Прямые зеркала
Лина Кирилловых

© Лина Кирилловых, 2019

ISBN 978-5-0050-2614-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

1.

Густые папоротники дыбились. Сырой и гулкий лес заваливал путь буреломом: торчащие корни, стволы мёртвых деревьев и мох, мокрый трухлявый запах гниения. Вода в бочагах была гадкая – жирно блестящая, чёрная, смрадная. «Это она, – ноздри жадно и восторженно впитывали. – Кривая земля. Перекорёженная». Колени немного дрожали. Не было трусостью развернуться сейчас и уйти, но довольное чувство – немое хвастовство в пространство, гордость – плескалось у сердца огненно. Он сам дошёл, найдя брод через реку, сам выдержал пугливый быстрый бег: заприметь его какой-нибудь охотник, непременно бы наказал со всей строгостью. Охотники не ходили сюда – что говорить про детей.

Он теперь круче, чем Рыжий.

«Скажи мне, лялечка, – щербатая ухмылка открывала потерянный зуб. – Скажи, когда перестанешь делать в штаны от кошачьего чиха, и тогда, возможно, я возьму тебя ловить с нами рыбу». Несправедливо, обидно: штаны всегда были сухими. Но не было нашейного мешочка с веселящими листьями и хоть какого-нибудь ножа, чтобы чистить ногти, как старшие – а ещё двух-трех лет, чтобы самому старшим быть. Зато был лес. Росший на кривой земле, где шептался туман. И призраки.

Он осмотрелся.

Поверх чахлых болезненных сосен висела молочная дымка. Она оседала на серых колючках иголок, и капли, падающие на нос и за шиворот, жгли неприятным холодом. Мох пружинил и иногда предупреждающе чавкал. Завалы возникали хаотично. В них ещё не просматривался отпечаток великой страшной мощи, вздыбившей землю когда-то, но уже дышала древесным разложением смерть. Смерть обещал весь лес. Главный герой тех историй, которыми старики пугают своих внуков: мрак и живущие в нём существа. Ужасный по полуночным рассказам, грозный и величественный, лес оказался лишь на четверть таким. И хорошо: иначе была бы та трусость.

Лес до сих пор болел. Он шёл рваными пятнами мерзкой парши, которая глодала стволы и корявые ветви, проплешинами, где не росло ни травинки, пузырями-нарывами несъедобных грибов и поникшими листьями. Птиц здесь не обитало. Зверей, наверное, тоже. И человеку было делать нечего. Глупому, уязвимому, слабому.

Особенно, если он – ребёнок.

Громко хрустнуло, падая, дерево. Переломилось пополам и взрыло мёртвыми ветвями воду бочага. Переломилось от сырости, гнили, оттого, что болезнь вышла из кривой земли и поразила его сердцевину, переломилось, потому что его время пришло, и напугало. Грудь под самым горлом сжало. Но из тумана не явилось костлявой лапы с когтями: потревоженная вода успокаивалась. Расщеплённый ствол был изнутри коричневым. Оказалось возможным, немного придя в себя, подойти ближе и потрогать: рыхлая скользкая масса сминалась под пальцами, сама являясь уязвимой беззащитностью. Призраки? Как бы не так. Только природа, калечная и пугающая своим умиранием, только, конечно, обросшая из-за этого ужасами чаща. Старики – болтуны. Вруны. Они всё, разумеется, знают.

Дальше почва становилась бугристой. Она поднималась холмом среди завалов и опадала в овраги, где из-под мрачной воды торчали всё те же останки деревьев. Почву подняло давно и расплескало, и идти было трудно. Низкие колючие кустарники обвивали щиколотки, пачкая ботинки разводами, похожими на улиточный след. Туман спустился. Он ощущался вязким, имеющим плотность и вес, скрадывал согнувшиеся сосны и оставлял на языке после вдохов привкус кислятины. Дышать туманом могло быть вредно. Руки натянули на нос воротник рубашки, и наивный жест принёс уверенность. Бурелом чернел, и не от сырости: подстилка леса здесь кусками сгорела. Куски расползались, сливаясь, и скоро захватили всю землю – сплошное пепелище, которое выжег какой-то очень сильный огонь, раз ничего не выросло после него, даже травинка. В конце концов вокруг и впереди не осталось ни одного прямо стоящего дерева. Все повалились. Обуглились.

Торчали лишь пни.

Кривая земля утомила: затянутая слоем тумана, она была унылым и необитаемым местом, которое растеряло таинственность. Ноги устали карабкаться и перелезать. Незваный гость остановился и повертел головой, оценивая завалы. Сгодится ли горелая ветка как доказательство, что он правда здесь был?

– Ну, привет, призраки.

– Я не призрак, – сказала земля под ногами. – Привет.

Он услышал свой крик – безумный вопль куницы, и в следующий миг обнаружил, что забрался, похоже, единым скачком на груду влажных пачкающих брёвен. Прижался к ним и затрясся.

– Не бойся. Эй! Слышишь? Куда ты делся? – и голос хихикнул. – А, вижу. Ты сел почти на перископ.

Голос призрака – не призрака, земли – был звонким и мальчишеским.

– Уйди. Изыди! Кыш!

– Я не могу уйти. Я здесь живу.

– Тогда не ешь меня, – мольба вышла жалкой.

Горячие позорные слёзы побежали ручейками по щекам. Рыжий выдумал чушь, колюче-обидную глупость: подобный страх – беспомощный, и от него не мочатся в штаны, а просто по-детски ревут. Хотелось свернуться клубочком и выть.

– Ну, что ты… Не надо! – голос заволновался.

Слова долетали, как сквозь пелену.

– … не ем, не злой, не страшный, и вообще я маленький! Я тоже ребёнок, представь? Но я… ох, – зазвучало отчаяние, – я не могу к тебе выйти. Я не могу наверх, наружу. А ты пришёл сюда. Какой ты смелый.

Слёзы разом иссякли.

Горелая кора испачкала рубашку и штаны. Потрясение ещё оставалось – холодом по хребту и мурашками, каменным комком в груди. Храбрец в чужих глазах, обычный трус на деле поднял голову. Сел, поджав ноги, как будто голос мог, прорвав опалённую землю, схватить, и растерянно замер.

– Всё хорошо, – сказал голос. И погрустнел. – Но не для меня.

– Почему? – говорить в обозримую пустоту было странным. – Почему ты сидишь под землёй? Ты человек?

– Наверное, – голос ответил только на половину вопроса. – Должно быть, человек. Предки были людьми, и я, значит, тоже.

– Мои предки жили у кривой земли, – сразу вспомнилось. – Но случилась трагедия. Что-то изменило лес, отчего жить в нём и рядом стало невозможным.

– Да, – голос выдохнул. – Это был мой дом. Свалился с неба.

– Но дома не летают!

– Смотря какие, – голос вдруг запнулся и стал суетливым, напуганным. – Ну, нет… Они снова идут! Мне нельзя говорить. Поймают – отругают. Но ты подожди, пожалуйста! – он затих, исказился и опять зазвучал очень близко. – Пожалуйста, приди! Приди завтра! Я ещё не общался с человеком из верхнего мира. Я, – тоска резанула, – я так мечтал об этом. Меня зовут Дэн.

– Айвар. Лучше – Айви. Дэн, значит… Эй, Дэн?

Кривая земля исходила туманом. Молчала.

Звенящий заморозок тронул серебром речные травы. На самой заре охотники уже были там: утки готовились встать на крыло и покинуть реку, потому что приближались холода. Солнце по-прежнему ярко светило, но воздух стал другим. Пронзительным и строгим. Айви старался изобразить его Дэну. Получалось не очень.

– Свежий и жёсткий. Уже без тепла.

– А у меня тут – сухой. И пахнет железом.

– Хотел бы я, чтобы ты вдохнул воздух по-настоящему.

– Не надо, – Дэн испугался. – Я умру от этого.

– Прости, пожалуйста. Я забываю, что тебе нельзя.

– Я тоже, Айви. Смотрю на лес и очень хочу выйти. Рубку-шестнадцать засыпало, кстати.

– Сколько у вас комнат осталось?

– Триста тридцать одна.

Дэн зашумел, задрожал и вернулся. Айви привык – «помехи».

– Мона ругала Джексона. Снова. Она считает, что он делает из грибов самокрутки. Джексон, конечно, вечно шарится по тепличному комплексу, но не ради вёшенок – он не любит их. Мона глуповата и не видит, что сын там гуляет с девчонкой.

– Девчонки, – Айви фыркнул. – Какой от них толк? Они дуры!

– Джексон полагает по-другому. Может быть, он сам дурак.

– Может.

Дэн рассмеялся.

– Услышит – убьёт.

– А мы ему это не скажем.

– Ладно… Ещё что? Библиотечные поднимают вопрос о продлении дня. Им неудобно при аварийном освещении. Лишняя нагрузка на генераторы – плохо, и вряд ли Совет согласится, но библиотечные – не только летописцы и те, кто бегает от жизни в выдумки. Ещё учёные. Я говорил про костюм? Так вот, они постоянно работают, чтобы сделать новые фильтры.

– Учёные – упорные, – Айви сказал уважительно.

– Но только я волнуюсь.

Айви завозился на брёвнах и обхватил себя руками. Туман был редким, однако влажный воздух леденил. Говорить не хотелось, но Айви сделал это честно, как Дэн просил его:

– Я ездил с горшечниками. Нет, мне жаль, Дэнни – у озера нет ваших. Я бегал по дворам и смотрел. Ещё спросил у местных тёток и у столяра. Смотрели на меня, как на тронутого. Люди в костюмах не приходили туда.

– Фильтры не помогают. И не помогут от этого воздуха. Даль тоже умрёт.

– Дэн, подожди. Есть ещё город! Не знаю, что придётся врать отцу и как туда отпрашиваться, с кем ехать на телеге… Я просто сбегу.

Дикие звери. Шесть дней пути. Скорее, все восемь: могут начаться дожди, и дороги размоет. Дэн подозрительно хлюпнул. Наверное, он мысленно прощался с дядей.

– Дэнни, позволь мне помочь. Не надо раньше времени сдаваться! А если бы было возможным ещё и рассказать всем…

– Нет! – Дэн хрипло отозвался. С ужасом. – Не вздумай!

Тишина была тяжёлой, неживой. Айви всё же закончил:

– Или мне спуститься к тебе.

Дэн, кажется, там, в своей рубке, в страхе мотал головой.

Железная птица зарылась в толщу земли, как куропатки зарываются в снег. Айви не ощущал её ногами, потому что не знал, как она выглядит. Не очень понимал, что это. Он мог вообразить себе норы в железе, потому что в норах, обычных, в лугах, обитали кролики и мыши. И представить подземных людей, как зверей. Тогда уж они были кротами – но даже кроты иногда выползают и не погибают при этом.

– Так уж случилось однажды, Айви.

Кривая земля застыла. Порылась тонким слоем белого, и надо было быть осторожным, шагая: под хрустящим льдом луж скрывалась тёмная вода. Поднимались ли люди в костюмах зимой? Они могли, не зная мёртвого леса, случайно оступиться и…

– Я принёс, кстати. Стащил.

– А если хватятся?

– Это просто копия. Их ещё несколько, но верно: кристалл разрешают смотреть только в библиотеке. Чтобы никто не растаскивал фильмы и не терял. Но мы посмотрим, и я верну на место.

– Посмотришь ты. Эх…

– Я буду тебе рассказывать.

Посыпалась маленькая, совсем невесомая крупка. Дэн откашлялся.

– Пространство, через которое летит наш корабль – чёрное. Сам корабль – большой и округлый. В нём много комнат, а в комнатах людей. Пространство – космос, а люди – туристы, и это означает, что они просто смотрят по сторонам из окон и выглядят очень восторженными. Корабль летит мимо огненных шаров и шариков из камня или газа. Первые – солнца, как то, которое ты можешь видеть, а вторые – планеты. На планетах иногда людям можно жить. Если там есть воздух и вода, и если они не ядовитые для человека по составу, и если маленькие существа, живущие в воде и воздухе, не причиняют человеку вред – не говоря о больших, которые с когтями и зубами. Корабль летит. Он железный, тяжёлый, но может прыгать из одного участка пространства в другое – так придумали учёные, но не наши, которые учатся в библиотеке, а другие, умнее. Он прыгает – р-раз! Туристы смотрят на шары-планеты. Шары красные, белые, рыжие, на них завихрения и ураганы. Корабль прыгает – два! Три ярко-синих солнца. Прыгает – три! Чья-то ошибка. Корабль попадает не туда, куда надо было, и вокруг него – летящие обломки. Куски камней, как будто шар-планету разбили, но я тут вижу, что написано: «поток астероидов». Большой обломок бьёт по кораблю и повреждает его. Корабль начинает падать. За камнями видна голубая планета. Корабль падает… пронзает оболочку планеты, стремится вниз, к туману, из которого выступает зелёное… летит, пытаясь выровняться, но падает, и быстро. Земля расплескивается… она мягкая, водянистая, она затягивает, поглощает… тьма. Слабый алый свет аварийных ламп. Конец.

Айви замёрз, но не двигался с места. После взбучки, полученной за неудачный побег в город, рубцы от хворостины ещё не сошли, и найти удобную для сидения позу было непросто.

– Ужас, – наконец сказал он.

– Ничего хорошего, – согласился приятель.

– Здешний воздух оказался для выживших предков отравой.

– Как они это поняли сразу?

– Приборы сказали.

– Приборы привели корабль в камни, – заметил Айви.

Дэн не ответил. Задумался.

Айви тоже подумал. Не о приборах – о глупых девчонках. Одна из них, Лиза, соседка, всю неделю странно пялилась на него и хихикала. Волосы, как цветок одуванчика, косящие глаза. Страшила! Ей бы пугалом быть на бабкиных грядках – гонять воробьёв и ворон. На штанах у Айви дырка, что ли – он здорово весь извертелся, но так и не сумел понять, в чём причина его смешного вида. К слову, о воронах: в одну из них он запустил очень метко вчера сгнившей картофелиной, и Рыжий это видел.

– Джексон женится. Мона орёт. Глупо: Джексон взрослый, раз его взяли работать на генераторах. Он носит нарукавную повязку с молнией и стал очень важный.

– Гроза была три дня назад, – невпопад сказал Айви. – И молнии. Первые этой весной. Красиво.

– У Францески живот, как половина меня. Представляешь, Айви, это уже шестой ребёнок! Лига чистого бассейна снова ссорится с тепличниками. Вода нужна и тем, и тем, но любой, даже трёхлетка, знает, что еда важнее возможности плавать. Не был бы зал, который называют «конференц», засыпан, теплицы развернули бы и там, забрав всю свободную воду, и бассейным не выпало бы даже одного дня плавания в неделю. Сейчас их три. Ну, не обнаглели ли жадничать?

– Пх! Это верно…

– Скоро будет инструментальный концерт. Сёстры Ольсен утверждают, что в нежилых коридорах на Юге летает привидение. Оно якобы воет там и швыряет в стену ящики, но я-то знаю, что это банда Йоко и Сэма. С недавних пор они называют себя «Силой злых» и рисуют на лицах полоски. Вздумали брать дань с малышни, ты представь, но Даль им накостылял, и «злые» вроде как присмирели. Да… Даль, Колин и Надя собираются выйти наружу. Учёные сделали фильтры.

– О, – ответил Айви.

Дэн обречённо вздохнул.

– Даль говорит, что старый и не боится, но он воспитывал меня после того, как мама и папа погибли при взрыве в бывших мастерских. Он – угрюмый, конечно, и не особо общительный, но я его люблю, и мне страшно. Никто из ушедших не возвращался. Никто не приходил к верхним людям! Куда же они делись, Айви? Куда?

– Я не знаю. Я, – Айви сглотнул, – я рассматривал лес. Я лазил по завалам, Дэн, и даже тыкал ветками в ямы. Туда, где вода. Я думал, что, может… Я не нашёл. Ну, мёртвых… тел…

– Спасибо, – было непонятно, за что благодарность: за то, что Айви не видел погибших, или за то, что искал.

– И всё же жаль, – сказал Дэну Айви. – Жаль, что мне нельзя помочь тебе и им. Что мне нельзя их встретить и привести в деревню. Я этого не понимаю, если честно, Дэнни. Всё потому, что я для вас заразный?

– Ты… ох, – беспомощно ответил тот.

– Это был бунт. Не очень-то и неожиданно. Сторонники Замкнутости консерваторы жуткие – а, как по мне, просто трусы. Но такого не случалось ещё, Айви, никогда – чтобы смещали Совет. Странно, но я и рад, и напуган. Даль не ушёл, но у нас теперь всё стало строже. День снова короткий. И в рубки нельзя.

– Стой… в рубки нельзя? А ты теперь как?

– У меня есть папин ключ. Карта к двери. А-а… я ловкий, проскочу незаметно. Но так не смогут учёные. Наш новый Совет… делает непривычные вещи. Он забрал у учёных их книги. И фильмы тоже пропали. Не все, но тот, который мы с тобой смотрели, например. Фильмы, книги – это вещи общие. Библиотечные собираются протестовать. Знаю я их протесты – плакаты и транспаранты по стенам, несерьёзно, в общем. Но всё же.

– Нехорошо, – сразу вспомнилось отцовское слово, – самодурство какое-то.

– Кто-то у вас делает так же?

– Нет. Я никогда не видел. Старейшин все слушаются, даже охотники. Даже отец.

– А если старейшины поступают неправильно?

– Не знаю. Кто определит? Их много, и они всегда всё обсуждают вместе – даже спорят, случается…

– Новый Совет – тоже много людей. Они твердят, что наши проблемы – из-за неверного восприятия мира. Но мир – не только коридоры, а ещё и лес, и то, что ты мне рассказал! Наш мир – и ты! И все твои деревенские. Мы просто не можем быть замкнутыми.

– Я слышу тебя, – Айви очень хотел подбодрить. – Ты будто рядом со мной. Ты – живой. Ты не закопанный наглухо, Дэнни. И другие тоже.

– Если бы я только мог дышать верхним воздухом, – сказал Дэн тоскливо.

– Учёные придумают что-нибудь. Не кисни, ну, пожалуйста!

– Новый Совет не позволит.

– Тогда они его так же сместят.

– Смещают ли в деревне старейшин?

– О, – ответил Айви. – Нет. Но это другое. Старейшины – старые. Их забирает смерть.

Дэн вздохнул.

– Этого нам ждать очень долго.

– Охотники, – сказал ему Айви, – загоняют оленей толпой.

– Мне кажется, у нас так не умеют – объединяться и бассейным, и тепличникам.

– А мне вот кажется, что вам – надо пробовать.

– Такого не бывало ещё, – Дэн повторил деловито, – чтобы все-все-все поднимались и гнали кого-то сплочённо. Во всяком случае, не слышал… Но я скажу Далю. Он взрослый. Он умный и обсудит с учёными. Он… он пришёл, вроде бы. Эй, Даль! – голос Дэна смазался и съехал. – Это ты? Я тут, тут… Эй! Эй, что вы?! Что… Отстаньте! Не надо!

Сбилось, зашипело помехами: в рубке глубоко под землей шумели, боролись и падали.

– Дэн! – Айви заорал и заметался по брёвнам. Летнее солнце палило сквозь чахлый туман. – Дэн! Отпустите его! Отпустите!

А потом, когда далёкая возня затихла, появилось чувство, что Айви рассматривают.

2.

На двери ещё виднелись цифры: «семьсот семьдесят два». Номер пассажирской каюты, ничего о ней не говоривший. Багровый аварийный свет горел очень тускло. У порога каюты раскинулась тёмная лужа, подёрнутая масляной пленкой, и Дэн, перешагнув её, качнул дверь вбок. Механизм не препятствовал – не работал. Вонь палёной трухи – высушенные грибы – хлестнула, заставляя поморщиться. Сидящий на карачках Сэм поднял голову. Глаза у него были налитые кровью и злые.

– Припёрся, – сказала сбоку Йоко.

Одна из Ольсен выставила ногу, обтянутую драным чулком, и хихикнула. Другая малевала губы, не отрывая взгляд от зеркальца. Зеркало не помогало: Ольсен-вторая заехала за контур, отчего напоминала коридорную жертву ограбления. «Мерзкие», – подумал Дэн.

– Давай сюда, – буркнул Сэм.

Дэн положил на покосившийся стол прямоугольный футляр. Шесть ампул. Он рисковал здорово. Сэм, дёрнув носом, задумчиво хмыкнул. Порывшись в карманах, главарь достал карточку и лениво припечатал её рядом.

– Она не моя, – упавшим голосом ответил Дэн.

Йоко сплюнула.

– Вот горе-то – впору на пол упасть и расплакаться. Ты карту просил? Забирай и выкатывайся.

– Ну что ты, полосочка, – нежно сказала Ольсен с накрашенным ртом-раной. – Парнями разбрасываешься.

Ольсен Драный Чулок рассмеялась.

Она – или вторая, поди различи их, близняшек – вчера смеялась так же. Низким, похотливым липким смехом, когда сразу трое воняющих, грязных работяг с очистной зажимали Ольсен в закутке за задраенным конференц-залом. Дэн успел увидеть мало: голые потные спины мужчин с корявыми буграми мускулов, белобрысую, запрокинутую к стене голову. Он удрал раньше, чем кто-либо мог его заметить, и долго ещё ощущал омерзение. Культисты Замкнутости вешали учёных, которые стремились вытащить людей из мрака к свету – а люди превратились… в это.

Сэм грубо шлёпнул Чулок по ляжке.

– Тут всё моё. Заткнитесь, дуры.

«Общественное» – Дэн не сказал это вслух.

– Катись, – вновь повторила Йоко.

Чужая карточка царапала ладонь. Дэн не решался взглянуть на неё до поворота, но потом, пересилив себя, посмотрел и вздохнул. Потёртая, с трещиной, незнакомая карточка – не его, не Даля. Должно быть, она неактивна, и всё было впустую. Воровство. И отложенное, по сути, убийство. Дэн не знал, кто теперь из-за него погибнет. Хорошо бы, только он сам.

Под тремя широкими полосками границы, нарисованными на заляпанных стенных панелях, Дэн присел на ящик. Он снял правый ботинок и достал из-за пояса нож, который незаметно позаимствовал в столовой. Сделав глубокий разрез на резиновой жёсткой подошве, Дэн затолкал туда карту и, сунув руку в ботинок, проверил, не помнётся ли спрятанное. Он заметил, что штопка у носа расходится. Надо чинить, пока снова не образовалась дыра.

Ботинки Даля – велики, зато целые – Дэн берёг для побега.

Еле слышные звуки заставили Дэна встряхнуться. Заунывное пение, эхом летящее через изгибы коридоров, с большого расстояния казалось тоскливыми обрывками плача. Звуки лгали. Дэн обулся и стал. Он втянул в себя сырую затхлость Юга и пошёл вперёд, всё ускоряя шаг. На плечи и волосы ему иногда падали склизкие капли.

– Нет, нет, – твердила Мона. – Нет, Никушка. Ты девочка. Тебе нельзя смотреть на наказание.

– Но я хочу! – внучка Моны ревела.

Бассейные волокли пластмассовый лежак и переругивались. Галдящий выводок Францески вжал Дэна в стену, и он терпеливо стоял, пропуская, пока последний малыш, ещё нетвёрдо ковыляющий, но уже обёрнутый в чёрно-красный флаг Замкнутости, не просеменил по вытертым плитам. Тепличников оторвали от работы, и они – грязные халаты распахнуты, на руках перчатки – прошествовали мимо, мазнув терпким запахом зелени. Колин, увидев Дэна, отвернулся. Дэн посмотрел ему вслед, уже давно не чувствуя ни злости, ни презрения. Колин лысел. От шеи вниз за ворот у него сбегали старческие пятна. Колин выращивал латук и помидоры. Это получалось у него хорошо. А вот учёный не вышел – да и просто друг тем, кто когда-то считал его другом.

– Я бы подумала, что ты тут ждёшь меня, – сказала из-за спины Дэну Вера. – Но ты не ждёшь, Дэн. Ты опаздываешь.

– Я… – он быстро и смущённо обернулся.

– Не это плохо. Твоя спина выражает, и я уже не говорю про лицо. Дэн…

«Следующим можешь стать ты», – Дэн сразу понял.

Проспект Замкнутости мутно зеркалил. Отражал их, но частично согнутых, частично растянутых – слабость разума, подверженного искушениям, говорили псалмы. Тёмные желания: знать запретное, идти туда, где обитает дьявол. Распутство человеческих мыслей. Дэн снова вспомнил Ольсен и рабочих. Замкнутости до них дела не было. Сношайтесь и плодитесь – на здоровье. Только не мечтайте о поверхности. Вера фыркнула. Ей всё ещё что-то не нравилось. Дэн поддразнил её, потому что не хотел продолжать эту тему:

– Грядки соскучились.

– Я же сказала тебе, что пойду на кухню, а не к грядкам.

– Да нет, – получилось глупо. – Не то! Салат. Горошек. Тыквы. Ночные прогулки.

– Свидание? – Вера весело прыснула. – Ну ты дурак!

– Почему? – Дэн обиделся.

– Ты мне не говорил, – Вера стала серьёзной, – не говорил ни разу. Что я тебе нравлюсь.

– Мы точно опоздаем, – Дэн отвёл глаза. – Пойдём.

В зале Замкнутости горел ярко свет. Люди рассаживались на скамейках и стульях. Многие принесли с собой флаги, а кто-то взял галеты и уже хрустел, предвкушая интересное зрелище. На помосте по центру высился столб – сваренная из стали конструкция. И столы, и стеллажи давно убрали, но сеть в стенах, должно быть, осталась: Дэн, да и все здесь, кто старше тринадцати, наверняка ещё помнили. Сеть порождала проекции. В стеллажах хранились маленькие кристаллы-носители. За столами печатали, ловя пальцами парящие в воздухе буквы, летописцы-историки, читали скользящие строки мечтатели, работали учёные, чьи имена, стремления и жизни Замкнутость объявила враждебным. Понятие библиотеки исчезло.

– Приветствую, братья и сёстры, – Кнут раскинул руки в жесте объятия.

Зал громко захлопал. Бассейные подскакивали на своём лежаке и орали что-то нечленораздельно-восторженное. Мона прижала толстые пальцы к груди и торопливо кивала. Дети свистели и топали. Резко и мгновенно обрывая весь шум, Кнут опустил руки и улыбнулся. Улыбка была безмятежной, блаженной. И хищной.

– Сегодня мы снова радуемся.

Сергей стоял прямо. Он не глядел на столб и на культистов, совершенно, кажется, равнодушный к позору, который его ожидал. Острые черты лица были такими похожими. Дэн моргнул и увидел на миг вместо парня-подростка молодую энергичную женщину, которой, как и Даля, больше не существовало. Теряющий волосы затылок Колина не отражал ничего. Но плечи под тканью халата немного напряглись. Или нет.

– Мы счастливы своим избранием. Мы обитаем в месте, закрытом от скверны, храним и преумножаем дары его. Мы чтим великое учение Замкнутости. Соблазны и грязь, дурной воздух поверхности не проникают в наш дом, – Кнут сделал печальную паузу, – но проникают нам в голову. Что следует делать, когда мысли нечистые?

– Молиться! – зал зашелестел.

– Когда нечистые поступки?

– Следует страдать!

– Когда, – культисты зашуршали складками широких балахонов, – когда один из нас разносит грешные идеи, когда смущает детские умы лживой догмой, когда прячет книгу… Что тогда?

– Столб!

Сергей поморщился. Отвращение легло на острое лицо, и тишина стала мёртвой. Сергей не боялся. «Плохой фарс, никчёмный», – читалось. Хлоя подошла к нему сзади. Сергей внятно произнёс: «Идиоты». Но он не препятствовал, когда Кнут, вновь ставший улыбчиво-мирным, приобнял его и подвёл к столбу.

– Однако не преступник – лишь заблудший. Пусть наказание страданием очистит его разум.

– У тебя воняет изо рта, – сказал ему Сергей.

Уговорившая бабушку пустить её в зал Ника хихикнула. Ахнувшая Мона отвесила ей подзатыльник. Внучка взвизгнула и заплакала. Дэн тупо слушал шипение женщин и гневное мужское бормотание, пока Хлоя и Кнут привязывали к столбу наказанного. Сергей прижался к металлу щекой. Глаза он не закрыл. Дэн подумал, что не сможет это – смотреть. Окажись он у столба, – возможно, скоро – обязательно зажмурится. Ему хотелось и не хотелось повернуть сейчас голову и увидеть, как реагирует Вера. Она молчала. Не хлопала, не скандировала. Не возмущалась сергеевой непочтительностью. Только медленно и глубоко дышала. Вера точно не пойдёт с ним в теплицы гулять, если Дэна привяжут к столбу. Вере будет стыдно.

Кнут взял тонкий трос.

– Помолись, чтобы очиститься, друг, – он широко замахнулся.

– Ты мне не друг. Вы все.

Трос рассёк воздух бывшей библиотеки со свистом. Сергей вздрогнул. Он вздрогнул раз, другой, третий, не издавая ни стона, потом снова и снова. Футболка ветхая, думал Дэн. Но алое отстирывается, а дырки – заштопываются. Он мысленно покатал слово «футболка», как мяч, потому что оно означало игру в тот самый мяч на красивом, огромном, сплошь зелёном поле. Под наружным солнцем. «Гнилая кровь», – сказала сбоку Мона. Сидящие рядом горячо поддержали её. Небритый Джексон мрачно хмурился.

Глаза брата Нади – упрямые, светлые, набрякшие влагой от боли – смотрели прямо на Дэна.

Дэн осознал вдруг, что кухари все идентичны руками. Машины предков жарят, варят, парят, сушат, но кухари чистят еду, режут, формируют и накладывают. У них бледно-белые руки от частого мытья водой и коротко, под корень стриженые ногти. Красные и тёмные отметины – шрамы от порезов, ожоги. Определённые брезгливые повадки: не касаться в повседневной жизни грязного – нестиранной одежды, липкой вещи, человека, который вспотел и не мылся. Скоро Вера тоже станет подобной. Хорошо, что Дэн работает не на очистной. Возможно, у них что-то сладится.

В столовой Вера сидела напротив Сергея.

Наказанный должен был стать, пока время не пройдёт, изгоем. Есть в одиночестве и так же проводить досуг. В коридорах, на работе с ним не разговаривали. И не лечили в лазарете. Сергей был в бригаде у Джексона – Дэн вспомнил хмурость и понял причину: работник, которого побили в наказание, болеет и работает плохо. Сергей, однако, не казался особо больным. Он отстранённо ел фасоль с капустой и лишь единожды скривился, когда повёл плечом не так, и раны засаднили. Футболка на нём была новая. Дэн с удивлением узнал свою из запасных: эту, тёмно-зелёную, ему когда-то отдал Даль, а Дэн её спрятал и долго хранил, чтобы потом подарить без особого повода Вере. Слишком большая для девушки, футболка, тем не менее, могла бы стать ночной рубашкой, и эта мысль долго грела Дэна: Вера спит, надев тёмно-зелёное, и Дэн через футболку как будто обнимает её. Вера что-то говорила Сергею. Тот периодически кивал. Вера нарушила правила, и Дэн разозлился. Он просто боялся, что кто-то из культистов увидит. Или что им донесут. Но не ревновал, конечно.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.