Реестр Эпизодического Счастья
Тимофей Чернавин

Редактор Светлана Кулик

Корректор Светлана Кулик

© Тимофей Чернавин, 2025

ISBN 978-5-0050-2509-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Словарик отечественного музыкального сленга

«Лáбух» – музыкант. Преимущественно ресторанный.

«Лабáть» – играть на любом музыкальном инструменте, исключая барабаны.

«Стучать» – играть на ударной установке. («Да ровно он стучит, как драм-машина». )

«Драм-машина» – звуковой модуль для программирования ударных инструментов.

«Палочки крутить» – изображать игру на блинах под фонограмму.

«Блины» – электронные барабаны.

«Клюква» (устар.) – фонограмма для выступления.

«Кукли́ть» – выступать с неподключённым инструментом/убранной громкостью, в основном на телевизионных съемках или сборных концертах. Может быть сказано в принципе о работе в составе чисто фанерного коллектива.

«Грифом водить» – выступать вяло, безэмоционально, вполсилы.

«Самоиграйка» (она же «ПээСэРка») – пренебрежительное именование синтезатора с автоаккомпанементом.

«Предохранитель на пять ампер!» – аудиомагнитофон (кассетная дека) зажевал плёнку на кассете с фонограммой во время концерта. Кодовая фраза произносится из-за кулис, дабы успокоить публику на повисшей паузе, пока звукорежиссёр вставляет запасную кассету и перематывает её в наушниках на начало необходимого трека.

«Карась» – заказ композиций посетителями за деньги. «Карась пошёл» – удачный в плане заказов песен вечер.

«Пачка» – группа голосов, прописанных на фонограмме или исполняемых вживую.

«Джек папа/мама» – разъемы для кабеля.

«Примочка» – ди-бокс, обработка для микрофона, радиосистема.

«Приблуда» – то же, что и примочка, но может означать и какие-то менее значимые приборы или программы.

«Чёс» – длительный гастрольный тур у востребованных артистов. Может быть сказано и о ритмической гитарной партии.

«Чесотка» – пульсирующая синтезаторная аккордная партия.

«Цифровка» – тактовое обозначение последовательности аккордов латинскими буквами и некоторыми музыкальными знаками.

«Весло» – бас-гитара / любая габаритная гитара.

«Обрубок» – гитара с грифом без колков.

«Проц» – продюсер.

«Вертушка» – несколько выступлений за короткий промежуток времени.

«Концертник» – смонтированное или снятое одним дублем видео выступления.

«Черви» – провода.

«Украсть настроение» – своровать вайб музыкальной идеи, ритма, партии.

«Слямзить» – в принципе сплагиатить фрагмент или произведение.

«Снимать фирму́» – воровать риффы у западных музыкантов.

«Туфтить» – приходить на репетицию или выступление неподготовленным; изображать не те аккорды, которые звучат в фонограмме; забыть или намеренно не пропеть оговорённые бэки; писать заведомый китч, угождая формату или конъюнктуре.

«Расчёска» – подвесные мобильные клавиши, кейтар.

«Кухня» – ударная установка.

«Железо» – тарелки от ударной установки, также этим словом обозначается аппаратное аналоговое оборудование для записи на студиях или живых выступлений.

«Порталы» – колонны динамиков, установленных по бокам сцены в сторону публики.

«Прострéлы» – боковые сценические аудиомониторы для большей прокачки музыкантов.

«Снять в ноль» – сыграть соло, ритм или исполнить вокальную партию один в один с оригиналом.

«Счёт» – отсчёт барабанщиком одного или двух тактов перед исполняемым произведением. Может быть прописан на фонограмме или нитке.

«Нитка» – часть минусовой фонограммы, несколько треков из общего микса со счётом и записанным ритмом для живого исполнения. Может включать в себя неосновные партии гитары, клавишных, перкуссии, партии бэк-вокала, духовой секции и т. д.

«Рыба» – набросок текста будущей композиции, вокальная или инструментальная импровизация.

«Живаго» – выступление вживую или под нитку.

«Секвенсор» – устройство в аналоговом синтезаторе или специальная компьютерная программа-редактор для многоканальной записи.

«Духовая секция» – преимущественно тройка: саксофон, труба, тромбон. Возможны вариации.

«Сосисочная» – слово для проверки микрофона по высокочастотному спектру.

«Сбор у Лукича» – место встречи и ожидания отправления поезда на Московском вокзале у бюста Ленина (ныне бюст Петра I) гастрольного состава артистов-музыкантов.

«Артист-музыкант» – востребованный аккомпаниатор, работающий в основном у звёзд. Не только владеющий инструментом, но и круто прикинутый, и выдающий при этом шоу.

Композиция (трек) – /вокально-/инструментальное произведение, что у нас не совсем корректно зовётся «песней». Песня – большей частью относится к фольклору или бардовскому творчеству.

«Кочумáть» – сделать паузу в игре. Может быть сказано плохо подготовленному музыканту: «Ты сегодня кочумай, Вася будет лабать (стучать)».

Глава 1

Снова было не заснуть – одолел очередной простудный вирус, принесённый сыном из школы. Я ворочался и начал прогонять в памяти всю свою жизнь по годам. С целью умозаключить: а как часто, в принципе, я был по-настоящему счастлив за свои сорок четыре с половиной года? И вообще – можно ли эту часть жизни (считай, уже больше половины ушло нашему телезрителю в Ростов-на-Дону) назвать счастливой? Да и как расценивать это понятие – СЧАСТЬЕ, если ОНО – проскальзывает лишь эпизодически?..

* * *

Детство… Сложно назвать его счастливым. Я жил в ленинградской коммуналке, где, как водится, обитала семья алкоголиков. Более того, это был известный на всю округу алкопритон. Попойки не прекращались ни днём, ни ночью. Владелицей «салона» была «тётька Машка» – известная на всю округу алкоголичка. Поток алкоживотных (людьми их назвать – язык не поворачивается) не иссякал круглосуточно. Вонища из их комнаты стояла невообразимая и распространялась на всю квартиру. По прошествии пяти лет с тех пор, как они покинули расселённую коммуналку, когда я, будучи уже молодым человеком, зашёл в ту комнату, моему удивлению не было предела: алкоголический смрад не выветрился ни на йоту. «Животные» часто валялись в отключке в общественном туалете. Зайти туда через лужу зловонной жидкости было невозможно – я до сих пор в подробностях помню этот запах – ничего более отвратительного я в своей жизни не слышал.

Однажды четырёхлетним ребёнком мама купала меня в ванной. Вдруг сорвался крючок – и в ванную комнату ворвались двое. Алкосамец избивал животное по кличке Машка. «Тётька Машка» для спасения своей сущности не нашла ничего лучше, как плюхнуться в ванночку, где я купался, и издавать истошные вопли. Но животное мужеского пола, невзирая на присутствие мамы и ребёнка, продолжало методично избивать орущую предсмертным криком алкосамку. Полученный шок от увиденного не проходил ещё долго…

Возвращаясь из школы, я любил поесть пирожков у метро «Василеостровская». Ну помните, с мясом – 11 копеек, с рисом – 10, с повидлом – 7. И вот однажды я увидел передвижной лоток, за которым стояла и продавала пирожки знакомая женщина в грязном фартуке. Это была тётька Машка. Больше я пирожков с лотков никогда не ел.

Ленинград. Первые мелодии.

Город Орёл, июнь, 1980 год. Дедушка (папа отца) обещал наутро купить детский велопедальный автомобиль, типа «Москвич». Я проснулся рано, утреннее солнце заливалось за шторы, а попугай Кеша молвил: «Кеща – хорощий… Хорощий…». Да, всё тело наполнилось невероятным счастьем. Этот момент запомнился навсегда. И самое интересное – он длился дольше всего: от момента пробуждения и завтрака до похода с дедушкой по июньскому цветущему Орлу в магазин детских игрушек за этой машинкой. Больше такого я уже никогда не испытывал. Этот фрагмент смело можно внести в мой личный «реестр» эпизодического счастья (РЭС) под №1.

Евпатория. Июль. 1982 год. Отдыхал с новой семьёй отца. Папа руководил ресторанным ансамблем и снимал деревянный домик недалеко от моря. Мы сдружились с дочкой его второй жены от первого брака: катались на надувных матрасах по небольшим волнам евпаторийских мелей, прыгали в море под ливнем, ездили на тогда ещё новёхоньких маленьких трамвайчиках, что перепускали друг друга на «полукольцах»… Можно было бы внести эти моменты в РЭС? Можно! Если бы не одно «но».

В начале августа в домик отца неожиданно постучала моя мама. Она была настроена решительно: с развода прошло ещё не так много времени, и у неё возникло желание вернуть всё на круги своя. Я стал разменной монетой в её борьбе за бывшего мужа. Из семьи отца я был забран. Жили мы теперь с мамой в какой-то съёмной комнате в жёлтых двухэтажных домах, о которых говорят: «строили пленные немцы». Я прибегал к папе, потом шёл к маме. Это было невыносимо. На пляже я отдыхал сначала с матерью – и тут же переходил к папиной семье, которая располагалась, как правило, неподалёку (мама нарочно изыскивала места их отдыха).

Видимо, далеко не утраченные формы моей красивой мамы действия не возымели, и я был послан в один из предотъездных августовских вечеров с запиской в дом отца. Любопытство ребёнка одержало верх, и я развернул на полдороги послание, прочитав некий стих о бое быков. Насколько я понял, смысл произведения в том, что «тореадор готов простить непокорного быка, если тот придёт с повинной головушкой». Отец с его новой женой приняли «почту» и пробыли некоторое время на веранде, думая над ответом. Затем я понёс «свиток» обратно, снова по дороге его развернув. Там нарочито кривыми «печатными» буквами было начертано кое-что неприличное. В общем, конкретный матерный отсыл…

Мать пришла в негодование: потребовала собрать все игрушки, что подарил мне папа (отделив их от дедушкиных подарков), и при его новой жене поставить в центр комнаты со следующим текстом: «Ты мне школьную форму не купил – так не нужны мне твои игрушки!»

…получился увесистый целлофановый мешок, который я и потащил к домику отца. Надо было просто всё это выкинуть, но я был слишком мал для таких здравых решений и просто оставил злополучный мешок возле деревянного заборчика того домика…

– Ну что, ты сделал всё, как я сказала? – спросила заплаканная «тореадорша».

– Да, – соврал я.

Увы, ни один момент из евпаторийских каникул в РЭС я занести не могу.

Все детские эпизоды каких-то не то чтобы «реестровых», но таких, «стандартных» счастливых предвкушений я бы поделил на две группы: 1) ожидание каникул; 2) ожидание начала учёбы (в том смысле, что увижу своих школьных и дворовых друзей-приятелей). Особенно медленно тянулись последние учебные предканикульные дни. Настолько, что я ездил на метро до упразднённого ныне Варшавского вокзала, откуда отходил поезд в областной городок к бабушке, и гулял там, мечтая о пусть не скором, но «когда-нибудьшним» отъезде. Это было одним из моих развлечений, можно так сказать. Сродни тому как холодными зимними тёмными вечерами я садился на боковое переднее сиденье ЛиАЗа и просто катался по маршруту, прижимаясь щекой к кабинному окошку и греясь у тёплого двигателя.

Мама подложила мне хо-орошую свинью, отдав меня в школу с углубленным изучением английского с шести лет, дабы я «до армии поступил в институт». В нашем классе учились дети, которых отдали с семи, а то и с восьми лет. Результат: жёсткая неуспеваемость плюс некоторое неприятие коллективом: уже все кабаны, а я ещё мелкаш (хоть и «вымахал» в итоге средним росточком – 1 м 80 см). Увы, к классу шестому я уже стал изгоем, и не только из-за роста и неуспеваемости… В той школе учились в основном дети «шишек»: у большинства были кассетные, а то и двухкассетные мафоны, фирменные джинсы, кроссовки, модельки иностранных машинок, импортные жвачки… Почти все дети жили в отдельных квартирах, некоторые даже в новостройках (по тем временам новостройки казались чем-то запредельным и невероятно модным). Я же был из неполной семьи. Безотцовщина. Жил в тринадцатиметровой коммунальной комнатушке в историческом центре на Васильевском острове (в клоаке обитало ещё четыре семьи) с матерью, вкалывающей на двух работах. Даже на школьные дискотеки приходил в синих форменных брючках и ботинках «Прощай, молодость». Вырезал из картона солдатиков, разрисовывал получившихся уродцев чем придётся и клеил их на подставки. Наборы красных конников, зелёных пограничников, больших синих матросов и глянцевых пластиковых атакующих бойцов ВОВ у меня, конечно, были. Но покупку даже этих игрушек нужно было жёстко заслужить, как и поесть в кафе-мороженое. А типовые советские модельки 1:43 мне дарили исключительно на дни рождения. Они стоили от трёх с половиной до десяти советских рублей. Для человека со средней зарплатой в 120 рублей – суммы ощутимые…

Город Орёл, 1980 год.

Пионерские лагеря с пружинными железными кроватями и зарницами, первомайские демонстрации… Не знаю… Всё это, конечно, местами радовало, но не дотягивало до того, первого «орловского» утреннего ощущения, когда дедушка обещал купить самодвижущуюся машинку типа «Москвич» – и ты просыпаешься…

Мама увлеклась театрами, таскала меня с собой. Ну и мука… Если только не детский спектакль. Мороженое-то тебе в антракте купят, но сидеть три часа и не понимать, о чём они там говорят/поют или почему дяди скачут по сцене в «колготках»… Ребёнку… Сами понимаете… А время тянулось долго. Как в поликлинической очереди. И даже носом не зашмыгаешь, не пошевелишься… Музеи – дело иное. Но записать эти моменты в РЭС – как-то рука не поднимается.

Увы, из-за постоянных нервных стрессов у меня развился нейродермит. В то время в СССР его лечить не умели. Поэтому некоторую часть своего детства я пролежал по разного рода больницам и даже пол учебного года пребывал в санатории для кожников (безрезультатно, кстати). Так что, учитывая все обстоятельства, детство моё счастливым назвать никак нельзя.

Мать нанимала частных репетиторов по английскому, чтобы меня подтянуть, и педагогов по фортепиано. И после напряжённой школы, которая находилась за пять автобусных остановок от дома плюс «пешкарус» – вымотанный и измученный – я ещё должен был чапать на транспорте куда-то в центр и играть с листа что-то типа «Вальса Грибоедова». Не жизнь, а малина, учитывая, что мать по вечерам постоянно таскала меня с собой помогать ей мыть полы и туалеты в различных ленинградских НИИ, где она брала подработки за 70 рублей в месяц. Сколько я перетаскал вёдер с водой, сколько навыбивал входных обувных огромных деревянных напольных щёток от пылищи, сколько навозюкал этими швабрами с погаными тряпками. А дворницкая работа – когда эти прилипшие мокрые осенние листья нужно было чуть ли не вручную отдирать от тротуара…

* * *

Уже на предпоследнем уроке мы с приятелем-одноклассником недвусмысленно переглядывались и считали минуты до конца занятий. Каждый понимал, к чему сии ироничные взоры, и куда мы после школы направимся. Обязательно направимся. Иначе и быть не может…

Нет, понятно – сначала пойдём к метро – отведать пирожки (только не с передвижного лотка от столовки неподалёку, а из ларьков), держа их в плотных, неровно порезанных бумажках, что пачкают руки жиром. С повидлом или капустой – за семь копеек, с рисом за десять (но они как-то не особо «заходили»), с мясом – за одиннадцать… А может даже удастся взять и «гвоздя программы» – беляш за 13 копеек, но за ними в тот отдельный «беляшный» ларёк уж слишком большая очередюга. На десерт – пломбир за двадцать с деревянной палочкой в бумажном стаканчике или стаканчик вафельный. Эскимо вряд ли «выкинут» – не Невский… По пути зайдём в молочный на углу 15-й линии и Среднего – там может продаваться крем-брюле за 15 копеек, хотя не факт. Но проверить всё же стóит. После молочного – в булочную – потыкать батоны двузубой хлебной вилкой – вдруг булку за семь копеек только что привезли, и она ещё тёплая? Тогда обязательно её приобретём, дабы отламывать на ходу полугорячие мякиши и наслаждаться этим непередаваемым вкусом с запахом районного хлебозавода, схожий с ароматом свежевыпеченных школьных булочек, что не давал спокойно высиживать уроки.

Бросим по три копейки в автомат, отхлебнём из гранёных стаканов пенной газировки с сиропом и двинемся дальше. ДАЛЬШЕ… По направлению к моей коммуналке…

Из огромного окна коммунальной кухни струился солнечный свет, который заливал деревянные столы с липкими клеёнками, различную утварь и обшарпанные, покрашенные до половины тёмно-зелёным цветом, стены. Тараканы от нашего захода лениво разбегались в стороны. В моей комнатушке на гитаре занимался отчим (впрочем, как и всегда), но он особо и не мешал. В мою комнату мы даже не заходили. Затаившись в укромном месте – с нетерпением выжидали… ЕЁ… И наконец ОНА появлялась…

Через некоторое время в самом-самом конце коридора, аккурат подле прихожей, звякал язычок замкá, со скрежетом открывалась одна из створ двойных дореволюционных дверей, и дальний коридорный угол наполнялся лучами дневного света из ЕЁ комнаты – лучами, в которых, словно декабрьский снег, кружилась пыль. «Quiiiick….. quick!» – дверь защёлкивалась обратно, коридорный угол снова погружался в абсолютный мрак, и вместе со скрипом деревянного паркета раздавался звук приближающихся из темноты шагов: «бум, шлыть, бум, шлыть» (к сожалению, недавно произошло несчастье – ОНА сломала ногу и перемещалась теперь при помощи костыля). ОНА выходила из комнаты в бежевом чепчике и длинной цветастой юбке с кружевной окантовкой: на правом плече висел пластиковый «хрущёвский» стульчак (для удобства – без крышки), через левое плечо была навешана бельевая верёвочка с туалетной бумагой, словно патронная лента у революционного матроса.

Звук шагов становился всё ближе и отчётливее. Наши сердца начинали усиленно биться, словно мы пробрались в какой-то старинный зáмок, а эта пожилая женщина – неведомая и жутковатая графиня из фильма «Бронзовая птица».

ОНА подходила к двери общественной уборной, включала свет и начинала неспешно, но с некоторым усилием открывать и закрывать эту дверь в вентиляционных целях: «вжить – вжух, вжить – вжух». После процедуры проветривания крючок, наконец, повисал на петле, и в туалете воцарялась тишина. Это был «наш выход»! Мы аккуратно подкрадывались к уборной и мягким нажатием, без щелчка, выключали свет. После некоторой паузы из туалета хорошо поставленным голосом и с некоторым эхом от пятиметрового потолка доносилось:

– Включите свет!

Нет, не то… С таким неповторимым монотонным ритмическим рисунком и стреляющими ударениями на каждый слог, словно птица Говорун из известного мультика:

– Вклю-чи́-тé свéт!

Мы включали. Из уборной невозмутимо, но с выражением некоего удовлетворения и поощрения:

– Вóт тáк!

Мы снова выключали:

– Вклю-чи́-тé свéт!

Из туалета ровно с такой же интонацией:

– Вóт тáк!

И так больше десятка раз минимум…

Вот это «Вклю-чи-́тé свéт! Вóт тáк!» – нас просто вымораживало от смеха. Мы готовы были регулярно приходить и «троллить» ЕЁ… Глупость несусветная… Ну что поделаешь, дети – есть дети.

Надежда Мефодиевна в молодости служила балериной в Кировском театре. Говорят, именно она была той беременной девушкой, с которой Чкалов пролетал под Троицким мостом. Комнату в той квартире в красном доме Стенбок-Фермора с куполами на набережной Макарова старушка получила в незапамятные времена и в ней же пережила войну, оглохнув от взрыва фугасной бомбы на оба уха. Чтобы обратиться к этой пожилой, но статной женщине, нужно было принять манеру оперного певца и проорать с vibrato: «Здравствуйте, Надежда Мефо-о-о-диевна!»

Дом Стенбок-Фермора на набережной Макарова, 12. Квартира №7 располагалась ровно по центру, на втором этаже. Балконом владела семья моего приятеля детства – соседа по коммуналке Виталика. Наше окно выходило во двор.

Комната Мефодиевны напоминала музей, а цветной телевизор она смотрела с типовыми пластиковыми советскими наушниками, из которых доносился чуть ли не киловатт звука. Каждое утро бодрая старушка, которой было глубоко за 80, открывала оба окна в своей комнате, обливалась холодной водой и делала зарядку. Курила она махорку, забивая её в потрошённые «беломорины», а приезжавший к ней сын был седым стариком. Увлекалась Надежда Мефодиевна шитьём. В особенности ей удавались «таблетки» – небольшие женские, модные до войны шляпки. Она каким-то неведомым образом выстрачивала их на своём старом чугунном «Зингере».

Некоторое время Мефодиевна приятельствовала с моей мамой. Мама частенько заглядывала на чай в пропахшую нафталином и махоркой комнату старушки. И в знак особого расположения – Надежда Мефодиевна сшила маме «таблетку». Надо сказать, что это получилась просто-таки киношно-музейная вещь, но носить эдакий старомодный аксессуар мама, конечно же, не стала, а просто положила велюровую шляпку в ящик коридорного шкафа.

Затем маму вызвали в милицию. Мефодиевна написала донос в органы о том, что мать вела антисоветские речи. Впрочем, в милиции `85-го года только посмеялись над старушкой, но дружеские соседские отношения были безвозвратно утрачены.

Я, в силу своего юного возраста, стал методично издеваться над пожилой соседкой (да простит она меня за это!). Выключал ей в ванной свет, пугал в тёмном коридоре лицом, подсвеченным фонариком… Но однажды придумал более изощрённую месть: положил ту самую «таблетку» на стол Надежды Мефодиевны в общей кухне и стал ждать реакции соседки… И к моему вящему удивлению, с утра шляпка лежала на столе нашем. Видимо, благородное сердце старушки не принимало подобных коллизий, и забрать обратно подаренную вещь она не могла. Я снова положил головной убор на её старинный, окрашенный в белый цвет кухонный стол, но через некоторое время «таблетка» вновь оказывалась на нашем столе. Так продолжалось длительное время: я уже машинально клал шляпку на стол Надежды Мефодиевны – она при посещении кухни возвращала «таблетку» обратно на стол её владелицы. Это стало для меня неким ритуалом, сродни традиционной утренней процедуре: почистил зубы, позавтракал, переложил «таблетку», пошёл в школу…

Но однажды «таблетка» исчезла. Её не было ни на кухне, ни в шкафу, и даже мама не знала о дальнейшей судьбе этого велюрового головного убора. Ну исчезла так исчезла, мало ли?! Я благополучно забыл про шляпку, да и эта «игра» с перекладыванием «таблетки» уже исчерпала быстроменяющийся интерес ребёнка…

В середине девяностых старушки не стало. Коммуналку, как водится, расселили. Жильё долгое время пустовало, а открыть замок двери в свои бывшие апартаменты я мог гвоздём. Уже повзрослевшие, мы зашли с тем приятелем в расселённую квартиру. Каково же было моё изумление, когда я, зайдя на кухню, увидел на нашем старом столе (который мы не стали вывозить при переезде) ту самую чёрную велюровую шляпку-таблетку…

* * *

Детство моё можно чётко поделить на три части: жизнь с отцом, жизнь без отца, появление отчима. Но всё-таки ещё один момент в РЭС я уверенно занести могу.

Пятый класс. Мы сдружились с одноклассником – Мишей. Он был из нормальной полной семьи. Его мама и отчим – инженеры. Я любил после уроков приходить к нему в его новостройку. Миша жил в двушке на Детской улице на последнем 15-м этаже, и с его балкона было прекрасно видно поле стадиона, где гоняли в футбол местные команды. Его родной отец (родители Миши тоже были в разводе) строил в Пупышево деревянный дом, и они с Мишей пригласили меня на несколько дней зимних каникул в этот садоводческий посёлок – помогать строиться. Жили мы в вагончике-времянке, питаясь разогретыми консервами. Посветлу с удовольствием пилили и поднимали свежие ароматные доски, а когда темнело, шли с Мишей к ж/д станции – играть в войнушку. Станция была огромна. Или так казалось в детстве?… И вот момент: падает и искрит от станционных фонарей мягкий пушистый снег, на улице достаточно тепло (или мы разогреты от беготни), носимся с какими-то палками, прячемся друг от друга, валяемся в сугробах, перелезаем под сцепками цистерн и товарных вагонов… В общем, этот эпизод я тоже заношу в РЭС под номером 2.

К сожалению, Миши в 2019-м году не стало.

Глава 2

С появлением отчима моя детская жизнь круто изменилась. Это был приезжий товарищ – классический шестиструнный гитарист-самоучка, которому нужна была прописка, чтобы его взяли на работу в Ленконцерт. Его даже не приняли в среднее учебное музыкальное ленинградское заведение, и он поступил заочно в музыкальное училище города Архангельска, куда периодически отъезжал чего-то сдавать. Пробуждался он после полудня и тренькал на своей «балалайке» до поздней ночи, уставившись в вечно работающий ч/б телевизор «Горизонт». Завтракая перед уходом в школу, я размешивал чай маленькой деревянной лубочной ложкой: малейший звук, способный его разбудить – и в мою голову тут же летело что-нибудь увесистое. Мне плевать, каких там успехов в мастерстве он достиг. Играл он, в основном, одно и то же. Сосредоточиться на домашних заданиях из-за постоянного воздействия на уши однообразного звука я не мог. Никакие беруши от этих прошибающих слух в маленькой комнатушке звенящих струн не спасали. Заниматься же на общественной кухне, куда выползали готовить свои варева соседи, тоже не представлялось возможным. Да и стол на кухне у нас был такой – малюсенький. Весь забитый скарбом. Всё это вылилось в жуткую неуспеваемость, несмотря на то, что мать больше не отправляла к репетиторам.

В 5-м классе, когда появился отчим, меня (чтобы не мешался) отправили в санаторий для кожников под Сестрорецком: с января по конец апреля. Жили мы там в полупокосившихся деревянных бараках, а все «процедуры» заключались в приёме каких-то ванн с тёмной водой.

В сентябре мать забеременела. Видимо, отчим, наплодивший и бросивший до того момента трёх дочерей от двух жён, счёл правильным закрепиться и прописаться именно таким (надо отдать ему должное) – безотказным способом. Избивал он меня не то что как сидорову козу – я у него по длинному коммунальному коридору футбольным мячиком летал. А мать с ухмылкой глядела на эти экзекуции: мол, «наконец-то в доме появился мужик… мужское воспитание…».

Из школы я шёл, загадывая на светофоры: если сейчас загорится зелёный, то, возможно, ЕГО нет дома. Потом гадал на таксофонах (время в них можно было узнать бесплатно, без оплаты двумя копейками): чётные минуты – ЕГО нет дома, нечётные – ОН там. Домой шёл не спеша, останавливаясь у стендов с газетами, проходя по нарочито обходному пути. Приблизившись к входной двери, где в большую дырку от некогда вырезанного замка можно было увидеть, стоят ли его тапочки у двери в комнатушку или нет, я, сродни заядлому картёжнику, прикрывал ладонью эту дырку и неспешно-осторожно, дабы не спугнуть удачу, сквозь длань заглядывал в коридор… Увы, его тапочки почти всегда стояли у нашей двери, а если и не стояли, то он мог быть на кухне – где угодно. Ещё не факт, что он не в квартире… А я всего-то и хотел поставить чайник, смешать кипяток с заваркой à la «алыча Ивана Ильича» и съесть что-нибудь хлебобулочное (если такое в доме имелось) под вещание трёхпрограммного громкоговорителя «Веспер» или, если повезёт, под какую-нибудь детскую телепередачу. Но… БЕЗ ГИТАРНОГО АККОМПАНЕМЕНТА и отчимовского присутствия в комнате! К сожалению, это были невоплотимые мечты. Как правило, вибрации от дёрганья струн доносились, лишь только я открывал входную дверь коммуналки.

Мать, видимо, в воспитательных целях навострилась ближе к ночи выгонять меня из дома. Несколько зимних вечеров я просто катался на автобусах – ЛиАЗах, поскольку там было тепло (но они ходили до 0:00 с небольшим), потом шёл в один облюбованный подъезд во дворе и подкладывал найденную на помойке длинную фанерку возле батареи на нежилом верхнем этаже. Все жильцы в это время спали. Время было такое, что в ночи мало кто шлялся. Всем утром на работу, да и алкогольную продукцию после вечерних закрытий магазинов не отпускали. За тунеядство легко могли привлечь и даже за 101-й км выслать. Я дремал до раннего утра, подложив шапку-ушанку под голову и укрывшись типовым детским клетчатым пальто. Потом жутко голодный заходил в коммуналку, умывался в грязной общественной ванной, брал из сломанного на одну «ногу» коридорного шкафа портфель и чапал в школу. От голода сводило живот, но денег взять было неоткуда. Хорошо, сердобольная тётенька-раздатчица в школьной столовой тайком и без талончиков меня подкармливала, видя мой затрапезно-помятый несчастный вид. Затем мать сжаливалась надо мной и после долгого допроса: «Ты будешь хорошо учиться, протирать пыль, мыть посуду?» и т. д. – запускала меня обратно – на типовое раскладное кресло-кровать, с жутким скрипом выдвигаемое перед сном по деревянному, облупленному от коричневой краски полу в центр комнаты (места в комнатушке было очень мало).

Вот тогда я и взял моду ездить на Варшавский вокзал, предвкушая пусть ещё не скорый и нелёгкий, но всё ж таки отъезд в областной городок к бабушке на каникулы. У бабушки с дедушкой (маминых родителей) была трёшка в хрущёвке на первом этаже. Мне выделялась ОТДЕЛЬНАЯ комната. В квартире был даже цветной телевизор «Рубин». Мы ездили на летних каникулах с моей двоюродной младшей сестрой в бабушкин огород с домиком в садоводстве и вдоволь наедались разнообразными ягодами. Дрались с ребятами из соседнего двора. Но у нас сложилась своя, местная дворовая компания, так что силы были практически равны. Что тут какие-то детские кулачки, после тяжёлых отчимовских конечностей?! С удовольствием отвешивал противникам ростом повыше из красной кирпичной пятиэтажки и слыл отъявленным «хулиганом»… Даже к бабушке приходили жаловаться.

Однажды мы с дедушкой отправились в местный спортивный магазин, и он приобрёл мне за 100 советских рублей складной велосипед «Салют» зелёного цвета. Возвращаясь с дедушкой из магазина и ведя за руль эту новую сверкающую машину, я испытал свой третий детский момент невероятного восторга, который можно смело занести в РЭС.

Появилась мечта: постучав на настоящей импортной ударной установке в Орле, где папа сверхурочно руководил ВИА при местном депо, я решил стать крутым драммером. Мать поддержала мою идею, и я, пройдя конкурс – двадцать человек на место – поступил в музыкальную школу на класс ударных. Только вместо установки – мне выдали фанерку с набитой на ней тугой резиной и ксилофон, на которых учили «отбивать ударчики» и играть на «кислофоне»/металлофоне «Во поле берёзка стояла». Одним словом, классическая оркестровая школа ударных инструментов не имеет ничего общего с роковой/джазовой – это в тарелки в оркестровой яме бить, в большой барабан стучать колотушкой, да на малом барабане «отдрабливать» «Болеро» Равеля. «Шляпа» в общем, а не «крутой драммер». Но ходить туда два раза в неделю пришлось – за самодельный ксилофон было уплачено 36 рублей…

Желая навалять отчиму, я пошёл с другом Мишей в секцию самбо при университете, но тренер лишь гонял нас рысцой по кругу около месяца, да были ещё какие-то нехитрые тренировки, типа «упал-отжался». Ни о каких навыках рукопашного боя, как я понял, там не могло идти речи ещё довольно долго. Мы покинули самбо и перешли на секцию борьбы дзюдо на Большой проспект В. О. Дзюдо как-то больше впечатлило. К нам даже заходил на тренировки молодой дзюдоист Владимир Путин со своими товарищами, и они показывали нашей ребятне мастер-классы. Впрочем, «навал» отчиму пока представлялся довольно эфемерным: захват, бросок, сбив ногами с нижнего положения… Для меня этот лось пока был слишком крупным, но надежды я не терял…

Но по прошествии некоторого времени месть отчиму занимала мой мозг уже постольку-поскольку. Я влюбился. Первый раз в жизни и, как мне казалось, – по-настоящему. Это была одноклассница – Алёна. Самая красивая девочка в классе с огромными карими глазами и стройными ножками, в типовой школьной девичьей форме. Она аккуратно носила заплетённые в тёмные косы банты, передничек и хорошо отглаженный пионерский галстук.

Я начал воображать пред ней на переменах, но получал ноль внимания с её стороны. Затем, поддавшись непреодолимому чувству, стал следить за ней после уроков, но подойти не решался. Все мои мысли занимала исключительно Алёна. Я выяснил, где она живёт, и заводил будильник на пятнадцать минут раньше, чтобы прийти к её дому и увидеть, как она выходит из подъезда и шествует в школу.

Вечером, сбросив в коммуналку портфель и сменку, я снова ехал на 13-ю линию, где жила Алёна, и ждал что, возможно, объект когда-нибудь выйдет на прогулку. Даже облюбовал подъезд напротив, через дверное стекло которого прекрасно можно было наблюдать лестничные пролёты её подъезда с большими окнами.

И однажды мне повезло: около 20:00 с последнего этажа этого подъезда стал спускаться вприпрыжку знакомый силуэт. Только он был не один – с силуэтом бежало вниз ещё и огромное серое четырёхлапое существо… Алёна вышла гулять с собакой.

«…У НЕЁ ЕСТЬ СОБАКА! А значит, гулять она выходит примерно в одно и то же время…» План вырисовывался…: «…идти ей навстречу и сделать вид, что столкнулись случайно… мне в школе, типа, к ней не подойти… я – мелкаш… двоечник… ещё и из коммуналки, а ОНА – отличница-прилежница, живёт почти во дворце и явно в отдельной квартире…»

(Впрочем, ещё в раннем детстве я обратил внимание на сей факт: в неформальной, нешкольной обстановке дети как-то становятся мягче и дружелюбнее, случайно встретив вне уроков своих вечно «форменных» и напряжённых одноклассников.)

Я стал следить за её маршрутом. На это ушло несколько вечеров. Путь Алёны и её собаки Ялки (так она её всё время подзывала) лежал примерно по одному и тому же маршруту.

«…что ж, надо решаться на подход. Продумать всё, дабы не облажаться. Да и вообще результат может быть неизвестен… Могу быть просто банально „отфыркнут“ как персонаж в нашем классе далеко не положительный. Да и раньше я на такие „подвиги“ как-то никогда не сподабливался…» Я жутко стеснялся своей влюблённости, пытаясь скрыть её даже от самоé себя. Только один Миша всё знал. Я делился с ним своей историей, а он со мной – своей. Нам крупно повезло, что наши истории не соприкасались, а то бы дружбе – конец.

Готовясь отыграть полную незаинтересованность и случайность встречи (хотя не факт, что она меня не спалила, когда я воображал на переменах, а потом следил за ней), встал метров за 300 до точки, где она должна была пройти примерно в 20:06—20:08. Неспешно выдвинулся. «О, привет. Привет!…» Слово за слово – и уже дальнейший путь с её собакой мы уже идём как бы вместе, о чём-то непринуждённо переговариваясь… Так я впервые проводил девочку до подъезда.

На следующий день – в 19:55 – я уже стоял на своём «боевом посту» в подъезде напротив, ожидая спуска Алёны по хорошо просматриваемой лестнице. Ровно в 20:00 она снова вышла на прогулку. Я сразу же подошёл. Алёна как будто даже рада была меня видеть, и мы снова целых полчаса гуляли с её собакой по тёмно-зимним тусклым окрестностям. Так продолжалось несколько вечеров…

…мы договорились мигать друг другу светом: она три раза включала и выключала бра на кухне на своём этаже (сигналя о выходе из дома), а я отмигивал в ответ светом подъезда, благо выключатель подъездного освещения был прямо у входной двери. Так мы и делали. И вот этот вот перемигивание светом и томительное, но радостное ожидание её выхода – я бы занёс в РЭС под №4.

Но в те моменты я ещё не ведал ближайшее будущее. Даже не представлял себе его.

Мама решила выяснить, куда это я каждый вечер ухожу и столь поздно возвращаюсь, «хотя уроки ещё не сделаны»? Мне ничего не оставалось, как под её мощным психологическим прессингом рассказать правду. Она уточнила фамилию одноклассницы и вроде как успокоилась. Но однажды я позвонил по Алёниному номеру (там обычно брала трубку её бабушка, а затем подзывала Алёну), и бабуся мне ответила, дословно: «Алёна не будет со мной гулять и не подойдёт к телефону, пока я не начну хорошо учиться». Ни больше ни меньше! Оказывается, мать выяснила их номер, позвонила и нажаловалась Алёниным родителям: «успеваемость хромает из-за этих прогулок», «вот станет хорошо учиться, тогда пусть и гуляют», «повлияйте на него, пожалуйста»…

С Алёной мы продолжали встречаться, но отношения уже были как будто немного подпорчены. «А может тебе действительно начать хорошо учиться?» – спросила она. Да и как-то было всё совсем по-другому, словно появилась какая-то стена… Я перестал приходить в тот подъезд и мигать светом. Но после зимних каникул решился встретить её перед первым уроком второго полугодия у дома. Алёна была вроде как рада. Отношения будто снова заискрились. А эти материнские звонки уже и забылись её бабушкой – она снова стала подзывать Алёну к трубке, хотя лучше учиться я так и не стал.

Так продолжалось до первых зелёных листочков, когда уже можно было сменить серое клетчатое пальто и шапку-ушанку на куртку и «лыжную» шапочку. В один прекрасный вечер, непосредственно в 19:55, я заметил у её подъезда одноклассника, «восьмилетку» (из тех, кого отдали в 1-й класс с 8 лет), что выше меня на целую голову и сантиметров на пять шире в плечах. Помнится, мы с ним некоторое время даже приятельствовали, но дружба как-то не задалась. Мы любезно поздоровались, затем вышла Алёна. Теперь с её собакой мы гуляли втроём… В окончании одной из прогулок, когда мы дошли до Алёниного подъезда, одноклассник вопросил меня: «Неужели ты не понимаешь, что мы хотим гулять вдвоём?» Я посмотрел на Алёну. Она промолчала…

Что ж, я сдержанно распрощался и почапал в сторону своей коммуналки. Сказка закончилась.

1989 год.

Глава 3

В середине мая 1987-го мама родила сестру. Я лично довёл её до Института им. Отто, когда начались схватки. Отчим был занят – тренировался на гитаре.

Каким-то непонятным образом навсегда рассорились с Мишей и лишь сталкивались на дзюдо, куда ещё записалось с полдюжины наших одноклассников. Наступили летние каникулы, и я снова отправился на все три месяца к бабушке, даже не догадываясь о том, что ожидает меня по возвращении…

В следующем учебном году стало постепенно обнаруживаться странное поведение полугодовалой сестры: она словно остановилась в развитии 4-х месячного младенца. Мать забила тревогу и стала мотаться по разного рода больницам и врачам. Отчиму было на всё это абсолютно плевать. Казалось, ничего более, кроме бесконечного треньканья на гитаре, его не интересует. Теперь к постоянному давлению на уши отчимовской «балалайки» добавились ещё и ночные, явно болезненные крики сестрёнки. Она действительно остановилась в развитии и так и продолжала лежать грудничком с согнутыми ножками. При этом сестрёнка мотала головой и постоянно хлопала в ладоши. Врачи ставили различные диагнозы: от ДЦП до каких-то эпилептических историй. Но ни один из эскулапов не попал даже в «молоко»: о её настоящем заболевании в СССР тогда ещё не ведали.

Успеваемость моя скатилась не то, что ниже плинтуса – она пробила пол и упала к соседям снизу. Ни делать уроки, ни полноценно высыпаться – я не мог. Сестра орала от боли каждую ночь и успокаивалась лишь под утро.

Мать приняла решение: поскольку ей с моей сестрой предстояли долгие обследовательские отлёжки в различных стационарах – отправить меня жить в Орёл – в новую семью отца. И уже в середине января на Орловском ж/д вокзале меня встречал папа.

Пришлось распрощаться с Северной столицей, со своими школами, секциями, с товарищами-приятелями… И начинать новую жизнь.

Ну что ж, Орёл – так Орёл. При одной мысли, что я не буду каждый день видеть отчима и слушать его виртуозную игру, уже теплело на душе. Да и ночные крики сестры… Они невыносимы. А эти соседи по коммуналке… Как же мне опостылели они, их поганые запахи, шумы и тряпки. Но и у отца были не хоромы, скажем так: однушка, где проживали до моего приезда четыре человека. У папы и его второй жены родился сын – мой брат, на тот момент ему было пять лет. Папа с женой разместились на кухне, на раскладном диване, а мы – дети – делили комнату на троих. Но даже этот вариант в сравнении с тем, где я жил, казался раем.

Отец – личность стержневая. После развода с матерью – не стал цепляться за ленинградскую прописку (тем более что комнатушка была мамина, она уже потом его туда вписала), а просто поехал по стране и работал, где придётся. Будь то Инта или Евпатория… Потом они со второй женой приняли решение вернуться в Орёл – родной город отца. С маленьким ребёнком особо по стране не помотаешься. В Орле папа трудоустроился в местный ТЮЗ руководителем оркестра, обучал музыкантов ВИА Орловского депо, прекрасно упакованного фирменными инструментами. По выходным играл в ресторане «Шипка» на Московском шоссе. Трудности с приёмом ещё одного ребёнка (тем более подростка) его не смутили, а его вторая жена – прекрасная, милая и добрая женщина – относилась ко мне просто замечательно. Хоть бы слово или пол негативного слова в мой адрес…

Итак, добро пожаловать в Орёл-1988! Микрорайон. Последний «дом-китайская стена» на Московском шоссе, недалеко от памятника сталевару, который местные жители ласково именовали «Алёшей».

Меня определили в школу №20, а так же в музыкальную школу №3 (что находилась в небольшом здании на ул. Металлургов) на класс ударных. Буквально через два с половиной года семья отца навсегда покинет пределы нашей родины, а пока – можно наслаждаться их присутствием здесь.

Попасть новичком в седьмой класс, да ещё и из мегаполиса – дело, сами понимаете, непростое. Был немало удивлён тем, что здешние ученики перебивают учителя громкими отрыжками, швыряются друг в друга учебниками, пуляют из отвинченных корпусов ручек обслюнявленными бумажками и ржут во весь голос, не давая вести урок. Ещё больше поразило то, что учителя как-то не особо напрягались на это всё, а невозмутимо продолжали занятия. На меня же издевательства сыпались, как из «рога изобилия». Погоняло моё было – «Ленинградец». Каждый день после уроков во двор школы выставлялись портфели – и начинался очередной махач. И участником всех этих «зрелищных боёв» – непременно был я. Ребята там немного другие. И понимание жизни тоже – несколько иное. Минимальную толику уважения я смог заслужить только тогда, когда сыграл какую-то популярную песню на фортепиано на уроке музыки. Только с этого момента вроде как стал немного своим. Даже заприятельствовал с некоторыми новыми одноклассниками.

Отец отдал меня на секцию бокса при каком-то предприятии, куда я потом ездил на троллейбусе. Тут же поставили в спарринг с подготовленным противником, который отвесил мне прекрасных «люлей» с кровью из носа. Бокс – не дзюдо. Ощущения головы от удара перчаткой в лицо – помню до сих пор, равно как и запах раздевалки. Но заниматься всё равно продолжил, ибо если бы не продолжил, то расписался бы в глазах всех этих ребят, что видели мой позор, – в собственной трусости.

Орёл, конечно, город хороший. Несмотря на пронизывающие зимние ветрищи. Но увы, я попал туда во второй год перестройки и всеобщего дефицита. Папина жена частенько ездила за колбасой и прочими продуктами на электричке в Москву. Зато запомнились кукурузные палочки в больших пакетах, что в изобилии продавались в универсальном магазине в нашем дворе. А так – постоянное чувство голода и желание съесть что-нибудь вкусное были моими неотъемлемыми спутниками.

Папа немного обучал меня игре на фортепиано, плюс брал с собой на репетиции в депо, где я, собственно, и заразился всеми этими невероятно красивыми и издающими волшебные звуки синтезаторами и электрогитарами. Уже через некоторое время я мог подобрать на слух абсолютно любую песню, чему, кстати, классические репетиторы не обучали – лишь чётко играть по нотам (что тоже, в принципе, в жизни пригодилось). Ещё отец подарил «фотоперепечатанный» венгерский учебник по игре на НАСТОЯЩЕЙ ударной установке, по которому я и стал усиленно заниматься. Вообще, игра на установке хорошо развивает координацию и чувство ритма, ведь работают одновременно все четыре конечности независимо друг от друга.

Решил поступить в ж/д техникум и стать машинистом. Папа договорился со своими ребятами из ансамбля, и они любезно, в нарушение инструкций, позволили поехать с ними на перегон товарняка из Орла в Курск и обратно. Я сидел на месте помощника машиниста и сигналил электровозным гудком. Никогда я ещё не видел этой невероятной весенней красоты ж/д путей и мелькающих окрестностей из кабины. Пожалуй, этот момент я занесу в РЭС под №5.

Я довольно сносно закончил учебный год: двоек в четверти уже не было, а трояков – совсем чуть-чуть. Настало время возвращаться в Ленинград, чтобы оттуда переместиться к бабушке в Сланцы на летние каникулы.

Удивительно, но в коммуналке отчима не было. Он отъехал на очередные заочные сессии в муз. училище г. Архангельска. Мать настолько истосковалась по мне, что была до умопомрачения добра и любезна. Сестра так и лежала в кровати в грудничковом состоянии: ни сидеть, ни ползать, ни тем более ходить она так и не научилась. Пищу нужно было ей впихивать чайной ложкой, иначе она её выплёвывала. Точного диагноза сестре до сих пор не поставили, а лишь пытались «лечить» от ошибочных, чем лишь ухудшали состояние ребёнка.

Вернувшись с летних каникул из бабушкиного городка, я уже был настроен возвращаться в Орёл к отцу. Отчима так и не было. Мама сказала, что он ушёл. Видимо, испугался трудностей с сестрой. Мама показала мне письмо от отца. В нём синим по клетчатому было начертано, что она должна меня выписать из Ленинграда, а папа пропишет меня уже в Орле, где я пойду в армию, а потом поступлю в техникум или институт. На иных условиях отец принимать меня обратно отказывался. Был поставлен ультиматум: «либо выписка, либо сюда его не присылай». Папу можно понять: если бы меня зарегистрировали в Орле, то его семья уже имела бы статус многодетной, и они могли рассчитывать на получение «трёшки».

Принимать решение было предоставлено мне: выписываться и переезжать в Орёл, либо оставаться. Но мне как-то стало настолько комфортно в своём том августовском городе… Коммуналка – понятно, но… Северная столица просто поражала своим огромным пространством. Оказывается, проехаться на метро – это весьма круто, если ты полгода такой возможности был лишён. Исторический центр Питера или новостройка на окраине Орла? К тому же отчим свалил. И маме нужно было помогать с сестрой – хотя бы стирать пелёнки. Одна она явно зашивалась. Мама всем видом давала понять, что если я останусь, то жизнь моя не будет похожа на ту, доотъездную. Гуляя по огромным проспектам и цветущим дворам, я принял решение остаться. Возможно, я совершил самую главную ошибку в своей жизни: если бы я тогда выписался и переехал в Орёл, то жил бы сейчас в Канаде, имел бы паспорт «гражданина мира» и знал бы в совершенстве пять языков, как мой брат. Но это было лишь первое предоставление выбора – Судьба ещё несколько раз подкинет мне возможность навсегда покинуть родину…

Обратно в престижную школу с углубленным английским языком, где я учился до отъезда в Орёл, меня не взяли. Я был определён в восьмой класс в школу-восьмилетку на 7-й линии (через год её переформируют уже в 11-летку, но на тот момент она была именно восьмилеткой). Опять новый класс, снова притирка. Но я уже привык к подобным пертурбациям, так что всё прошло относительно безболезненно, исключая мелкие стычки и драки после уроков. Тем более что школа была обычная, непрестижная, и дискриминации по уровню жизни родителей в ней не наблюдалось. Но именно поступление в эту школу и определило всю мою дальнейшую жизнь…

В городе вовсю кипело кооперативное движение. На Некрасовском рынке я приобрёл «модный» галстук из кожзаменителя на резиночке; новая школьная форма уже была не с курточкой, а с пиджаком. Из окон домов часто доносились «Белые розы», хотя в нашем классе слушали в основном «Кино» и разные зарубежные рок-группы. Но у меня не было кассетного мафона, поэтому я мог довольствоваться только теми новинками, что доносились из открытых форточек во дворах. Музыкальные передачи на ТВ и радио пока слабо отвечали модным веяниям. Новые школьные приятели на большой перемене выбегали курить в ближайший подъезд. Я тоже с ними выбегал за компанию, но вскорости узнал, что такое «А-ПТЕ-КА», и уже тайком от матери покупал себе «Родопи» за 1 р. 60 коп или более козырные «BT» за рубль восемьдесят. Жуткая гадость, но, дабы быть своим среди новых знакомцев, начал посмаливать.

Моя относительно сносная жизнь закончилась довольно быстро. Где-то в середине октября в доме снова нарисовался отчим. Мать простила его за бегство, а ему, видимо, негде было устроиться, чтобы тренькать на своей «балалайке», поэтому он предпочёл пусть и такое, но прибежище. Сестра так и лежала в грудничковом состоянии, улыбалась и хлопала в ладоши, но кричать по ночам стала значительно реже. Я каждый день стирал и вешал сушиться в коммунальной ванной гору пелёнок.

В декабре мама с сестрой снова легли на очередное обследование, на это раз надолго, и мы с отчимом какое-то время жили вдвоём. Я начал тусоваться с ребятами-одноклассниками и «параллельниками» после уроков на разных точках: подъезды, где мы собирались огромной толпой, какие-то подвалы, дворы со скамейками.

8-й класс 24-й школы г. Ленинграда. Лариса Алексеевна Шляхтова – учитель музыки – второй ряд, третья слева.

По возвращении с одной из вечерних прогулок (когда мама с сестрой уже вернулись с обследования), я обнаружил неприятную картину: перевёрнутый в ванной таз с пелёнками, какая-то ругань, милиция. Оказывается, трое соседей: приезжий с Украины мужик-сантехник, его жена квадратных форм и примкнувшая к ним «коренная» алкоголичка тётька Машка – набросились с кулаками на мать за то, что она сушит пелёнки в общественной ванной. Отчим, услышав шум, отложив в сторону гитару и открыв дверь комнатухи, увидел, что этот сосед с двумя «дамами» избивает мою мать. Ублюдок-сосед в ужасе отпрянул, но отчим, молча обозрев всю картину, просто закрыл обратно дверь в комнату и продолжил треньканье. (Именно так всё произошедшее мне описала мать.) Храбрости у отчима хватало лишь на избиение подростка и прессинг на ладан дышащего соседа-алкоголика – дядьку Юрку.

Были, конечно были у меня мыслишки: в мягкую, податливую для острой железячки бочину этому соседу-сантехнику – со всей дури какую-нибудь длинную отвёртку вставить да провернуть… пока он что-то там готовит на общественной кухне в своём отделанном кафелем закутке, слушая «Юра – вумен, Вася – мэн» в кассетном плеере… Или его «восьмерку» во дворе облить чем-нибудь горючим и поджечь ранним утречком или хотя бы шины проколоть. (Интерната я не боялся, мне казалось, что у меня дома хуже, чем в любом интернате). Но чего-то как-то милиция быстро разобралась. Конфликт был исчерпан. А пелёнки я каждый вечер всё одно – стирал, вешал и занимал ими всё пространство общественной ванной. И когда полоскал их под мощным напором воды, который создавал ощущение маленького водопада в этом пластиковом тазу, брал в руки длинную деревянную палку для перемешивания белья и представлял, что это – бас-гитара, что я на сцене, что играю в популярной группе, а передо мной – не развешанные пелёнки, а скандирующая публика на огромном стадионе…

Самозабвенно скачу с басухой в концертном зале «Россия». Лето 1990 года.

Глава 4

Улица начала понемногу менять моё мировоззрение. Домой особо не тянуло, а в тёплых подъездах с пацанами и девчонками… туса, одним словом. Я стал каждый день ходить на разные точки. Появились новые приятели. Где-то откопал военный ватник «по моде», солдатский ремень, в пряжку которого залил свинца («на всякий…»), и мы уже гуляли в подобном виде и «амуниции», выискивая приключений на одно место. Надо отдать нам должное – мы их периодически-таки находили: забирались на какие-то закрытые предприятия, стройки, склады… За нами гонялись разного рода сторожа, рабочие и охранники. Иногда ловили и доставляли в отделения, где с нами проводили беседы уже непосредственно сотрудники. Лазали по крышам. Одним из «спортивных развлечений» было свеситься вниз, держась руками за решётку ограждения, и висеть – «кто дольше».

Тем не менее в отсутствие отчима (его всё-таки приняли на самую маленькую ставку в Ленконцерт, и иногда он отчапывал в костюмчике с бабочкой на работу) я обучался по тому венгерскому учебнику технике игры на ударных инструментах. Мама сшила мне несколько маленьких подушек и привязала их ленточками к стулу. Получилось что-то наподобие эмуляции ударной установки. Соседи снизу недоумевали от моих ударов носками ступней в пол: это были, типа, педали от бочки и хай-хэта.

Однажды на перемене мы с одноклассниками, гогоча, зашли в класс музыки, где я чего-то изобразил на фортепиано из популярного в то время. Учительница музыки Лариса Алексеевна была с чувством юмора и искренне удивилась тому, что такой оболтус умеет немного тренькать на инструменте:

– А ты приходи к нам в ансамбль в 24-ю школу. Посмотришь, как наши ребята играют.

«Ага, сейчас, чё я там забыл?!» Потом долго колебался: «идти – не идти?»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.