Аркадий Смирнов

ПРОВЕРКА НА ГОЛУБУЮ КРОВЬ

« Мелкий тиран – это удача для воина».

Карлос Кастанеда

Июльским утром на перроне Воронежского вокзала Смелков находился в некотором расслаблении плоти и борении духа. Почти часовая остановка поезда располагала к первой сигарете на свежем воздухе, и он вышел прогуляться. Перед сигаретой желательно положить что-нибудь в желудок. Тут-то Буриданов осел внутри и распоясался, задерживая кайф первой затяжки. Строгое материнское воспитание даже в пятьдесят годков сказывалось и требовало кофе со сливками под домашний бутерброд. Материальный организм жаждал пива, оставляя бутерброд, как компромисс. Оправдывая слабость, вчерашними проводами в санатории, Смелков неспешно двинулся к бабульке, продававшей бутылки с пивом из корзинки.

У платформы с другой стороны, стояла железнодорожная лаборатория из двух вагонов. Невысокий, резкий в движениях, мужичок в чистом и ладно сидящем на нем комбинезоне прижал к вагону молодца в дорогом костюме и совал ему в лицо сорванную с лаборатории агитку за какого-то кандидата.

– Ты, сучонок, у меня сейчас это жрать будешь! Любишь компанию с ворьем и жуликами, так не смей где попало и перед честным народом эти хари развешивать! Да я тебя…

Какой узнаваемый голос – Зубцов! Первый командир Смелкова на военной, еще срочной, службе. Взять пару пива или поллитровку и подойти? И полковник запаса засомневался. Не узнает его Зубцов, сколько их, салаг, через его учебный взвод прошло. Отказал когда-то Зубцов ему подписать рапорт для поступления в военное училище. Мол, слаб пока, солдат Смелков, духом, и косточка военная не окрепла, послужи еще с годик, а там, если не передумаешь, другие подпишут. Так и произошло. А теперь запросто может бывший старший сержант отчитать полковника запаса за склонность к употреблению с утра.

Торопливо глотнув из открытой бутылки, Смелков закурил, наблюдая, как молодец лет тридцати, получив пинок под зад, удирает молча. Зубцов оглядел перрон, подобрал и отнес в урну обрывок видимо недожеванной бумажки и скрылся в служебном вагоне.

Да, Смелкова бывший командир может не признать. А вот Голицына он вряд ли забыл. И, вспоминая тот случай перед присягой, Смелков пошел к вагону.

Голицына Сашку Смелков на дух не переносил. Ему даже находиться рядом неприятно было. Это как нелюбовь с первого взгляда. Высокий, но рыхлый, с толстыми щеками и губами Голицын, вероятно, обладал раздутым самомнением, поскольку местоимение «я» в его разговорах или рассказах было главным в каждом предложении. Проходя мимо, он мог наступить тебе на сапог (тяжелый – больно) и, вместо извинения, засмеяться – это он шутит – мол, нечего ноги расставлять.

Все бы ничего, можно было по совокупности таких шуток и рыло начистить, но не успел Смелков. После первой недели службы в ШМАСе*, так называлась учебка, в которую их призвали, Голицына назначили командиром 3 отделения. Чем руководствовался старший сержант Зубцов – заместитель командира 6 взвода, выдвигая Голицына, не понял никто из новобранцев.

Ну, в 1-ом отделение назначен Корк. Ему уже 24 года, он не был, как все салаги – после школы, уже университет в Риге закончил, начал биологом работать, да в армию загребли. Латыш, толстый, под 2 метра ростом, молчаливый: спросишь его что-нибудь – устанешь ждать ответ. Он основательно подумает, прежде чем скажет. Но, если скажет – как отрежет – менять мнение не будет.

Во 2-ом отделении назначен Боря Козырев. Тоже правильно. Боре 22 года, успел 4 года в Ленинградском политехе отучиться. На взрослого мужика похож, и что-то в нем цыганское есть. Веселый и острый на язык: если язвить начнет – над жертвой весь взвод хохочет. Про себя говорит:

– Я справедлив как бритва: не трогай – не порежешься, а тронул – не жалуйся!

В 4-ом отделении командиром Витя Грошев. Это справедливо: 19 лет парню, а уже коммунист. Даже, говорят, награду за что-то с «гражданки» имеет.

Ну, а как Голицын в эту обойму попал, никто не понял.

За прошедшие всего 3 недели с начала службы Голицын уже 2 раза болезненно достал Смелкова. И, как понял Смелков, это произошло неслучайно. То, что он, двигая табуретку, пальцы Смелкову придавил и, якобы случайно, в умывальнике шапку его на мокрый пол смахнул – не в счет. То, что он толком не извинился – ладно – все не без недостатков. Смелков не злопамятен. Но на утреннем осмотре Голицын разворошил постель Смелкова только из-за одной вмятины на одеяле от лежавшей там ранее шапки. Натянуть одеяло – секунда, а перезаправлять 2 минуты на глазах всего взвода..! Да и служит Смелков у Козырева во 2 отделении, подумаешь, искатель порядка за других нашелся! Промолчал почему-то Козырев. Видимо решил посмотреть, как его подчиненный сам проявит себя. Но это уже был наезд, и это понял весь взвод.

Второй наезд произошел без всякого повода и неожиданно 3 дня назад, во вторник. На самоподготовке в перерыве подошел к нему Голицын и барским тоном приказал:

– Давай, Смелков, шапку бери и в казарму со мной бегом.

А в ответ на удивленный взгляд торжествующе объявил:

– Я сегодня дежурным по роте заступаю, ты со мной дневальным пойдешь.

– У тебя свое отделение есть.

Смелков уже внутренне понял, что придется подчиниться. Но это было не по правилам. В наряд всегда заступал командир отделения с дневальными из своих подчиненных.

– А у меня Гуськов ногу растер, хромает придурок. Я Зубцову тебя предложил. Он в журнал инструктажей вписал, – и Голицын, не скрывая радости от сознания своего превосходства, ухмыльнулся.

– Что же ты после обеда не предупредил? – Cмелков не хотел этого говорить – это было проявление слабости, но вырвалось против воли. Получалось, что он остался без отдыха. В наряде за сутки редко удавалось поспать больше 2,5 – 3 часов, поэтому перед заступлением в наряд положено после обеда поспать 1,5 – 2 часа, а потом начинать чистить обувь, бляху ремня, пуговицы, подшивать подворотничок, готовиться к инструктажу у старшины и разводу.

– А не успел, ты же не с моего отделения. Ничего потерпишь, бывает, – и Голицын вроде сочувствующе похлопал его по плечу.

– Давай шустрей за шапкой в класс, а то до инструктажа подшиться не успеешь. Да, Козырева предупреди, я ему тоже не сказал, – Голицын замурлыкал какой-то мотив и пошел к выходу из цикла*.

А вот тут ты, парень, прокололся – Козырев тебя не поймет. Надо только сказать ему так, будто это его не касается. Мысли опережали одна другую. Отпор Голицыну пора организовывать и продумать его надо качественно.

В учебном классе, подойдя к Козыреву с шапкой в руках, Смелков как можно спокойнее лениво протянул:

– Боря, я в казарму пошел, мне пора.

Козырев недоуменно посмотрел на часы:

– Ты заболел, Андрюха? Еще 2 часа самоподготовки! Никакой казармы! Садись, занимайся, сейчас Зубцов придет проверять!

– Голицын меня к себе в наряд поставил, а Зубцов в журнал записал.

– Т-а-к…– Козырев опустил глаза и немного отвернулся, прокручивая информацию. Было видно, как на левом виске его пульсирует тонкая жилка.

– Так, так… Ну ладно, иди, служи, – он посмотрел внимательно в глаза Смелкову. Явно читался вопрос: пора тебе реагировать начинать, и как ты собираешься выкручиваться?

– Передавай от меня привет Сашке, – с хрипотцой в голосе крикнул он вдогонку Смелкову.

Смелков у дверей класса оглянулся и отстраненно сухо, но громко ответил:

– Сам передавай! Твои подчиненные – это твои проблемы, – и, выйдя, закрыл дверь.

До 10 часов вечера Смелков не мог понять: как Голицын будет использовать свою власть над ним. После «отбоя» прояснилось. Андрей убирал в бытовке, в дверях появился Голицын.

– Слухай, что скажу, Смелков. – Он подождал пока Смелков повернется и, выдержав паузу, объявил: – План работы и дежурства дальше такой будет. Ты слушаешь?

– Слушаю, – Смелков спокойно созерцал сапоги Голицына и улыбался.

Все было понятно. Казарменный туалет на 10 «очков» ждет Смелкова. Фу ты, как просто. Боялся какой-нибудь подлянки, а тут всего-навсего сортир помыть.

– Значит так. Галкин до 2 часов очередным* у тумбочки, с 2 до 6 – Сенцов, ты с 6 до 10. Сенцов щас спать пошел, Липягин казарму с тем придурком – нарядчиком из 5 взвода мыть будет. А тебе что, Смелков, достается? Ну?

– Сортир, – Смелков широко улыбнулся.

– Правильно, но вместе с умывальником. А ты чему радуешься, Смелков?

– Разрешите выполнять, товарищ дежурный? – Смелков приставил швабру к левой ноге и отдал честь.

– У тя чо, крыша съехала? – Голицын ожидал нытья, отпора, подхалимажа, только не улыбки.

– Если хочешь – объясню, только не отрываясь от работы. Ты же мне помогать не будешь? А чем раньше вымою, тем раньше спать.

– А вот это видал? – Голицын показал кукиш. – Спать ему захотелось! Не раньше 2-х. Еще впереди у вас с Липягиным сержантская комната, канцелярия и ленкомната, когда сержанты оттуда уйдут. А когда они телевизор смотреть кончат – не знает никто. Если хочешь – сходи, спроси! – Голицын, довольный собой, захохотал.

Появился он спустя часа полтора, когда Смелков, закончив с туалетом, надраивал суконкой с мелом медные краны в умывальнике.

– Так вот, Смелков, прежде чем ты мне расскажешь о своей радости в туалете, – тут он, не сдержавшись, зафыркал, – Я тебе слова старшины передаю: « Туалет и умывальник посмотрю лично. Если где тряпкой не вымоете, трите одежными щетками. Не помогает одежная – трите зубной! Но чтоб все блестело, как причиндалы у кота!.. Слышь, Андрюха, а чо за причиндалы такие?

– Ты о причинном месте слышал что-нибудь? – Андрей полировал кран и на Голицына не смотрел. Голос у него был спокойный, уверенный, и работал он с видимым удовольствием.

– Ну, слышал, не помню только. А чо это?

– А это то, что у всех мужиков стоит, а у тебя – висит! Смелков даже не улыбнулся. – Но это – причина, а причиндалы – то, что рядом с причиной. Дошло?

– Яйца это! – Довольный Голицын смеялся и не мог остановиться. – Во старшина загнул! Во, загнул! Надо записать, забуду. – Он отсмеялся, вытер слезы.

– Так чо ты мне про радость в сортире доложить хотел? Давай, я послушаю.

Смелков, продолжая надраивать краны, дребезжащим голосом, как бы пародируя старого учителя, читающего нотацию бестолковому ученику, начал:

– Видно папа с мамой драли тебя, Санек, мало, а книжек ты и вовсе не читал. Не читал ведь, Голицын? – И, не дождавшись ответа, сам ответил, – не читал. А вот еще в далекой древности философы … Это такие умные люди, Санек. Так они от родителей к детям учили передавать наказ и в книжках многих прописали: не бывает грязной работы, если ты трудишься для блага людей! Как я вот сейчас. Такая работа благородна и почетна! Чуешь, Голицын?

Голицын фыркнул:

– Нашел почет в дерьме ковыряться!

– Эх, Голицын, Голицын… Вот взять, к примеру, врач – академик какой-нибудь. Он в твоих кишках, в дерьме, как ты говоришь, ковыряется – жизнь твою спасает. Так ты думаешь: ему зря премии вручают, в газетах хвалят? А вот грязными, по мнению философов, Голицын, бывают дела, поступки, мысли и намерения людей. Ты согласен с этим, Голицын? Есть у тебя грязные мысли? А! Ну, отвечай! – И Смелков, прекратив работу, посмотрел на Голицына.

Тот от неожиданности встал, как по команде «смирно», и отвесил нижнюю губу. Но начал приходить в себя и забормотал:

– Ты не очень, не очень…

– Есть, Санек, есть. Я знаю. В том-то и дело, что они у всех людей есть. Недаром Христос сказал: « Кто без греха – бросьте в нее камень…» Все грешны, Голицын, не один ты. Вот разве что я – безгрешная овца перед тобой, разбойником!

– Ну ты, полегче! Сейчас старшина придет тебе премию выписывать, философ! – И Голицын, выйдя, захлопнул дверь.

Спустя 5 минут в туалет прошел Зубцов, а, выходя, окликнул:

– Дневальный!

– Рядовой Смелков, товарищ старший сержант!

– Ты в шахматы могешь, Смелков?

– Приходилось, товарищ старший сержант!

– Так, хорошо, – он отворил дверь в коридор: – Дежурный, ко мне!

Голицын, грохоча сапогами, прибежал из бытовки и зарапортовал:

– Товарищ старший сержант, дежурный, рядовой Голицын, по Вашему…

– Да погоди ты орать! – перебил Зубцов, – твои товарищи спят! Ты вот что, Голицын, подмени кем-нибудь Смелкова – он мне в сержантской нужен. Да и сам, кстати, можешь засучить рукава. Ты понял?

– Так точно, товарищ старший сержант!

– Выполняй!

– Есть! – Голицын на цыпочках побежал в спальный зал за Липягиным.

Зубцов посмотрел внимательно на Смелкова, стоящего с мокрой одежной щеткой в руках возле очередной раковины.

– Значит так, Смелков: сапоги насухо вытереть, руки вымыть и в сержантскую. Ты куришь?

– Курю.

– Я не курю, но если первую партию выиграешь, – во время второй разрешу покурить в сержантской.

У Смелкова так взыграл дух от неожиданного приобщения Голицына к благородному труду вместо него, что он, забыв о благоразумии, выиграл две партии. Благоразумие стало возвращаться, когда Зубцов, отодвинув доску, посмотрел на часы.

– Без четверти два, Смелков. Мне спать пора, а тебе наряд нести. Ты учился этому? – Он кивнул на доску.

– Немного, еще в школе, товарищ старший сержант. – Смелков принял уставную стойку при разговоре со старшим.

– Так ты, я слышал, языкастый хлопец? Смотри, не выпендривайся, тяжело служить будет. Все, иди! – Зубцов зевнул.

– Есть! – Смелков отдал честь и, негромко ступая, но имитируя строевой шаг, ушел.

Голицын сидел в бытовке и изучал себя в зеркале.

– Я спать иду, – проинформировал Смелков из дверей, не заходя.

– Я тебя еще не отпускал отдыхать, – Голицын не повернул лицо от зеркала, – иди сюда.

Смелков подошел, сел на табуретку, не пытаясь качать права. Может быть, Голицын ждет нытья типа: ты, дежурный, тебе днем спать положено. А мне в 6 часов к тумбочке вставать, днем спать не положено, да и перед нарядом не отдохнул… Так пусть ждет! Зачем ныть, он сам все это устроил.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.