды на жизнь. На пожелтевшей бумаге шла речь о древнем ордене мирных воинов, который, по слухам, уже практически исчез в современном мире. Состоящие в нем люди, как описывал автор, весьма отличались от всех виденных им ранее и каждый из них обладал некой привлекательной индивидуальностью. Объединяющим фактором мирных воинов, опять же со слов Циария Пабса, служило практически полное отсутствие колебаний в любых ситуациях. Вот только причины столь поразительной стойкости и уникальности мирян то ли не до конца смог передать сам автор, то ли не мог ухватить Джер. Поскольку при всем описанном очаровании этих людей самого северянина книга не приближала к ним ни на грош. Возможно, дело было в отсутствии последних страниц в экземпляре, лежащем в руках Джера, возможно, в чем-то ином. Только вот общей сути это не меняло, и ответы на личные вопросы читателю не приходили.

– Знать бы толком, что меня вообще интересует… – подумал Джер, оторвавшись на мгновение от страниц, а затем снова закинул свой взгляд, словно удочку, в густые дебри размышлений Пабса.

Огонь уютно потрескивал за спиной, настраивая на спокойный лад и помогая читать. За стенами шатра стояла практически полная тишина, а немногочисленные звуки жизнедеятельности услужливо скрадывал ветер. Полог из меховых шкур вдруг приоткрылся, пахнуло холодом, вслед за которым вошла укутанная в меха красивая женщина среднего возраста.

– Привет, мам, – негромко произнес Джер, тут же оторвав глаза от книги. – Ну как там? Потеплело хоть чуть-чуть?

Джер частенько волновался за мать, плохо приспособленную к суровому северному климату. Будучи уроженкой извечного врага племен – государства под названием Ковисс, к тому же южной его части, она так и не привыкла к северу. Ей хватало совсем немного побыть на холоде – и простуда не заставляла себя ждать. Поэтому погода и ее изменения издавна были их излюбленной темой.

– Привет, Джери, – прозвучал мягкий мамин голос. – Да, вроде бы…

Ответив сыну, женщина сняла с себя объемный балахон из все тех же оленьих шкур, а затем скользнула взглядом по обложке книги, которую он держал в руках.

– Опять трактат о мирных воинах? – улыбнулась она. – Продолжая в том же духе, ты скоро будешь цитировать Пабса наизусть.

– Да все пытаюсь вникнуть… – тяжело выдохнул Джер и закрыл книгу.

Запоминать страницу ему было не нужно, поскольку он и правда уже свободно ориентировался в содержании трактата. Мама присела рядом и принялась неторопливо поглаживать его по спине.

– Все ищешь, ищешь, а сам-то знаешь, что ищешь? – задумчиво произнесла женщина, глядя в огонь.

– Ищу, – согласился Джер, запустив пятерню в длинные темные волосы, схожие оттенком с материными. – Глупо это прозвучит, но меня уже давно интересует вопрос – кто я? Стоило всего лишь раз задать этот вопрос себе всерьез, и я с ужасом понял: ответа найти не могу. Отвечаю – сын вождя, но это почему-то не удовлетворяет меня. Говорю себе – я человек, но и этот ответ не внушает мне спокойствия. Кроме того, я не вижу к чему стремиться, а то, что мне внушает отец, не способно занять меня целиком. Всегда и везде преследуют эти мысли: кто я и куда мне идти? Судя по написанному в этой книге – ответы на эти вопросы знают в храме мирных воинов. Только вот я читаю ее уже в четвертый раз и не могу отыскать в ней ничего, что бы заполнило ноющую пустоту в сердце… Все больше создается впечатление, что Циарий Пабс сам многого не понял, поэтому так мудрено все закрутил…

Женщина подняла ладонь выше и нежно провела ею по голове сына, а ее лицо преисполнилось любящего сочувствия.

– Уже двадцать второй год пошел тебе. Твои сверстники вовсю участвуют в походах, делят добычу, находят себе пару. А ты отдалился от всех, словно сыч, только машешь мечом да читаешь. Умнее тебя уже, наверное, нет никого во всех племенах, а толку?

Джер поморщился на слова матери, очень здорово напоминавшие частые речи отца с разницей лишь в грубости формы.

– Прости, мам, я знаю – ты не любишь об этом говорить, но… – осторожно ответил северянин, заглядывая в материнские глаза. – Но ты попала сюда не по своей воле. Отец захватил тебя во время одного из налетов на Ковисс. Поэтому я не верю, что тебе по душе тот образ жизни, какой здесь все привыкли вести. А что касается пары… Наших девушек не интересует ничего, кроме шрамов, полученных в схватках…

В этот момент Джер скривил лицо, изображая жесткий голос отца:

– …С «хилыми и коварными южанами». Да побрякушек, сорванных с ковисских женщин. Не думай, я пытался отыскать среди них ту, которая была бы мне близка. Однако не нашел никого, с кем можно хотя бы нормально поговорить…

Мать покачала головой и потянула Джера на себя, положив его голову к себе на колени. Северянин закрыл глаза. Ставшие привычными сомнения немного отступили перед чуткой теплотой материнских ладоней.

– Мудреный глупыш ты мой… – прерывисто выдохнув, печальным голосом заговорила мать. – Я не имею в виду, что твои соплеменники правильно живут и не поощряю тебя поступать точно так же, как они. Я лишь хочу донести до тебя, что они действуют, живут, дышат полной грудью. А ты все сидишь, все ищешь. Волнуюсь я за тебя, Джери, лучшие годы ведь проходят… Пора тебе хоть как-то действовать, пусть, может быть, и наломать поначалу дров.

Слегка успокоившись у матери на коленях, Джер произнес с закрытыми глазами:

– Я просто хочу, чтобы вот здесь было хорошо, – он положил себе на грудь мамину руку и замер.

В эту секунду Джер вдруг почувствовал прохладное дуновение и инстинктивно дернулся, бросая взгляд на приоткрывшийся полог.

– Пропустил охоту, чтобы на коленях у маменьки полежать? – раздался грубый голос Угвалда Черного, чей темный силуэт высветился на фоне входа в шатер, – Я все больше сомневаюсь, бабу ты родила или мужика.

Джер быстро поднял голову с колен матери и сел, почувствовав при этом едкую обиду, нанесенную жестокими словами отца.

– Все высиживаешь над книгами? – громыхнул вождь, скидывая перевязь с закрепленным на ней двуручным топором. – Надо под тебя яйца положить, хоть так толк будет.

Его мясистое красное с мороза лицо, заросшее неаккуратной щетиной, расплылось злорадной ухмылкой. Темные глаза Угвалда некоторое время посмеялись над Джером, а после обратились к его матери.

– А ты че сидишь?

Этого хватило, чтобы женщина торопливо поднялась на ноги и молча принялась помогать отцу раздеться. Джер в это время недовольно уставился на пляшущие язычки пламени, медленно закипая от злости.

Женщины племен Пограничного хребта имели немного прав по сравнению с мужчинами, а с угнанными в плен южанками дело обстояло еще хуже. Многократно эта наболевшая тема вставала раздором между вождем и его наследником. Однако ругань ни к чему не приводила, кроме отчаянных маминых просьб не пытаться защитить ее и смиренно покориться положению вещей. В ответ молодому северянину приходилось лишь угрюмо кивать и проглатывать свою злобу. Поскольку он прекрасно видел, что именно ей приходится отдуваться за его действия каждый раз, когда она остается наедине с отцом. Об этом говорили неизменно возникающие синяки на мамином теле, ее затравленный и жалкий взгляд, а также дрожащий голос. Поэтому сейчас Джер сидел и молчал ради нее, не желая больше видеть подобное…

– Как же можно додуматься до таких несправедливых законов? – хаотично метались в голове его мысли. – Почему один должен быть выше другого?

Как бы больно не было Джеру это осознавать, в племенах отродясь не пахло равенством. Мерилом твоего положения всегда являлась лишь сила. О равенстве между людьми говорилось лишь в книге Циария Пабса, которая вдруг оказалась в цепких руках Угвалда Черного, а затем молниеносно отправилась в печь. Это небрежное дейст вие со стороны отца еще раз подчеркнуло, насколько далеко пролегала жизнь от написанного в трактате о мирных воинах, который стремительно занялся пожирающим пламенем.

– Хватит тебе читать эти писульки немощных южан, – откуда-то издалека, за вибрирующей стеной подавляемого Джером возмущения, прозвучал голос деспотичного борова, который по воле нелепого случая оказался его отцом.

Молодой северянин поднял на него налитые бескрайней обидой глаза, стена вдруг рассыпалась.

– Нет, – чужими губами жестко произнес Джер, затем нервно сглотнул и, решительно взметнувшись на ноги, стал одного роста с вождем.

– Что нет? – маленькие черные глазки мужчины тут же принялись сверлить его ненавистью. – Что нет?! Отвечай!

– Ты мне не отец, – еле сдерживая себя, медленно проговорил Джер.

Прошло несколько секунд, в течение которых вождь и его наследник ожесточенно дрались взглядами. Сквозь сжатые зубы Джер повторил сдавленным голосом:

– Ты мне не отец.

Угвалда Черного затрясло словно в лихорадке, он в гневе прокричал:

– Да как ты смеешь, ублюдок!

Вслед за брошенной фразой мгновенно последовал кулак, но удар не состоялся, разбившись о твердую руку Джера. Вождь вцепился в плечи молодого северянина, надеясь побороть его, но тот стоял крепко. Краем глаза Джер увидел, как мама судорожно прикрыла руками рот, выражая побелевшим лицом крайнюю степень ужаса. Поддавшись возникшему решению, он в ярости оттолкнул отца и, взяв мать за рукав, стрелой вылетел из шатра, другой рукой прихватив по пути свой меч.

– Сынок, сынок, успокойся! Извинись перед отцом, еще ведь не поздно! – молящим голосом упрашивала мать, пока Джер упорно тащил ее за собой.

– Уже давно было поздно, – подумал Джер, направляясь к длинному навесу, где были привязаны лошади.

– Ты мне тоже не сын! – прозвучал за спиной крик того, кто так и не заслужил называть себя «папа».

Увидевшие эту сцену соплеменники замерли, побросав свои дела, и напряженно принялись наблюдать за развязкой. Джер же не обращал внимание ни на кого и ни на что, потому что впервые за долгие годы его сердце перехлестывало разыгравшейся бурей.

– Вы только посмотрите на этого неблагодарного сопляка! – где-то на периферии звучали истошные крики вождя. – Да пусть катится ко всем чертям со своей мамашей! Я еще хотел сделать его своим наследником! Да никогда не стать тебе настоящим мужиком! А эта сука никогда не родит мне нормального сына! Так что пусть оба катятся! И слышишь, ты, ублюдок немощный! Только попробуй сюда вернуться! Я убью тебя собственными руками!

Трясущимися от невероятно сильных чувств пальцами Джер торопливо отвязал лошадь, а затем вырвал тушу убитого оленя из рук подвернувшегося рядом мужчины. Тот даже не подумал спорить, осаженный диким взглядом, которым одарил его теперь уже бывший сын вождя. Джер сделал это, поскольку воспаленным умом рассудил, что килограммы свежего мяса весьма пригодятся на долгом пути.

Очень долгом пути… К себе.

– Сын! Да что ты делаешь?! – попыталась в очередной раз докричаться до него мать, которую он упрямо тащил за собой в белую пустошь одной рукой, а другой вел лошадь.

Сотни шатров с людьми, что так и остались чужими, оставались позади, впереди же раскинулась неприветливая белая пустошь.

– Тише, мама, – мягкои спокойно ответил Джер, наконец остановившись и обняв дрожащее от испуга тело матери. – Тише, моя родная, не плачь. Успокойся, так будет лучше. Просто я решил сломать наконец свои дрова…

* * *

Сомнение пусть станет первым твоим другом,
Опору не пытайся ты найти,
Сейчас окинь ты взглядом всю округу,
Остановись, замри, почувствуй изнутри…
Дыши, страх – это хорошо, это твой второй друг,
Ведь он напоминает нам о том,
Что ты живешь не в мыслях, ты – не мысль,
И ничего еще нельзя назвать концом.

Стих, написанный одним из кандидатов в мирные воины

Атана – столица Аэгории

МАКО

Широкая улица, которая являла собой позвоночник столицы Аэгории и пролегала от главного входа в город до самого Воздушного замка, только-только просыпалась. Название ей досталось столь же величественное, как и внешний облик проспекта, а именно – Линия Мира. Горожане постепенно выплывали на нее из многочисленных боковых ответвлений и вклинивались в пока еще жидкие ручейки точно таких же. Однако наблюдательный глаз без труда бы отметил, что скорость, с которой эти ручейки наливались силой, говорит о том, что уже через несколько минут здесь образуется сплошной бурлящий поток. Так происходило всегда по утрам, за исключением, пожалуй, выходных. Сегодня же была пятница, а значит от сонного спокойствия до бурной суеты оставалось совсем чуть-чуть.

Худой и высокий парень по имени Мако все это прекрасно знал, поэтому старался как можно быстрее дотолкать тележку с товаром до Главного базара. Стесняясь своего недюжинного роста, он сутулился и изредка бросал неуверенные взгляды на проходящих мимо людей, большую часть времениупираясь глазами в содержимое тележки. В ней не лежало ничего удивительного – всего лишь различные кожаные изделия, начиная от женских перчаток и заканчивая мужскими сапогами. Все эти вещи Мако знал уже наизусть, но все же смотреть на них приходилось. Поскольку каждый раз, когда его взгляд надолго отрывался от тележки, сзади звучал недовольный голос:

– Давай живее, слизняк худосочный, к вечеру так не дойдем.

Мако недовольно поморщился, коротко взглянув в сторону хозяина товара, однако проявить свое возмущение словесно побоялся.

– Ишь, еще глазья свои таращит, – громко свалилась на юношу очередная порция брани со стороны низкорослого тучного мужчины, противного как на взгляд, так и на голос. – Нанял тебя, недоноска, значит благодарен будь и топай давай. Поживее топай!

Мако топал, поскольку другого выбора у него в запасе не имелось. Из атанской Военной академии юношу с позором выгнали три месяца назад, и в этом не было ничего удивительного. Лишь каждому пятому среди множества молодых курсантов позволяли выучиться на младшего офицера аэгорской армии. Остальные ребята жестко отсеивались в ходе подготовки. На изнурительных тренировках и отработках тактических маневров, которыми нещадно потчевали юных кандидатов инструкторы, мгновенно становилось ясно – из кого будет толк, а кто не заслуживает дальнейшего внимания.

Требовалось проявить лидерские качества, физическую выносливость, храбрость в спаррингах и тактическое видение, быстро ориентируясь на поле и выдавая четкие команды. Мако хватило всего лишь трех недель обучения, чтобы оказаться в кабинете главы Военной академии. Здесь полковник запаса по имени Гиммер донельзя прямой и грубой речью объяснил, что все вышеперечисленное у него напрочь отсутствует. Уже через пять минут после этого короткого и печального вердикта юноша оказался на улице, лишенный формы курсанта, денег к существованию, но имеющий за плечами целый мешок разбитых надежд.

У самого паренька насчет своей неудачи имелось совсем иное мнение, чем у пожилого полковника. Он понимал, что просто-напросто испугался проявить свои качества под давлением обстоятельств, причем испугался непростительным в собственных глазах образом. Последующие за отчислением три месяца Мако всеми силами старался не думать, как сильно он облажался. Однако получалось это у него настолько же хорошо, насколько блестящей состоялась его воинская карьера…

Впрочем, был еще вариант записаться в ряды пехотинцев регулярной армии Аэгории, а там постараться дослужиться сначала до десятника, а потом до сотника. Для того, кто с самого детства мечтал стать военным, идея должна была показаться заманчивой, но Мако нашел сразу две причины от нее отказаться. Во-первых, этих ребят, как ходили слухи, незамедлительно отправляли в самое пекло, едва возникал конфликт. Контракт подписывался на десять лет, и отвертеться от службы мог только погибший на поле боя. Выживали к окончанию этого срока, опять же по слухам, пятьсот-шестьсот человек из двухтысячного корпуса. Иными словами – неутешительная перспектива на долгое время лишиться свободы при большой вероятности потерять жизнь в погоне за крайне сомнительной возможностью получить офицерское звание. Мако рассудил по этому поводу, что палач во время казни чаще промахивается, чем из пехотинца таким образом выходит лейтенант. Тем более из такого пехотинца, каким бы стал он. В этом, кстати, состояла вторая причина – гораздо более незатейливая по своей сути, нежели первая. После провала в академии Мако перестал верить не только в детскую мечту, но и в себя. Его до глубины ужаленное провалом сердце теперь болезненно воспринимало все, что хоть отдаленно было связано с военной тематикой.

Возвратиться в объятия родного провинциального городка под названием Ирута он не мог при всем желании, так как не хватало денег на дорогу. Мигель – так звали хозяина кожевенной лавочки – оказался редким скупердяем, и выплачиваемого им еле-еле доставало на пропитание. Однако это было не самое главное – как такового практически не имелось самого желания вернуться. Мако даже представить себе не мог, как он посмотрит в мамины глаза. Ведь пошли псу под хвост все те мечты, которые юноша с самого раннего возраста разделял вместе с ней. Причем не только мечты, но и немалые деньги, что мама старательно копила на его обучение в академии. Винить в этом можно было только себя, больше просто некого.

Поэтому Мако и устроился на эту крайне неблагодарную работу в помощники к Мигелю, торговцу кожами и различными изделиями из них. Естественно, юноша постоянно крутил в голове мысли подыскать работу получше. Вот только покинуть кожевенную лавку в надежде найти более высокооплачиваемое и приятное занятие, в наше время означало риск. Рисковать же, когда внутри процветает неверие в собственные силы, было неподъемной задачей для Мако в его теперешнем состоянии.

Таким вот унылым образом все последние три месяца юноша болтался в этом мире, словно листик, оторванный от родного дерева собственных надежд и гонимый всеми ветрами. Он уже боялся заглядывать наперед, но все-таки надеялся на то, что какой-либо непредсказуемый случай изменит его положение к лучшему.

Тем временем впереди показался Главный базар – место, где можно было приобрести практически любой товар и где пекарь легко уживался по соседству с кузнецом. В этот ранний час людей здесь еще было немного. Рынок потихоньку оживал, будто огромное и неповоротливое чудовище, пока еще сонное, но готовое вот-вот проявить всю свою мощь.

Мако подкатил тележку к прилавку и принялся торопливо раскладывать товар. Мигель стоял рядом, лениво почесывая объемный живот, и придирчивым взглядом сопровождал каждое действие юноши, что ухудшило и без того не особо легкое душевное состояние.

– Ну пошевелись ты уже быстрее, тетеря сонная, – поковыряв пальцем в носу, подогнал Мако толстяк. – Клиентов полный базар, а лавка еще не готова.

Мигель даже не замечал, насколько противным следовал манерам, зато это замечал юноша, только вот никуда деться от них не мог.

– Одни убытки от тебя, – не унимался торгаш, каждым своим словом всаживая ржавый штырь в и без того уязвленную гордость юноши.

Где-то внутри Мако страстно захотелось убить его, но он снова не дал злобе прорваться, поскольку помнил, что так он останется без средств к существованию. Закончив раскладывать товары по своим местам на длинном деревянном столе, юноша услышал неизменную речь, которая начинала каждый его рабочий день:

– Давай торгуй и улыбайся, улыбайся, а то ничего не продашь. И не вздумай скидывать, подходят – называй завышенную цену. Если мнутся – молчи. Только когда соберутся уходить, тогда уж скинь до настоящей стоимости, понял?

– Понял, – равнодушно ответил Мако, разглядывая собственные потертые ботинки, которые выглядели как насмешка по сравнению с той обувью, что стояла на прилавке.

– Пойду, пожалуй, позавтракаю, а то устал уже от твоей неблагодарной рожи, – проворчал Мигель и поплелся в сторону кабака устраивать себе уже второй прием пищи за это утро.

– Вот же урод, – подумал Мако, наблюдая, как жирная туша торговца неспешно уплывает от прилавка.

В этот момент юноша ощутил, чтожизнь его даже не катится под откос, а уже лежит на мягком илистом дне унизительного прозябания. Где-то сверху над ним пели птицы, жили радостные люди, у которых все было хорошо. Он же сидел во тьме, на дне пропасти его личного краха и понятия не имел, как оттуда выбраться. По этому поводу Мако видел возможным лишь гонять бесчисленное количество тревожных мыслей, чем юноша тут же и занялся, воспользовавшись отсутствием Мигеля.

– Да как же так вышло?… Как же так получилось, что я стою за этим прилавком и чувствую себя ничтожеством?… Хотя должен учиться, должен стать офицером. Что же теперь с этим делать?

Внутри него словно ползал удушающий спрут, состоящий из липких и тягучих рассуждений и отравляющий все, к чему прикасались его щупальца. Весь окружающий мир, что раскинулся в непосредственной близости, казался юноше пугающим, безрадостным и убивающим любые надежды на лучшее.

Не видел Мако радостные лица детей, которые умудрялись в любой ситуации найти повод для веселья и демонстрировали это буквально в нескольких метрах от него. Не чувствовал он прикосновения легкого ветерка, который дул со стороны реки Палмы и нес на своих крыльях нежную живительную прохладу. Не радовался юноша заботливой мягкости утреннего солнца, а видел только, что уже скоро оно станет гораздо менее терпимым. Тягостные думы, медленно волокущиеся в сознании юноши, облачали все вокруг в мрачные фоновые декорации. Эти декорации больше мешали ему, чем помогали в решении главного вопроса, стоявшего в голове Мако на переднем плане: как покинуть мутную трясину неудач, где он окончательно умудрился завязнуть?

Однако, несмотря на то что юноша не сдвигался в своих безрадостных поисках ни на сантиметр, жизнь на него внимания не обращала и начала постепенно разгоняться. Клиенты подходили один за другим, и волей-неволей приходилось общаться с ними, отвлекаясь от личных забот. Торговцы с соседних прилавков тоже норовили заговорить с Мако во время возникающих пауз между продажами, чем немного бесили юношу. Поскольку у него ни малейшего желания беседовать с ними не было. Периодически, словно темная туча, заявлялся Мигель, очерняя и без того пасмурное настроение, но, к облегчению, всегда быстро уходил. Торчать на солнцепеке и вдыхать пыльный воздух предоставлялось исключительно Мако, как и, впрочем, выполнять абсолютно всю работу. Хотя юноша был этому толькорад, лишь бы поменьше видеть хозяина лавки.

К вечеру количество людей все возрастало. Они спешили накупить еды и разных необходимых в хозяйстве мелочей. Суета множилась от минуты к минуте, шум усиливался. Громадное чудовище, каким виделся юноше Главный базар, наконец проявило себя во всей своей мощи. Прилавок Мако, как и остальные, уподобился сейчас плавучей пристани посреди ревущего моря многоголосой неразберихи. Сам юноша тоже оживился, но не из-за людских потоков, а сугубо по личной причине. Просто посреди темного царства, какое представляла сейчас душа Мако, все же нашлось место одному маленькому пятну света, и оно вот-вот должно было разгореться.

Юноша быстро сверился с огромными часами, что украшали одно из располагавшихся рядом с базарной площадью зданий, а затем устремил взгляд в уже привычном направлении. Стараясь не отвлекаться на людской гомон, он пристально вглядывался в определенный переулок, откуда с минуты на минуту должна была появиться определенная особа. Если говорить точно – молодая и невероятно красивая девушка, студентка Атанского университета высших наук, который находился прямо напротив Военной академии. Мако заметил ее еще будучи курсантом, но стеснялся подойти, подыскивая подходящий случай. Не то чтобы их не было, удобные моменты возникали не раз, когда их пути пересекались на площади между учебными заведениями. Однако он откладывал знакомство, находя ситуацию недостаточно соответствующей его ожиданиям. По правде же Мако было страшновато заговорить с этой девушкой, и все, на что его хватало, – это украдкой следовать за ней до самого ее дома. При этом он всегда двигался так, чтобы ни она, ни ее отец, неизменно провожающий свою дочь с учебы, этого не видели.

Ирэн – так звали девушку, которую томительно выискивал сейчас Мако, ожидающими глазами всматриваясь в пробелы между снующими взад-вперед силуэтами прохожих. Она на самом деле была очень красива, даже чересчур, учитывая несложившийся вкус юноши. Высокая, стройная, казалось, эта девушка парит над всеми остальными, лишь слегка пробуя окружающих большими выразительными глазами, но никого не вкушая подолгу. Ее длинные натурально-светлые волосы чаще всего свободно развевались по плечам, словно выражая протест установленным в университете требованиям к внешнему виду. К этому добавим соблазнительную подтянутую фигуру, редко присущую впечатляющего роста девушкам, которым обычно достается болезненная худоба. Завершало манящий образ привлекательное лицо, где гармонично нашли себе место полные губы, вызывающие аппетит, и слегка вздернутый носик, что разбавлял общеевпечатлению оттенкомдетской нежности. Все вышеперечисленное для Мако не раз становилось поводом помечтать, и отказать себе он в этом не мог. Юноша притягивал к себе мысли об этой девушке перед сном, на теоретических занятиях, шагая в строю, ну а после отчисления – во время скучных будней за торговым прилавком.

В своем текущем положении он мог лицезреть Ирэн только утром, когда она шла мимо его прилавка на учебу, и вечером, когда она возвращалась домой. Каждый раз компанию ей составлял довольно неприятный мужчина, о котором уже говорилось выше и который, очевидно, являлся ее отцом. Еще можно сказать, что Ирэн это мало нравилось – о чем говорил взгляд девушки, весьма редко прикасающийся к мужчине.

Ее имя Мако узнал еще во время короткого обучения в академии. Сделать это труда не составило, поскольку оно было на слуху среди многих молодых людей, так же увлеченных ею. Кроме того, юноше удалось выяснить еще одну волнительную для него тонкость, и эта тонкость немало удивила его. Странно, но девушку не связывали абсолютно никакие узы ни с кем из представителей мужского пола, и даже несерьезные отношения каким-то волшебным образом обошли ее стороной. Ухажеров у такой красавицы просто не могло не быть, а значит дело, скорее всего, было в отце. Судя по всему, этот человек не без задней мысли встречал свое чадо в конце каждого дня и ревностно охранял его от всевозможных притязаний. О нем Мако не удалось достать насколько-нибудь верной информации, но, кажется, он был удачливым купцом. Правда, не настолько удачливым, чтобы проживать на левом берегу, где располагалась вся местная знать. Все же дом этой семьи стоял прямо на набережной, а это говорило о весьма неплохом ходе финансовых дел. Иначе и быть не могло, так как особняки возле длинного моста через широкое русло Палмы принадлежали лишь тем, кто до высшего должностного положения не дотянул совсем немного.

Стоит слегка коснуться вышеупомянутого моста, чтобы иметь чуть более широкое представление о, несомненно, величественной столице Аэгории, где Мако довелось находиться. Просто так пересечь это грандиозное творение рук человеческих было невозможно без небольшой пошлины, призванной оградить богачей от повышенного наплыва докучливых бедняков в благостное спокойствие их шикарных кварталов. Раньше Мако часто имел честь бывать на левом берегу, поскольку курсанты Военной академии могли беспрепятственно проходить через шлагбаум. Однако среди архитектурного великолепия улиц, среди свежей зелени парков, украшенных мраморными статуями, и среди гуляющих по ним важных господ он чувствовал себя совсем не в своей тарелке. Слишком огромный диссонанс возникал между видом роскошного бытия и рассуждениями Мако о бытие собственном. Юноша рассуждал здраво, и голос рассудка неизменно приводил его к тому, что так жить ему не удастся никогда – на офицерское жалованье не купить даже малый уголок подобного великолепия. Впрочем, теперь об этом можно было уже не переживать – жизнь очень скоро избавила Мако от путешествий на левый берег, равно как и от желанного достатка офицера средней руки. В последние три месяца он в принципе не мог позволить себе платить пошлины, если хотел сберечь свои мизерные накопления. На всякий случай Мако прикапливал, довольствуясь самой скудной пищей, а вот ради чего откладывал лишнюю монету, пока не мог ответить себе сам.

Тем временем определенная особа наконец появилась из недр определенного переулка, быстро вышагивая на своих длинных ногах и не обращая никакого внимания на идущего позади отца. Тот же семенил следом, слегка проигрывая дочери в росте, и мерил недоб рым взглядом каждого молодца, посмевшего обратить взор на летящую впереди красавицу. Очевидно, он здорово ее допек, потому как девушка, словно метеор, пролетела мимо прилавка Мако с рассерженным выражением на лице, которому куда больше подошла бы улыбка. Юноша проводил свое единственное светлое пятно печальными глазами, за что был тут же награжден сердитым взглядом ее папаши, ударившим из-под хмурых бровей.

– Какая удивительно большая пропасть раскинулась между ними, – грустно подумал Мако, облокачиваясь на прилавок и наблюдая, как парочка растворяется в толпе людей. – Она – грациозное небесное создание и он – согнутый, иссохший торгаш с бегающими маленькими глазками. Видимо, львиную долю девушка взяла от матери.

– Вот и окончен на сегодня праздник, – дополнил про себя Мако и мрачноватой усмешкой окрасил свое унылое заключение. – О чем ты мечтаешь, неудачник? Может, хватит уже себя мучить? Посмотри – где ты и где она?

Юноша тяжело вздохнул, подкатил к прилавку тележку и принялся собирать товар. Появился Мигель, бесцеремонно забрал выручку за день и по своему обыкновению прицепился к Мако из-за плохой прибыли. Хотя торговля в этот день шла как никогда бойко. Уже толкая тележку обратно к дому хозяина кожевенной лавки, юноша вдруг вспомнил, что завтра суббота, а значит университет не работает. То есть Ирэн он не увидитдва дня. Последнее пятно света, слабо мерцающее в густеющих тенях, безмолвно погасло… Захотелось плакать…

* * *

Только когда рассечешь ты последнюю нить рабской зависимости, что связывает твое внутреннее состоя ние с окружающими тебя проявлениями, только тогда ты познаешь неиссякаемый источник истины, несгорае мую волю к жизни и неудержимым станет твое сердце, ибо не останется ярлыков, тебя сдерживающих…

Выдержка из Кодекса мирных воинов

Столица Аэгории – Атана

ФЕАНОР

В процветающей Атане имелось немного действительно бедных кварталов, но они все же были, как и в любом городе Двуземья. Расположенные исключительно на окраине правобережной части города, эти червоточины в основном представляли из себя пустынные, заброшенные улочки, откуда переехали практически все жильцы. Однако не всем улыбнулась удача перебраться в более благополучный район, о чем говорили практически затухшие, но все еще ощутимые признаки жизни в подобных захолустьях. Как раз об одном из таких неприглядных местечек, где не желала сдаваться умирающая кузница, а точнее содержащие ее люди – взрослый сын и пожилой отец, и пойдет сейчас речь.

Посреди пустыря, заваленного кучами мусора по краям, гулко разлетаясь мерными ударами, звучал металлический молот. Его держала вымазанная в саже жилистая рука, принадлежащая молодому человеку по имени Феанор. Зажав щипцами раскаленную заготовку, уже напоминающую по своей форме подкову, юноша переворачивал ее то так, то эдак, обхаживая молотом под разными углами и оживляя тихий закуток ритмичными звуками соударения металла о металл.

Сюда немногие заходили после перестройки соседней улицы, и некогдаоживленный, хоть и не особо благополучный квартал окончательно превратился в забытый всеми богами тупик. Само собой, дела в кузнице шли хуже некуда. Отцу Феанора, раньше мастерившему неплохого качества доспехи и оружие, теперь приходилось заниматься исключительно гвоздями да подковами. Еще в меню изредка появлялись скобы для бочек – на большее проживающие по соседству бедняки были просто не способны, а приезжие крайне редко посещали этот загнивший пустырь. Так и перебивались старый кузнец и его сын Феанор, еле сводя концы с концами.

Жена кузнеца покинула их семью сразу после вышеупомянутой перестройки, увидев бесперспективное будущее своего мужа. Феанору тогда исполнилось только тринадцать, и принять такой поворот вещей мальчику было тяжело, но все же пришлось – ради отца. Наблюдая, как тяжело родитель переживает навалившиеся на него обстоятельства, юный Феанор попросил отца обучить его всем тонкос тям кузнечного мастерства. Он не собирался сдаваться и во время постижения науки работы с металлом как мог убеждал своего отца в том, что все еще обязательно повернется к лучшему. Феанор не отчаивался, потому как его жизнь только начиналась и сильны были мечты в сердце молодого человека о славных деньках, за которые сын кузнеца решил бороться.

– Нужно просто доделать эту подкову и отнести заказчику, – думал Феанор, старательно доводя изделие до ума. – Получим деньги – и уже станет чуточку лучше…

Стоит упомянуть, что ему безгранично нравилось обрабатывать металл – раскалять его до податливого состояния, а затем придавать необходимую форму. В этом занятии Феанор отыскал неиссякаемой глубины утешение и вернейшее лекарство от уныния.

– Жаль только – нет заказов покрупнее, – продолжал размышлять юноша. – Вот пару бы мечей и какой-никакой панцирь, тогда несчастливая полоса точно бы закончилась. Отец бы снова загорелся.

Дверь, ведущая в утлый домишко из потрескавшегося кирпича, отворилась, на пороге возник отец и застыл, наблюдая за работой Феанора. Сын кузнеца тем временем подцепил клещами уже готовую подкову и бросил в ведро воды. Раскаленная сталь зашипела, в воздух взметнулось паровое облачко и тут же растворилось. Феанор поднял взгляд и увидел направленную в его сторону улыбку отца, подернутую уже привычной тенью грусти, ставшей неотъемлемой с тех пор, как мама покинула их дом.

– Привет, пап! – весело сказал юноша, вытаскивая из воды результат своего утреннего труда. – Решил немного поработать, и вот – четвертая уже готова.

Отец удивленно покачал головой и, быстрыми шагами приблизившись к нему, ответил:

– Красавец! Ну-ка, дай посмотреть…

Он взял из рук Феанора подкову и со знанием дела повертел ее в мозолистых ладонях, пристально изучая. Удовлетворенно покачав головой и выразив приятное изумление на своем лице, пожилой кузнец произнес:

– Растешь, Норик, растешь, что еще могу сказать…

Затем подкова заняла свое место у избитого ржавчиной основания наковальни, где уже лежали трое ее близнецов.

– Ты хоть ел с утра? – заботливо спросил отец.

– Нет, тихо вышел – не хотел тебя будить, – непринужденно пожал плечами Феанор.

– Ну я все равно проснулся от долбежки, которую ты тут устроил ни свет ни заря, – улыбнулся кузнец и подмигнул сыну. – Специально делал вид, что сплю, чтобы не помогать тебе. Быстро же ты управился с последней.

– Я придумал, как значительно ускорить процесс, – задорно проговорил Феанор, предплечьем отирая пот со лба, отчего по его лицу протянулась внушительная полоска сажи.

– Давай умойся и пойдем поедим, – хлопнул его по плечу отец и, направившись к дому, добавил: – Как раз за завтраком поделишься своей новой методикой. Башковитый ты все-таки у меня, не в первый раз удивляешь… Жаль только, талант твой пропадает в этой дыре…

– Ничего, пап, у нас с тобой все еще впереди, – заметил Феанор, своей бодростью перекрывая тяжелый вздох отца.

Пожилой кузнец прикоснулся к дверной ручке, но потянуть ее на себя ему помешал хрипловатый голос, внезапно раздавшийся совсем близко и заставивший обоих дернуться от неожиданности.

– День добрый, господа, я так полагаю, вы кузнецы? – обратился к ним непонятно откуда взявшийся мужчина, стоящий всего в нескольких шагах от побитой временем наковальни и измеряющий ее критическим взглядом. – Простите, не хотел напугать. Просто проходил мимо и услышал звук ударов по железу.

Обернувшись на голос, Феанор замер в настолько же сильных, насколько и смешанных чувствах. А сильны они были весьма. С одной стороны – юношу крепко испугало лицо беззвучно возникшего незнакомца, жестоко изуродованное тремя глубокими полосами шрамов. Они брали начало ото лба и, пересекая по диагонали брови, нос и губы мужчины, спускались до самой нижней челюсти, придавая его облику более чем зловещий вид. С другой же стороны – Феанора не могло не восхитить его боевое облачение. От шеи идо самых сапог тело незнакомца укрывал прекрасно подогнанный доспех из плотной черной кожи, обильно сдобренный тонкими стальными пластинами, расположенными весьма изящным образом. Однако знающим взглядом Феанор сразу же определил, что сталь заняла свое место не только ради красоты и по воле умелой руки кузнеца защитила все важные внутренние органы на теле мужчины.

Поймав себя на том, что бесцеремонно рассматривает доспех уже непростительно долгое время, сын кузнеца поднял глаза к лицу незнакомца, но тут же отвел. Слишком уж страшный вид оно имело, чтобы можно было изучать его столь же пристально, как и принадлежащую посетителю боевую экипировку. Лицо тем временем растянулось в подобие приветливой улыбки, отчего превратилось в еще более жуткую маску.

– Знаю, не красавец, – добродушно усмехнулся мужчина, поймав короткий и робкий взгляд Феанора.

– Простите, – парень мгновенно опустил голову, почувствовав себя крайне неловко.

– Ничего, я привык, – спокойно сказал мужчина по отношению к Феанору, а затем перебросил взгляд на его отца. – Так вы, господа, кузнецы, как я вижу. Надеюсь, у вас есть свободное время? Поскольку мне крайне необходима ваша помощь. Самого меня залатали с неделю назад, а вот для моего доспеха целитель все никак не находится. Точнее – не находился, пока звук вашей кузницы не нашел меня сам. Тварь, на которую я охотился в этих местах, оказалась чуть быстрее, чем моя реакция.

Закончив говорить, незнакомец повернулся и явил глазам свою спину, где прямо под лопаткой в доспехе зияла широкая дыра, несомненно, оставленная чьими-то когтями. Под ней на честном слове висел лоскут черной кожи, а также отошли в сторону две пластины, позволяя разглядеть густо вымазанный в засохшей крови кусок белой рубашки.

Внимательно бросившись изучать повреждения, Феанор нахмурил лоб и произнес:

– Медведь что ли на вас напал? Или кто еще мог такое?…

В эту секунду сына кузнеца прострелило внезапное осознание, под натиском которого мгновенно обрели свое место в общей картине необычный черный доспех, характер демонстрируемого ранения и жуткие шрамы на лице.

– Обалдеть! – взволнованно воскликнул Феанор. – Да вы же мирный воин, чтоб мне!..

Пожилой кузнец укоризненно посмотрел на своего сына, но тот не обратил на это никакого внимания, захлестнутый целой бурей эмоций.

– Впервые вижу мирного воина, а ведь я столько слышал о вас в детстве! – оживленно продолжал Феанор, едва не подскакивая на своих двоих. – Разве вы еще есть?! Хотя, конечно, есть, что я говорю? Вы же тут стоите! Слушайте, а покажите клинок? Я слышал, что с мечом мирянина не сравнится ни один другой!..

Ни капли не смутившись, мужчина разглядывал Феанора до того самого момента, пока тот не оборвал свою пылкую речь, а потом медленно и необычайно спокойно произнес:

– Интересный у тебя малый, – на изуродованном лице мирянина снова заиграла загадочная улыбка, обращенная на этот раз к отцу паренька.

– Вы простите его, сударь, – примирительным тоном вмешался в диалог пожилой кузнец. – Очень уж он у меня любознательный.

– Вижу, – слегка кивнул мужчина, возвращая взгляд к Феанору. – Вижу…

Сын кузнеца невольно поежился, ощущая, как по телу пробежал рой мурашек. Глубокие карие глаза мирного воина словно намертво вцепились в него, не оставляя шанса отвести собственный взор. Было в них нечто таинственное, нечто непостижимое обычными словами, но в то же время явно ощущаемое кожей. Ни одни глаза, из виденных Феанором прежде, не вызывали у него настолько сильного и неуютного чувства. Чувства, будто тебя видят насквозь.

– Ну так что, возьметесь? – наконец разорвал повисшую паузу мужчина, отрываясь от Феанора.

– Конечно, возьмемся, – с готовностью в голосе тут же ответил отец. – Давай, Норик, подготовь все! Как ты и хотел – нас с тобой ждет настоящая работа.

Феанор выкинул из головы странные мысли и пошел растапливать горн, пока его отец скрылся за дверью в дом, отправившись искать нужные для работы инструменты. Мирный воин между тем присел на стоящий неподалеку от наковальни ящик и принялся наблюдать за методичными действиями юноши.

– Сколько тебе лет? – словно невзначай спросил мужчина, облокотившись на колени.

– Двадцать исполнилось зимой, – коротко посмотрев на него, ответил Феанор, подбрасывая дрова в печь.

Мирянин задумчиво промычал, утвердительно покачав головой, и огляделся вокруг.

– Неважное место для кузницы… – расслабленным голосом заметил он. – Готов поспорить – дела идут со скрипом.

– Есть немного, – подтвердил парень, вновь покосившись на мирного воина.

Сыну кузнеца не верилось, хоть убей, что в нескольких метрах от него, на знакомом до последнего гвоздика ящике, сидит представитель древнего ордена. Причем только недавно одолевший опасную тварь, о которой Феанор слышал лишь будучи ребенком из рассказов других детей, а также отживших свое стариков. Больше теникуды не интересовали никого, да и само это слово уже успело практически стереться из памяти современного общества, утратив некогда пугаю щее значение. Однако было то, что было. Вопреки всем слухам об исчезновении ордена рядом с ним неподвижно сидел на ящике настоящий мирянин в легендарном черном доспехе.

– Ну и денек… – пробубнил себе под нос Феанор, укладывая последнее полено в печь и закрывая заслонку.

– Поможешь снять доспех? – обратился к нему мужчина, поднимаясь на ноги. – Боюсь, самому сложно будет – рана на спине еще свежая, с трудом пока двигаюсь.

– Без проблем, – ответил Феанор и, пристроившись сбоку от мирянина, принялся одну за другой расстегивать тугие застежки, молчаливо восхищаясь боевым облачением высшего класса.

Спустя минуту корпус мужчины был свободен от доспеха. Поморщившись, мирный воин стянул заодно и прилипшую к его коже белую рубашку, с треском отдирая струпья запекшейся крови. Феанор невольно вздрогнул, увидев длинную и довольно глубокую рану. Заметив реакцию юноши, мирянин спокойно сказал:

– Не обращай внимания, жить буду. Если бы ты видел моего противника, то понял бы – насколько эта царапина несущественна. Как тебя зовут, парень?

– Феанор, – ответил юноша, все еще пребывающий под тягостным впечатлением от «несущественной царапины», которая имела не менее двадцати сантиметров в длину и едва ли не доходила по глубине до ребер.

– Очень приятно, Феанор, меня зовут Батас.

Представившись, мирный воин снова вернулся к ящику, а Феанор положил доспех на верстак и принялся изучать повреждения, раздумывая, как можно эффективно все поправить.

– Разбираешься в доспехах и оружии, как я погляжу? – поинтересовался Батас, подставив лицо греющим солнечным лучам и благостно прищурившись.

– Есть немного, – улыбнулся Феанор, пробуя на ощупь одну из погнутых пластин.

В этот момент появился отец, позвякивая небольшим ящиком в руках, в который, очевидно, он собрал сразу все инструменты, имеющиеся у них в наличии. Поставив ящик на верстак рядом с доспехом, пожилой кузнец извлек маленькие клещи и пару небольших молотков, предназначенных для выправления вмятин, острые кусачки для резки пластин, специальную проволоку для их последующего соединения и тому подобные вещи. Подмигнув сыну, отец еще раз быстро нырнул за дверь и тут же вернулся, держа в руках ломоть черного хлеба и кружку воды, которые отдал Феанору.

– Перекуси по-скорому, а я пока начну, – торопливо проговорил кузнец серьезным тоном, расправляя перед собой доспех и, судя по озабоченному виду, оценивая предстоящую работу.

Застыв с кружкой и хлебом, Феанор невольно умилился этой картине. Поскольку не наблюдал отца столь собранным с самого детства, а именно с тех времен, когда его руки занимались более важными вещами, чем бочарные скобы да подковы.

– Вот же легкий он, да, пап? – весело прострекотал юноша, откусывая большой кусок и сверкая повеселевшими глазами. – Пьям неесомый.

– Прожуй сначала, – не глядя на него, усмехнулся отец. – Ну и манеры…

– Жуу-жуу, – паренек проглотил хлеб и с жаром заговорил: – Жую я, просто не терпится помочь. Самому интересно – как у нас все получится.

– Неплохо было бы, если бы получилось, – хохотнул сзади мирный воин, лениво потягиваясь на ящике.

– Да вы не слушайте его, он иногда заговаривается, – нервно улыбнувшись, отмахнулся пожилой кузнец, а потом, понизив тон, добавил уже шепотом: – Получится, обязательно должно получиться…

В этот миг Феанор вдруг вспомнил, что папа стал значительно хуже видеть в последнее время. Его руки то брали клещи, то возвращали их обратно на верстак, чтобы взять молот, однако не решались приступить к работе. Постояв еще несколько секунд и окончательно убедившись, юноша вынес внутри себя весьма неутешительный вердикт – отец сильно волнуется и не может толком сориентироваться. Это было немудрено, учитывая, насколько необычное лежало перед ним изделие, а также долгое отсутствие серьезных заказов.

Не в силах больше видеть папины мучения, Феанор мигом проглотил последний кусок, запил водой и, утерев рот тыльнойстороной руки, подскочил к отцу.

– Так, ну что тут у нас? – тихо спросил парень, стремительно ощупывая глазами разодранную черную кожу и искривленную мощным ударом сталь.

– Да вот думаю как сделать… – негромко ответил отец, проведя подрагивающей ладонью по небритой щеке.

– Пап, дай мне, – прошептал сын, кинув мимолетный взор на мирного воина, который минуту назад достал из небольшой поясной сумки курительную трубку и сейчас умиротворенно попыхивал табак.

Несмотря на спокойный внешний облик мужчины, одна деталь выбивалась из общего фона – его глаза. Словно два зависших в тумане фонаря, они монотонно прорезали облачка табачного дыма и неотрывно следили за каждым движением Феанора. Такое невозможно не чувствовать – будто всякий твой вдох и выдох, тонкая игра эмоций, даже любой мельчайший твой шелест – все это просвечивается насквозь и поддается жесточайшей проверке. Эти глаза были неумолимо сильны и, казалось, не оставляли права на ошибку. Чего нельзя было сказать о речах мирного воина, которые вроде бы не несли в себе потайного смысла.

– Папа, прошу – дай, – выдохнув, тихонько повторил Феанор. – Я знаю что делать. Я справлюсь.

Сохраняя напряженное молчание, отец уступил место сыну, при этом судорожно почесав щеку.

– Та-ак, ну посмотрим, что тут у нас… – задумчиво сказал сам себе Феанор, подцепив клещами одну из помятых пластин.

Сложно описать выражение, возникшее на лице пожилого кузнеца, когда его сын вдруг резко дернул рукой, окончательно отрывая стальной прямоугольник от доспеха.

– Ты что делаешь? – погибшим голосом выдавил из себя отец, бледнея на глазах.

– Не переживай, пап, я уже все понял. Нужно освободить обе пластины – так будет легче выровнять их. Потом раскрыть вот эти пазы, пришить обратно кожу, вот так, и заново все закрепить, усилив новыми болтами.

Феанор говорил негромко, но очень оживленно. В юноше струилось столь сильное воодушевление, что его хватило, чтобы погасить ужас отца.

– А ведь и правда, как я сразу не сообразил, – признал пожилой кузнец, заметно успокоившись и наблюдая за решительными действиями сына.

– Ты выкрути вот эти болты и разожми эту застежку, а я пока поработаю молотом, – увлеченно вел свою линию Феанор, всецело погрузившись в работу.

Отец же окончательно обрел почву под ногами и принялся без лишних раздумий следовать указаниям сына. Спустя примерно полтора часа кропотливой возни все было готово, а доспехи выглядели так, словно только что впервые появились на свет. Слегка подтолкнув локтем своего отца и вложив в его руки результат совместной работы, Феанор на ухо сказал ему:

– Иди, пап, отдай мирянину доспех.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.