Григорий Борзенко
КАРТА КАПИТАНА БЕРЛИ
Часть 1

Хотите найти пиратский клад?

Все мы родам из детства. Воспоминания детства самые добрые, самые теплые, самые светлые. Кому-то запомнилась колыбельная матери, кому-то первый школьный звонок, кому-то первое увлечение, со временем переросшее в первую, пусть и трижды наивную детскую любовь. Все это было и в моей жизни. Однако из детских и юношеских воспоминаний мне наиболее запомнилось то, какое потрясающее впечатление произвели тогда на меня прочитанные книги «Остров сокровищ», «Робинзон Крузо», «Одиссея капитана Блада»… Совершенно неповторимый и романтический мир, в который я окунулся при прочтении этих романов, настолько поразил меня, что и спустя годы, став уже взрослым человеком, я так и остался «болен» этим увлечением. Все книги, что я написал, и которые, дай Бог, напишу в дальнейшем, появились на свет благодаря упомянутому, все никак не проходящему, увлечению.

Дальние плавания и необыкновенные приключения, воинственный клич, доносящийся с палубы пиратского судна и жаркая абордажная схватка. Это то, что волнует души многих романтиков. Однако при всем этом существует и нечто иное, что еще больше приводит в трепет любителей приключений и кладоискателей. Я имею в виду клады и сокровища. Не обошла эта страсть стороной и вашего покорного слугу. Сколько литературы мне пришлось перечитать в детстве и юности, чтобы выудить оттуда все, что касалось таинственных историй о сказочных сокровищах, на островах Пинос, Оук, Григан, Кокос и других. Сколько вашим покорным слугой было перелопачено земли в местах, где по рассказам матери раньше находились дома помещиков, спешно бросивших их, и бежавших прочь, от революции семнадцатого года.

Но самое удивительное заключается в том, что мне всегда нравилось не столько искать клады, сколько самому прятать их! Не один такой «клад» я закопал, будучи пацаном, на подворье родительского дома, да замуровал тайком от взрослых в стену дворовых построек, в то время, когда строители уходили на обед. Я не зря взял слово клад в кавычки, поскольку ничего сверхценного спрятать в шкатулки, выпрошенные для этой цели у матери, я тогда, естественно, не мог. Впрочем, это как сказать. Помимо моих «Обращений к потомкам» да дневников, там были и старинные дедовы пуговицы, с выгравированными гербами да годам изготовления, найденные на чердаке, XVIII века коллекция собранных мною же старинных монет, среди которых, помнится, были очень редкие.

Проходили годы, и мысль о самом настоящем, реальном кладе, приобретала все более зримые очертания. Повторюсь: мне хотелось не найти такой клад, а самому спрятать его. Было бы просто здорово, если бы мой клад начал интересовать и волновать кого-то так же, как. меня самого увлекали в юности клады островов Григан, Кокос и других. Какие страсти кипели вокруг этих кладов! Какие величайшие драмы разыгрывались при поисках этих сокровищ! Так до сих пор, кстати, и не найденных! Сколько кладоискателей, с горящими от возбуждения и азарта глазами, копались в архивах, выуживая любые сведения обо всем, что касается интересующего их вопроса, а затем лично брали в руки лопату и с трепетом в душе, замирали, когда ее лезвие натыкалось на очередной находящийся в земле камень.

Естественно, что самолично и в одночасье я не мог предложить миру клад, окутанный ореолом подобных легенд. Однако сделал все возможное, а может быть, и невозможное, чтобы моя задумка имела и неповторимую изюминку, и интригу, и, конечно же, тайну! Что это за клад, если его не окружает все, перечисленное выше?! Идея самому спрятать клад, зашифровать координаты этого места и включить его в текст одного из своих книг, родилась, возможно, у меня еще в детстве, когда я исписывал толстые общие тетради своими первыми, пусть трижды примитивными, повестями и романами «Приключения одноглазого пирата», «Приключения на суше», «Морские приключения» и так далее.

И вот теперь, в зрелом возрасте, пришло время воплотить свою мечту в реальность. В каждом из своих романов, из приключенческой серии «Пиратские клады, необитаемые острова», я зашифровал место, где может быть спрятан клад. Это не простая шифровка. Это целая история, умело вплетенная в сюжетную линию, которая и будет являться разгадкой того, где же находится обусловленное место. Сама по себе эта тайна, спрятанная в книге, должна волновать кладоискателей не меньше, нежели сам клад. Чего-чего, а опыт в подобных зашифровках у вашего покорного слуги имеется! Еще в детстве, мы, пацаны, начитавшись о похождениях Шерлока Холмса, зашифровывали друг другу послания в виде пляшущих человечков.

Признаться, в этих, зашифрованных мною местах, реального клада пока нет. Автор приглашает к сотрудничеству банки, спонсоров и других заинтересованных лиц, изъявившим желание предоставить золотые банковские слитки или средства для их приобретения, из которых и будут состоять клады для книг этой серии. Автор и издательство гарантируют им широкую рекламу, размещение их логотипов на обложках книг и другие взаимовыгодные условия.

Но, как мне кажется, если даже такая договоренность с банками или иным спонсорами не будут достигнута, все рано уже сейчас серия «Пиратские клады, необитаемые острова», на мой взгляд, является настоящим подарком, для любителей приключений, романтиков и кладоискателей. Как я любил раньше ломать голову над разгадкой всевозможных логических задачи прочих расшифровок! Хотелось бы верить, что и другие, читая мои книги, познают присущий вашему покорному слуге азарт, пытаясь разгадать тайну неуловимой зашифровки. Пусть сам клад не будет найден, но многого будет стоить и азарт для читателей, которые загорятся желанием все-таки найти в текстах книг серии «Пиратские клады, необитаемые острова», абзацы и фрагменты текста, где зашифрованы реальные места на земле, где лично бывал автор, и точно знает эти места. Они находятся в нескольких странах Европы.

Утешу самых нетерпеливых: в первых книгах серии я совсем легко зашифровал вожделенное место, чтобы у вас была возможность рано или поздно добраться – таки до цели и убедиться, что автор вас не обманул. Но в следующих книгах…

Вы знаете, я не против, чтобы мои тайны волновали многих и после меня. Я просто поражен выходкой знаменитого пирата Оливье Вассера, который во время казни, в последние мгновения своей жизни, уже с петлей на шее, с криком: «Мои сокровища достанутся тому, кто прочитает это!», бросил в толпу, собравшуюся вокруг виселицы, нарисованную им карту с замысловатыми и непонятными надписями по краям. С той поры прошло ни много, ни мало: два с половиной столетия, а ни одно поколение кладоискателей многих стран так и не могут разгадать тайну загадочной карты, которая не перестает будоражить их воображение.

Григорий Борзенко, автор серии «Пиратские клады, необитаемые острова»

ПЕРВАЯ причина, побудившая меня взяться за перо, та, что мне хотелось бы, в случае печального исхода всей этой истории, оставить хоть какие-нибудь записи, из которых люди могли бы потом узнать, что с нами произошло. Иначе как ужасом я это всё назвать не могу. Однако, еще неизвестно, чем всё закончится. Возможно, исход этой удивительной истории будет вполне благополучен, и когда-нибудь я, сидя в удобном кресле у горячего камина, у мирно потрескивающего огня, буду читать свои записи и добродушно посмеиваться над всем. Хотелось бы. Очень хотелось бы уже сейчас, когда мне столько всего довелось пережить. Но ведь страшнее всего то, что я в самом начале, и одному Господу известно, что ещё предстоит пережить.

Погода за пределами моего уютного мирка пресквернейшая: второй день океан штормит, грохот волн, разбивающихся о берег, порядком надоел, а завывание ветра, терзающего кроны деревьев, совсем уж доводит до исступления.

Здесь, внутри нашего жалкого жилища, которое мы сами же и соорудили своими руками, относительно тепло и уютно. Правда, при сильных порывах какая-то частица ветра проникает внутрь, выдувая весь наш уют. Язык пламени свечи начинает неистово прыгать, приходят в движение тени, которых так много вокруг, и в такие минуты мне становится немного страшно. Господи! Что со мной происходит? Думал ли я, отправляясь, казалось бы, в безобидное, на первый взгляд, путешествие, что придётся пережить столь ужасные приключения?

1

Старик умирал. Казалось, даже горстка свечей, вцепившаяся в далеко нероскошный, не изобилующий лишними инкрустированными безделушками подсвечник, который в эту скорбную минуту стоял у изголовья старика, проникалась драматизмом момента и обильно роняла свои восковые слёзы, вначале торопливо сбегающие вниз, затем замиравшие окончательно. Угасала жизнь и в глазах старика. Троих человек, склонившихся в этот миг над стариком, обуревали разные мысли. Лекарь, проведший последние дни довольно много времени возле умирающего, пытавшийся поставить на ноги несчастного, сейчас только осознал, что все его старания тщетны, что совсем скоро его помощь уже не понадобится, и он покинет этот дом. Пастор, живший неподалеку, зачастил в последнее время в дом соседа, резонно предвидя, что, возможно, понадобится помощь; сейчас его час настал, ибо на первый план выходят не лекаревы примочки да зелья, а его, пасторово, Божье слово. Лишь статный молодой человек лет двадцати пяти – сын несчастного – отказывался верить в реальность происходящего. Да, старик слаб, да, время отойти в мир иной рано или поздно неотвратимо настигает всех, но бесконечно любящее сыновье сердце отказывалось верить в реальность происходящего.

Все трое настолько увлеклись своими мыслями, что совершенно не обратили внимание на шум, донесшийся с парадного. А события развернулись там, нужно сказать, прелюбопытнейшие.

– Как это так?! – Возмущался только что прибывший молодой человек при шпаге, будучи крайне возбужденным и агрессивным. – Не явиться на дуэль! Неслыханная трусость!

– Да помилуйте, господин! – Старый дворецкий с пышными бакенбардами отчаянно пытался успокоить гостя. – До этого ли молодому хозяину! Старый граф умирает. Мыслимо ли такое, чтобы сын покинул в смертную минуту родного отца ради дурацкой забавы?

– Дурацкой забавы?! Да ты глуп, старик! Что может быть дороже данного слова и защиты поруганной чести? Пошел вон, дурак! Где этот трус?

Гость бесцеремонно и грубо оттолкнул дворецкого и решительным шагом направился вглубь дома.

– Помилуйте, милостивый государь… – Дворецкий попытался подняться с земли, где очутился после толчка, но ушиб оказался настолько сильным для старика, что он лишь застонал да так и остался сидеть в неловкой позе.

Гость тем временем, будучи впервые в этом доме, открыл подряд несколько дверей, поразился угнетающей пустоте комнат, чертыхнулся для разрядки пару раз, пока, наконец, не оказался в спальне старого графа.

Сделав несколько решительных шагов с твердым намерением разнести к чертям здесь все в пух и прах, он все же через мгновение замедлил свой шаг. Хоть и был гость крайне возбужден, но ум его был ясен и не мешал ему здраво рассуждать. Мгновенно оценив ситуацию, он, пересилив себя, хотя и далось ему это с трудом, вполне резонно решил, что в такую минуту его крик и бахвальство будут явно неуместны, подошел ближе, стал за спинами склонившихся над умирающим в некоторой минутной нерешительности. Только минутной, ибо через мгновение он уже, пусть даже более деликатно, чем рассчитывал вначале, собирался окликнуть молодого хозяина этого дома, чтобы, вызвав его из спальни старика, высказать ему все, что намеревался, направляясь в этот дом. Но и этого мгновения хватило, чтобы произошло все так, как произошло, и чтобы вся эта история направилась именно в то русло, по какому она потечет, а то и бурно покатится дальше.

Никто из упомянутой троицы даже не обратил внимания на шум за спинами. Зато заметили, как старик открыл глаза, попытался сосредоточить свой взгляд на людях, которые над ним склонились, но из этого ничего не получилось, и он ограничился тем, что устремил свой мутный, бесцельно блуждающий взор в потолок, возвышающийся над ним своей бездонной пустотой, поскольку пламени свечей было недостаточно, чтобы осветить довольно-таки высокие своды этой некогда шикарной комнаты. Коль зрение подводит, то, по мнению старика, слух не должен спасовать.

– Сын мой, Джон, ты здесь? – Послышался слабый голос старика, хотя губы его, казалось, даже не зашевелились.

– Да, отец, я здесь. Я слушаю вас.

Старик минуту помолчал, как бы собираясь с мыслями, а затем продолжил:

– Я хочу поведать тебе страшную тайну. – Голос старика срывался. – Прости, что я не открылся раньше. Мне было стыдно… – Снова недолгая пауза, слегка переведен вздох. – Сокровища… Золото… Там много золота…

В жизни каждого человека есть миг, когда он имеет возможность максимально проявить себя. Правда, каждый в силу своей индивидуальности идет к этому по-разному. Один необычайно смел, способен на многое и добивается, собственно, многого, но идет к этому не в одночасье. Долго принимает решения, взвешивает все «за» и «против». Другой, напротив, не обладая ни силой, ни отчаянностью, да и не будучи семи пядей во лбу, добивается чего-то грандиозного в одночасье, благодаря быстрой смекалке, одному-единственному, но правильному, а главное – принятому раньше других решению.

Нечто подобное произошло сейчас и с лекарем – довольно-таки заурядной личностью, в которой, кроме алчности, наверное, и чувств-то никаких никогда не теплилось, сейчас же, видимо, дождался своего звездного часа. Не успел еще старик закончить фразу, а те, кто находился в спальне, еще не успели переварить информацию, как лекарь уже принял решение. Понятно, что в первую очередь ему захотелось убрать лишних свидетелей, а значит – и потенциальных подельщиков.

– Это прекрасно, что больному лучше! – Лекарь поспешно сделал шаг вперед и склонился над стариком. – Уверяю вас, мы поставим господина графа на ноги, поверьте моему опыту. – И сразу же повернулся к Джону. – Нужно срочно холодной воды. Прикажите подать.

Молодой хозяин окликнул дворецкого, который в последнее время был единственным слугой в доме, но, не дождавшись ответа, бросился за водой сам.

Удовлетворенный таким поворотом событий, лекарь повернулся к пастору.

– Попрошу, святой отец, покинуть комнату, чтобы не мешать мне исполнить врачебное таинство.

Пастор, у которого, в отличии от Джона, разум не был затуманен чувством горя и сыновней любви, отдавал себе отчет в том, что происходит.

– Простите, сын мой, – медленно, но твердо молвил Божий слуга, – но это вы сейчас здесь будете лишним, поскольку в смертный час – а именно он наступает вопреки вашему утверждению – несчастному будет более необходимо напутствие Всевышнего, а не ваше «врачебное таинство».

Только сейчас лекарь заметил за спиной пастора незнакомца и, раздосадованный присутствием невесть откуда появившегося конкурента, собирался уже было обратиться к тому, но в следующее мгновение ощутил, как острый кончик его шпаги коснулся лекаревой шеи.

– Если из-за твоей болтовни, вшивая твоя душонка, я пропущу хотя бы одно важное для меня слово – ты мертвец!

Прошло несколько бесконечных, как показалось Джону, минут (ведь так хотелось как можно быстрее помочь отцу), пока он, расплескивая на ходу воду, вернулся в спальню, но вместо поправляющегося на глазах отца застал его последний час.

– Не забудь… Вся тайна в конверте… Прости…

Старик слегка подался вперед всем телом и… обмяк. Жизнь покинула его.

Джон кинулся на грудь отцу, в безумном порыве припал к нему, а трое людей, приблизившись к изголовью умирающего, еще какое-то время пребывали в столбняке, как бы не имея возможности выйти из оцепенения, а затем дружно, словно по команде, медленно повернулись, будто боясь потревожить целомудрие момента расставания сына с отцом, на цыпочках, крадучись, направились к двери. Джон оглянулся им в след.

– Святой отец, вы уходите? – Голос Джона был неузнаваем. – Не произнеся молитвы над усопшим? Как же…

Пастор встрепенулся:

– Да, да, конечно. Я да… Это святое дело!

Он поспешил к телу усопшего, двое же других какое-то время в нерешительности помялись, переступая с ноги на ногу, у двери, но вскоре покинули комнату.

Человек устроен так, что горе для него даже тогда, когда оно, в принципе, ожидаемо, всегда приходит вдруг и тем трудней его пережить. Хотя и это вопрос довольно спорный. Казалось, ну что может быть для человека горше утраты самого близкого человека на этой земле? Но во все времена разные народы относились к этому довольно-таки неоднозначно. Одни были сухи и сдержанны в эмоциях, у других царили невесть кем придуманные правила, когда вполне естественная реакция человека на горе считалась едва ли не позорной для него ибо подчеркивала его слабость. Сын, принимая соболезнования по поводу смерти отца, едва ли не обязан был отвечать твердым, не выдававшим душевного волнения голосом – мол, родители должны умирать раньше своих детей. Ну да ладно, не нам здоровым и счастливым судить, уместно ли сравнивать душевную с болью физической. Мертвым не дано поведать нам о том, что чувствуешь в последний миг. Хотя вполне понятно, что миг кончины – это кульминация, апогей страданий и физических, и душевных. Не грешно и волком завыть, от сознания, что в эту минуту ты лишаешься самого дорогого, бесценного – жизни. Потому-то многим сейчас, возможно, покажется, ну, если не жестоким, то по крайней мере странным отношение к поведению человека в свой смертный час людей, современников той эпохи, о которой наш рассказ. Назовите это как хотите, но уж больно щепетильно относилась тогда знать к тому, как именно покинет этот мир представитель дворянства. Как будто ни о чем другом и поговорить нельзя было, как только о том, не издал ли несчастный перед кончиной или во время ее хотя бы легкий признак стона или что-либо подобное. Ежели такое случалось, то это считалось едва ли не вершиной дурного поведения, откровенно осуждалось, даже упоминалось об этом факте с брезгливостью. Былые заслуги как бы не в счет. Ну да Бог с ним, с обывателем: чужое не болит. Зачастую великовозрастных детин волновали не столько страдания отцов, кому они обязаны всем в этом мире – состоянием, именем, сколько вопросом: не бросит ли на его, сыночка, светлую репутацию тень отец своей неблагородной кончиной? И иногда, ежели такое случалось, сыновье сердце переполняла не столько боль невосполнимой утраты, сколько праведный гнев на нарушителя неписаных норм поведения.

Да, именно так и было в доброй старой Англии, в описываемом нами в столь же добром и богатом на романтические и исторические события семнадцатом веке. Но в нашем случае такого «перебора» не произошло. Джон чистосердечно предался безутешному горю, в то время как пастор долго и настойчиво взывал к кому-то на небе, чтобы тот непременно взял усопшего к себе, успокоил его душу, да и вообще принял на себя все заботы по благоустройству небесной, райской, одним словом – дальнейшей, пусть и загробной, но все же жизни усопшего.

Конечно же, в дальнейшем Джон поинтересовался, что говорил отец в свои последние минуты, когда сын покинул спальню. Но пастор суетливо отмахнулся – мол, бред, поток каких-то несуразных слов, что впрочем для него, пастора, не ново. Неоднократно ему приходилось слышать подобное у бесчисленного количества смертных одр, куда его приглашали с молитвой для несчастных.

Джон мысленно согласился с ним. Ведь чем можно, если не бредом, объяснить упоминание о каких-то несметных сокровищах, когда к концу жизни отец едва ли не стал бедняком. Дела и дом пришли в упадок, и вдруг – «много золота»…

Предстояла масса забот по организации похорон, потому-то и не досуг было Джону всматриваться в глаза пастора, который все это время упорно отводил взгляд в сторону, пряча его. А напрасно. Глаза у пастора горели, взгляд был возбужден, и, присмотревшись в тот миг к нему, можно было, не боясь ошибиться сказать: этот человек уверен, что стоит на грани величайшего события.

2

Джеймс Фрей еще некоторое время изучал отвлеченным взглядом верхушки куполов небольшой часовенки, расположенной на самой окраине Бристоля, понаблюдал за перемещением стаек птиц, что никак не могли успокоиться и бесконечно то садились на краешек крыши, то снова взлетали с нее, но вспомнив, зачем он здесь, поспешно устремил взгляд на дорогу, ведущую к центру города, но не увидев там ожидаемого, чертыхнулся и снова нервно зашагал взад-вперед. Грета не было уже довольно долго, и эта задержка все больше злила его. Ну, еще можно понять, когда речь идет о том мерзавце, но здесь еще друг начал испытывать терпение Фрея. Все сегодня как будто сговорились против него! Что за дикие времена! Никакого почтения к обязательствам чести, никакого уважения к терпению друга. Черт знает что! И ему, Джеймсу Фрею, продолжателю знатного рода, приходится жить в окружении всей этой мерзости. Какое-то ничтожество имеет наглость оскорбить его, а потом еще и пытается уклониться от ответа за свой поступок. И от кого это все терпит?! От какого-то бедняка, сынка никчемного, давно разорившегося графа. До они этим только имя дворянина позорят! И она, глупая, предпочла это ничтожество ему, Джеймсу Фрею! Поставила выше него этого мерзавца, да…

От нахлынувшей волны возмущения у Фрея даже потемнело в глазах. События того вечера снова встали перед ним, это происходило часто в последнее время, и не было ни конца ни края наваждению…

… Трое человек из числа огромного количества гостей, приглашенных на традиционно устраиваемый Королевской Морской Академией в Бристоле вечер, не предполагали, что он может круто изменить их дальнейшую жизнь. Собственно, гостями этих людей вряд ли уместно назвать. Они скорее были здесь хозяевами. Ведь двое из них – выпускники Академии, что говорит само за себя. Третий участник празднества, а вернее участница – Мери Ньюмен – хотя лично и не имела прямого отношения к упомянутому заведению, но факт, что она являлась единственной дочерью начальника Академии, давал ей право чувствовать себя на подобных мероприятиях, где главенствовал ее отец, самой что ни на есть своей. Да не только она так считала. Все учащиеся ждали появления в Академии этой черноволосой темноглазой, с таким очаровательным станом, привлекательной походкой, умопомрачающим взглядом (перечень можно продолжать бесконечно) красавицы больше, чем кого-либо другого. Если сказать, что все выпускники Академии были тайно или явно влюблены в нее – значит, ничего не сказать. Каждый старался оказать ей внимание, отчаянно пытался понравиться и тайно, в уголке души, надеялся на успех. А в случаях, когда предпочтение отдавалось конкуренту, отверженный воспринимал это болезненно, хоть бы избранник имел десятикратное преимущество, проигравшая сторона почти наверняка с этим не соглашалась, непременно замечала кучу недостатков в счастливчике, с добавлением, мол, как можно было? И тут же дифирамбы неисчислимой массе своих достоинств, сожаления, что они остались незамеченными.

Как бы там ни было, но когда стало заметно, что всеобщая любимица явно симпатизирует одному из выпускников Джону Кроссу, многие в душе восприняли это, возможно, и болезненно, но, справедливости ради нужно сказать, что виду никто не подал, чего, наверное, и стоило ожидать. Ведь нынешний выпуск учеников Академии слыл необычайно дружным, потому-то и неудивительно, что многие, похлопывая Джона по плечу, подбадривали его – мол, держись, счастливчик! Многие, но не все. В одном скопилась злоба всех возможных конкурентов. Этим человеком был Джеймс Фрей. Никто не спорит: рода он был знатного (как впрочем и все остальные, но об этом мы поговорим после), в те времена это значило многое, если не все, но вел себя Фрей так, как будто на нем одном сходилось по крайней мере не менее десятка генеалогических дворянских древ. Да что дворянских! Едва ли не королевских! Постоянное выпячивание своего «я», абсолютное неприятие чужого мнения – вот далеко не полный перечень «достоинств» нашего «героя», на которых, право слово, не очень бы хотелось автору останавливаться.

Фрей вначале несерьезно отнесся к успеху конкурента, твердо веруя, что это какое-то недоразумение и со временем все станет на свои места. Ведь отвергнуть внимание его, Фрея, было бы безумством со стороны этой чертовски обворожительной девушки. Но дружба между Джоном и Мери все крепла, явно (хотя это выражение не совсем уместно: этикет и манеры тех времен в высшем обществе не позволяли слишком открыто выявлять эмоции) переростала в любовь, и Фрею ничего не оставалось, как только смириться с ролью отвергнутого ухажера, что было для него смерти подобно. Здесь уже имело значение не столько чувство к Мери, сколько личное уязвленное самолюбие. Потому-то пока не находил ничего лучшего, как ответить тем же: уязвить Джона. Нет, до серьезных конфликтов не доходило. Джон, будучи далеко не слабаком да и не робкого десятка, ставил на место нарывавшегося на рожон Фрея, иной раз просто не обращал никакого внимания на попытки Фрея зацепить соперника, что еще больше дразнило того. В другом случае сами же друзья Берли и Фрея высмеивали последнего и откровенно советовали не валять дурака. Но Джеймс и не думал останавливаться и твердо верил, что его час пробьет!

Торжественный (скажем, выпускной в нашем понятии,) вечер организовывался Академией не впервые, что было неудивительно в то время, эпоху бесконечных балов, обедов, пиров, и т. п. Казалось бы, столь светские развлечения не должны не иметь ничего общего с пуританским образом жизни Морской Академии, где во главу угла ставились воинская дисциплина и прочие строгости. Но не будем забывать, что речь идет не о безусых мальцах-школярах, постигающих грамоту в церковно-приходской школе, а о взрослых людях непременно дворянского сословия, к тому же – новоиспеченных капитанах, большинство из которых получали под свое начало судно с полным набором команды. Им не оставалось ничего иного, как применить свои знания, полученные в столь авторитетном заведении, на практике. Не рановато ли? А опыт, практика? Все это так, но не будем забывать, что во времена парусников было много черновой работы. Громада парусов, нагромождение такелажа – управлять всем этим можно было с помощью большого количества людей, которых хронически не хватало. Потому-то вербовались и бродяги, и чернь, не имеющие зачастую ни малейшего понятия о морском деле. Были бы исполнители, остальное потом приложится. Да что вербовали! Вспомним о ходовом в те времена выражении «зашанхаить». И хоть пошло оно от названия города, в портовых трущобах которого похищение людей было особо популярно, можно с большой уверенностью сказать, что в любом портовом городе любой судоходной державы происходило тоже самое. Как правило, бедолагу в каком-нибудь кабаке или таверне владельцы судна спаивали до беспамятства (до дармовщины охотники находились, как видим, во все времена), ну а возвращалась к ним эта самая память уже на судне, несущемся на всех парусах в океане. Горькое похмелье? Да, оно, было действительно горьким.

Так вот, на фоне всего этого выпускники Морской Академии с только что полученным огромным багажом знаний (учителя-то с именем и опытом!), конечно же, должны были выделяться. И кому, как не им, отдавать в руки командование судном, памятуя при этом, что они плюс ко всему дворянского сословия? Не доверять же руководство черни! Одна мысль о подобном в те времена слыла крамольной.

Вечер был в самом разгаре. Его правильнее было бы назвать балом, ведь главенствовали на нем, пусть это может показаться странным, не столько сами «виновники торжества», сколько великосветские дамы, без которых не обходилось никакое событие подобного масштаба. Да и как им здесь не быть? Столько прекрасных кавалеров вокруг, даже можно сказать – столько потенциальных претендентов на супружеское ложе! Почему бы и нет? Все статны, подтянуты, какая выправка! Ну и опять-таки сословие! Старые великосветские львицы не могли не воспользоваться таким шансом. Ох уж эти львицы! Для многих времяпрепровождение на всевозможных балах стало едва ли не смыслом жизни. Потому-то и оттачивали мастерство в этой своеобразной науке некоторые до совершенства. До каких только ухищрений не доходило! Так, к примеру, большинство балов длились всю ночь, сопровождались огромным количеством возлияний, и, чтобы не терять лица, многие великосветские дамы доходили едва ли не до промывки желудка или других ухищрений. Насчет лица – это не преувеличение. Даже вполне естественная легкая бледность на нем считалась признаком дурного тона и служила поводом для насмешек и ехидных хихиканий со стороны более опытных завсегдатаев гуляний.

Ну а о моде разговор особый. Во все времена женщины пытались привлечь к себе внимание мужчин при помощи всевозможных уловок. Например, пудры: бергамотная, лилейная, ландышевая, ирисовая. Духи-эссенции: фиалковая, розовая, нарциссовая, жасминная. Мода: пуфы на плечах, гульфик, пришедший из Дании, узкий рукав из Италии, ворот камзола и его корсаж из Франции, «искусственные волосы», которые вскоре приведут к парикам, а еще позже – к пудренным парикам.

Ну да, наверное, достаточно об этом.

Можно смело сказать, что в этот вечер в танцах Мери для всех остальных кавалеров была занята. Первый танец Мери отдала отцу, что было одобрено бурной овацией и послужило как бы сигналом к действию. Скоро весь зал наполнился танцующими, мелодии и пляски сменялись и чередовались, и хотя многие из них в наши дни могут показаться слишком монотонными и заунывными, в то время отличались новизной и доставляли массу удовольствия всем танцующим. Стоит ли говорить о душевном состоянии Фрея, который весь вечер то и дело устремлял налившейся злобой взгляд в сторону Джона и Мери, которые не отходили друг от дружки, беззаботно веселились и практически не пропустили ни один танец. Чем больше сияло от счастья лицо Мери, тем сильнее наполнялась злобой и ненавистью к Джону душа Фрея. Здесь смешалось все: и ревность, и зависть, и самолюбие. Да разве только это? Не будем отвлекаться на разглагольствования о коварстве и противоречивости человеческих душ, но разве это секрет, что для многих зависть – одно из доминирующих чувств, присущих человеку? Явись, к примеру, к такому обывателю волшебник и предложи на выбор одно из двух: или счастье и достаток на все времена в твоем доме, или горе и нужду – в доме недруга, многие на полном серьезе выберут второе. И пусть звучит это сравнение несколько анекдотично и наивно, но то, что для многих порывы ненависти к недругу берут верх над желаниями личного благополучия, счастья – это однозначно. Уж больно велик искус насолить опостылевшему человеку. Личная выгода может и подождать, а вот спать спокойно совершенно невозможно, зная, что у недруга все хорошо. Он может совершенно спокойно пройти мимо, даже, не заметив вас, поскольку увлечен чем-то своим, или же заметит, поздоровается, вполне приветливо, подчеркиваю, поздоровается, как и с другими, но ваше-то воображение обязательно усмотрит при этом на его лице злорадную ухмылку, которой вовсе-то и не было, ваш слух обязательно уловит в его голосе интонацию, насквозь пропитанную ехидством, чего, как нетрудно догадаться, и в помине не существовало. Увы, так устроен человек с глупейшими его свойствами отравлять жизнь самому себе.

Нужно ли говорить о том, что нечто подобное творилось сейчас и в душе Фрея? Ему казалось – да что казалось, он был абсолютно уверен, что для Джона ничего другого не существовало, кроме победы над Фреем. Вон он, подлец, без устали ухмыляется, мол – я завоевал сердце Мери, а ты, Фрей, остался в дураках. Впрочем, любой другой взгляд в свою сторону Фрей воспринимал как насмешку, ему казалось, что все присутствующие смеются над ним, потешаются над его бесславным поражением. Желание отомстить затмевало все. Казалось, его только и поддерживает мысль, что сейчас будет найдена причина, зацепка, чтобы назначить дуэль, произойдет еще что-то, но это издевательство Джона над ним, Фреем, непременно должно прекратиться. Фрею чудилось, что найдись сейчас какая-нибудь сила, которая свяжет ему руки, ноги, сомкнет уста, одним словом, помешает совершить возмездие, как тотчас же у него, Фрея, сердце остановилось бы от возмущения, иначе жить дальше было бы невозможно. Это все о том же свойстве человека отравлять жизнь самому себе.

Джон тем временем веселился и радовался празднику, присутствию рядом любимой, она и только она существовала в этот миг для него. Никого больше пылко влюбленный юноша вокруг не замечал, о них он просто не думал. А меньше всего о Джеймсе Фрее, но именно тот в этот миг решал его судьбу. Усиленно искались придирка, повод, но их все не было да и не могло быть. Ведь вел себя Джон учтиво, не вызывающе, что еще больше бесило Фрея. И в конце концов он сорвался.

Все произошло мгновенно. Не совладал с очередным наплывом злобы, он решительным шагом направился к влюбленным, а поравнявшись с Джоном, резко отставил в сторону локоть и отчаянно толкнул недруга. Еще никто ничего не успел сообразить, как Фрей тут же застыл в вызывающей позе и почти прокричал:

– Что?! Вы, Кросс, столь невежественны, что не умеете вести себя в приличном обществе?! Грубо толкнуть дворянина и не извиниться? Да вы кровью заплатите за это хамство!

Все было настолько неожиданно, настолько нарушало атмосферу всеобщего веселья, хорошего настроения, что присутствующие отказывались поверить в происходящее. Да им, в том числе и Джону, собственно, и не была дана возможность предпринять что-либо. Ведь ситуацией владел Фрей, не давший никому вымолвить ни слова. Слова непрерывным потоком извергались из уст трясущегося от возмущения Джеймса, и нормальному человеку требовалось еще некоторое время, чтобы опомниться. Слово «дуэль», время и место (какая-то часовенка на окраине города, о которой мало кто вообще слышал), были выпалены почти одновременно, после чего Фрей учтиво сделал легкий кивок головой в сторону Мери и решительно покинул празднество. Все еще некоторое время стояли в замешательстве, кто-то воспринял это как глупую шутку. Иные, видя возбужденное состояние Фрея и понимая, что они завтра же поговорят с Джеймсом и «поставят этого самодура на место», так что пусть он, Джон, выбросит из головы этот инцидент и продолжает наслаждаться необыкновенным вечером.

Что и было сделано. Конечно же, Джон Кросс отдавал себе отчет в серьезности происшедшего и понимал, что долг чести обязывает явиться на дуэль, сколь нелепым не казался бы повод, приведший к ней. Но дальнейшие события, резко обострившийся тяжелый недуг отца, а затем и его кончина полностью поглотили внимание Джона, потому-то нелепая дуэль со всеми ей долгами чести и прочими условностями отошли на второй план. Любовь к отцу, горечь утраты любимого человека затмили все.

Но это для Джона. Для Фрея же не существовало и не могло существовать причин, которые могли бы отодвинуть на второй план предстоящую дуэль. Сама Мери, пылкая любовь к ней (с чего, собственно, все и началось) отошли не на второй, а на сто второй план. Да что там! Он совершенно сейчас не вспоминал о ней, как будто девушки и не существовало. Перед глазами Фрея стояла одна-единственная картина: Джон, пронзенный его шпагой, падает и в предсмертных судоргах видит над собой торжествующего Фрея. Он будет смеяться этому ничтожеству в лицо и наслаждаться справедливым возмездием. Какой сладостной будет эта минута! Она пьянила Фрея, а близость ее придавала сил душевных и физических. И вот теперь, когда Джеймс осознал, что дуэль не состоится, что минута триумфа над поверженным соперником откладывается на неопределенный срок, Фрея охватил неописуемый ужас: как он доживет до этого самого срока? Ведь понимал, что не сможет все это время есть-пить, и вот эта неопределенность сильнее всего и мучительна.

Вдали, на дороге, ведущей к городу, показался всадник. Хотя расстояние до него было довольно-таки приличное, Фрей нутром почувствовал – это Грет. Он даже пошел ему навстречу, настолько хотелось поскорее услышать о результатах поездки. Это действительно был Грет Стоу. Не успел он еще спешиться, как Фрей сразу же набросился на него:

– Говори, каналья, да побыстрее!

Зная вспыльчивый характер друга, Грет поспешно, почти без пауз, пересказал все, что видел и слышал в доме Кросса, умолчав, однако, о главном. Главном, естественно, для себя.

Фрей долго чертыхался, пинал с досады придорожные камни, посылал проклятия всем и вся. Со временем все же успокоился, ведь как бы не заслонял разум порыв гнева, он умел иногда, пусть и редко, овладевать собой, поступить хладнокровно и расчетливо. Он как бы переломил себя, переключил невидимый механизм в режим спокойного действия, став вдруг трезвым, – по крайней мере с виду, как бы равнодушным ко всему. Здравый смысл, а был наш герой человеком далеко не глупым, подсказал, что смерть отца – случай, конечно же, из ряда вон выходящий. Никуда, в конце концов, этот Кросс от него не денется, и он, Фрей, пусть немного позже, но все же непременно поквитается.

С неким облегчением, но все еще чертыхаясь, Фрей вскочил в седло и стегнул лошадь. На друга он в этот миг не обратил никакого внимания. А напрасно. Стоило бы приглядеться. Фрей бы увидел в его глазах какой-то неведомый, ранее не наблюдаемый блеск, а в его учащенно-волнующем дыхании почувствовал бы плохо скрываемое возбуждение, свидетельствующее о том, что случилось что-то неординарное. Конечно же, Грета взволновала отнюдь не смерть старого человека, а то, что тот поведал перед ней. Стоу и не собирался обижаться на Фрея за то, что тот так бесцеремонно бросил его. Напротив, ему самому безумно хотелось остаться одному, обдумать все. Его воспаленное воображение рисовало картины одна волшебней другой, возбужденная фантазия строила воздушные замки. Пока он еще не определился, как лучше поступить, но в одном был уверен – что стоит на пороге выдающегося события, которое коренным образом изменит всю его дальнейшую жизнь.

3

Вот и все. Последняя горсть земли брошена в могильную яму, и на этом жизненный путь конкретного человека закончен. Радости, печали, порывы и мечты – все осталось там, по ту сторону. Как все-таки бесконечно гармонично и в тоже время безмерно несправедливо устроен этот мир! Кто задумывается об этом в детстве да и в юном возрасте? Жизнь кажется бесконечной, все дороги вокруг открыты, возможности безграничны и, кажется, так будет продолжаться всегда, вечно. В более зрелом возрасте все чаще приходит мысль о неизбежном, человек задается вопросом: а что успел я сделать, ведь большая половина жизни уже позади? Здесь-то и обнаруживается, что сделано до обидного мало, но тут же утешаешь себя мыслью: впереди еще долгий срок, и просто стараешься не думать о печальном. Но каким пером можно описать, какими словами можно рассказать о состоянии души человека в преклонном возрасте, когда понятие смерть становится чем-то более реальным, чем сама смерть. Она может быть совсем не мучительной, прийти во сне. Но мы не об этом. Мы об ожидании смерти, о том, как ужасно жить и сознавать, что если не завтра, так послезавтра «гостья» придет. Теперь уже не кажется, как в юности, что вся жизнь впереди, не громоздятся планы на годы вперед, не кажется будущее радужным, теперь оно определяется одним понятием: впереди тьма и пустота. Это главная драма старости, в этом парализующий трагизм бытия. Природа, дав жизнь человеку, на ее исходе будто бы задалась целью отомстить за неведомо какие грехи, обрушив на него целый каскад «прелестей»: физических мук от бесконечной череды всевозможных болезней и старческих болячек, которые, кажется, только и ждали своего часа, чтобы остервенело наброситься на несчастного, а еще – душевных мук, когда наступает миг, ставящий человека перед фактом, что одно из величайших земных радостей – желание и, главное, умение любить женщину – уходит в прошлое и возврата к этому не будет уже никогда. Осознание собственной ненужности особенно власть имущим и, когда не так давно все вокруг льстили и уважали, соревнуясь друг с дружкой в незримом споре угодить и ублажить, а теперь, словно по команде, совершенно забыли даже о существовании своего обожателя. А ведь многие были триумфаторами не только в личной жизни, а творили историю, решая судьбы целых стран и народов.

И вот в один миг всему этому приходит конец. Нет вокруг ни этих самых стран, народов, ни отдельно взятых людей. Не нужно куда-то спешить, чего-то добиваться, делать карьеру и тому подобное. Наступает нечто большее, чем безразличие. И можно бесконечно много и долго говорить о загробной жизни, об аде и рае, говорить, заметим, живым, для усопших же выбор один: могильная яма. Можно всю жизнь гоняться за дорогими украшениями и блистательными нарядами, но всегда это заканчивается одним: кладбищенским крестом. Совершенно равнодушны к золоту – бриллиантам и истлевшей одежде, независимо от того, какой она была в свое время: нищенским тряпьем или богатым нарядом, могильные черви. Истлевает не только одежда, истлевает тело. Тлен – вот итог всех порывов, дерзаний, карьер и жизненных путей. Потому-то и хочется сделать как можно больше за этот до обидного малый отрезок, отмеренный каждому в этом мире.

Проводив отца в последний путь, Джон возвратился в родительский дом и поразился его пустоте и угрюмости. Он, собственно, давно уже был таким после того, как умерла мать, ушла прислуга, просто Джон посмотрел на все другими глазами. Конечно же, душевный дискомфорт объяснялся в первую очередь смертью отца, но вместе с тем Джон как никогда ясно понял, что время детства и юности прошло безвозвратно, что на смену озорной ребячьей беготне по лужам и шальной юношеской беззаботности пришло что-то серьезное, доселе неведомое. Всем своим телом юноша чувствовал, что совсем скоро покинет этот дом, покинет навсегда, и останется он для него лишь неким символом, маяком, к которому можно будет возвратиться лишь в мыслях, в минуты воспоминаний и ностальгии. Джон не первый и не последний, кто переступает этот рубеж. Для любого человека родительский дом является той спасительной гаванью, куда он в минуты невзгод и передряг, находясь за тысячи миль вдали, на другом конце света, может хотя бы мысленно возвратиться, утешиться уютом и теплотой до боли знакомых стен. Ведь с ними связано столько хорошего. Это уже потом, покинув родительские стены и окунувшись в самостоятельную жизнь, сталкиваешься с первыми трудностями, невзгодами, подлостью и предательством. С родительским же домом связано совсем другое: тепло материнских рук, ее ласка и нежность. Это там, за окном родного дома, воет злая вьюга или неистовствует колючий ветер с дождем. Здесь же убаюкивающее тепло, расслабляющее потрескивание поленьев в печи или камине и мамина колыбельная у твоего изголовья, такая бесконечно добрая и нежная!

Джон долго и неторопливо бродил по комнатам дома, всматривался в покрытые легким слоем пыли гобелены на стенах, говорящих о былой роскоши этого дома, прикасался к предметам на столах и комодах, как бы прощаясь с ними. Это был для Джона своеобразный ритуал расставания. Он уже знал, как, впрочем, и остальные выпускники Академии, о предстоящем океанском походе: кто знает, когда суждено будет вернуться сюда вновь, если вообще суждено.

Вот и комнаты третьего, последнего этажа. Если на первом силами дворецкого поддерживался относительный порядок, то здесь, куда Джон, да и отец тоже не поднимались уже давно, все осталось неприкосновенным после смерти матери. Любовь к ней отца была безгранична. Как изменился он после ее смерти! Забросил все дела и впал в депрессию. Все пришло в упадок, но это ничуть не смущало отца. Сам он медленно угасал, логическим завершением чего стала недавняя кончина. Все эти годы отец если и уделял чему-то или кому-то внимание, так только сыну, в долгих беседах с которым вновь и вновь повторялась мысль: покойница так хотела видеть тебя честным, благородным человеком! Прошу тебя, сынок, никогда не делай того, что могло бы осквернить память матери. Совершить злодеяние можно легко, в одночасье. Муки же раскаяния будут преследовать тебя годами, денно и нощно. Джону все казалось, что отец как-то собирался продолжить этот привычный для них разговор, но тот лишь прижимал сына к себе и подолгу молчал.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.