# Опыт моей жизни. Книга 2. Любовь в Нью-Йорке

И.Д. И.Д.

В первой книге речь идет о девочке-подростке, которая попала в совершенно другой, глубоко чуждый ей мир – из страны советской социалистической в капиталистическую Америку.

Что происходит с внутренним миром человека, выросшего в СССР и впитавшего волей-неволей советскую систему ценностей, вдруг оказавшегося на развалинах всего того, что формировало его сознание?

Далее – перестройка, конец XX века… Героиня возвращается в Россию. Невероятное вокруг как реальность… и впервые в русской литературе постперестроечного периода – огромный успех, которого смогла добиться обыкновенная девочка, совершенно далекая от бандитских разборок.

До определенного момента имя автора будет сохранено в тайне, хотя из последних книг российскому читателю будет уже легко вычислить, о ком именно идет речь.

© I and I Publishing

* * *

> «Редкое литературное Явление…»

> Ольга Хасти,

> профессор русской литературы Принстонского университета,

> «Читать это по-настоящему интересно… Книга написана искренне, стремительно. Из нее хлещет энергия таланта…»

> Виктория Токарева,

> писатель, Россия

> «Публикация этого произведения будет заметным событием в литературе…

> …Роман представляет живой интерес для читателей, независимо от того, в каком мире они росли и к какой культуре принадлежат».

> Лазарь Флейшман,

> профессор русской литературы Стэнфордского университета, США

## Виктория Токарева. Откровенность свободного человека

Если дерево пересадить на другую почву, оно может легко прижиться, может прижиться трудно или не прижиться вообще.

То же самое – эмиграция. Человек тоже имеет свою корневую систему, и, когда она нарушается, происходит разлом души.

Именно об этом пишет И. Д. в своем романе «Эмиграция». В книге исследуются все аспекты эмиграции: моральный и материальный. И душевный.

Семья переезжает из Советского Союза в Америку, из города Нальчик в Нью-Йорк. Родители бросают большой прекрасный дом, родственников, друзей – родных и близких, и переезжают в чужой и чуждый мегаполис Нью-Йорка, селятся в квартиру с тараканами, в чужой язык. Без языка человек теряет восемьдесят процентов своей индивидуальности.

В пятнадцатилетней девочке постоянно висит вопрос: зачем? Кому это было надо? Во имя чего?

Инициатор отъезда – отец. Научный работник, который задыхался в тоталитаризме и жаждал свободы.

Пятнадцатилетняя героиня отчаянно тоскует о прошлой жизни. Именно ей приходится платить за кризис отца. И. Д. погружается в депрессию. Приходится обратиться ко врачу-психоаналитику, и вместе с врачом, который играет роль духовника, шаг за шагом выбираться из пропасти.

Читать это по-настоящему интересно. Детали повествования не выдуманы. Такое нельзя выдумать.

Книга написана искренне, стремительно. Из нее хлещет энергия таланта. Всякое художественное произведение – это мера искренности и таланта. Без таланта ничего не получится. Никто не станет читать. Но и без правды – тоже не будет книги. Ощущение правды как бы входит в талант.

И. Д. ничего не скрывает. Она выворачивает душу, как карман, и вытряхивает наружу все, что в нем есть. Это очень русская манера. Я считаю, что искренность – это основная ценность романа.

Профессор Новиков, наш ведущий литературовед, считает, что литература «про себя» бывает высокой только тогда, когда становится предельно честной и грубой. Полуобнажение тут не пройдет. Только срывание всех и всяческих масок. Как у Толстого. Недаром Лев Толстой – любимый писатель И. Д.

Если уж говорить о себе, то выговаривать все самое тайное, чтобы читатель наедине с книгой мог признаться себе в том, в чем наедине с собой ему признаться трудно.

В автобиографической книге два героя: тот, кто пишет, и тот, кто читает. Читающий должен себя узнавать в авторе, поскольку все люди, несмотря на различия примерно одинаковы. Когда горе – плачут. Когда радость – смеются. Одинаково рождаются, и, наверное, одинаково умирают.

Я как читатель верила каждому слову, сочувствовала героине и любила ее. Я не могла оторваться от страниц. Книга держала меня, втягивала.

Мне кажется, что талант – качество врожденное. Его невозможно добиться трудолюбием, если он не заложен богом, как дискета в компьютер. Человек может ничего не знать об этой божьей дискете, но его неудержимо будет тянуть к письменному столу. Именно это происходит с И. Д. Она постоянно думает о писательстве. Она хочет оставить след в этой жизни. Она не идет работать программисткой и маникюршей, потому что чувствует другое призвание.

В ней постоянные вопросы: «кто я?», «зачем я?». «Зачем все, если я все равно умру»…

Андрей Тарковский сказал, что самоусовершенствование – это смысл жизни.

И. Д. многого добивается своим умом, талантом, трудом, энергией. Ее жизнь, как стремительный поток, несущийся с горы, и вода в нем прозрачная, чистая и целебная. В нем отражается солнце, сверкают брызги, прыгает форель. В такой воде нет никакой химии, никаких вредных примесей и, читая книгу, невольно заражаешься жаждой действия и желанием счастья.

Книга написана бурно, многословно. В языке чувствуются украинизмы и подстрочник. Чувствуется, что автор двуязычный, и некоторые обороты написаны как дословный перевод. Америка сделала свое дело. Она впиталась в язык, а значит, в кровь. Но главное в книге – не язык, а уникальный опыт отдельно взятого человека.

Интересны сама жизнь и желание автора донести до нас свой опыт.

Америка научила ее вытащить из себя все резервы. И она их вытащит. И станет хозяйкой жизни. Она победит, добьется, достигнет. Но ничто не придет к ней даром. За все придется заплатить сполна – страданиями, трудом, талантом.

Книга несет в себе нравственный заряд. Невольно вспоминается притча о лягушке, которая попала в горшок с молоком. Но не смирилась, а стала активно дергаться и в результате взбила масло и выскочила из горшка.

Всегда можно выскочить из любого горшка, будь то Америка или несчастная любовь, болезнь или бедность. Путь к победе один. Не сидеть сложа руки, а действовать.

Героиня И. Д. – разная. Мудрая и простодушная. Расчетливая и романтичная. Подозрительная и доверчивая. Но ею всегда движет тоска по идеалу. Она ищет идеал. И даже если не найдет, то поиск сам по себе – это движение. Это самоусовершенствование.

## Глава первая. Январь – май 1985 г.

Нельзя складывать ручки и идти ко дну, в какие бы жуткие условия ты ни попал. Вспомни про Робинзона Крузо, про графа Монте-Кристо. Люди попадали в экстремальные ситуации, но не сдавались. Мамина мама, моя бабушка (та, что в Союзе живет сейчас), в двадцать лет (!) осталась без мужа с двумя детьми. Это было после войны: женщин было много, мужчин мало. А уж женщине с двумя детьми, да еще на Кавказе, не светило ничего.

Так она и прожила всю жизнь без мужа. Себя детям посвятила. Выдержала. Я бы с ума сошла. В двадцать лет навсегда о себе забыть.

Она и до двадцати не особо много успела. Только вышла замуж, через год-другой его на фронт забрали. А еще через год получила повестку. Погиб. После войны голод. Молодая женщина одна, а маленьких детей кормить надо. И такое люди переживали. А что у тебя?! Бананы, тортики, печенье в холодильнике. Все есть. Книги целый контейнер с собой привезли. Тетради, ручки. Пластинки. Совершенствуй себя. Работай. Чего нюни распускать?!

* * *

Проблема не в том, что ты попала в тяжелую ситуацию, а в твоей слабой воле, в неумении выдержать малейший дискомфорт.

Очнись! Ты же не в тюрьме, не на каторге, не на войне! Это только твое субъективное восприятие. Ты в большом великолепном городе, о котором мечтают как о счастье сотни тысяч людей в разных уголках мира. Чтобы попасть в этот город, люди переплывают океан на плоту, рискуя жизнью, бросают близких и родных, сидят в тюрьмах… на что только люди не идут, чтобы попасть в Нью-Йорк.

Руки ноги при тебе? Молодая, здоровая. Чего хнычешь? Ты в Нью-Йорке, в центре мировой цивилизации!

* * *

Нью-Йоркский университет. Зачем я сюда приехала, – сама не знаю. Приехала. Есть ведь у них и актерские, и режиссерские отделения. Есть «Creative writing department»[1]. На месте разберемся.

Дверь лифта медленно отворилась и, невольно втягивая голову в плечи, я неуверенно вышла. В отличие от Бруклин-колледжа, здесь все было чисто, современно, красиво. И блестящие под лампами полкоридора, и могучие лампы на потолках, и объявления, висевшие на стенах, – все это было другого – лучшего уровня. Откуда-то доносилась музыка Баха.

«Бах!» – с удивлением и радостью подумала я.

Осторожно ступая и жадно оглядываясь по сторонам, я пошла по коридору. Я и хотела, и боялась наткнуться на следы кого-нибудь живого. Я шла по коридору, как мальчишка, забравшийся в чужой амбар, как воришка, пробравшийся в чужие хоромы. Как будто, если бы меня спросили, кто я такая и что я здесь делаю, меня бы и впрямь уличили в воровстве!

Вот стеклянное окошко ресепшен-деск. Внутри пусто. Пользуясь тем, что секретарша отошла, заглядываю внутрь. На стене висит огромная, на всю стену картина… Хорошая картина! Полки с книгами… Ага! Сердце мое бьется чаще. Я невольно стою минутку, просто смотрю на покоящиеся по ту сторону, за стеклом, богатства человеческого наследия. Вид этого маленького офиса купает меня, как музыка, в блаженстве. Я всегда испытываю такое чувство при виде уютного, ярко освещенного письменного стола, удобного рабочего места, за которое так и хочется сесть и начать работать. Стол есть у меня и дома: только там почему-то меня невозможно заставить сесть за него. Я иду дальше.

Двери. Стены. «Room[2] 411», «Room 412», «Room 413»… Подхожу к одной из дверей, прислушиваюсь: ни звука. Воровски оглянувшись по сторонам, нагибаюсь и смотрю в замочную скважину. Ничего не видно! Тогда, легчайшим движением руки прикоснувшись к ручке двери, перестав дышать, тихо-тихо поворачиваю ручку и еще тише толкаю дверь так, что образуется маленькая щелка, через которую видна узкая полоска классной комнаты. Только полоска света видна. Полоска расширяется, увеличивается, медленно растет, пока я с облегчением не вздыхаю, поняв, что в классе пусто. Окинув взглядом пустые стулья, натертый паркет, доску, я закрываю дверь и иду дальше. Звуки музыки и голоса все отчетливей и ясней, они приближаются, растут в пространстве.

Внутренне превратившись в незаметную тень, сжавшись в малюсенький, до невидимой точки, комок, я иду, чувствуя ужасную неловкость и дискомфорт, страшно желая и страшно боясь того, чтобы ко мне обратились. Девочки и мальчики в джинсах, свитерах, футболках, кто стоял у стола, кто сидел за столом, кто стоял на стульях, развешивая какие-то гирлянды и шары. Как видно, они украшали помещение для вечеринки. В углу на столе уже стояли бутылки с различными крепкими и мягкими напитками, пачки с печеньем, другие угощения. На другом столе стоял тот самый магнитофон, откуда исходила божественная музыка.

Одна из девчонок, отделившись от своих, повернувшись мне навстречу, спросила, глядя на меня, как глядят на незнакомца, которого вдруг обнаружили у себя в доме:

– Can I help you?[3]

– Я… Я…

Отчего с этими американцами я становлюсь такой робкой, такой беспомощно трусливой? Сколько раз я злилась на себя за это, сколько раз давала себе слово не бояться их! Попав в их общество, я тут же теряю все – и умение говорить, и умение понимать, и умение дружить, и умение быть собой!

– Я… хотела бы пройти в туалет, – говорю я.

– А! Туалет! – говорит дружелюбная американка. – Пройдите, пожалуйста, прямо и направо.

– Спасибо, говорю я и внешне спокойно, а внутренне, унося ноги, покидаю ярко освещенный вестибюль.

Снова оказавшись в пустом коридоре, я облегченно вздыхаю.

Снова я иду мимо пустых классов, мимо закрытых дверей. Вот на стене портрет какого-то незнакомого мне человека, под ним надпись:…the Great American Actor… Имя его представляет непроизносимый для меня каламбур. Чувствую, как холодная грубая рука, словно тисками сжимает мою грудь: не могу выговорить имя. Я стою у портрета и после долгого нашептывания, прищуривания, расщуривания, приближения головы, удаления головы наконец произношу по слогам: «Мак-уарси…». Я не уверена, правильно ли я озвучила имя великого актера, но все же повторяю его несколько раз, чтоб запомнить.

Немного дальше я замечаю другой портрет, тоже ничего не говорящий мне, на этот раз великого американского писателя. Я долго изучаю его имя и наконец произношу его вслух по слогам. Потом стараюсь вспомнить имя великого актера и его лицо, но уже не могу. И тут мне становится ясно, что я зря теряю время здесь, что я могу только ходить и смотреть, что я никогда не стану частью культуры, частью истории, которой совершенно не знаю. И если мне стоит таких усилий запомнить одно только имя или два имени, то, сколько должно занять времени, чтоб запомнить все имена, уже не говоря о творческом наследии, которое стоит за каждым именем.

Легко, естественно, как говорится, с молоком матери я вобрала в себя и знала, как знала свое имя, имена всех наших актеров и деятелей культуры, знала их работы, понимала их, любила. Я была в своей культуре как рыба в воде. А в американской культуре я была, как рыба, которую выловили из океана и привезли в Сахару.

Разве у рыбы есть шанс прижиться, адаптироваться в песчаной пустыне?!

* * *

Вышла на улицу. Автомобили. Клубы дыма. Стою, куда идти, не знаю.

Нью-Йорк удивительно органичен в своем уродстве, этот город уродлив как внутренне, так и внешне.

Главное ощущение, исходящее от улиц, от всей атмосферы Нью-Йорка, – это ощущение адской помойки, состоящей, главным образом, из металла, копоти, гари, мусора, гниющих мусорных мешков и преступников, съехавшихся со всего мира.

В этом городе преобладают все мрачные, депрессивные цвета: черный, темно-коричневый, грязный, ржавый, серый и все их разновидности. Тяжелой депрессией здесь ложится на душу все: черные, коричневые билдинги[4] – эталон уродства с черными пожарными лестницами. Все здания покрыты вдобавок к уродливому цвету, в который почему-то, как нарочно, их красят, копотью и черной гарью. Черные как смоль гигантские мусорные мешки выставляются прямо на улицах, источая зловоние и подавляя в человеке радость жизни.

На загазованных, покрытых черной гарью дорогах, – бесконечные пробки, толпища уродливого железа и резины. Высокие металлические и темные здания, утопая в гари, загораживают собой даже небо и солнце, чтобы человеку совсем грустно и тошно жить было. Редкие деревца или цветочки задохнулись в дыму и копоти и пахнут, скорее, бензином, чем растениями.

Я забыла, как ощущается один вдох свежего чистого, напоенного запахом листвы воздуха. Я забыла, как выглядят светлые краски. Даже лица людей здесь изуродованы загрязненным воздухом и отсутствием солнечного света. Лица все – тусклые, безжизненные, уродливые. У всех мешки и синяки под глазами, болезненная бледность на лице. Здесь не увидишь ни одного свежего, румяного лица с блестящими глазами. У всех на лицах – равнодушие, отчужденность, болезнь…

Вот сумасшедший стоит в луже, прямо в своих рваных тапках, он весь грязный, оборванный. Он топчет лужу, разбрызгивая слякоть, и с особенным ожесточением приговаривает: «You are fired! Fired! Fired! You! Miserable piece of shit!..»[5]

Никто не обращает на сумасшедшего внимания. Все бегут мимо, куда-то торопятся. Только сумасшедший бомж никуда не спешит. Он и я – никуда не спешим.

* * *

Мой родной город Нальчик… весь утопал в зелени. Городские парки и клумбы благоухали на каждом шагу.

Все было чисто. На асфальте ни окурочка. Солнечный свет заливал весь город жизнью и радостью, никакие небоскребы гигантских размеров не подпирали своим черным или серым металлом небо, не загораживали свет. Открытое светлое небо над головой – это же так естественно!

У нас была река Терек, чистая и прозрачная, как мечта. Водопады с шумом ниспадали в ущельях, наполняя воздух необыкновенной свежестью. Гора Эльбрус – наша гордость и достопримечательность – хрустальным хребтом упиралась в небесную синеву, и это была такая картина, от которой захватывало дух. В наших полях спела пшеница, наш воздух был такой свежести, что к нам на курорт съезжались люди со всех концов советской страны. Лечились грязями, пили минеральные воды. Еще со времен Лермонтова и Толстого красота нашего края, его самобытность и свежесть привлекали людей самых выдающихся и ярких.

Как можно было променять чистый горный воздух, наши леса и поля, наши покой и умиротворенье… на гарь, копоть, кучи вонючего мусора, бензин и металл, на камни и уродство?! Зачем??? Почему?

За внутренним содержанием мы приехали?

Подойдите к киоску в любое время года, когда бы то ни было, возьмите в руки любой журнал: солидный, именитый, уважаемый… какой хотите. Что вы увидите на обложке? На самом крупном плане: главные герои этой страны – это какая-нибудь мамаша, которая сбросила своего ребенка с крыши или накормила своим грудным младенцем соседскую овчарку, или маньяк, изнасиловавший, а потом зарезавший и съевший восемьдесят пять детей… и все в таком роде.

Включите телевизор – и вы услышите новости: о том, как очередной священник изнасиловал ребенка в католической школе, или как ребе убил свою жену и расчленил ее тело, а кусочки распихал по всему саду под деревьями, а овчарки случайно вынюхали кости. Или как какой-нибудь ученик средней школы застрелил из пулемета десять своих одноклассников и пять учителей.

Посмотрите самые популярные их передачи: выходит герой дня, семнадцатилетний подросток, застреливший свою мать за то, что она не дала ему посмотреть любимое шоу. Мать хотела смотреть мыльную оперу, а сын бейсбол. Ни тот ни другая не уступали друг другу. Тогда подросток пристрелил свою мать, чтобы она не мешала ему смотреть бейсбол. Посмотрев свою передачу до конца, подросток позвонил в полицию и добровольно сдался.[6]

Вся страна в шоке. Это же надо, застрелить кого-то за такую мелочь, да не просто кого-то, а собственную мать! Этот феномен страшно интересует американцев. Идет длительное интервью с героем по одному из самых центральных каналов, в одном из популярнейших ток-шоу с известнейшим телеведущим: как и почему он это сделал? Так же о нем упоминают все новости дня на всех других каналах. Ничего более достойного американцы для своих новостей не находят!

Убивает меня не столько то, что в этой стране находятся такие дебилы, как этот подросток, который застрелил мать, сколько то, что из этих дебилов американцы делают героев. Хотя – стоит задуматься, почему именно в этой стране так много таких, как этот, больных на голову?

Мое твердое убеждение, что Сталин или даже Гитлер тускнеют в сравнении с подобными новостями, характерными только для Америки. Такой подросток может иметь место именно в Америке: это не случайное явление в этой стране, а закономерное. Однако эмигранты, выбравшие эту страну, не устают повторять про Сталина, угробившего сколько-то там миллионов людей, а того, что убивает меня здесь, в упор не видят.

Зачем мы приехали в этот Мир Уродства? Каким безумием руководствовались все эти десятки, сотни тысяч людей, бросивших свою родную, прекрасную страну ради этого Мира Уродства? Зачем мы сюда приехали???

* * *

Я оказалась напротив какого-то здания. Взгляд мой поразило удивительное зрелище. Прямо напротив меня располагался большой ресторан, где посетители чинно обедали, сидя за своими столиками.

Ничего в этом зрелище не было бы сверхъестественного (я уже привыкла к тому, как американцы смакуют еду), если бы через стеклянные окна второго этажа не был виден огромный тренажерный зал, где, в то время как на первом этаже народ, не спеша, наедал себе жир на бока, на втором – с таким же усердием, но уже более рьяно и отчаянно, занимался сжиганием набранных внизу калорий.

Феноменально смотрится эшелон выстроенных в ряд тренажерных машин, и на каждой машине с сосредоточенным лицом, полным решимости и целеустремленности, человек, до пота бегущий в никуда. Люди с сосредоточенными лицами, потные от прилагаемых ими усилий, бегут и бегут, бегут и бегут, а при этом стоят на том же самом месте. Этакое массовое безумие: ведь это не один человек занимается такой бессмыслицей, а толпища людей.

Огромный тренажерный зал, своим размером напоминающий аэродром, – лишь символизирует эту страну. Вся Америка помешана на похудании и, пытаясь сбросить лишние паунды, бежит в никуда. Бежит, потея от натуги, при этом остается на том же месте. И в прямом, и в переносном смысле: ведь что толку сбрасывать вес, если ты тут же снова побежишь в ресторан?!

А на третьем этаже (третьего этажа уже отсюда не видно, я чисто логически догадываюсь) – на третьем этаже они, наверно, зарабатывают деньги, чтобы платить на первом и втором этажах.

О великая страна Америка! Почему тебе непременно нужно бежать, стоя на месте? Почему нельзя бегать нормально, по парковой аллее, например? Или хотя бы просто по улице, на свежем воздухе? Почему все естественное тебе нужно непременно исковеркать, заключить в какую-то имитирующую естественный процесс неестественную копию?

Как же получилась, что у такой безумной страны так много поклонников?

* * *

Я должна собрать все силы. Я должна забыть обо всем на свете. Я должна стать машиной. Любой ценой – я должна одолеть этот английский!

* * *

Счетчик тикает. Боже мой! Мне уже двадцать лет! Двадцать лет! Где написанные шедевры?! Где хоть что-нибудь? Где хоть намек на то, что это когда-нибудь будет? Где хоть уж просто какая-нибудь человеческая профессия? Где самое важное, без чего даже громкие успехи мне не нужны, где Любовь?

* * *

Сотни тысяч людей эмигрировали из Советского Союза в Америку. Большинство из них живет в Нью-Йорке.

Из такого количества людей ты не можешь найти одного нормального молодого человека?! Это абсурд! Быть такого не может!

А кто говорил, что нет ничего для нее невозможного, стоит ей только сильно захотеть?

Что ж, давай, подумаем стратегически: как его искать? Можно не ждать пассивно, когда он напишет о себе в «Новой жизни», а самой дать объявление.

> «Девушка, 20, рост 5,7 (в США рост измеряют не в см, а в футах и дюймах), любит литературу. Устала общаться с программистами. Есть ли в этом городе хоть один молодой человек, которого серьезно интересует что-либо еще, кроме материального благосостояния?»

Неудобно писать объявление в газету, что ищу Любви… Можно написать сдержанней. Ищу друзей по интересам: творческих людей, поэтов, художников, музыкантов, моих ровесников…

* * *

– Здра-а-сте! Меня зовут Мэри Дурнева! Я поэт. Я звоню по объявлению. Очень интересное объявление. Как это нет поэтов в эмиграции! Как это нет своих людей! Да у меня здесь сотни поклонников! Я тебя познакомлю, конечно. Сколько тебе лет? Девятнадцать? Вот здорово! И мне тоже! Конечно, нам нужно встретиться! Могу тебя сразу и пригласить на вечер своей поэзии, тебе будет интересно. Давай встретимся в четыре часа на Брайтоне, на углу Кони-Айленд-авеню. Почему я уехала из Союза? Ты что, серьезно спрашиваешь?! Нет, ты не творческий человек. Творческий человек не может не понимать… Свобода – для творческого человека – это все! А без свободы его нет! Не может быть творчества без свободы. Что именно я подразумеваю под словом «свобода»? Ну, ты спросишь! Ты чувствовала, что и в Союзе была свободна?!!! Какая свобода в Союзе! О чем ты говоришь! Да там даже невозможно и двух стихов в журнале каком-нибудь напечатать. Почему невозможно? Кроме своей просоветской белиберды они ведь ничего не печатают. Я уже знала слово в слово, все, что они опубликуют, заранее могла сказать, о чем будет кино, которое я пойду смотреть, о чем будет книга, которую возьму читать… О чем? Так все уже знали наизусть, всех уже тошнило. Все сказки небылицы, о «светлом будущем» социализма, о добре, справедливости, равенстве, которых на самом деле не существует, о том, чего нет в действительности, о том, во что отверили и разочаровались. А здесь? Здесь совсем другое дело! А здесь я издаю свою книгу. Я могу писать, о чем хочу! У меня вечера поэзии! Презентации. Совсем другая жизнь. Кто там напечатает?! Там можно печатать только одно – про счастливое советское будущее.

* * *

Вот это да! Недаром говорят, что под лежачий камень вода не течет. Только одно новое движение – и вот, уже результат! Поэт, моя ровесница… Я уже приглашена на вечер поэзии… Я не зря всегда говорю: нельзя сдаваться, нужно пробовать все пути, даже самые безнадежные. Как я и думала, результат может неожиданно приятно удивить.

* * *

На Брайтоне я долго не могла найти Мэри. Кстати, почему Мэри? Наверно, ее зовут Мария… Вечно они здесь строят из себя…

Женщина лет пятидесяти, а может, и сорока (я не разбираюсь) окликнула меня по имени.

– Привет, я Мэри! – радостно представилась она. – Я рада, что ты пришла послушать мою поэзию!

От удивления я не сразу могла сказать что-либо. Мне, в общем-то, все равно, даже если Мэри и шестьдесят, мне в нее не влюбляться… Но зачем ей понадобилось врать мне, что ей тоже девятнадцать? Странно как-то…

– Я бы вас здесь до второго пришествия искала… – сказала я смущенно. – Вы сказали, что вам девятнадцать лет…

– А мне и есть девятнадцать! – весело и очень искренне сказала Мэри. – Ты не смотри на меня так! Мне в душе – девятнадцать!

Действительно, на лице Мэри была какая-то детская ясность и жизнерадостность.

– Ну, пошли? – весело сказала она мне.

Мы отошли в середину квартала, и Мэри остановилась, бухнула на пол свою огромную сумку, достала из нее картонную табличку, поставила у ног, стала, как актриса, в театре, сосредоточилась и… начала громко, на всю улицу.

– Уважаемые дамы и господа! Ladies and gentlemens!!! Сейчас! Перед вами выступит… Свободный поэт! Вырвавшийся из удушья советских застенков…

Мэри декламировала уверенно и бодро. Ее громкий голос и горделивая осанка останавливали людей. Люди начали собираться вокруг.

– Я не поняла… – сказала я. – Вечер поэзии – это здесь? На улице?

Однако Мэри уже не слышала меня. Полностью войдя в азарт, она громко и горделиво читала нараспев свои стихи.

Кто может остановить меня в моем полете?!
Как страны севера и юга
Вы все врете!
А мой полет – вам не остановить.
Через века, через глумленье прессы
Моим стихам все ж жить!..

Люди останавливались с интересом узнать, о чем здесь говорят, немного послушав и поняв, что читают стихи, шли дальше. В основном это были русскоязычные старички и старушки. Увидев, что один за другим люди уходят, не слушая стихов, Мэри не выдержала.

– Вы вовсе не должны меня слушать, – сказала она, внезапно перестав читать стихи. – Идите! Идите! Вы бестактны, должна вам заметить (с дрожью в голосе). Я привыкла к повсеместному хамству в Союзе. Но здесь, в Нью-Йорке, мне казалось, я должна была бы от этого избавиться. Все правильно. Я не должна была читать для русских. Русские все хамы! Что значит, вы не хотели меня обидеть? Что значит, не хотели перебивать? Еще нет и часа, как я вам читаю свои стихи… И вы не в состоянии дослушать… не перебивать?! Да вы знаете, если я сейчас толпу окликну и прочту ей свои стихи… Вы знаете, что будет?! Ведь вы… раскаетесь…

Дрожащими руками, Мэри уложила назад в сумку, большую картонную табличку с надписью, которую я лишь теперь прочла:

Все сборы пойдут на издание книги стихов:
«Замечательная жизнь одной женщины».

– Пошли отсюда, чуть не плача сказала она мне.

Лицо Мэри было взволнованным и красным. Было жаль ее. Но кто ж читает стихи на улице? Да еще на Брайтоне. Однако опыт не учил Мэри.

– Пошли, там есть скверик, где в основном американцы собираются, – сказала она. Для русских разве можно что-то читать? Америка-а-анцы (!) – не поймут? Я уверяю тебя, они все поймут! Ну и что, что я буду читать по-русски? Воистину гениальное люди чувствуют, даже не понимая.

– Hey! People! – снова стала кричать нараспев неугомонная Мэри, – I would like to have your attention. I would like to read my poetry for you! Listen people! Listen![7]

Кто может остановить меня в моем полете!..

Никто не останавливался. Люди оглядывались с выражением странного любопытства, как на что-то дикое и непонятное, затем отворачивались и проходили мимо.

А она все стояла, размахивая руками, громкая, страстная, не замечающая или не понимающая выражения лиц, оборачивающихся к ней.

Я стояла неподалеку, и мне было стыдно. Бросить Мэри здесь одну и уйти, я тоже не могла. Вы думаете, Мэри расстроилась из-за того, что американцы ее не слушали? Начитавшись вволю своих стихов, она подошла ко мне, уставшая и счастливая.

– Ты видела?! Нет, ну ты – видела? – радостно говорила она, словно она актриса, только что прибежавшая со сцены, где ей зрители устроили овацию. Американцы – это же совсем другое дело! Это же культурный, воспитанный народ! Даже на русском языке они поняли мои стихи! Они поняли! – Мэри была счастлива.

Этот день я убила в ее обществе. Больше я никогда не встречалась с поэтом Мэри, имя которой, как знать, может быть, мы еще услышим.

* * *

По этому же объявлению позвонил мне Гена, художник. Вернее, бывший художник, несмотря на то что ему было всего 22 года. Он показался мне интеллигентным, и я решила встретиться с ним. В Америке практически у каждого молодого человека есть машина, а у Гены не было.

– Я практикую усмирение своей плоти, нарочно не даю своему телу комфорта! – объяснил Гена то, что пришел на встречу со мной пешком.

Мы встретились на бордвоке, на Брайтоне.

– Я не сразу поняла, о чем он говорит.

– Я обрел в Америке высший смысл жизни! – заявил мне Гена.

– Да? – заинтересовалась я. – Какой смысл?

– Джапа медитация: тот обретет счастье, кто освободится от всех мирских желаний, а следовательно, и от тревог.

– То есть как?

– Я уже научился спать на твердых досках, я могу уже не есть почти два дня. Я медитирую… с этим у меня не так хорошо: максимум, что я могу выдержать, это восемь-девять часов.

– Девять часов медитации?! – с ужасом спросила я. А сколько бы ты хотел выдержать?

– Был один великий мудрец – Шива. Он мог сидеть неделями в шалаше и, не отрываясь смотреть на стену. Ему явилась истина! А другой индийский гуру смотрел на солнце до тех пор, пока не ослеп, но был рад этому обстоятельству, потому что предметы материального мира перестали отвлекать его и он мог лучше концентрироваться на высших мыслях. Это не слепота, а прозрение на самом деле.

То, что проповедовал Гена, было интересно мне, но я была так далека от усмирения плоти и освобождения от всех мирских тревог. Как можно, находясь в материальном теле, объявить бойкот ему?! Как можно – жить в материальном мире и быть свободной от мирских тревог?! Нет, Гена, медитируй-ка ты без меня. На прощание я, как всегда, спросила его, почему он уехал из Союза?

– Лживая страна, этот твой Союз!

– Почему лживая?

– Они внушили мне в Союзе, что я должен стать художником, потому что «жизнь коротка, а искусство вечно»!

– Ну и что? Что в этом плохого?

– Так они ж меня обманули! Сейчас, когда я уже приблизился к максимальному высвобождению от всего суетного, я понял, как меня там обманули! Когда я очищусь совсем, я приближусь к Богу! В этом – настоящая истина. А искусство… зачем рисовать то, чего вокруг полно? Я что, лучше нарисую, чем вот это, настоящее? – он показал на песок, на небо. – Или рисовать, чтобы мне денег дали? Или, чтобы я мог утолить свое эго?

– А как ты вообще дошел до этих своих истин? Там или здесь?

– Здесь, конечно! Там все это строго запрещалось. Мои родители увезли меня, когда я был желторотым щенком, мне было восемнадцать. Здесь я пришел в специальную школу. Там я встретил своего учителя. Эта встреча открыла мне на все глаза. Я переродился. Если ты сможешь услышать, что я тебе говорю, ты тоже переродишься! Тебе сразу станет легко жить! У тебя не будет никаких депрессий. Давай будем повторять с тобой имя Господа! Повторение имени Господа оказывает очистительное влияние. Тебе нужно очищаться… от всего мирского, суетного… Ты увидишь, как все изменится!..

* * *

– Привет! – голос глубокий, приятный.

– Привет.

– Я звоню по объявлению. Меня зовут Ихгорь.

– Очень приятно.

– Я во всем соответствую описанию в хгазете.

– Неужели вы творческий человек?!

– Да. Я барабанщик. Я ихграл в ансамбле, на свадьбах в Союзе.

– А-а-а…

– Мне двадцать три хгода, я в твоей возрастной катехгории, за исключением одной проблемы: я хгомосексуалист.

– И что? Что это такое?

– Ну, ладно… Кончай притворяться… Ты не знаешь, что такое хгомосексуалист?!

– А мы, что уже на «ты» перешли?

– Кончай притворяться. Ладно, можешь считать, что я пошутил.

– Ну и все-таки… что значит «гомосексуалист»?

– Ты серьезно не знаешь?! Вот это дает! Ну это, когда два мужика, хе-хе, любят друхг друхга в задницу, гы-гы-гы.

– Как? Это как понять?

– Ну трахают друхг друхга в задницу. Понимаешь?

– Нет. Что ты имеешь в виду? Говори нормально, а не иносказаниями.

– А я и хговорю нормально. Любят друхг друхга в жопу! Как тебе еще сказать? Я тебя как-нибудь повезу в хгомосексуальный клуб, сама увидишь, может, поймешь. Короче! Не хгомосексуалист я. Это была шутка. Но звоню я тебе с интересным предложением.

– С каким?

– Давай сделаем фиктивный брак. Ты выйдешь за меня замуж, я получу американские документы, заплачу тебе пять штук. Идет?

– Пять чего?

– Ты не знаешь, что такое «штука»? Ну, ты даешь! Откуда ты приехала?

– Это ты откуда приехал? Я приехала из Союза и говорю по-русски.

– Все ясно с тобой.

– Что тебе ясно? Что ясно? – я презирала его со своей стороны не меньше, чем он меня со своей.

Мы взаимно презирали друг друга.

– Ну хорошо, ты подумай, я тебе еще позвоню.

* * *

Не прошло и часа, как Игорь перезвонил снова. – Ну что, ты подумала?

– О чем? – не сразу вспомнила я.

– Ну о браке. Фиктивном.

– А-а-а, а что для этого нужно?

– Ну, нужно, чтобы у тебя был американский паспорт или хгрин-карта.[8]

– Паспорта американского у меня нет, грин-карта есть.

– Ну и нужно состоять со мной в браке около двух лет, возможно, понадобится еще третий хгод. Отложи на всякий случай три хгода.

– Три года?! А если я завтра встречу свою Любовь, я не смогу с ним расписаться?

– Чех-го-о? Кого встретишь? – голос Игоря стал пронзительно писклявым и насмешливым. Лю-ю-бо-о-овь! – передразнил он. – Какая любовь! В современном мире есть секс, есть бардаки и есть травка. Все остальное люди себе сами придумали. Знаешь, есть анекдот: любовь придумали евреи, чтобы не платить деньхги.

– Мне тебя жаль – сказала я.

– А ты себя пожалей: сидишь там, в четырех стенах, капусту не рубишь, да еще у тебя ребенок маленький. (Про ребенка я специально рассказала Игорю, надеясь, что это отпугнет его и он перестанет звонить.) Кому ты нужна со своей любовью?

– Только при чем здесь капуста? – не поняла я.

Игорь опять разгоготался своим пронзительным писклявым смехом.

– Не хговори мне, что ты не знаешь, что такое рубить капусту! – почти пропищал он.

– Не знаю, – спокойно, с полным сознанием своего достоинства ответила я.

Ишь, решил меня чем стыдить: я, видите ли, не знаю, что такое «рубить капусту». Надо же!

– Рубить капусту, это деньхги делать. Поняла?

– Ну поняла.

– Да-а-а… тяжелая ждет тебя жизнь.

– Ты считаешь, что, потому что я не делаю денег и у меня маленький ребенок, меня никто не полюбит никогда?

Ну, может, какой-нибудь инвалид отъехавший и полюбит тебя кохгда-нибудь. Все в жизни бывает. Только тяжело тебе будет такого найти. Вот о чем я.

– Отъехавший? Куда отъехавший? – меня страшно бесили как сам Игорь, так и эта его циничность. И эта вечная манера говорить какие-то непонятные мне слова с таким умным видом, как будто это не он был шпана из подворотни, а я была – неуч и бездарь, не знавшая элементарных азов русского языка.

– Отъехавший? Это значит чокнутый немного, тю-тю. Вот, как ты, например.

– То есть меня может полюбить только чокнутый? – Все же он смог сделать мне больно, этот кретин.

– Не пойми меня неправильно: выступить с тобой каждый захочет, но я не об этом. Ты же хговоришь о лю-юб-ви-и! Кто повесит тебя на свою шею, да еще вместе с маленьким ребенком?! Какая любовь, бля!

– Выступить? Где выступить? Здесь есть русские театры? – заинтересовалась я.

И опять насмешила Игоря.

– Ты не знаешь, что такое «выступить»?! Хгде ты росла? Я хотел бы побывать в том ухголке Советского Союза, где выращивают таких отъехавших девчонок! Трахнуть тебя, бля, каждый захочет!

– Знаешь что?! Ты, кажется… забываешься. Иди-ка ты… Я повесила трубку. Не могла сдержать раздражения, которое Игорь вызывал во мне. В то же время мне было жаль Игоря. У каждого своя правда. Для Игоря своя правда, для меня – моя.

* * *

…Заколдован невидимкой,
дремлет лес под сказку сна,
словно белою косынкой,
подвязалася сосна…

Просто налетают фрагменты, словно видения, – коснутся души, душа подымет голову, а видение уже исчезло, будто оно призрак.

* * *

Не прошло и двух дней, Игорь позвонил опять, как ни в чем не бывало, как будто это не его я послала накануне и, кажется, он даже ничуть не обиделся.

– Ну что, отъехавшая! – говорит он в трубку. – Все сидишь взаперти, любви ждешь? Сиди, сиди. А я только что из борделя!

Вмиг я почувствовала раздражение, с трудом удерживала себя, чтобы не нагрубить ему и не бросить трубку.

– Зачем мне знать про твои бордели? – не очень приветливо сказала я.

– Ох, какой расто-о-рч! Такие корейки, бля! Такие отсосы делают! Это можно умереть от удовольствия!

Моя первая реакция: возмущение – как он смеет говорить со мной так! Затем – смущение: зачем я все это слушаю, надо бы повесить трубку. Следом за этим: любопытство – это уникальный шанс узнать подробности «шикарного секса», и с Игорем, которого я презираю, я могу узнать все, что меня интересует о сексе, а именно – что есть в понятии мужчины шикарный секс. Поэтому я не повесила трубку, а продолжала слушать, не смея, однако, задавать вопросы. Игорь сам все рассказывал.

– У кореек есть какое-то звериное чутье, они так чувствуют мужское тело. Ох, корейка-а-а, бля!

– А что именно насчет мужского тела? – не выдержала я.

– Ну это невозможно объяснить. Пришел, принял душ, пыхнул. Ох, хорошо, бля-я!

– А матом обязательно?

– А ты что, маменькина дочка?

– Нет.

– Ну, так расслабься, я ж тебя не съем по телефону! Я вообще только по корейкам специализируюсь: мне нужен только секс, тебе Любовь! Нам с тобой не по пути. Разве что, если ты со мной пыхать будешь. Будешь?

– Что?

– Пыхать, бля! Будешь, спрашиваю?

Сказать ему опять, что я не понимаю его дурацкого жаргона, значит, снова вызвать его насмешку. Молчу, соображаю, а он уже сам так спокойно мне говорит.

– «Пыхнуть» – значит курить травку. Знаешь, травку?

– Конечно, знаю. Марихуана? – спокойно, как о чем-то давно известном сказала я.

– Марихуа-а-а-на… растение всех растений! Это то, чему нет конкуренции. Спроси меня: десять телок или трава? Я выберу травку. Спроси меня: десять кореек или трава?

– Ты выберешь травку, – с презрением и вместе с тем с жалостью к нему сказала я.

– Трава – это царь всего!

– И давно ты так – пристрастился к траве?

– С пятнадцати лет курю, – с гордостью заявил Игорь.

– Ох, несчастный! Ты же инвалидом станешь!

Инвалиды те, кто не знают, что это такое! Вот ты осуждаешь всех, кто балуется этим, да? А ты же не знаешь даже, в чем ты обделена! Люди, которые ни разу в жизни не курили траву, не знают даже, что они пропустили. Ты попробуй один раз! А потом хговори!

– Не буду я пробовать! Мало ли, даже если это мне понравится, это деградация!

– Ох, отъехавшая, отъехавшая… Ладно, поехал я, у меня очередная смена. Восемнадцать часиков отпаши, бля, по этим дорохгам! Я уже скоро импотентом стану! А ты сидишь себе там – Лю-ю-бо-о-овь, бля! Какие у тебя проблемы?! Все, я пошел, будь здоров.

После звонков Игоря мне хочется удавиться еще больше, чем до того, как он звонит. Он раздражает меня страшно. Сама не знаю, почему я с ним говорю?

* * *

Позвонила Людмила и со священным восторгом прошептала, горячо дыша в трубку:

– У меня для тебя есть такой парень! Миллионер! Этот-то уж не может тебе не понравиться: на этого спрос такой, что уже не его, а он выбирает. Смотри, моя милая! Не упусти этот шанс! Такой шанс раз в сто лет бывает. Поняла меня?

– Поняла.

Я неисправима: все-таки предварительно поговорила с ним по телефону. Ничего особенного он мне не сказал: зовут Женей, тридцать два года (о-о-о, старик), родом из Ленинграда, в Америке двенадцать лет (а это для меня плохо, значит, далек от всего русского), и все-таки голос его мне понравился. Голос очень много значит. Помимо того что голос может быть обаятельный или отталкивающий, голос может быть умный или глупый, ленивый или целеустремленный, сосредоточенный или расхлябанный.

Голос или, скорее, манера говорить, очень много может сказать о человеке. Порой звонит человек, и только еще он сказал: «Здрасте, меня зовут так-то, я хотел бы то-то», – по одному тому, как он сформулирует и произнесет только это вступление, можно определить, глуп человек или смышлен, воспитан или не воспитан, образован или нет… Многое можно определить.

Так вот, у Жени голос был обаятельный, смышленый, воспитанный. Я могла сразу определить, этот человек не валялся в безделье и апатии сутками в кровати. Я решила с ним встретиться по двум причинам: первая меня вдохновляла энергия жизни, исходившая от него, которая чувствовалась даже по телефону и заряжала погибающую от хандры меня, вторая – меня все-таки заинтриговало вступление Людмилы. Неужели я познакомлюсь с настоящим миллионером?! Все-таки велика сила общественного давления!

В пять часов вечера, после долгого пустого мучительного дня, который я провела большей частью в постели, я встаю, чтобы идти в душ и начать собираться. Слегка подпухшее от долгого лежания в постели лицо мое мне противно. Отвратительны мне мои вялые руки, слабость в ногах, отвратительно это измученное выражение лица, эта гниющая мрачная квартира, эти шкурки от апельсинов, засохшие кусочки недоеденного хлеба, сыра, стаканы с коричневыми пятнами от чая у моей постели.

Но, встав и сознавая, что через час я, одетая, свежая и красивая уйду из этой квартиры, что на улице меня будет ждать другой человек – живой, активный, бодрый, я чувствую, как бодрость мгновенно приливает к моему телу.

Я быстренько убираю весь мусор из спальни, всю посуду сваливаю в раковину и, вымыв ее до блеска, вытираю со стола на кухне. Затем, вытряхнув простыни и взбив подушки, заправляю свою постель, распахиваю окно, и в квартире у меня сразу становится свежей, просторней и светлей.

В эти минуты, я чувствую в себе столько вдохновения и энергии, что обещаю себе, что хоть сейчас и уйду на свидание, зато завтра весь день, с самого утра буду работать. А пока я иду в душ. Вымывшись, обливаюсь холодной водой. Я чувствую себя проснувшейся, ожившей. Затем я долго кручусь перед зеркалом, соображая, что надеть. Наконец, я останавливаю свой выбор на белом свитере, туго обтягивающих джинсах и бежевых туфлях на высоких каблуках.

Запрокинув голову вниз, я массирую ее двумя щетками, и через минуту мои волосы становятся пышными и блестящими. Кровь приливает к лицу от опущенной вниз головы и массажа. Уложив волосы вокруг лица в легкий художественный беспорядок (я люблю свободный, естественный стиль), я принимаюсь за косметику. Румяна, пудру, тени для глаз: все это я накладываю лишь настолько, чтобы слегка освежить лицо и придать ему нежную «естественную» яркость.

Семь часов тридцать минут вечера. Белая роскошная машина, как из голливудских фильмов, подъезжает к моему подъезду. Сигналит. Пунктуален. Я, на каблуках, сбегаю вниз по лестнице и, открыв дверцу, сажусь в автомобиль сказочного принца. Улыбаюсь, немного робею.

– Привет!

– Привет!

В машине свежо и чисто. Мягкие сиденья, обтянутые новехонькой кожей, звездные экраны табло, мерцающие ярко-алые огни на спидометре, похожем, скорее, на пульт управления космического корабля, чем на спидометр автомобиля. Невольно восхищаешься техническими достижениями здешней цивилизации. Тихо играет музыка, но и так заметно отличное качество стереозвука. Звезда нашей эмиграции Люба Успенская поет своим хрипловатым соблазнительным голосом:

Мамочка, мама,
прости, дорогая,
что дочку воровку на свет родила!
С вором ходила,
да вора любила,
вор воровал, воровала и я….

Средний рост. Упитан. Не молод. Русые, коротко постриженные волосы. Одет прилично. Внешне… м-м-м… так себе, но разве это важно?

– Ну, куда поедем?

– Пить кофе? – неуверенно говорю я.

– Кофе? Есть товарищ лейтенант! – и, поведя рукой, как фокусник, Женя привел машину в движение.

От него пахло жизнью, энергией, и я это остро чувствовала после могилы своей квартиры. От всей его фигуры исходило какое-то ощущение размятости, какое исходит от человека целый день что-то делавшего. Еще от его посадки за рулем, от манеры крутить руль исходило некое ощущение молодецкой удали. Все в этом мире мне по плечу, и море мне по колено! – словно говорили его большие руки, небрежно поддерживающие руль и одним пальцем управляющие автомобилем.

Мы приехали на традиционный канал, где было расположено множество ресторанчиков и кафе, куда, как правило, ездит вся русская молодежь Бруклина. На канале было безлюдно. Фонари отражались в воде. Огромные корабли стояли причаленные к бортам. Парочка целовалась, стоя у пристани, и ветер развевал их волосы. Я невольно засмотрелась на них, а Женя, заметив это, но по-своему истолковав, сказал:

– Да, «боуты» это прекрасно. Я думаю, что в один прекрасный день… и этот день совсем недалек – I can afford to buy myself a bout like that.[9]

Я хотела сказать, что смотрю не на «боутс», а на парочку, но передумала и сказала:

– О чем вы говорите, Женя? Это же сумасшедше дорогие корабли!

– So, what?[10] – он игриво улыбнулся.

У моего нового знакомого была привычка все время смотреть исподлобья и поминутно воровски оглядываться по сторонам. Глядя на него, казалось, что он сейчас отобьет чечетку и затем скажет, приподняв свой цилиндр и взмахнув тростью: «Ша! Я из Одессы! Сдрасьте!»

Разумеется, ни цилиндра, ни трости не было, к тому же я знала, что он из Ленинграда, просто я так его видела, мое воображение дорисовывало. Чем-то его образ напоминал Остапа Бендера, но не того, что из фильма, а того, что из книги, может, потому что был ловкий такой же, а может, потому что носил шарфик на шее. А еще он немного напоминал фокусника в цирке: какие-то ловкие, плавные движения – и постоянно все возникало, как будто из воздуха.

Мы зашли в уютное кафе, расположенное прямо напротив воды. В окно кафе видны были причаленные к пирсам корабли. Белокурая официантка (здесь все норовят выкраситься в блондинок) с мешками под глазами, морщинами на лице, но, несмотря на преклонный возраст, в мини-юбке, едва прикрывавшей ее трусики, провела нас к столику и подала меню.

– Расскажите мне что-нибудь о себе, – сказала я, когда мы уселись и официантка, записав наш заказ (мне коктейль из мороженого, а ему напиток: brendy on the rocks),[11] убежала, виляя задом.

За столом я могла лучше рассмотреть его лицо. Серые, маленькие постоянно бегающие глаза. Странная манера постоянно держать голову слегка втянутой в плечи, как если бы он скрывался от кого-то, и поминутно стрелять глазами по сторонам, как если бы он постоянно опасался появления кого-то и боялся, чтобы этот кто-то его не узнал.

– Я строю свою империю в Америке.

Я подняла брови, глядя с вопросом.

– Видишь ли, Америка это страна, где все строится на купле-продаже. Это огромный механизм, без которого Америки, как таковой, вообще быть не может. – Он стрельнул глазами вокруг, глядя исподлобья, как будто он был прячущийся шпион, выдающий мне важную тайную информацию. – Так вот, вопрос состоит в том, как продать подороже, а купить подешевле. Этот вопрос занимает, пожалуй, всю деловую Америку.

Я слушала своего собеседника с любопытством.

– Здесь возможностей делать деньги – немерено! – он опять стрельнул глазами по сторонам. – Как эти самые называются? Ну, эти, что дети сосут? Соски! Соски, да, так вот эти самые соски, можно смазывать витаминами и продавать как новинку! Ничего не стоит наладить систему снабжения сосок витаминами, а цену, благодаря этому, можно увеличить вдвое!

Женя рассказывал увлеченно, видно было – он понимал толк в бизнесе, умел делать деньги. Я знала, как это ценили все вокруг, понимала, что такого жениха надо бы уважить… но… увы, не для меня это все. Мне его миллионы, как козе баян. Не нужно это мне. Он хороший парень. По-своему, даже творческий. Живой. Я бы хотела с таким просто дружить. А влюбиться… нет, это совсем не тот человек.

– Ну, а ты? Чем ты занимаешься? – спросил меня Женя, глотнув из своего стаканчика бренди и закуривая, не забывая при этом прочесать быстрым взглядом все углы вокруг.

– Я? – невольный вздох вырвался у меня и на мгновенье этот вопрос отравил мне вкус моего мороженого и приятного вечера. – Не спрашивайте даже.

– Почему? Что такое? – Женя выпустил дым, стрельнув опять глазами вокруг, воровски глядя исподлобья.

– Не знаю. Никак не могу найти свое место. Вообще, я хочу заниматься литературой, кинематографом, но вы же понимаете, здесь это очень трудно.

– О-о-о! Девочка, искусство, ты это забудь! Здесь уже это никому не нужно. Здесь нужно поменять курс. Отчего бы тебе не заняться… – он перечислил какую-то традиционную муру, типа косметолог, программист, медсестра…

– Что значит, нужно поменять курс? Зачем нужно? Чтоб деньги зарабатывать? А зачем они мне нужны, если для того, чтобы заработать деньги, я должна превратить свою жизнь в каторгу?

– Ты, девочка, еще молоденькая. Многого еще в себе сама не понимаешь. Тебе в Союзе мозги промыли, ты и поверила. Ты знаешь, зачем тебе искусство? Творчество – зачем?

– Как, зачем? Мне нравится. Я в этом вижу смысл.

– Смысл, да? А какой смысл? Через искусство величия своего ты ищешь. Тебе в Союзе внушили, что люди искусства – гении, чуть ли не боги! Слава у них была там и почет. Через искусство – ты власти ищешь. В Союзе высшая мера власти и почета – это, если ты кто? Гений! Великий поэт! Скульптор, композитор. Здесь, девочка, смена власти. Здесь твои стихи и песни на фиг никому не нужны. Здесь нужны деньги! И только через деньги ты будешь иметь ту силу, тот почет, ту власть, к которым ты стремишься.

– Какая ерунда! Вы всех судите по себе. Какая еще власть? Слава, еще да, но это потому, что мне нужна любовь людей. Создать красоту, проникнуть в сердце, это да. А кому нужна власть, которую можно купить деньгами?! Без любви – власть мне неинтересна.

На прощанье, я задала ему свой традиционный вопрос:

– Почему ты уехал из Союза?

– У меня в Союзе было все: власть, деньги, связи! Одно было плохо, если бы я не уехал, я бы сейчас сидел. Женя опять стрельнул глазами по сторонам. То, что здесь называется коммерцией и бизнесом, они там называют спекуляцией и нарушением закона. Зачем мне всю жизнь дрожать и бояться быть пойманным, когда здесь, в Америке, я могу открыто делать то же самое и быть уважаемым бизнесменом? Возил я дубленки из одного города в другой, всю дорогу дрожал. Накроют мой товар, мне наручники наденут. А все за что? Я покупал в одном городе дешево, вез продавать в другой дорого. Это, ни дать ни взять, бизнес! А у них – это статья! За это там сажали.

– А здесь, вы попали в свою стихию?

– Здесь тоже все не так просто: пока эти зелененькие заработаешь, сам позеленеешь. Моего друга и партнера по бизнесу убили. А на его месте мог быть и я. Здесь тоже все не просто.

* * *

После кафе Женя, не спрашивая, хочу ли я, привез меня к своему дому и был очень удивлен тому, что я отказывалась зайти к нему в гости.

– Девочка, мне никто еще никогда не отказывал! – сказал он мне с раздражением. – Ты знаешь, сколько стоит мой час? Я потратил на тебя почти три часа своего времени, и теперь ты будешь строить из себя целку?

Я покраснела от возмущения.

– Отвезите меня домой, – твердо сказала я.

– Ты уверена? – угрожающе спросил он.

– Да, я уверена.

– Я взрослый человек, девочка! Я же не пацан, к которым ты там привыкла. Вась-вась! У меня нет времени вась-васькаться. Я деловой человек!

– Тем более что у вас нет времени, отвезите меня домой.

– Ну, смотри! Ты, надеюсь, понимаешь, что я тебе больше не позвоню?

– Потому что я не согласилась переспать с вами после двух часов знакомства? Ну и не звоните: туда вам и дорога!

– Хорошо, я отвезу тебя. Только смотри, не пожалей.

* * *

– Ты не хочешь миллионера???!!! – возмущалась в трубку Людмила. – Нет, вы подумайте! Кто ты такая думаешь ты есть? У тебя вообще с мозгами все в порядке? Миллионер (!!!) тобою заинтересовался! А она носом вертит!

– Я не верчу. Просто он мне не подходит. У нас интересы разные. Нам с ним не о чем говорить. Меня его соски с витаминами и дубленки не интересуют, а его мои художники и композиторы. Он отличный парень, я согласна, но он не для меня! Мне нужен тонкий, возвышенный, творческий человек. Неужели нет ни одного творческого человека?

– Есть один. Я тебе уже о нем говорила, в нашем доме живет. Скульптор. Очень талантливый…

– А! Тот старик, которому тридцать с лишним лет? Не, за тридцать – это уж совсем! Я хочу парня. Ну хотя бы до тридцати!

– Ты никогда никого не найдешь! Ты летаешь в облаках! Такого мужчину, как Женя (!), отбросить! Ну, знаешь, нечего тебе после этого сказать.

## Глава вторая. Июнь – декабрь 1985 г.

Вечер. Скука. Кому бы позвонить? Глаза пробегают по очереди все имена в записной книжке, листочки с именами кончаются и снова пустота зияющая. Снова первая страница записной книжки, снова странички кончаются. Нет, никого не хочу. Лучше быть одной. Однако, когда час-другой спустя раздается звонок, я чувствую, что несказанно рада, кто бы это ни был.

– Ну что, отъехавшая! – говорит Игорь, – все сидим, Лю-ю-бви ждем?! Поехали, я тебя с солидными людьми познакомлю. Ты же у нас поэтов любишь! Творческих людей ищешь! Я тебя с такими людьми познакомлю, у тебя крышу снесет. Они, правда, почти все хгомо.

– Что?

– Хгомо! Хгомосексуалисты все, кроме Кузьмы и Хгены. Что тебе сидеть и чахнуть дома одной. Поехали, развеешься!

* * *

Я еду с Игорем, для того чтобы хоть куда-то пойти. Не могу выдержать этого постоянного сидения дома. Когда я провожу в квартире два-три дня подряд (могу, конечно, выйти пройтись по улицам, но это не в счет), любой, даже такой, как Игорь, уже может за мной приехать. Я готова на все, даже провести вечер в обществе такого человека, как Игорь.

* * *

Игорь был худощавый, широкий в кости, среднего роста черноволосый паренек. Родился он в Гомеле, в Белоруссии.

– Я сбежал из Совка в семнадцать лет, – рассказывал он. – Меня не устраивало там все! – Белорусы страшные антисемиты, а я еврей! В армию советскую ехать не хотел. Все там хгнилое, бля! Там может жить только сумасшедший!

– Ну что именно там плохо? Конкретно, что? – допытывала я.

– Все! Все, бля! Эти их вонючие красные гхалстуки, эти дефективные комсомольские значки… – кроме выражения своей ярой неприязни и отвращения к Союзу, Игорь ничего больше не мог объяснить.

Почему красные галстуки – вонючие? Почему комсомольские значки – дефективные? Это ведь не более чем его субъективное восприятие. Но на чем оно основано?

И хоть ничем не обоснованная ярая неприязнь была для меня мало убедительна, я все-таки отметила для себя, что столь лютая ненависть не может происходить просто так, без причины. Должно быть, была какая-то причина. Только Игорь ее объяснить не мог.

– Кохгда раз в хгод мы ходили в Синагхохгу на еврейские праздники, милиция гхоняла нас! Нормально это?

– Чем они это объясняли? Просто гоняли – и все?!

– А у них нет объяснений! Гхоняли и все! Якобы мы там пробку на улице создаем или якобы за хулигханство в отделение забирали… О чем ты хговори-и-шь! Ну их к чертям! Ненавижу их!

– А здесь ты ходишь в синагогу? – с сомнением глядя на Игоря, спросила я.

– Не в этом дело! Я хочу чувствовать свободу! Если бы это не было там запрещено, может быть, я и там не ходил бы. Но зачем запрещают? Почему человек не может делать, что хочет?!

Игорь рос в семье без отца: были только он и мать. По дороге в Израиль мать получила разрыв сердца и умерла, и Игорь остался один. В Израиле он служил в армии, видел, как умирали молодые ребята каждый день, и в один прекрасный день сказал себе: «Еврей-то я еврей, а умереть в армии ни за грош не хочу!» И сбежал в Америку. Здесь, в Америке, чтобы выжить, он стал водителем такси.

– Пыхнешь – и все тебе трын-трава: можешь водить себе, сколько ухгодно! – рассказывал он. – А без травы, кто ж выдержит по восемнадцать часов подряд? Эти нью-йоркские дорохги! Все водители такси сидят на подкурке! Я тебе хговорю! И еще они все импотенты.

– Как? За рулем и на подкурке?!

– Мы знаем, как сдавать мочу, чтобы она показала, что ты чист. Тест проходишь: ты принят. А дальше никого не волнует, что ты там каждый день делаешь!

– Кстати! А почему водители такси по восемнадцать часов работают? Все жалуются, а сами работают! Можно же поработать, ну, скажем, девять, ну десять часов – и хватит. Всех денег не заработаешь! Бери, что заработал, и езжай домой отдыхать. Завтра будет новый день.

Игорь презрительно ухмыляется.

– Многхо ты понима-а-ешь! – говорит он. – А рент за меня ты уплатишь?

– Какой рент? – не поняла я.

– Такси, это же не просто машина, за право работать на такси нужно рент платить. Я пока на свои расходы заработаю: рент, бензин, ланч, так вот твои девять-десять часов и есть. А чтоб мне что-то осталось, я должен работать дальше, еще около восьми часов.

– Ну хорошо, а за пару часов не заработать?

– За пару часов можно только на вши заработать. Мне еще квартирный рент оплачивать нужно, на одежду, на пропитание. Я как заводной. Иначе мне не выжить.

Игорь привез меня в клуб гомосексуалистов. Невиданное зрелище: одни мужчины в баре. Почти ни одной женщины. Поехала. А что делать? Можно сдохнуть – все время дома одной сидеть. Если кто-то считает, что я слабая, предлагаю провести эксперимент: посидите месяц дома, никуда не выходя, кроме как в магазин или пройтись по улицам, потом посмотрите: вы еще не туда поехать согласитесь! Игорь хорош тем, что он не пристает ко мне, совсем на меня не смотрит как на женщину, я могу с ним куда-то поехать и не чувствовать при этом, что я ему что-то задолжала.

В баре все коты моего сердца встали на дыбы. Мужик с мужиком танцуют, будто они мужчина и женщина по уши влюбленные друг в друга! Что это? Мужчина с накрашенными губами??? Боже мой, а у этого – как у женщины, сережки в ушах! Даже не в ушах – а в одном ухе! Настолько здесь им нужно шокировать кого-то, что им мало того, что мужчина сережки надевает! Он надевает одну серьгу, в одно ухо! Прижимаются друг к другу, ласкают друг друга… Ма-а-а-ма мия!

Вот парочка танцует: один совсем молоденький, другой гораздо старше. Тот, что постарше, обхватывает голову второго и, приблизившись вплотную к нему лицом, нежно губами касается его губ. Тот отвечает. Они целуются, врастая друг в друга неистовыми ртами. Не дыша, не шевелясь, не мигая, я смотрю во все глаза. Не могу глаз оторвать. Невообразимое зрелище – не во сне, не в фантастическом фильме, не в сплетнях, а в жизни (!), наяву, в столь неоспоримо досягаемой реальности, что можно протянуть руку и потрогать – мужчина целуется с мужчиной глубоким, полным, настоящим поцелуем!

Земля выворачивается наизнанку! Небо опускается под ноги, и города, дома, деревья проваливаются в его бездонное пространство. А над головой, загораживая солнце своим черноземом, нависает тяжелая, черная твердая земля!

– Здесь, в Америке, это нормальное явление! – говорит мне Игорь. – Это в Совке все были, как дикари.

* * *

А здесь, в Америке, так! Ты что, не знала?!

Знала! Здесь, в Америке, ходят на голове, а не ногами! Здесь, в Америке, небо под ногами, а земля над головой. Здесь, в Америке, смерть – счастье, а рождение – горе. Здесь, в Америке, все, все по-другому: и не то что бы у них что-то плохо, просто у них культура другая.

* * *

– А почему эти люди не могут жить так, как они хотят? – говорит Игорь по пути обратно в Бруклин. – В Союзе твоем любимом хгомиков сажали. Ты считаешь, это правильно: сажать человека в тюрьму за то, что он хочет любить мужчину, а не женщину? В чем их вина? Ты же видела, какие они интеллихгентные, умные. Видела?

Настраивало меня в пользу гомиков то, что среди них за один вечер я встретила больше творческих и интеллигентных людей, чем за всю свою жизнь в Америке. Музыканты, писатели, дизайнеры. Где такое еще встретишь в стране программистов? В клубе у гомиков. Один – переводчик, чисто, чище, чем Игорь, говорил на русском языке. Начитан, черт побери! Вот уж, где я пожалела, что человек гомик: не доходило до меня никак, что нельзя мне в него влюбляться, хоть и выглядел он как очень приятный мужчина! Почему таких не встретить среди людей с традиционной сексуальной ориентацией?

– Да, действительно, очень интеллигентные… просто даже жаль, что они гомики. В таких бы я сама влюбилась, – соглашаюсь я.

– Не забывай, что половина из них – женщины! – со смехом говорит мне Игорь.

– Да-а… жаль…

После клуба гомосексуалистов Игорь привез меня к своему другу.

– Это великий писатель нашего времени! – сказал мне Игорь. – Ты не смотри на него, он с виду, может, тебя шокирует. А ты не слышала этого имени?

Я из вежливости не стану называть имени писателя. Его знают и в Союзе, и здесь, в Америке.

Великий писатель жил в подвале, где пахло мышами и сыростью. Вся мебель состояла из одного большого матраца, брошенного прямо на пол, без простыней, пододеяльников, без наволочек, который почти не оставлял места, чтоб ходить по комнате. Ходили прямо по матрацу.

– Здесь все так ходят. Не надо снимать обувь, – сказал мне Игорь. – Здесь в это не верят.

Испытывая огромное чувство неловкости, я прошла, вонзая при каждом шаге каблуки своих туфель в мягкую глубь матраца. В одном углу стоял портативный холодильничек, и на нем – нож, две чашки, хлеб, обертки от какой-то еды. В другом углу, прямо на цементном полу лежало несколько стопок книг, покрытых таким густым слоем пыли, что книги казались замшевыми. С трудом удерживалась, чтобы не взять салфетку и не вытереть слой пыли. Бутылка водки, несколько смятых бумажных стаканчиков, несколько пустых бутылок из-под водки. Над матрацем висит плакат на всю стену, на котором крупными буквами написано:

> «АНАРХИЯ – МАТЬ ПОРЯДКА!»

Под этими словами красуется на плакате череп с двумя перекрещенными косточками. Слой паутины, спускающийся со стены, дополняет картину.

Спрашивать писателя, почему он уехал из Союза, было излишне. Понятно и так, почему такие люди хотели уехать. В Союзе, помню, с того самого дня, как я пришла в первый класс, нас учили, чтобы был порядок, чтобы была организованность во всем. А анархия – это для Америки. Ведь здесь каждый делает, что хочет!

Писатель лежал пузом кверху на своем матраце, в халате на голое тело и постоянно сверкал своими прелестями, отчего меня просто тошнило, а изо всех углов выглядывали то мыши, то крысы, то тараканы мельтешили вокруг. Великий писатель еще к тому же был и поэт, читал нам свои стихи.

Варится варево, кровью нечистой окрашенное
валят в него черных могильных жуков и пожухлую плоть….

В то время как он читал свои стихи, паук спрыгнул со стены и побежал по матрацу.

Авангард, бля! Дальше я не запомнила.

* * *

Всю ночь провела с Игорем, разъезжая то туда, то сюда. Он «пыхал» каждые час-полтора. Удивляюсь, как он еще жив. Мы с ним, как брат и сестра. Он меня не трогает, и я его не боюсь. Даже поспала у него несколько часов под утро. Слишком невыносимо было ехать домой одной. Утром он напоил меня кофе и, прежде чем уехал пахать на своем такси, привез домой. Делать нечего: придется снова вспомнить о реальности.

* * *

Заскрипела дверь моего подъезда. В подвально-гулком коридоре отозвались мои шаги – ох, ох, ох… Повернулся тяжелый замок, и полумрак знакомой неубранной квартиры поглотил мироощущение. Платья, кофточки, джинсы, разбросанные повсюду, все так же лежали на своих местах, как я их оставила. Пластинки, изъятые из чехлов, валялись вокруг приемника, как я их, послушав, бросила, и, застыв, ожидали моего возвращения, пока я расколдую их.

Взгляд мой упал на зарытый в тряпье, молчащий среди мертвой тишины телефон. На минуту меня переполнило возмущенье: неужели ты еще способна уехать куда-нибудь или повиснуть с кем-нибудь на телефоне часов эдак на???

Я не просто ждала чьего бы то ни было звонка (этого надо было еще дождаться), я с трудом удерживала себя, чтобы сейчас же, немедленно не позвонить кому-нибудь и не уехать, неважно куда, главное, уехать отсюда.

Постояв некоторое время в нерешительности, с трудом переборов желание снять трубку, я повернулась и пошла в спальню. Какого усилия воли стоил этот поворот – прочь от телефона, лицом – к тупику.

Все так же, покорно ожидая, стоял стол, на нем мои рукописи, молчаливые книги, стопки тетрадей, словари – все это стояло на своих местах, непреклонно, терпеливо ожидая меня. Я опустилась на стул и тупо уставилась прямо перед собой.

* * *

Проколов круглый шар вакуума, зазвонил телефон. Я склонилась над ним, как умиравший, завидевший спасение.

– Алло! Привет. Женя? Как дела? Как же, я помню вас. Вы же обещали, что не позвоните мне больше. Все по-старому. Собраться?.. Сегодня?.. – медлила я с ответом, глядя на переворот кругом меня, на ждущие меня рукописи, учебники и словари, вздрогнувшие от возмущения и ненависти ко мне, которая сейчас снова бросит их и уйдет.

– Мы уже зарезервировали места в ресторане, будет еще мой друг со своей девушкой… – говорил в трубке голос.

– А потом вы будете упрекать меня, что потратили на меня пять часов! Да?

– Этого не повторится. Я обещаю. Ты запала мне в душу, я старался, но не смог забыть тебя.

Фу, какие примитивности-банальности. Уж не оттого ли я «запала ему в душу», что, единственная, отказала ему, ведь по его словам, ему никто не отказывает. Он этого просто переварить не может. О, глупое самолюбие мужчины!

– Женя, вы зря теряете время, – говорю я ему.

– Я готов. Я готов встречаться с тобой просто на дружеских основаниях, если ты не хочешь ничего большего.

– Точно?

– Я обещаю. Я же мужчина, в конце концов. То, что было, не повторится. Ну можно я заеду за тобой? И потом, хватит мне «выкать»!

Я старалась представить, как много я могла бы сделать за целый день и вечер, если бы я осталась дома, но вместо этого представляла тяжесть наступающих сумерек, себя, лежащую головой на столе, ничего не делающую, убеждающую себя встать, что-то сделать, в отчаянье спрашивающую: ну что же, что делать?!..

– Ну, хорошо, – сказалось как-то само по себе. – Если точно на дружеских основаниях… тогда приезжай.

* * *

Вот опять белая машина с роскошными сиденьями у моего подъезда: вот уж не думала, что когда-то опять в нее сяду, что опять увижу когда-либо Женю. Чувствую, что рада его видеть: благодарна ему за то, что вытащил меня сегодня. А чем черт не шутит? Надо дать себе шанс, а может, я и смогу полюбить его!

– Мы заедем сейчас поднять[12] ребят, а потом поедем в «Националь», – сказал Женя и воровски стрельнул глазами вокруг.

Я не возражала. Все что угодно и куда угодно, только бы прочь от себя и подальше от дома.

Дверь нам открыла девушка лет двадцати пяти, невысокого роста, в длинном махровом халате и с полотенцем, завернутым вокруг головы в высокую чалму. Похоже, она только вышла из душа, однако, несмотря на еще мокрые волосы, глаза ее уже были густо накрашены, и вокруг век уже лежал толстый слой перламутрово-голубых теней. Еще более кукольно и жирно были накрашены ее маленькие губки. Цвет помады – темно-вишневый. Они здесь в Америке, по-идиотски красят губы: сначала жирно обводят контур губ карандашом, а потом, вдобавок еще жирно наносят помаду. Губы получаются карикатурные. Наверно, у них здесь считается, что это красиво, когда столько краски на лице.

– Привет!

– Привет, это Фаина, познакомьтесь.

Фаина провела нас в аккуратно убранную уютную гостиную, где между тремя мягкими диванами лежал мягкий большой ковер и горевший телевизор наполнял комнату своими яркими веселыми красками. Глаза мои отдыхали в этой новой (отличающейся от моей квартиры) обстановке, однако тяжесть моей неразрешенной проблемы жизни сидела внутри меня.

– Садитесь, – сказала Фаина приветливо, – я буду готова через минуту.

– Садись, – сказал мне Женя и, повернувшись к Фаине, спросил: – А где Майкл?

– Он пошел к Бордам на минуту, сейчас придет – отвечала она уже из соседней комнаты, в которой, я видела в боковую дверь, вспыхнул свет.

– А-а-аа… – довольно улыбаясь, сказал Женя, – пошел за капиталом?

Потерев руки, он опустился на соседний диван. Мы уставились в экран телевизора. Девушка в переливающемся платье, обтягивающем ее худое стройное тело, выходила на сцену под звуки аплодисментов публики в зале. Каждый ее шаг то обнажал до самого высокого, почти неприличного места ее ногу, то тут же прятал ее в неуловимом движении. На руках и в ушах ее блестели огромные драгоценные ожерелья. Девушка, улыбаясь, начала говорить что-то, но в это время щелкнул замок во входной двери и, бесшумно ступая по ковру, вошел молодой мужчина небольшого роста.

– О, привет! – он подошел к Жене, пожал ему руку.

– Здравствуй, старик, – сказал Женя и лениво, не вставая со своего места, подал руку своему приятелю.

Наверно, у них свойские отношения, подумала я, заметив, что Майкл вовсе не обиделся из-за того, что Женя продолжал оставаться в своем положении, – развалившись на диване.

Мы познакомились. Улыбаясь, Майкл раскрыл небольшой сверток, который держал в руках и показал Жене.

Лицо и фигура Жени выразили одобрение: «Дава-ай!!» – Я закручу сейчас.

Майкл сел у столика и принялся аккуратненько выбивать табак из сигарет, а затем закручивал в папиросную бумагу что-то из маленького мешочка. Получались малюсенькие огрызки, напоминающие детские папироски. Не новинка, знаем, и эти курят.

Женя тем временем достал какой-то журнал.

– Вот, – обратился он ко мне – посмотри, нравится тебе домик?

– Что это? Каталог домов? Этот? Ничего.

– Ничего! – иронически передразнил он.

– Домик – фантазия! Надо будет прицениться, завтра позвоню им из офиса.

Майкл: со своего угла, не подымая головы и продолжая свое занятие:

– Опять дом? Ты бы уже что-нибудь другое купил. У человека два роскошных дома – один в Поконо, другой в Апстейте, он третий покупает!

Женя (самодовольно):

– Да. Я люблю. А что? Первый продам.

– Как продам? Ты в него столько труда, денег, времени вложил!

– Все окупится! Я его сейчас толкну раза в четыре дороже того, во что он мне обошелся.

– Я тебя не понимаю. Ты же строил его для себя! Ты себе не представляешь, – Майкл обратился ко мне, – он выписывал каких-то дизайнеров из Турции, чтоб они ему какой-то невероятный бассейн выстроили, именно, как он задумал, и чтоб ни у кого такого не было. Стены ему какой-то польский художник расписывал. А дерево? Полы?! Да что там говорить! И вдруг, продам!

– А надоел он мне уже!

– Ты же еще года в нем не живешь.

– Ну и что? Я этот еще лучше сделаю. Я построю фонтан в бассейне! Подсветки, иллюминации, все такое…

– А потом и этот продашь?

– И этот продам. И новый построю. Это же моя работа. Я все это с лихвой выручаю. Это своего рода творчество. – Женя снова уставился на фотографию дома, любуясь. – Прелесть домик! Куколка! Вот по этому образцу и построю!

– Постой, – перебила я, – разве ты занимаешься домами? Ты же занимаешься сосками!

– И сосками занимаюсь! И домами занимаюсь! Я много еще чем занимаюсь. – Женя стрельнул глазами по сторонам.

– Он у нас многопрофильный! – добавил Майкл, улыбаясь и вставая с двумя готовыми самодельными папиросками.

Я не высказываю своих мыслей вслух: зачем? Такими богатыми самодурами, которые от жиру бесятся и уж не знают, чем себя потешить, не умея убежать от самих себя, от собственной пустоты и праздности, наша литература русская так и кишит. Нашелся тут, Кирила Петрович Троекуров в Америке! Еще один персонаж для моего романа. Но что мне его критиковать? Я пришла к ним на один вечер, я пришла, чтобы убежать от тоски, я должна принимать их такими, какие они есть, потому что никого лучшего пока у меня нет.

Вышла Фаина из соседней комнаты: нарядная и эффектная. Ее курчавые волосы были пышно начесаны, на ушах сверкали огромные бриллиантовые серьги (или под бриллиант), блестки на ангоровой кофточке переливались так, что пускали зайчиков по комнате.

– Я готова! – сказала она и, хлопнув ресницами, которые стали еще тяжелее и огромнее, она прошла к дивану и села. Когда она шла, материя ее длинной черной юбки рассыпалась на множество мелких клиньев, обнажая ее ноги со всех сторон до самого того места, откуда они росли. В движении, все это было довольно неуловимо и, пожалуй, соблазнительно. Остаток юбки плотно облегал ее стройную талию и бедра, и все это смотрелось, несмотря на дерзость и излишнюю откровенность, все-таки очень женственно и невольно притягивало взгляд. Когда Фаина села, распадшиеся клинья уже вполне уловимо обнажали ее стройные ноги.

Я смотрела и не могла оторвать глаз от этих колен, в то время как она что-то говорила и мне бы следовало смотреть ей в лицо.

– Ну что, готово? Спросил Женя, когда Майкл подал ему скрученную трубочку. – Девочки, вы хотите? – Женя повернулся ко мне, указывая мне на угощенье.

Я отрицательно покачала головой. Thanks.

Женя повернулся к Фаине, предлагая.

Фаина наморщила нос, и лицо ее приняло кислое, брезгливое выражение.

– Я? Не-е-ет, – сказала она и сделала рукой такой жест, который как бы говорил: «Мне сейчас и без этого дурно».

Майкл щелкнул зажигалкой, поднес Жене, потом себе, и они закурили. Два человека, трясясь над своими крошечными окурками, как над чем-то особенным, с глубоким наслаждением затягиваются, раскуривают каждый свой малюсенький окурок, как будто это нечто очень редкостное и деликатесное.

По телеку шла передача, которая всегда идет по воскресеньям в это время: «Жизнь богатых и знаменитых». Показывали жизнь какого-то Новоорлеанского миллионера, в доме которого все стены были сделаны из настоящего изумруда.

– Ох, ничего себе! Вот где живут люди! А? – воскликнул Майкл, с восторгом глядя на Женю.

Женя, запрокинув голову, важно выпускал дым изо рта и ничего не отвечал.

– Стены из изумруда! Представляешь себе, да? Сколько это стоит?!

Дальше показывали жизнь другого богатого человека, у которого все горничные и официантки в доме были балерины. Балерины в пуантах, на носочках перебирая ножками, выкатывали колясочки, подбрасывали ноги высоко в воздух, поднимали с колясочек свои подносы, кружились, с подносами в руках, развевая свои газовые юбочки.

Шесть девушек – юных, тоненьких, довольно талантливых – подавали седеющему лоснящемуся счастливцу брекфаст – и не просто так, а через балет, жонглируя яйцами в воздухе, очищая скорлупки во время прыжков, сочетая два занятия – танец и подачу еды в удивительную гармонию. Научились же! И надо еще так сообразить придумать! Прямо-таки новая форма искусства. И все это не фантазия, не кино, а реальная жизнь каких-то людей. Ох, Америка! Как ты изощряешься, чтобы убежать от своей внутренней пустоты!

Как далеко ты ушла в физическом совершенствовании жизни, чтобы компенсировать духовную ее убогость! Неужели кто-то и впрямь живет так?

* * *

Мое сознание не вполне могло усвоить увиденное. Невдомек им, буржуям, что, кроме этой напыщенной пустоты, есть скромное, но дающее реальное счастье и полноценность жизни духовное богатство. Точно так же, как ни один советский человек не додумался бы до того, чтобы балерины подавали ему завтрак, танцуя на носочках, так ни один американский миллионер не догадывается, что ларчик открывается гораздо проще: можно быть счастливым, без такого количества излишеств, имея ценности, для приобретения которых не нужны деньги.

– Ну что, господа, поехали? – сказал Женя, обращаясь ко всем.

– Поехали, я давно готова! – сказала Фаина.

– Куда едем? В «Националь»? – спросил Майкл.

– Да, пожалуй, – сказал Женя, вставая и поправляя свой костюм.

Подав мне пальто, неторопливой самодовольной походкой Женя пошел к двери. Быстро-быстро семеня своими худющими ногами, Майкл догнал его и, забежав вперед, открыл ему дверь, а тот, мерно шагая, вышел и пошел к лифту. Я тоже вышла с Женей. Мы вызвали лифт и принялись ждать. В эту минуту глаза наши встретились. Я почувствовала неловкость. Он улыбнулся. Вышла Фаина в длинной норковой шубе, напоминающая голливудских superstars, если не считать маленького роста и носа с горбинкой. Майкл, быстренько семеня ногами, догнал, обогнал ее и, через минуту уже оказавшись рядом с нами, первый успел заметить подъехавший лифт и открыть широко нам дверь. Мы все прошли внутрь, вошел и он, тяжелая дверь медленно закрылась, и мы поехали вниз.

* * *

В «Национале» мест не было, так что приехали в «Парадайз».[13] Еще с улицы он сиял огнями, и у входа стояли разодетые люди. Мягкие полы, покрытые бордовым карпетом,[14] зеркала повсюду, тяжелые люстры, нарядно одетые люди: все это давало предвкушение чего-то интересного, торжественного.

У входа, у телефонной будки стояла орава парней. Рослые, великаноподобные, одетые в причудливые американские модели рубашек и штанов, они были для меня все равно что марсиане со странно торчащими, вздымающимися неподвижно застывшим вихрем прическами. Мне известно уже, что помогает держать волосы в такой неестественной стремительно вздымающейся форме: большое количество мусса или геля, или спрея на волосах.

Парни-гиганты с лоснящимися, пышущими здоровым румянцем щеками, с гоготом о чем-то весело разговаривая по-английски, хоть, я знала, они были русские, вырывали трубку автомата, с грохотом ударяли ее о металлический рычажок, как видно, пытаясь вернуть ушедшую монету.

У вьющейся, обитой карпетом лестницы стояли несколько мужчин в костюмах токсидо с бабочками и с кеполами на головах. Худенькая, как спичка, дамочка в переливающемся, как рыбья чешуя, очень открытом платье, обнажающем ее костлявые лопатки, с меховой накидкой на правом плече, аккуратно, стараясь не задевать ногтей, чиркала спичкой, держа сигарету в зубах. Какая-то необыкновенно полная женщина в очень обтягивающем ее массивные тяжелые формы малиновом платье из тончайшей материи, чуть не задев меня своей большой грудью, прошла мимо нас, и ее огромный зад колыхался, как огромная чашка с желе, которую слегка потряхивают.

Мы сдали пальто, и, после того как гардеробщица подала Жене номерки от наших пальто, к нам подошел метрдотель и повел нас вверх по лестнице. Шустрая официантка, как всегда, в коротенькой юбочке, этакая девочка, лет тридцати пяти (!), поприветствовала нас, подала всем меню и упорхнула. Вид отсюда, то есть с балкона, открывал нам большую половину зала, сцену, где уже играл ансамбль, танцевальную площадку. Музыка уже играла вовсю. Длинные ряды накрытых столов с обеих сторон были обрамлены плотно сидящими обедающими людьми. Как видно, вечер еще только начался, и еще никто не танцевал. Ансамбль пел.

Хочу любить тебя и радовать,
Твои заботы перекладывать
На плечи сильные свои….

В полумраке блестели обнаженные плечи и роскошные туалеты. Красные, синие, желтые, оранжевые лампы светомузыки при кружении зеркального шара создавали световой вихрь на дымно освещенной, пустой пока танцплощадке. При звуках этой песни, в этой так располагающей к любви атмосфере было как-то отчаянно грустно, оттого что любить мне было по-прежнему некого. Танцевать тоже не с кем! Не с кем – жить и быть счастливой! А жизнь могла бы быть такой прекрасной. Не хватало только Его, моего Единственного неповторимого. Престарелый миллионер с бегающими глазами и повадками бандюгана, сидевший с важным видом рядом со мной, при всем моем отчаянном желании любить, на роль любимого не тянул.

Чужой он был, со всеми этими своими домами и купеческой важностью. Не этого мне было нужно, чем он пытался передо мной выпендриться: ни дорогих домов, ни денег, ни ресторанов, а совсем, совсем другого.

– Ну что, ребята, что будем заказывать? – спросила подбежавшая официантка, когда музыка на минутку замолкла.

– Так! – сказал Женя, подняв руку, как бы сохраняя этим жестом право говорить только за собой. – Значит так, нам не нужно меню. Полный банкет на четыре персоны!

Официантка с выражением почтения на лице сделала знак, как бы говоря: «Поняла. Будет!» – и, забрав меню, унеслась в полумрак.

Музыканты что-то заиграли.

Женя обратился к Майклу, что-то говорил ему через стол. Музыка играла так громко, что едва можно было расслышать что-либо. Я смотрела на сцену, где музыканты уже пели «Москва златоглавая», вызывая теперь в душе моей вместо отчаянного желания любить отчаянную ностальгию по Родине. Удивительно, как простая песня может больно трогать душу! Вмиг! Сколько ассоциаций вызывает каждый звук, каждая строка! Гимназистки, девятнадцатый век, снег, свет, зимнее ясное небо… Россия! Любимая моя Родина! Тоска во мне настолько сильна, что, мне кажется, я бы землю головой прорыла, чтобы сейчас оказаться там, у себя дома, где чистый снег и светлое небо, где Чехов и Толстой, где все такое любимое…

Через несколько минут подлетела официантка, обложенная тарелками выше головы, и на столе у нас появились салаты: оливье, из свеклы, из капусты, из творога, из баклажан, из грибов, из крабов. Свежие и маринованные овощи: огурцы, помидоры, капуста, красная капуста, грибы, маслины. Колбасы – ветчина, кровянка, салями, еще какие-то сорта. Копченая рыба: осетрина, балык, семга. Красная икра, сельдь с луком, отварной картофель, посыпанный зеленью. Затем подошел другой официант, как видно, помощник, принес рыбу фаршированную, пончики с мясом, холодец. Не замедлили явиться высокие стеклянные сосуды с прозрачными, темными, светлыми, алыми напитками в них, разбавленными льдом. Шампанское, вино, водка… Через несколько минут стол наш буквально ломился от изобилия ярких, красочно оформленных блюд и напитков.

– И это все на четырех человек? – спросила я, удивляясь Жениной щедрости. Я еще не знала, что в русских ресторанах это просто стандартные банкеты такие щедрые.

– Что ты говоришь? – Женя подставил ухо.

Приблизив губы к его покрытому русой прядью волос уху, я повторила громче:

– Такое количество еды на четырех человек, говорю? Зачем?! Мы же с места не встанем, если все это съедим.

Он посмотрел на меня улыбаясь и сделал знак рукой, означавший: «Не волнуйся, все идет как надо».

Наполнили рюмки.

Женя мне:

– Что ты пьешь?

– Мне все равно! Можно шампанское.

* * *

Пригубив для приличия, я кладу бокал на место: мне не нравится пить, не приносит ровно никакого удовольствия. Зачем же тогда пить? Выпив, Женя приглашает меня на первый танец. Медленный. Положив свои руки ему на плечи и почувствовав его большую грудь так близко от своей, я начинаю испытывать такое сильное чувство неловкости, что даже начинаю жалеть, что приехала. Мне совестно, что я поехала в дорогой ресторан с человеком, который на что-то рассчитывает, который полагает, что раз я здесь, значит, у него есть надежда…

Отдыхать, есть-пить за его счет ты пошла! А танцевать с ним и обнимать его тебе неприятно! Здесь же я понимаю, что уже слишком поздно, и толпа танцующих все теснее и теснее прижимает нас друг к другу. Я не отталкиваю его, боясь, как бы он не прочитал моих мыслей, и продолжаю танцевать, стараясь придать своему лицу и движениям самое естественное дружелюбное выражение.

С этим безукоризненным выражением на лице, я скромно смотрю в сторону, на танцующих, и по мере того как мы медленно топчемся на месте парой, вращаясь вокруг своей оси, проплывают мимо меня томные лица и фигуры в томных позах танцующих в полумраке. Вот девушка-блондинка в парчовом платье, горящем, как золотой огонь, и ее кавалер в токсидо. Вот черненькая с таким разрезом на спине, что едва не виден копчик над попой. Вот леди в ажурных черных чулочках и серебряных туфлях на высоких каблуках.

Мужчины, в основном все в костюмах и выглядят все примерно одинаково, за исключением очень стильно одетых, совсем молодых ребят. Зато туалеты дам представляют собой очень интересные зрелища. Вот, например, девушка в шляпе с перьями. Перья расходятся вверх и в стороны, как павлиний хвост, и внутри каждого пера, помимо того что они окрашены каждое в яркий и другой цвет, – по огромному камню. А вот другая леди: у нее на чулках нарисованы тигры. Вместо глаз у тигров – по два сверкающих камня, очень похожих на бриллиантовые.

Вот танцуют папа с дочкой, похожей на маленькую проституточку. Ну! Что тако-о-е? Папа пьян? Или… это не папа? Ах, как же я раньше не догадалась. Лолита! Набоковская Лолита! Смотри-ка, в жизни тоже, значит, такое бывает! Он пьян. Или обкурен? При всем честном народе безудержно щупает своими огромными волосатыми лапами ее маленькое детское тельце. Ребенок, сущий ребенок! Ей лет двенадцать-тринадцать, не больше. С удивлением оглядываюсь вокруг: на лицах равнодушие, как будто их не видят. Или не хотят видеть. Боже мой, какой бесконечный танец!

Наконец танец кончается, и начинаются поздравления юбиляров со сцены.

Тетя Сарра поздравляет племянника с восемнадцатилетием. Желает здоровья, счастья, много денег и посылает в подарок эту песню. Публика начинает заводиться, на танцплощадку высыпает куча народу.

Баба Маня поздравляет внука Дэйвида с тринадцатилетием, желает здоровья, счастья, долгих лет жизни и посылает в подарок эту песню.

Фрида поздравляет мужа с юбилеем… Ансамбль начинает играть зажигательную «Семь сорок». На танцплощадке становится все люднее и теснее. Золотом шитые платья, бриллиантами сверкающие шеи, парчовые блузы, глубокие разрезы, шокирующие декольте, черная ткань токсидо, разноцветные перья, экстравагантные шляпки, сверкающие камни, ослепительные улыбки, обнаженные ножки, голые спины – все смешивается в один сумасшедший вихрь.

Мамочка и папочка поздравляют сыночка Дэйвида с тринадцатилетием, желают здоровья, счастья, долгих лет жизни и посылают в подарок эту песню.

И остановившаяся на минуту толпа снова начинает танцевать.

Мы с Женей вернулись к нашему столику. Фаина с Майклом сидели со скучающими лицами: они не танцевали все это время, а только смотрели на других, сидя на месте. Увидев, что мы с Женей вернулись, Фаина встала, сняла свою сумочку со спинки стула и, наклонившись ко мне, спросила: «Ты не хочешь в туалет?»

Я была рада случаю отойти от стола, от Жени, от танцев, слегка привести себя в порядок.

– Почему ты не танцуешь? – спросила я ее в туалете, когда она вышла из своей кабинки и стала рядом со мной у ярко освещенного лампами зеркала.

– С кем? С Майклом что ли? – презрительно сказала она, поправляя свои волосы и рассматривая свое лицо в зеркало. – Да не-е-ет, это так. Я с ним просто так. Пока…

– А я думала, что это твой муж!

Фаина уронила руки и в ужасе вытаращила глаза.

– Ты что?!

Она открыла воду, прыснула жидкого мыла и, ударяя кольцами друг о друга (на каждом пальце у нее было минимум по кольцу!), стала тереть руки.

– И вообще, я только что разошлась! – добавила она. Я сделала удивленное лицо.

– Скажу я тебе: порой живешь с человеком и десять и пятнадцать лет и не знаешь, что живешь с подлецом! Вот так. А этот… – голос ее снова наполнился презрением, – Майкл – не-е-ет! Если бы он был то, что надо, разве бы жена ушла от него?

– А от него ушла жена?

Фаина выдвинула нижнюю челюсть, поджимая нижнюю губу, и кивнула головой:

– Ну, да. То он учился на курсах программистов, не вышло. То он химчистку открывает – сгорело. Ему уже тридцать восемь лет, у него уже никогда денег не будет.

– Ну и что, что нет денег? А что, если нет денег, значит, он не человек? – не выдержала я.

– Ты понимаешь… Если он не умеет заработать, значит, он бездарь, дурак, я не могу его уважать. Какое там любить! Вот Женя – выражение лица у нее мгновенно изменилось, стало из лениво-сонного почтительным и серьезным, – это мужик! Этот нигде не пропадет! У него голова ва-а-а-ри-и-ит! – она закатила глаза. – Он из снега на улице, вот снег лежит, да, он из него деньги сделает! Не упускай его, Женя отличный вариант, – и, понизив голос, Фаина добавила, выкатив восторженные глаза: – Он же миллионер!

– А Майкл, стало быть, тебе не нравится?

– Нет. Нет. Майкл – это моська. Он за Женей ходит, раскрыв рот. И всю жизнь он будет мечтать до Жениных высот доползти, а в реальности даже на один дом скопить не сможет. Нет, это не годится. Идем, посидим, поболтаем немного, – сказала Фаина, увлекая меня в предбанник, мягко освещенный матовыми лампами, где у трюмо лежали всякие дезодоранты, кремы, щетки, шпильки, косметика.

Мы сели у зеркал в мягкие кресла, обитые темно-вишневым бархатом, и она закурила.

– Короче, что тебе сказать… – сказала Фаина, разжимая губы после затяжки и оставляя на папиросе кольцо от темно-вишневой губной помады. – Был у меня тут один, слышишь, красавчик, блондинчик, голубые глазки. Мм-п-с-с-у! – она поцеловала воздух своими жирно накрашенными губами. – Ты не поверишь, это концерт! Втюрился в меня по уши! Но та-а-кой идиот! My God![15] В парк (!) он меня гулять приглашал! Слышишь? – она тронула мою руку, смеясь. – В парк! – повторила она, с каким-то особенным ударением на слове парк, как будто было в этом слове что-то зазорное, нелепое и смешное.

Я привыкла не выражать своих мыслей вслух. Я, как человек-невидимка, только слушаю, но реакции свои держу плотненько в себе. Так гораздо лучше, иначе, останусь совсем одна.

– В парк! Ну я ему говорю: Don’t I deserve a «Tavern on the Green»?[16] Так, с улыбочкой говорю, знаешь…

– Что это за таверна? – не поняла я.

– Ты не знаешь, что такое «Таверна на грин»?!!! – Фаина смотрела на меня так, как если бы я только что сказала ей, что я не умею читать или писать.

– Не знаю, – спокойно сказала я. (В душе своей я презирала ее, с ее дешевыми дорогими идеалами.)

– Ты что-о! Это самый дорогой ресторан в Сентрал-парке. О, сразу видно, тебе ни разу еще не попался настоящий мужик! – глаза ее заблестели. – Сейчас познакомилась с новым. Ювелир. Тридцать пять лет, интересный такой мужик. Пригласил меня в «Таверну на грин!». Там бутылка шампанского триста долларов стоит! Ты, говорит, всех денег мира стоишь! Я люблю поинджоить лайф,[17] знаешь, сколько этой жизни?! Колечко мне подарил. – Она, любуясь, протянула руку с тоненьким изящным колечком с бриллиантовым камешком.

– Симпатичное, – сказала я.

– Да, – сказала она, запрокидывая голову, как бы вспоминая какие-то приятные сцены своих с ним встреч, потом, сощурив глаза и как бы отогнав воспоминания, сказала: – Ну, посмотрим! Ездить-то он ездит, а вот женится ли?

Она встала и, просунув руки через клинья юбки, стала подтягивать тончайшие колготки, на стройных ногах, поправила юбку, со всех сторон ощупав свои округлые мягкие бедра, наклонилась к зеркалу, что-то рассматривая в своем густо накрашенном глазу. Я автоматически тоже взглянула на себя в зеркало, но в простом моем платье, казалось, нечего было поправлять. Фаина, как видно, считала, что тех трех с половиной тонн косметики на ее лице недостаточно, и поверх толстенных слоев туши, теней и помады она заново нанесла еще по одному жирному слою.

– Ничего, – сказала она, облизывая губы и рисуя на них карандашом. – И муженек мой еще не раз пожалеет! Ничего-о-о-о…

– Он, что, ушел от тебя?

– Что ты?! Нет. Я ушла.

– Да? Чего ж ты ушла от него?

– Понимаешь, мы приехали сюда первые. Из Одессы, да, мы приехали. А через два года его матка, курва, приехала. Хоть бы она сдохла по дороге, а нет, доехала. Она больная, еле-еле ноги волочит, никак не сдохнет, гадина! Ссыт под себя, гадит в постель. И что ты думаешь? Я должна, видите ли, с ней жить и за ней ухаживать. Всю жизнь мечтала! Ты такое видела? – Фаина вытаращила глаза. – Здесь, в Америке, где столько квартир! Где такое слыхано, чтобы с родителями жить? Хе-хе… – она злобно хихикнула. – Я сказала: поди ты на хер. Нужен ты мне! Катись со своей больной маткой. – И с видом обиженного ребенка, упаковав в сумочку свою косметику, она добавила, обращаясь ко мне:

– Пошли!

Мы с Фаиной вернулись к столику. Женя с Майклом раскуривали новую «трубочку». Официантка, подойдя, воскликнула: «О-о-о-ой! Ребятки, не дадите затяжечку? Умираю – хочу. Здесь не могу. Хозяин увидит, выгонит. Пойдем сюда».

Женя встал и пошел за официанткой в короткой юбочке. Внизу, в бликах светомузыки вовсю танцевала толпа.

– Муж Федя поздравляет любимую жену с юбилеем, желает ей сто лет совместной жизни с собой и посылает в подарок… (барабанная дробь)… Уважаемые гости, уважаемые дамы и господа, прошу всех занять свои места. Мы начинаем! Шоу!!! (Играет музыка.)

Итак, Федичка посылает в подарок любимой жене шоу! Все рассаживаются по местам, а на сцену выходит невысокая женщина лет тридцати пяти, а может, сорока пяти, я не разбираюсь, хохочет, держится за живот и куда-то постоянно оглядывается с озорным выражением на лице. Ее провожают к стульчику, который для нее уже приготовили в центре танцплощадки, приглушается свет, и на сцену выходит огромный, с металлическими мускулами чернокожий юноша. Он почти совсем голый, лишь в обтягивающих тоненьких плавочках, и под музыку делает всякие движения, от которых еще пуще набухают его фантастические мускулы.

Он подходит к сидящей на стуле улыбающейся тучной имениннице, извивается перед ней, подставляя ее взору то свою грудь, то свою спину, то железную атлетическую ногу, то маленькую стальную попу, то набухший передок. Женщина хохочет. Затем, повернувшись к ней задом, он начинает в такт музыке, быстро-быстро трясти перед ней задницей. Женщина, вся красная от смеха, прикрывает лицо руками, снова отрывает руки от лица, машет руками и смеется.

Вдруг неожиданно что-то лопается и плавочки падают с юноши. Общее «Ах!», но, присматриваясь, я замечаю еще более тоненькие, совсем как веревочка, телесного цвета плавочки. Юноша нарочито томно гладит себя по груди, по бедрам, опускается перед ней на колени, снова встает. Затем музыка все убыстряется, и он в такт музыке начинает трясти своим задом все быстрее и быстрее у самого лица женщины. Поворачивается к ней передом и так же мелко-мелко трясет передним, тем самым местом, близко-близко придвинув его прямо к самому ее лицу. Публика ликует.

Именинница в малиновом платье вся вываливается со стула, трясясь от смеха. Смеются мужчины в токсидо, держа в руках свои сигареты, смеется блондинка в огненно-парчовом платье, смеется та, что в мини-юбке, с тиграми на чулках. Кто-то вообще не смотрит на сцену, кто-то занят тостами и выпивкой. Волосатый мужчина обнимает свою нимфетку. Он пьян вдрыск, и ему не до того, что происходит на сцене. На лице у Жени презрение. Майкл улыбается с видом: «Ох, ничего себе!» У Фаины на лице кислое выражение, и глаза ее как бы говорят: «Дикари!»

После шоу подали горячие блюда: шашлыки, цыплята табака, котлеты по-киевски. Впереди были еще чай, пирожные, фрукты, конфеты. Я чувствовала, что есть уже не могу, но все подаваемое было настолько аппетитно, красиво, что невольно пробовала то одно, то другое блюдо. Одни тарелки ставились на другие. Когда места уже совсем не оставалось, нижние тарелки забирали со стола и тут же, при нас, опрокидывали их в огромный таз, куда сваливались все отходы. Глядя на то, как полные тарелки с прекрасной едой сваливались в кучу с объедками, пеплом, окурками, я невольно думала о том, сколько людей сейчас в мире голодает. Хоть возьми и организуй отправку всех этих «отходов» куда-нибудь, где люди помирают от голода.

Одна такая тарелка, могла бы, возможно, спасти кому-то жизнь. Ребенок мог бы питаться таким количеством еды неделю. А тут – все бесцеремонно на выброс! Хоть бы ввели какой-то закон, чтобы платили ресторану наполовину меньше и еды, соответственно, чтобы выдавали наполовину меньше, а остальные деньги отправляли бы тем, кто в этом сильно нуждается. Ведь чем платить за еду, которую ты все равно не сможешь съесть, а потом выбросишь, не лучше ли помочь голодающим?!

* * *

Женя, наклонившись ко мне, что-то говорит мне.

– Что? – почти кричу я, подставляя ему ухо. – Ничего не слышно!

Ансамбль начинает играть мою любимую «Тум-балалайку» и, сидя на своем месте, я пускаюсь в отчаянный вихрь вальса с мечтой о Любви. Мы с моей мечтой дружно кружим, быстро перебирая ногами по всему набитому народом, но для нас пустому залу. Искры радости вспыхивают в воздухе. Я улыбаюсь своей мечте. Сияющими от счастья глазами, смотрю в ее лицо снизу вверх. Она выше меня ростом, галантно и нежно держит меня за руку и за талию, как кавалер, увлекая за собой в такт музыке. Ее дыхание касается моего лица, и от быстрого движения, я немного задыхаюсь. Если бы только прожить хоть один вихрь вальса с Любимым! Один полет, но сполна – в объятиях любимого, глаза в глаза, дыхание в дыхание… Неужели никогда не осуществится такая страстная, отчаянная моя мечта?!

* * *

– Пошли танцевать, говорю! – слышу я голос Жени сквозь оглушительный шум музыки.

Я встаю, мы идем с ним танцевать, а мне так отчаянно хочется положить ему голову на плечо и просто расплакаться, пожаловаться ему как старшему другу: наверное, никогда в моей жизни так и не будет Любви. Я растворяюсь в толпе, в чаду, в музыке, в мигании разноцветных лампочек, в его объятиях, от которых мне неловко. А может, именно тогда, когда я окончательно отчаюсь и потеряю надежду, она (Любовь) возьмет да придет?! В самый неожиданный момент… ведь так бывает!

* * *

Когда принесли счет, я заметила, что Женя и Майкл, отойдя в сторону, долго совещались и оба вытащили свои кошельки.

– В Союзе было принято, чтобы платил тот, кто пригласил всех, – говорит Фаина. У нее опять кислое лицо. – А здесь… здесь так принято – каждый платит за себя.

– Ты недовольна тем, что приехала в Америку? – спрашиваю я у Фаины.

– А чем здесь быть довольной? Одна депрессия от этой Америки!

– Да? – говорю я, обрадовавшись, что хоть кто-то еще думает так, как я. – Ты, правда, так считаешь? А что именно тебе не нравится здесь?

– Какая радость от того, что здесь все есть, если то же самое есть у всех?! В Союзе, помню, достанешь модный ватник или туфли импортные, так носишь их, какое удовольствие получаешь! А здесь – что толку, что обуви всякой, видимо-невидимо! Во-первых, когда такой большой выбор, глаза разбегаются, не знаешь, что и покупать, а во-вторых, какая радость от такой обуви, если ее каждый дурак купить может?

– А-а-а… – сказала я. – А чего же ты приехала сюда? Родители привезли?

– Да не-е-ет… родители сами подневольные жертвы. Они тоже в депрессии, не могут прижиться в этой Америке. Старикам, так вообще, тяжелее всего.

– Так, как же вы приехали? Кто был инициатором? – удивилась я.

– Брат мой, он религиозный. Он хотел очень уехать. Он всех нас и потащил за собой.

– Один брат троих потащил? – удивилась я. – А зачем же вы подчинились?

– Честно говоря, когда он эту идею выдвинул, я не была так уж сильно против. Мне казалось, что Америка – это что-то особенное. Только когда уже приехали, я увидела, как все тут, но теперь уж поздно.

– Ты же можешь вернуться! – сказала я. – Тем более, что твои родители, тоже хотят этого же.

– М-м-м… нас там уже ничего не ждет, – пессимистично сказала Фаина. – Квартиры уже нет. Как-то там уже все нарушено. Здесь – худо-бедно – живем, свыклись.

* * *

Поздняя ночь. Наша машина припаркована у освещенного подъезда Жениного дома.

– Ты пьян, Женя. Уже четвертый час утра, отвези меня домой, – говорю я.

– Нет, я не понимаю, что мешает тебе остаться у меня? Ведь тебе хорошо со мной?

– Женя, я уже в пятый раз повторяю тебе одно и то же. Ты мне приятен, но этого недостаточно, чтобы я у тебя осталась.

– Комплексы. Все комплексы. Промыли твою головку начисто. Да ни черта я не пьян, не делай рожи! Я выпил, да, но я не пьян. Я никогда не пьянею.

С минуту мы сидим молча.

Я смотрю, как он в упор, исподлобья глядя на руль, царапает его ногтем, и думаю, что потеряны вечер и ночь, завтра весь день буду опять отсыпаться, неосуществимые мечты мои теперь стали казаться еще более безнадежными. Каждый раз я воодушевляюсь, жду чего-то и все не то. Мне становится грустно, тяжело на сердце, особенно, когда я вспоминаю, что, вернувшись домой, я снова буду одна и что полумрак моей квартиры по-прежнему ждет меня.

– Я сейчас тебя изнасилую, – говорит мне вдруг он, – может быть, ты этого хочешь? Некоторые любят.

Что-то екнуло у меня в сердце, но я не шевельнулась и продолжала сидеть, делая спокойное выражение лица. Женя сидит не двигается, потом закуривает, и я перевожу дух, понимая, что он только говорит, выпендривается.

Мы снова молчим. В сущности, я и не тороплюсь домой. Плохо ли, хорошо ли, а сидя в машине с кем-то гораздо легче переносится тоска, чем дома, одной – на этой моей широкой двуспальной кровати, от одного воспоминания о которой кондрашка хватает.

Наконец Женя привозит меня домой. Войдя в дом и, закрыв за собою дверь, я иду прямиком в свою постель. Устала!

Я падаю в постель, уже не думая ни о Жене, ни о тоске, ни о завтрашнем дне, ни о работе с утра, как я обещала себе. Я плюхаюсь в постель и засыпаю тяжелым утренним сном, как умираю.

* * *

Проспала я до четырех дня. Разбудил меня звонок – снова Женя. Он звал ехать куда-то гулять вечером. День уже был разбит в любом случае. Что можно сделать, если человек проснулся под вечер? Выйдя из дома – можно хоть забыться.

* * *

– Девочка, ты вообще понимаешь, что делаешь?

– Что я делаю? Я же тебе сказала по телефону, что я могу встретиться с тобой только при условии, что на дружеских основаниях! Я же тебя предупредила! Ты сказал, о’кей.

– Да, я сказал.

– Что же теперь ты злишься?

– Я не злюсь. Я только хочу убедиться, что ты ни о чем не пожалеешь. Ты понимаешь, что я больше не позвоню тебе?

– Но почему?!

– Потому что я не Васек, я не могу с тобой так встречаться до скончания живота! Я еще ни с одной женщиной не ходил на три свидания вот так. Один раз вышли, все! Максимум – два. Мне никто не отказывает! Три свидания, по-пионерски?! По-моему, ты что-то… того… не то делаешь.

– Но я же тебя предупреждала….

Утром Женя привез меня домой и уехал на работу.

Было еще раннее утро, и весь день опять был впереди.

* * *

Чтобы избежать соблазна лечь в постель, я прошла в зал и села в кресло. Основательный, трудно возмутимый покой стал растекаться по моему телу. Ну вот. Приехала домой. Что дальше?

С ненавистью поймала себя на том, что какая-то отдаленная туманная надежда снова устремляется к телефону. С яростью, чуть не повыдернув все шнуры из телефона, отключила его. Все!

Как в тумане, вслепую передвигаясь в тяжелом пространстве, отыскала авторучку, чистую тетрадь, снова вернулась в зал и повалилась в кресло.

«Итак»… – точка на подоконнике загипнотизировала и потащила бог знает куда мое сознание.

Очнулась. Отрезала.

«Итак… – для чего я взяла ручку? Что я хотела? – Да! Надо составить стратегию и тактику: так учил Моисей. Разбить большое на звенья. Стратегию. Стратегию и тактику. Так-ти-ку… – последнее слово было внутренне произнесено мною примерно с таким же темпом замедления, как когда выключают приемник из сети, в то время, как игла на пластинке: так-ти-(оплывая)-ку (рыча)… и снова упала в бесцветное пространство».

С трудом сосредоточилась опять.

«Да… Нужно составить стратегию и тактику… Начать нужно с чего-то очень маленького, простого. Постепенно – это разумно. Вот самое маленькое, потом побольше… нужно составить план»…

Какая-то непонятная тяжелая масса давила меня, она налегала на мои веки, расслабляла до безжизненности мои пальцы, которым хотелось (ах, как хотелось!) выпустить ручку и отдаться сладостно тянущему меня в свой неподвижный пуховый покой онемению.

«Неужели не хватит еще бездельничать? Слабая, безвольная дрянь! Ты только что трое суток провела по ресторанам и гулянкам, там ты не засыпала! Симулянтка проклятая, встань, сделай зарядку, это взбодрит тебя, хоть на пару часов. Пару часов достаточно, чтоб составить план действий. Дальше уже легче. Главное, знать, что делать. Нужно рассеять этот туман, нужно сообразить»…

Несколько минут собираюсь с силами. Начинаю тянуть груз своего древесного тела из пропасти кресла, куда оно провалилось. Еще несколько минут стою, делая над собой усилие, чтобы не сесть снова. Тяжелая, древесная рука вяло поднялась вверх, за ней вторая – и остановились, не зная, что делать дальше. Еще минута – и обе руки упали в изнеможении. Снова мука насилия над собой. Снова мука от бессилия это сделать.

* * *

Да что со мной такое?! Это наваждение, проклятие какое-то! Бессилие, бессилие разлито по всем моим клеткам. Ведь только что, я была нормальным человеком! Вернулась домой – как околдовал кто-то эту квартиру. Может, это полумрак так на меня действует?!

Нет сил поднять руку, нет сил трезво смотреть, нет сил ясно думать, нет сил сидеть, нет сил стоять… Нет сил!!!

* * *

Плюнула, и решила расслабиться, махнув на все рукой. Но, увы, так настойчиво манившие меня хоромы глухого сна не принимали меня в свои объятия. Едва я закрою глаза, вереницы смутных рассуждений, сомнений, вопросов, эшелонами, словно видимые через стекло в дождливый день, бесконечно идут, идут, идут…

Несмотря на то что добрых девяносто процентов меня погружено уже в древесный покой, что-то более сильное мешает мне забыть о кошмаре моей раздвоившейся жизни. Я ни на минуту не перестаю с напряжением, на которое только способно мое издыхающее тело, искать выхода, думать: как, куда, что делать?..

Изнурительное состояние! Встала, выпила воды из-под крана, умылась холодной водой. Стало легче. Но ненадолго.

Подошла к приемнику. Повернула широкое колечко, вспыхнула лампочка, и через несколько молчаливых кругов пленки полились в комнату легкие задумчивые звуки. Осторожно, по капельке, они вливались в мой организм – нотка за ноткой, ассоциация за ассоциацией, как из волшебной капельницы, наполняя жизнью клетку за клеткой. И, как в сказке, под целительным действием волшебного зелья, оживали мои древесные руки, ноги. Голова, воспрявшая ото сна, поднялась, оглянулась кругом и увидела рассеивающийся туман!

Звуки нарастали постепенно и осторожно, становились громче и выразительнее… и вдруг, пробив паутину непроходимой лени, взорвалась и взвилась, как шампанское, в груди моей потрясающая энергия!

* * *

Как удивительно мне показалось то, что минуту назад все было так безнадежно. Как просто на самом деле все было. Вот он – ясный ответ. Если назвать это простыми словами, это всего два слова – смысл и красота. Как я могла утерять то, что есть самое главное?!

Я знаю, что надо делать, да я и всегда это знала… просто какое-то наваждение затуманило меня. Создавать такую вот красоту. Расти до того уровня, чтобы уметь создавать такую красоту. Вот и все – это же так просто.

Вдохновленная, я пошла в душ, на одном дыхании помылась, оделась, причесалась. Я чувствовала себя абсолютно пробужденной, нормальной, здоровой, талантливой, я чувствовала себя сильной. Только бы не потерять это ощущение, только бы опять не впасть в хандру. Быстрей, быстрей, лови момент!

* * *

Я вышла на улицу. Мне казалось, я знала, куда надо идти. Я увидела ответ на больной вопрос, как при вспышке молнии. Увиденное было еще так свежо, я помнила увиденное.

Неистовое желание вырваться – оно было столь сильно, что в эти минуты я способна была железную клетку голыми руками проломить.

Нет ничего на свете, что было бы мне не по плечу! Поеду в Манхэттен, поеду куда угодно. Пусть хоть полы подметать в какой-нибудь киностудии. Волонтером. Бесплатно работать! Кофе бегать носить. Пусть хоть это. Пусть хоть что угодно! Дальше – я нащупаю. Нельзя продолжать сидеть в изоляторе. Это смерть: и духовная, и физическая.

Киностудию найти не так-то просто. Может, они все в Голливуде? Нашла телестудию – NBC. Вышел охранник:

– Тебе кого?

– Я бы хотела обратиться… на работу… устроиться….

Без лишних слов, охранник написал на листочке номер телефона:

– Вот, телефон отдела кадров. За работой обращаться надо к ним.

Позвонила.

– Мы никого не набираем.

– Совсем никого?

– Совсем никого.

– А можно к вам устроиться волонтером. Не платите мне денег. Я буду работать бесплатно!

– Нет, спасибо, волонтеры нам не нужны.

– Любую работу. Лю-бу-ю.

– Спасибо. Никого не требуется.

– Даже бесплатно – никто не нужен?

– Мадам, я понимаю, что такое волонтер. К сожаленью, волонтеры не требуются. Успехов вам! Всего вам самого доброго.

* * *

Есть еще госпитали в Нью-Йорке. Тысячи больных людей нуждаются в уходе, в человеческом тепле, внимании.

Может, пойти в госпиталь, волонтером? Если уж никак с творческой работой, то хоть какую-нибудь пользу!

Ну должна же хоть на что-нибудь быть пригодна моя бесполезная жизнь!!!

Помню, когда дедушка лежал в госпитале, приходили монашки, они работали волонтерами. Может, хоть в госпиталь, волонтером?..

* * *

– Осторожно! Двери закрываются! Следующая станция: «Смоленская»! Переход на Арбатско-Покровскую линию….

Невзначай, мелькнет мираж, как будто ни с того ни с сего – и мне легче! Моментально и значительно легче! Теплей на сердце. Пусть мне остались одни только мечты… Но хоть мечты-то остались!

* * *

Добраться до госпиталя в таком большом городе, как Нью-Йорк, занимает век. Найти в этом госпитале того, кто набирает на работу волонтеров, занимает четыре века. После того, как я оббегала все этажи Бэс-Исроел-госпиталя на Первой авеню по четыре раза и, побывав в четырех тысячах кабинетов, переговорила с четырьмя миллионами клерков, я наконец услышала реальный ответ:

– Спасибо за предложение, это очень трогательно с вашей стороны. Однако волонтеры нам не нужны.

Монашек брали волонтерами, это я точно помню. Со мной даже разговаривать не хотят. Неужели даже на дармовой труд я не пригодна? Не понимаю, ничего не понимаю…

* * *

> НИКОГДА, НИКОГДА, НИКОГДА – НЕ СДАВАЙСЯ!!!

* * *

Еду в сабвее. Домой. А куда же? Напротив меня сидит мужик, жрет что-то пахучее на весь вагон. Поев, вытер руки бумажной салфеткой, бросил салфетку на пол. Разовую посуду вместе с объедками положил на пол, себе под ноги, прямо там, где сидел. Все сидят вокруг, хоть бы кто бровью повел. Как будто вовсе ничего не происходит. У нас, если я кому и расскажу об этом, просто-напросто не поверят. Скажут, что я преувеличиваю или сочиняю.

Вот бомж, сидевший в конце вагона со всем своим тряпьем и мешками, двинулся в центр, раскидал все свои вещи на полу. Посмотрел на них, полюбовался, затем решил усесться прямо на полу, на своих раскиданных тряпках. Ноги в ссадинах, весь грязный, сидит, всю дорогу сам себе под нос что-то приговаривает. А все си-и-и-дят, как будто этого бомжа и вовсе не видят. Отчего это здесь так много сумасшедших на улицах и бомжей? В Союзе таких у нас вовсе не было.

Не было? Или ты об этом не знаешь?

Другая – китаяночка – сидела-сидела, вдруг достает из сумочки крем и начинает смазывать свои руки, ноги. Нормально? Снимает так туфельку, задирает ногу и растирает крем – от щиколотки к колену, заново выжмет из тюбика и – от колена дальше, под платье, при всем честном народе. Никакой реакции, ни на одном лице! Как будто они все из камня сделаны. Си-и-дят. А эта, растерев ноги, теми же руками пошла и лицо мазать. Хрен с тобой, тебе на всех наплевать, но лицо-то – твое! Кто же после ног, не вымыв руки, лицо трогает?!

Ох, варварская страна! И зачем ты понадобилась русским эмигрантам???

## Глава третья. Январь – июль 1986 г.

Еще один день моей жизни отошел в вечность.

Убит еще один огромный день и вечер. Я лежу, брошенная в пропасть абсолютной бесцельности. Время теряет форму, расплывается. Цифры и штрихи стекают с циферблата, и на круглом корпусе всех часов остается не разграниченное пространство – от плюс бесконечности до минус бесконечности.

Традиционно – время разделено на минуты, минуты составляют часы, часы дни и т. д. А для тех, у кого жизнь остановилась, все эти измерения смазаны. Вот тут-то, начинаешь понимать, насколько огромный отрезок времени – один день человеческой жизни!

Одна минута человеческого времени наполнена огромным количеством вечностей. Только люди об этом не знают. Узнать о скрытых резервах времени, может только тот, у кого жизнь остановилась. Традиционные секунды, минуты, часы исчезают, а остается один сплошной гигантский кусок, у которого нет ни очертаний, ни контуров.

Таким большущим куском времени можно просто подавиться.

За один день можно прожить целую жизнь или даже несколько жизней. Можно, например, вернуться в колледж, поучиться там, посмотреть, как. Можно бросить колледж и уехать назад домой, на Родину. Можно пожить в Москве, съездить в Нальчик, посетить свою родную школу, старых любимых учителей, пообщаться со всеми, кого любишь… Можно познакомиться с новыми людьми, со студентами в Москве. Можно посетить студенческую вечеринку. Встретить там парня. Влюбиться. Вместе с Возлюбленным можно поехать в театр. Затем, после театра заехать к кому-нибудь в гости. За чаем обсудить новый спектакль, проболтать обо всем на свете до поздней ночи. Наутро снова бежать в институт, при этом успевая любоваться по дороге видами любимой Москвы… Боже мой, сколько можно прожить за один день! За один день – лежа в постели. За одну сплошную бесконечность.

Время растекается по сознанию, как чернила из опрокинутой чернильницы.

* * *

Вдруг, словно капля воды в пустыне, словно луч света среди кромешной темноты – раздается телефонный звонок.

– Рудольф? – разочарованно спрашиваю я.

Даже его звонку я почти рада. Пусть несет всю эту свою омерзительную галиматью, но пусть будет живой человек, хоть на другом конце провода. Пусть говорит, как бы он меня раздел, как он мечтает мне засадить… пусть говорит, все, что хочет… Только пусть кто-нибудь что-нибудь говорит! Вот как мы меняемся, когда попадаем в экстремальную ситуацию.

В эмиграцию приехало много сотен тысяч человек. Что же, все, как я, сидят дома и умирают? Разумеется, нет. Они смогли стать программистами, медсестрами, таксистами, маникюршами… они смогли подстроиться и перестроиться в новых условиях. Я не то, что не могу, я не хочу. Никогда не стану ни программистом, ни парикмахером, ни медсестрой… Поэтому, скорее всего, я сгнию в гордом одиночестве. Сгнию, но не сдамся. Какой смысл в жизни, после которой ничего не останется? Я, конечна, смертна: но до того, как я уйду, я должна оставить что-то… что-то такое, ради чего стоило жить. Я хочу так, только у меня ничего не получается.

Уединение парализует меня. Я даже не могу писать свой роман. Я сижу и слушаю возмутительные разговоры Рудольфа, от которых меня воротит, но держусь крепко, обеими руками за трубку, потому что страшно боюсь, как бы он не исчез и я не осталась одна.

– Ну, лапонька, ты еще не созрела, чтобы со мной встретиться? Может, ты уже наконец повзрослела?

– Рудольф, – сказала я вдруг, совсем неожиданно для себя. – Откуда у вас такая ненасытная жажда секса? Вам что, ваших ровесниц мало? Зачем вам унижаться, преследовать годами молодых девчонок, вроде меня, которые вас ни в грош не ставят, когда, наверняка, нашлись бы женщины более зрелого возраста, которые бы почли за счастье заполучить такого кавалера, как вы? Зачем вам это? Вы что, мазохист?

– Да, лапонька… – вздохнул он, – если бы я мог! Думаешь, я сам этого не знаю? Знаю. Но я не могу со своими ровесницами. Меня тянет на молодых. Что тут поделаешь?! Тянет и все!

* * *

Желания уже не жгут мне душу. Снова весна! А я сижу дома. Мама, удивляясь, спрашивает, не иду ли я гулять. А я ем, и ем, и ем.

* * *

Счетчик тикает. Время уходит. Никто не останавливает часов жизни, пока я думаю, соображаю, ищу пути, выходы. Как равнодушно тикает этот счетчик! Он не пощадит тебя на смертном ложе. Он не даст тебе скидки за все потерянные бесценные дни, часы, годы. Никого не волнует, что у тебя там была за ситуация. Жизнь закончится – а оставить нечего. Стало быть, проиграна жизнь. Скорлупу выбросят, зерна не останется.

Никто не возьмет в руки плоды твоего труда. Никто не увидит нежнейшие лепестки любви, переполняющей тебя до краев. Ни в чьем сердце не останется воспоминания о тебе. Все красивое, нежное, умное, гуманное, все, что есть в тебе хорошего, – перебродит, как в закупоренной бутылке, только принесет тебе муки.

Мне скоро двадцать один год! Как хочется удавиться.

* * *

Звонкий и прозрачный весенний день. Я нюхаю листву, тыкаясь носом в кусты. Рядом стоит моя сестра Танька и на отвратительно правильном английском говорит мне, как бы она хотела, чтобы затерявшаяся в этом кусте пчела укусила меня за кончик носа.

Она становится настоящей американкой: циничность – это чисто американское.

– А русские – восторженные, как дети! – говорит Таня, опять же по-английски. – Ваши фигуристы проиграли только потому, что переборщили с драматизацией. Вечно вы, русские, смакуете трагедию и страдания! Даже в танцах русские умудряются изображать глубокие страдания!

Вот какие разговорчики у родных сестер: а вы – русские… а вы – американцы… Я навсегда останусь русской, а она теперь – американка. Тане скоро тринадцать лет. Она растет совсем мне чужая.

* * *

«Грачи прилетели!»… Саврасов… Как сейчас помню картину весеннего дня, эти краски пробуждающейся жизни, это такое, чисто русское, настроение… Касается воспоминание души… и улетает!

* * *

И почему, собственно, ты исключила для себя всех американцев? Что за однобокость такая? Просто даже ограниченность. Упрямство. Каприз. Ты познакомься, сделай хотя бы попытку понять их, этих кажущихся тебе чужими и далекими, американцев! Попробуй! Нужно с разных сторон подходить к тупикам.

* * *

Вышла на улицу: народ так и кишит, старые, молодые, черные, белые, арабы, индусы, пуэрториканцы, русские, поляки. Все куда-то бегут, и у всех – лица, как у зомби. Такое равнодушие и отсутствие на всех лицах, что порой охватывает сомненье: если облить себя бензином и поджечься в знак протеста, от отчаянья, чтобы хоть на минуту получить чье-то неравнодушие, чей-то участливый взгляд, заметит ли кто-нибудь, приостановится ли на минутку? Здесь никому ни до кого нет дела, а такие запутавшиеся и сбившиеся с пути, как я, умирающие от одиночества ходят в офисы к психотерапевтам. Получают тепло и участие живого человека за деньги или если оплачивает медикейд.

Подошла к киоску. «Русская жизнь». Нет, не буду больше покупать русскую газету: это уже столько раз было… «Daily news». «Village voice». «Time magazine».

А может, и вправду, попробовать с американцами?

Принесла газеты домой. Открыла «Daily News». На первой странице сногсшибательная новость! Мать зажарила в духовке своего грудного ребенка. Уложила на противень, помазала противень растительным маслом, обложила его яблочками, орешками – и в духовку. Зажарила, как гуся, до румяной корочки.

Мне трудно описать, свои реакции на подобные публикации. Здесь, наверное, уместнее всего, оставить без комментариев.

Передергиваясь физически и морально, бросила газету в мусор. Долго сидела, прежде чем решилась открыть журнал «Тайм». Наконец, как прыжок в холодную воду, набралась мужества, открыла первую страницу.

Открыв «Тайм», я почувствовала облегченье. Никаких травмирующих сообщений, никаких страшных заголовков крупным шрифтом я не прочла, потому что все было написано таким мелким шрифтом и так много текста было впихнуто на страницу, что я вообще ничего прочесть не могла. Бросила, как нереальную задачу. «Тайм» пока не для меня. Облегченье: остается еще надежда, что не все так плохо.

Раскрыла «Village Voice». Отделы: политика, бизнес, искусство… Ли-те-ра-ту-у-ура! Вот это моя газета! Здесь хоть признают право литературы и искусства на существование. Пока листала, мои руки покрылись какой-то черной, как смола, гадостью. Что это? Наши газеты листаешь сколько угодно, руки чистые остаются. Здесь газету в руки взять невозможно, руки чернеют, и противно от этой гадости, остающейся на руках. Читать все эти газетные секции мне, конечно, не по зубам. Я могу со словариком… только на прочтение одного абзаца у меня уйдет полдня. А на одной странице абзацев двадцать-тридцать. Пятнадцать дней, чтобы прочесть газетную страницу! О, какая жизнь!

Зато объявления я могу легко читать. Отдел «Знакомства». Нет, все-таки это классная газета: «Voice». Блондинка, добрая порядочная, искренняя, познакомится с мужчиной сорока лет, таким же добрым, порядочным и искренним, как она сама. Молодая пара, ищет молодую девушку bi – для сексуального времяпрепровождения. Глаза вышли из орбит, осветили еще раз написанное. Да, действительно: молодая пара ищет молодую девушку bi для сексуального времяпровождения… Как это? Пара – ищет девушку? Зачем паре девушка? Да еще для сексуальных утех? Секс втроем?! Как это возможно? Как один мужчина может любить двоих девушек, одновременно?! Как при этом, одна не ревнует к другой? Да и зачем им это?

Больные люди – американцы. Моральные уроды.

А вот, нормальное объявление. W s m 29/ (Надо понимать, это сокращенно – white single male,[18] 29 лет.) Познакомится с молодой девушкой с чистой душой и хорошей фигурой. Вполне человеческое объявление. Может, написать? А вот еще… во! Вот на какое объявление я точно отвечу!

G w m, 24, музыкант, любит поэзию, эстет и очень страстный любовник. Вот это да! Как хорошо, что я купила эти газеты! Чтобы найти что-то хорошее, надо перелопатить кучу дерьма, но главное, нельзя сидеть пассивно. Только что такое «G»? Jewish?[19] Нет, начинается не через «G» a через «J». Single – через «s». Divorced[20] – через «d». Что же означает «G»?

В объявлении, где абсолютно все мне идеально подходит, можно, наверно, проигнорировать один маленький непонятный мне знак. Главное, что это мужчина, ему 24 года и он не женат. Ведь есть и такие, которые прямо пишут, что женатый парень ищет секс на стороне. Я решилась отправить письмо.

Выбрала свою лучшую фотографию. Долго выбирала. Два дня сочиняла и переписывала ему письмо. На английском ведь выразить себя в двух словах – это не то, что на русском! Отправила и принялась ждать. Каждый день был наполнен ожиданием, оптимизмом и предчувствием скорого выхода из тупика и темницы, из одиночества и душевного голода.

Наконец пришел ответ. Первое – выпала моя фотография. Что это? Письмо вернулось, что ли? Нет, письмо вложено другое, почерк не мой. Очень культурно и вежливо молодой человек благодарил меня за мое прекрасное письмо, фотографию и затем объяснял, что он давал объявление в поисках мужчины, а не женщины, т. к. женщину любить он по природе своей не может, он гомосексуалист. «G» – означало «gay», а «gay» это – «gomosexual». Он понял, что, будучи новоприбывшей из России, я эту мелочь не поняла и, чтобы избежать неловкой ситуации, решил мне написать, прежде чем встретиться. А вообще, он мог бы стать мне просто другом.

Я сидела с письмом в руке. Несколько недель моей энергии, моего ожидания, моих внутренних сил – все было перечеркнуто одной маленькой буквой, которую я позволила себе не учесть: «G».

* * *

В конце концов, я познакомилась потом с американцем – писателем, театралом и интеллектуалом. Он был высокого роста, русый, худощавый, словом, все в моем вкусе.

Он пригласил меня в кафе, как здесь принято, и на первом же свидании я поняла, что с американцем у меня никогда не получится ничего. Да, он читал книги: ничего из того, что он читал, я не знала. Да, он писал книги, но я не могла ни прочесть, ни оценить ничего из того, что он написал. Моих любимых писателей он никогда не читал, а кого и читал, вроде Достоевского, то не понимал. Он не видел ни одного из моих любимых мультфильмов, не понимал текста ни одной бардовской песни, наши киногерои были для него инопланетянами, так же как его герои для меня. Мы с ним, как лиса и журавль, как ни старались вникнуть друг в друга, только все больше осознавали невозможность этой затеи. Американец – не для меня. Мне нужен только «русский».

* * *

Не делай таких быстрых выводов! Дай себе шанс понять его! Я решила встретиться с ним еще раз, стараясь отбросить все предубеждения. В конце концов, а не накручиваю ли я себя сама? Ведь люди – есть люди. При чем здесь нация?

– Как твои дела? – спросил меня Джо, улыбаясь.

– Ничего, спасибо, – ответила я, заметив про себя, что он все-таки очень симпатичный.

Он пригласил меня в театр. Я слышала, что здесь билеты в театр очень дорогие, чуть ли не целое состояние. Несмотря на то что я не была уверена в том, что с Джо у меня что-либо получится, я не могла удержаться от соблазна посетить американский театр.

«Театр начинается с вешалки»… У нас это каждый знает. Так вот у них в театре вешалки вообще нет. Заходят все прямо в пальто, каждый снимает верхнюю одежду у своего сиденья и весь вечер держит ее в руках. Культурненько…

Наконец представление началось. На ярко освещенную, переливающуюся огнями и дорогущими декорациями сцену высыпал отряд длинноногих полуобнаженных девиц в дорогущих переливающихся и блестящих нарядах: они пели и забрасывали ножки высоко в воздух. Потом декорации менялись много раз, так же как и костюмы; все это было одно другого ослепительнее и дороже. Уж насколько я равнодушна к внешнему блеску, даже я восхитилась. Такого блеска и такой роскоши – ни один советский человек даже в самом разгульном сне не увидит! Это, конечно, зрелище!

Традиционная американская киска в трусах, в чулочках и в пояске с подтяжками, соблазнительно зацепившими чулочки, постоянно мелькая то тут, то там на сцене, создает фон. Актеры поют. Никакого содержания, много красок, богатых декораций, костюмов и ножки, ножки, ножки. Все равно, что цирк, только без акробатических трюков. Как будто зритель трехлетний ребенок. Я высказала свое удивление, что такой примитивный у них в Америке театр. Джо оскорбился.

– Это просто мюзикл. Это Бродвей. Конечно, у нас есть культура! Конечно, у нас есть и серьезные театры! Я знаю, о чем ты говоришь, только это уже офф-офф Бродвей. Как-нибудь мы с тобой сходим.

* * *

Попросила его дать почитать мне свою любимую книгу. Принесла домой, раскрыла и вмиг превратилась в колючий провод, который подключили в высоковольтную сеть! Дыбом! И искры летят от сотрясающегося в конвульсиях сознания! Этот писатель – классик американской литературы?! Да это же извращенец какой-то!

– Здесь дело не в моем персональном вкусе, – говорит мне Джо. – Генри Миллера вся прогрессивная Америка знает и любит. Это выдающийся писатель, вне зависимости от того, люблю я его или нет. Просто, так получилось, что он мне очень близок.

Бр-р-р-р-рр-р!!!

* * *

Он попросил меня познакомить его с русской культурой. Говорит, что его прабабушка, родом из Киева. Она оставила по наследству своим потомкам любовь к русским романсам.

– Ты любишь русские романсы? – радости моей нет предела. – Конечно! Конечно, я дам тебе послушать! У меня их целая библиотека.

Включила ему Изабеллу Юрьеву, Лещенко, Утесова. При звуках их голосов в мгновенно изменившейся структуре своего сердца чувствую, что никогда (!) американцу не догнать того, что может испытывать русский человек, слушая старые романсы. Джо сидит, совсем не в тему, в такт покачивая головой, на лице у него примерно то же выражение, какое, должно быть, у меня на лице, когда японцы при мне разговаривают. Что он может чувствовать, вспоминать при звуках этих песен? Для него это просто песни на иностранном языке. Они не ворошат в его душе ту ностальгию по прошлому, тот листопад…

* * *

Приехала к нему в гости. На столе лежит газета: «Нью-Йорк таймс». Секция: «Book Review».

– Здесь приводится перечень всех новых книг, которые издаются в США, – рассказывает мне Джо, – даются критические статьи и обзоры.

«Молодец, Джо, следит за новинками, читает литературную критику», – думаю я.

Самая продаваемая книга года (это у них зовется бестселлер) – «Я и моя мама». Джо уже купил и прочитал ее. Теперь мне советовал почитать. Я взяла.

В книге молодой автор подробно рассказывает о своих взаимоотношениях с матерью, которая трахнула его (автора), когда тому не было еще девяти лет, а затем принуждала его сожительствовать с собой все эти годы, до тех пор, пока не умерла, когда автору исполнилось 29 лет.

Чувство омерзения и дикости: вот все, что я чувствовала. Дикость, вставшая во мне на дыбы и вытаращившая тысячу глаз, задавила во мне какие бы то ни было другие ощущения.

* * *

Журнал «Нью-Йорк» публикует перечень абсолютно всех театров города и расписание всех спектаклей, которые только есть. Есть театры Бродвея. Есть офф-Бродвей. И есть офф-офф-Бродвей. Девяносто шесть спектаклей, из них – девяносто четыре мюзиклы.

– А серьезные спектакли?

Серьезные – не приносят прибыль. Народ не хочет напрягаться. Народ хочет отдохнуть в театре. Расслабиться и получить удовольствие. Вот так.

Конечно, у нас есть театры! Конечно, у нас есть культура!

* * *

По моей просьбе, Джо привел меня в театр офф-офф-Бродвея. «Чайка» по Чехову. Билеты, в отличие от бродвейских, совсем дешевые. Обидно: за зрелища американцы готовы платить по пятьдесят долларов за билет. А на «Чайку» Чехова не очень-то стоит очередь, чтобы даже заплатить десять. Такие у них здесь ценности.

То, что мы пришли в подвал, где было нетоплено и где с потолка всю дорогу что-то капало, где промокший потолок вообще выглядел так, что казалось, он вот-вот упадет нам на головы, – было обидно мне, но не пугало меня. Когда же я увидела примитивную, более примитивную, чем любительскую, постановку, примитивную игру актеров, убогую сцену, а вместо костюмов белые простыни, которые ни к селу ни к городу режиссер пытался преподнести нам как свою пикантную находку, которая одновременно решала вопрос нехватки денег на костюмы, я поняла, что в театры в Америке мне больше ходить нечего.

– У офф-офф Бродвея нет денег, – объяснял мне Джо.

– Они не окупают себя. Поэтому они выглядят так примитивно.

А мне-то, какая разница, почему? Главное – что у них театра нет![21]

* * *

Конечно, в глубине души я не могу не понимать, что, если человек (взрослый, умный, опытный) совершил определенный поступок, значит, была на то причина. По молодости и неопытности, возможно, я эту причину не вижу, но она наверняка есть. Отец мой, доктор наук, преподаватель университета, старше меня, опытнее, ему, вероятно, видней. Наверное, он что-то знал, чего я не знала, когда решал, что нам нужно уехать из Союза. Что же он такое знал, чего не знала я?

– Отчего мы уехали, папа? – искренне, без издевки спрашиваю я самым что ни есть дружелюбным тоном.

Вместо ответа, папа ломает стулья: «Ах! Ты не понима-а-а-а-ешь?!!!»

И мне никогда уже не понять, за что заплатила я такой высокой ценой? От чего меня увозили? От чего спасали? Цена за мое спасение, позволю себе заметить, настолько высокая, что, возможно, не стоило меня спасать.

* * *

Когда папа ломал стулья, он все-таки что-то там кричал про миллионы людей, которых мой «настоящий папа»

– Сталин – сгноил в лагерях и расстрелял, про своего деда и моего прадеда, которого большевики привязывали к дереву, раздетого на морозе и били до тех пор, пока тот им не называл места, где хранились заработанные поколениями капиталы. Я со всем согласна. И мне не все равно, как считает папа. Только вот ему не понять, что страна, куда он меня привез, хоть и не имеет Сталина, который был в Союзе сто лет назад, зато имеет много другого дерьма – сегодня!

Сталинские лагеря – это ужасно, я не спорю. Только какое это имеет отношение ко мне? Я же живу в другое время. Раскулачивание было после революции. Сталин умер задолго до того, как я родилась. Почему я должна была сейчас покинуть страну, где когда-то что-то было ужасно. Сейчас же всего этого нет!

– Ах, ты не понима-а-ешь?!! – бах, бабах, бабах стульями… – Ну и езжай в свой любимый Советский Союз!!! Уезжай! Убирайся! – бах, бабах, бабах…

Псих.

* * *

Стоит подойти к приемнику, поставить кассету (привезенную из той жизни), нажать на кнопку («пауэр»), затем нажать на клавишу («плэй»), повернуть колечко, регулирующее звук, – и в считанные секунды, окочуренный, задыхающийся, как рыба, которую выбросило на песок, мир оживает, как рыба, которую бросили в тазик с водой. Появляется возможность хоть как-то дышать.

Смыслом и энергией жизни наполняется все: и ковер, и стены, и моя бесполезная жизнь, и тропинка за окном «в никуда», и бегающий по комнате Сашенька, и вещи, все так же лежащие пока в дорожных сумках… Я сразу начинаю чувствовать – как собака чует присутствие кости где-то рядом, пока еще не видя ее, не зная, где она, – смысл жизни.

Такое «чувствованье» дает мне большую силу. Пусть я пока не знаю, где найти свою «кость», но я слышу ее запах и… понимаю, что она есть. Это очень важно знать, что она есть.

Есть на свете горстка людей: это барды, поэты, актеры, писатели… словом, все те, кого можно назвать одним словом, – волшебники. Каждый из них создает и оставляет в мире, что-то свое. Зерно остается. Шелуха уходит в виде смертного тела. Тот, кому удается оставить зерно, прожил жизнь не даром, и смерть его не страшна.

Писателей миллионы. Думаете, каждому удается оставить зерно? Единицы этого достигают. Волшебники помогают мне понять эту жизнь. Они помогают мне извлечь мое зерно. Фильмы, песни, книги, стихи, музыка… Очень маленькая армия достойных. Только что бы я ни отдала, чтобы оказаться рядом хоть с одним из них!!!..

* * *

Повесила у себя на стене портрет Льва Толстого и портрет любимого Поэта, имени его не буду пока называть.

Поэт этот живет и поныне, мой живой кумир. Он сравнительно молод (по сравнению с Толстым), сейчас живет в Москве и то, что я о нем в дальнейшем узнаю и расскажу в этом романе, дает мне повод думать, что будет лучше, если я не назову его имени.

Скажу о нем только одно: его почитает каждый более или менее культурный человек в моей стране. Нет, почитает – это слишком скромно. Его любят. Он кумир – был, есть, будет – миллионов очень достойных людей.

Эти два портрета в моем доме помогают мне жить. Они напоминают мне, а это дает мне силу, что система моих ценностей, тот мир, та красота, то особенное восприятие жизни не приснились мне, а были и есть реально. Я не то, что бы забываю это, живя здесь в Америке, я как бы теряю ощущение реальности своего Мира.

Возвращаясь ежедневно со свиданий с людьми, которые не читают книг, возвращаясь из мира, где книг вообще не существует или где книга существует в форме бестселлера о том, как мать заставляла девятилетнего сына пить ее мочу, я смотрю на портреты и убеждаюсь: нет, это только Америка такая, это не объективная реальность. Когда ты постоянно видишь только мир, где царствуют бестселлеры и ножки, а не видишь и штриха другого, ты начинаешь сомневаться, что второй вообще есть. Мне нужно видеть перед собой реальные лица, реальных представителей Другого Мира.

Когда я прихожу со свиданий, где единственное восприятие меня – это рука самца, хватающая меня за колено, я смотрю на портрет своего Поэта и, вспоминая его стихи, убеждаюсь, не все мужчины такие. Есть еще и такие, как мой Поэт, видящие женщину… ах, совсем в другом свете! Это дает мне силы не впадать в отчаянье.

Страна, в которой я живу, оркестром, состоящим из миллионов скрипок своих граждан, громко и мощно играет свой марш. Вы представляете себе мощь звука, когда одновременно играют миллионы скрипок? Ты – это лишь одна скрипка в огромном оркестре страны, в которой живешь. Можно ли услышать одну скрипку среди миллионов других, если мелодия, которую она играет, расходится с дружной мелодией всех остальных?

В моей стране мелодия моей скрипки была созвучна мелодии, которую играла вся страна; оттого моя мелодия звучала уверенно и громко и я чувствовала свою силу. Здесь оркестр этой страны, играющий бог весть что, мощно заглушил тоненький звук моей скрипки. Я упорно стараюсь играть свое, несмотря на то что чужая и враждебная мелодия заглушает меня, но, как ни напрягаюсь, как ни выхожу из себя, я не могу даже услышать себя сама.

Я уже не уверена, что не сбилась с ритма, что моя скрипочка вообще еще что-то пищит, а не заглохла вовсе. Я не слышу своей скрипки из-за мощного звука оркестра страны, но как же мне знать, что она еще играет? Я прибегаю к таким вот детским или, как говорит мой папа, «партийным» методам, как «вывешиванье идолов на стенах».

* * *

Выходной день – в Америке, это поход «out», что означает ресторан или бар. Театр – это ножки! Смысл жизни – это доллар. Красота – это накаченное и почему-то сильно загорелое тело (даже зимой они специально пролеживают часами под специальными машинами). Ученый – это фокусник.

Главная заповедь американца: «Каждый – сам за себя». Это Америка.

– А здесь так! Ты что, не знала?

* * *

Спасибо тебе, моя родная страна, за все, что ты дала мне, за то, как ты воспитываешь своих граждан, детей своих!

За то, что в умах и в сердцах ты развиваешь культ мысли; за то, что учила и учишь нас уважать писателей и поэтов; за то, что воспеваешь в человеке все светлое и доброе; за то, что ты даешь своим ученым возможность годами вести научно-исследовательскую работу, не гоняясь за быстрой прибылью; за то, что ты строго и настойчиво воспитываешь в нас высокоорганизованных людей; за то, что научила нас презирать внешний блеск и искать содержание; за то, что так многосторонне прививала нам то, что зовется словом нравственность, – за все то, что ты развила во мне хорошего, человеческого, – низкий тебе поклон и спасибо!

За содержание, которое ты помогла мне увидеть в мире, за гуманизм, который неизлечимо влит тобой в мои жилы, за вечный поиск истины, за святые заповеди, которые ты прививала нам: «Если не я, то кто?», «Один за всех, и все – за одного».

«Единица – ноль, единица – вздор! Объединенная сила – непобедима!» – ведь это все мне привила моя страна, за что ей говорю теперь осознанное человеческое спасибо!

* * *

На английский давно махнула рукой.

Единственное, что я смогла придумать, ведь так или иначе целыми днями все равно лежу без толку в постели, это слушать кассеты с записями английского. Я лежу, даже не слушаю, а включаю кассеты, на которых начитываю английские слова и их перевод. Волей-неволей, что-то да запоминается.

Идею с кассетами мне дало объявление в каком-то журнале. Продавали кассеты, по которым предлагали изучать английский. Я купила. Но кассета вся состояла из английского, без перевода. Этак ничего не выучишь. С таким же успехом можно и телевизор включить. Чтобы понять слово, обязательно нужно услышать перевод по-русски. А, кроме того, прочувствовать слово без русского эквивалента абсолютно невозможно. Только услышав это же понятие, выраженное русским словом, я полноценно его воспринимаю. Поэтому приходится тратить время, начитывать слова и перевод их самой. Такой вариант с русским переводом нигде не продают.

* * *

Слушать слова – ужасно скучно. Через пять-десять минут внимание отключается, как ни стараешься заставить его не отключаться. Внимание – это нечто такое, что невозможно изнасиловать, если ему неинтересно, оно просто отключается – и все тут. Ничего не поделаешь. С вниманием – я начинаю понимать – нужно, как с ребенком, постоянно изощряться, завлекать, увлекать его, так, чтобы удерживать интерес. Пока интересно – внимание настороже. Как только скучно – внимание вырубается. Я насильно включаю его, а оно ровно через минуты две-три, снова, бах – и вырубилось. Бесполезная борьба. Как же сделать такое нудное занятие, как английский язык, интересным?..

* * *

Помню, когда я была влюблена в Алика, я поглотила тонну материала на английском языке. Меня подхлестывал сильный интерес, и память просто демонстрировала чудеса.

Как же сейчас мне удерживать свой интерес?

Статья в женском журнале: «Как стать неотразимой женщиной». Статья интересная, но на английском языке. Вот то, что мне нужно! Начитываю английский текст, перевод каждого непонятного слова, разъяснения из словаря. Это поинтересней. Из монотонного выписывания слов получается увлекательное составление головоломки, когда по маленькому кусочку, постепенно, составляется целостная картина. Нетерпение расшифровать всю статью поддерживает интерес.

Прослушав кассету восемь-десять раз, запоминаешь такое количество слов, оборотов речи, какое и не снилось, когда я учила обычным методом, сидя и глядя в книгу. Параллельно в меня вбиваются образцы поведения, которые привлекательны, по мнению журнала «Космополитан», для мужчин.

«Женщина, которая постоянно что-то требует и проявляет свою зависимость от мужчины, отталкивает его… Женщина должна быть независимой, а вместе с тем проявлять свою привязанность в ненавязчивой форме». «Любовь, которую постоянно пихают ему в глотку, начинает раздражать и тяготить его»…

Прекрасная находка. Польза – одновременно двойная. К тому же, интересно, не дохну от тоски.

* * *

Взяла новый учебник психологии.

Я пробираюсь через предложения, как через густые дебри в дремучем лесу. На каждом шагу – рытвины, канавы, колючий кустарник… Движение крайне осложнено. Но я потихоньку преодолеваю все препятствия. Вот я перевела целое предложение. И что же? Вот как звучит переведенное со словарем с большим трудом предложение.

«Дети учатся причислять общественное поведение к поощряемому, наказываемому и имитации преклоняемого человека. Авторитетное поведение родителей помогает детям выработать уверенность в своем поведении и родовое сходство».

Вот награда за все муки!

Попробуем еще. Может, это просто кусок дурацкий.

Занимаюсь переводом следующего предложения битый час. Вот результат:

«Успешное справление с физическими половыми и общественными изменениями ведет более к ощущению целостности, нежели отчаянья».

Все понятно? Мне все. Никого и ничего я не ненавидела еще так яростно, как ненавижу английский язык!

* * *

Решила попробовать почитать Льва Толстого на английском языке.

Так же, как богатый многогранный русский язык состоит из тридцати трех букв алфавита, так сложная, многоликая я состою из тридцати трех писателей. Они – составные элементы меня. Лев Толстой – это заглавные буквы меня. Я начинаюсь с Толстого. Поэтому, первая большая книга на английском – Толстой.

Я было попробовала читать что-то новое, но тут же почувствовала себя в таком непроходимом лесу, где ветки, густо переплетаясь, не давали ступить и шага вперед, что бросила, поняв невозможность затеи. Взяла русскую книгу, и дорога сразу стала легкой, чистой, беспрепятственной. Так же и в жизни.

Когда я читаю по-английски, страницы книги делаются свинцово-тяжелыми от веса такого количества непонятных слов и предложений. Эта тяжесть изнуряет меня уже после первых одной-двух страниц. Такая маленькая книжечка, а весом тяжелее Эльбруса! Не выдержать ее долго в руках.

Когда открываю русскую книгу – нет ни слов, ни предложений, ни русского языка, как такового. На легких, как облако, страницах просто-напросто кипит жизнь. Я вижу, слышу, наблюдаю большой интересный мир. Я, словно кино смотрю или жизнь проживаю, слов и предложений вовсе не замечая.

Когда же я беру в руки томик Толстого (неважно, на каком бы он ни был языке), я вхожу в родной дом, я надеваю старые удобные туфли. Даже на английском языке Толстой мне будет понятен, т. к. большинство его произведений я вообще знаю чуть ли не наизусть. Это сочетание: знакомый наизусть писатель и незнакомый язык, должно, по идее, сильно облегчить освоение английского.

* * *

Я нашла отличный метод! Толстой по-русски и он же в английском переводе. Предложения уже переведены для тебя, не нужно мучиться, выискивая по слову в словаре, а потом ты не остаешься с набором слов, складывающимся в галиматью. Перевод идет целыми смысловыми блоками! Это ужасно интересно: как звучит то или другое выражение по-английски. Дословно – совсем ничего не переводится. Мне бы в голову не пришло так перевести. Совсем другой подход. А когда со словарем, каждое слово смотришь – опять все по-другому открывается. В языке – своя динамика, с разных сторон по-разному открывается. Записываю на кассеты и предложение к предложению и слово к слову. Слушаю с интересом. Но вот какой печальный вывод: чем больше вхожу в эти дебри, тем яснее вижу – английский мне никогда не выучить на уровне русского. Никогда!

* * *

Сегодня переводила статью в дамском журнале. Привлек заголовок: «Все, что оставили нам наши мамы». Заинтересовалась. Статьи, вообще, читаются легче, чем книги.

Эта статья начиналась словами: «Все мы, конечно, любим своих мамочек и папочек, но рано или поздно наступает не лишенный радости и довольно долгожданный момент, когда последний из родителей уходит в мир иной, а к нашему дому подъезжает грузовик, битком набитый щедротами и ценностями, которые предки нажили за жизнь, и мы в восторге глядим и не знаем, что же со всем этим добром делать»…

…Наступает «не лишенный радости» (???) и «довольно долгожданный» (???) момент, когда последний из родителей уходит в мир иной (???)… Это мой английский? Подкатываю и так и этак, нет, именно так написано… Не может быть…

Далее речь идет о законодательстве США, о том, какими налогами облагаются унаследованные ценности, и о том, как их, не нарушая закона, обойти. Понимаю, понимаю, что статья полезная и о деле, но этот циничный тон… этот подход…

Закрыв журнал, долго сидела, потихоньку раскачиваясь на месте, плакала и подвывала себе под нос, глотая слезы и свою беспомощность. Никогда мне эту страну не принять! Никогда!!!

Давно ли песню ты мне пе-е-ла,
над колыбелью наклоня-ясь.
Но время быстро пролете-е-ло
и в детство нить оборвала-ась….

Поговори со мною, ма-а-ма!!!
О чем-нибудь поговори!
До звездной полночи, до са-а-мой…
Мне снова детство подари-и…

Минуты сказочные э-э-ти навек оставлю в сердце я. Дороже всех наград на све-е-те мне песня тихая твоя… Поговори со мною, ма-а-ма! О чем-нибудь поговори! До звездной полночи, до са-а-мой… Мне снова детство подари

* * *

Каждый в моей стране вмиг узнает эту песню. Каждый в моей стране воспитан именно так относиться к матери: как к чему-то святому, бесконечно любимому.

Какой грузовик, набитый добром, нажитым за жизнь наших мам?!!!

Какой долгожданный, небезрадостный момент (речь идет о получении наследства)?

О чем говорят эти дегенераты?

Как мне головой своей пробить грунт земли, как зубами своими прорыть тоннель, как вылезти на другой части земного шара, даже при одной мысли о которой слезы нежности наворачиваются мне на глаза?..

Вот вам – Советский союз, и вот вам – Америка. Каждая из этих двух стран полностью выражена уже хотя бы в том, как каждая воспитывает относиться к своей матери.

* * *

Каторжные работы, на которые посылали заключенных, а может, даже смертная казнь – все лучше по сравнению с изощреннейшей пыткой – ничего не делать.

* * *

Вечерние сумерки. Обыкновенный, будничный день. Я иду по Авеню Ю, как синий мертвец по живому городу, мимо живых людей, функционирующих заведений. Моя посиневшая и окостеневшая душа, как будто бы слегка оттаивает, смягчается от соприкосновения с живыми улицами.

Яркий свет из окон парикмахерской. Мастер подметает с пола волосы, другие мастера уже разошлись. Маникюрша допиливает ногти последнему клиенту. Заканчивается рабочий день. Кончил дело, гуляй смело. Так учили нас, еще когда я ходила в школу. В прачечной, тоже уже складывают какие-то мешки, убирают рабочее место, жена хозяина, уже переодетая, складывает свои вещи. На входной двери с колокольчиком уже висит надпись: «Закрыто». Скоро они пойдут домой. Рабочий день завершен.

С какой завистью прохожу я мимо всех этих лавок! Как много бы я дала, чтобы сейчас тоже убирать свое рабочее место! Пиццерия… подняты вверх ногами все стулья, мальчик подметает пол, сейчас все уберет и свободен! Только такая свобода – имеет цену. После многочасового рабочего дня, после совершенных каких-то дел… – тогда выйти на свободу – совсем другое дело. Я свободна от минус бесконечности до плюс бесконечности. Не дай, Господи, никому такую свободу.

Я завидую даже мальчику, подметающему пол в пиццерии!

Я завидую даже китайцу, целый день стирающему белье в своей прачечной…

Я завидую этой усталой женщине, выходящей, после долгого трудового дня из сабвея…

Каждый из них, по мере своих сил, приносит, пусть самую ничтожную, самую незначительную – но пользу. Я, мечтающая потрясти мир своим незаурядным вкладом в сундук шедевров цивилизации, не приношу даже той пользы, которую приносит китаец, целый день стирающий белье людям. Кто же тогда я?

## Глава четвертая. Август – декабрь 1986 г.

– Ваш возраст?

– Двадцать один год.

– Откуда приехали?

– Из Советского Союза.

– Из какого города?

– Город Нальчик.

– Нальчик… это где?

– Это на Северном Кавказе.

– Ага. Были ли или есть у вас в семье люди, которые страдали какими-либо психическими дисфункциями?

– Нет.

– Были ли вы когда-либо госпитализированы в связи с психическими расстройствами?

– Нет.

– Обращались ли вы за помощью психотерапевта или психолога раньше?

– Да.

– Когда?

– В первый раз, это было в Союзе. Мне было тогда тринадцать лет.

* * *

Моя новая докторша – американка. С горем пополам, кое-как, на примитивнейшем языке я умею объясниться с ней. Замечаю, что какой никакой – а дар речи явился, скрипя своей ржавой колесницей.

Первая реакция от общения с ней – раздражение. За то, что она заново, по кругу задает все те же вопросы, что и Моисей задавал. За то, что она, в общем-то, далеко не Моисей. Тот был родной, близкий, понимающий человек. Эта же все говорила и спрашивала невпопад. Она раздражала меня всем. Не понимала меня. Однако она принимала медикейд,[22] и я добросовестно посещала ее. Мы беседовали. Уровень моей подготовки был уже значительно выше, благодаря тому опыту, который я приобрела от общения с Моисеем.

* * *

– Почему же полная сил и энергии молодая девушка сидит целые дни дома и ничего не делает?

– Это хороший вопрос. Если бы вы знали, как я от этого мучаюсь!

– Вас это мучает.

– Очень мучает. Очень! Но что же я могу поделать?!

– Встать, пойти в колледж, закончить его. Потом пойти работать по выбранной профессии.

– Как это просто для вас!

– Что в этом не просто для вас?

– Профессия – это не всегда ремесло. Я могу быть только писателем. Это не профессия. Это призвание. От рождения. От Бога.

– Что же вам мешает? Будьте писателем!

– Данный Богом талант, тоже нуждается в пище. Самого большого гения, если посадить в изолированную квартиру, как меня, он загнется.

– Вы считаете себя большим гением?

– Я это еще должна доказать миру. Я понимаю. Но, что же мне делать, если я знаю, что могу написать гениальные произведения? Я знаю, что смогу! Вот вы знаете о себе, что вы – психолог?

– А вы знаете, что вы гений.

– Гений – не гений, а классные произведения написать смогу. Я точно знаю.

– Что же вам мешает? Докажите миру. Напишите.

– Что-то мне мешает. В том-то и все дело. Потому я и пришла к вам.

– Что-то мешает… А на какие деньги вы существуете? Как живете?

– О, я очень неприхотлива. Я получаю от государства восьмую программу[23] и фудстемпы.[24] Это главное: крыша над головой и кусок хлеба есть, а на мелкие расходы я сама зарабатываю. Месяц в году побегаешь официанткой – год целый тратишь. Мне много не нужно.

– Значит, деньги вам не очень нужны…

– Да, они мне совсем не нужны! Я их презираю.

– Вы хотите создать гениальные произведения.

– Это – да.

– Но вам что-то мешает.

– Мне всегда казалось, что я завишу полностью от своей воли, от своего таланта и ума. Теперь я вижу, что это мне только казалось. Мой ум, моя воля, мой талант – все подчинено какой-то другой силе. Эта сила способна полностью парализовать меня. Нейтрализовать все мои незаурядные качества.

– Как вы думаете, что это? Что парализует вас?

Думаю.

– Скажите первое, что придет вам на ум.

– Окружающая меня среда… Условия, в которых я оказалась… Оказывается, это может здорово влиять на меня! Еще как влиять! Мой талант может быть развит, а может быть задушен. Это, как зерно. Положи его в стакан без воды и солнца, оно умрет. А посади в нужную почву, может получиться густое, развесистое дерево, так что и грузовика не хватит, чтобы уложить все плоды.

– Вас посадили в стакан. Вам не хватает солнца и воды.

– Да.

– А конкретно?

Думаю.

– В чем заключается отсутствие пищи? Что для вашего развития «солнце»?

– «Солнце» – это вдохновение! Здесь я не то что не чувствую вдохновения, но, наоборот, я испытываю анти-вдохновение. Быть писателем – здесь стыдно. Это совершенно никому не нужно. Здесь нет лидеров, которые могли бы служить для меня примером, источником вдохновения. Как в России, например.

– А кто в России был вашим лидером?

– Ой, да любой из наших писателей или даже бардов!

– Ну, например?

– Высоцкий, например.

– Кто это такой Высоцкий?

Я посмотрела на американку, и хоть умом я, конечно, понимала, что американке можно простить, что она не знает, кто такой Высоцкий, она как авторитет сразу умерла для меня. Человек, который не знал, кто такой Высоцкий, был для меня не человек, а непонятный организм, для которого, должно быть, и я была инфузорией.

– Высоцкий это один из наших выдающихся бардов.

– Вы бы хотели, чтобы вас тоже так почитали и любили?

– А зачем же писать гениальные произведения, если они никому не нужны? Для себя самой? Конечно, любовь людей, это та награда, ради которой ты стараешься. А если я вижу, что даже на такого, как Толстой, здесь всем наплевать, то у меня пропадает всякая охота для этих людей что-то делать.

– Значит, «солнце» для вашего развития – это вдохновение. А вдохновение – это потенциальная награда за плоды вашего труда в виде любви людей. Всеобщего признания. Правильно я вас поняла?

– …Ну… да…

– Почему так неуверенно?

– Мне самой удивительно, что так получается. Но, выходит, что так…

– Как так?

– Любовь людей – это главный стимул. Создать какое-либо достойное произведение – это большой труд. Даже имея талант, это все равно большой долгий путь. Чтобы его пройти, я должна видеть в конце пути награду. Признание людей. Любовь людей. Все правильно, это главная награда. Не вижу награды, пропадает стимул работать.

– Я не согласна с вами, что здесь писатели никому не нужны. У нас есть свои писатели, их тоже любят…

– Кто?!!!

– Кто – писатели? Или – кто любит?

– Кто – любит, разумеется. Уж кто писатели, я, слава богу, знаю. Когда я училась в колледже, среди студентов почти никто не читал Хемингуэя! Они не знают даже, кто такой Драйзер! И это ведь в колледже! Представляю себе, что знают остальные. По телевизору показывают постоянно миллионеров как героев дня. Дональд Трамп у них самый уважаемый и почитаемый человек!

– А почему нельзя уважать Дональда Трампа?

– Недоумение. А кто он такой? Что он сделал? Он просто-напросто богатый человек. За это его уважать?

– Значит, кроме Толстого и Хемингуэя, никого уважать не стоит?

– Ну, я не говорила так…

– О’кей, кроме всех известных писателей.

– Все, что я говорю, что в Советском Союзе самые уважаемые люди – это писатели, поэты, режиссеры, словом, творческие люди. В Америке творческие люди никому не нужны, а уважают бизнесменов и миллионеров.

– Что плохого в том, что уважают миллионеров?

– То, что серьезных людей не понимают, не знают и знать не хотят.

– А миллионеры – люди несерьезные?

– Мне с вами трудно разговаривать.

– Ну почему же, мы ищем ответы.

– Вот еще, пример. В Союзе розовая мечта любого молодого человека или девушки – завоевать приз на каком-то творческом конкурсе. Пальмовая ветвь на Каннском кинофестивале – высшая награда для любого сценариста или режиссера. Здесь розовая мечта – берег моря на Багамских островах, экзотический напиток в руке, официант, подающий тебе экстравагантное блюдо. Вот твой успех. Добиться каких-то меркантильных радостей.

– Что это значит для вас?

– Это значит, я никогда не смогу стать уважаемым человеком в этой стране. Потому что среди того, что они здесь уважают, нет места ничему интеллектуальному и творческому.

– По-вашему, у нас нет кино, артистов, режиссеров?

– Есть. Только что они ставят? «Раки», «Раки два». «Раки три».[25] Кассовый сбор – мерило успеха. Хорошие фильмы вообще не показывают ни в кинотеатрах, ни по ТВ. Потому что на них никто не ходит. Они не дают кассового сбора. Это мало вдохновляет – создать еще один шедевр, который никому не нужен. Чем я могу удивить этих людей, если они равнодушны даже к выдающимся мастерам, которые уже признаны.

– А вам хочется создать шедевр, который покорит мир?

– Конечно!

– А объективная ценность того, что вы создадите вас интересует? Или важно только признают люди или нет?

– Я знаю, что создам шедевр.

– Как здорово.

– Но американцы ведь плюют на шедевры. Они признают только низкопробную пошлятину, которая соберет миллионы в кассе.

– Значит, американцы, признают только «низкопробную пошлятину».

– К сожалению.

– А что именно подходит под это определение?

– Да все.

– Ну, конкретно, что?

– Все, что показывают здесь в кинотеатрах, по телевизору. Все, что пользуется здесь большой популярностью. Все эти боевики, супермены, пошлые комедии, триллеры… Для американца – это супер, да? А для русских – это пошлятина.

– Да. А почему вы так уверены, что ваши мерки объективные, а наши – нет? Кто установил реальную объективную ценность?

– Пауза. Действительно…

– Если миллионы людей наслаждаются тем, что вы называете «низкопробной пошлятиной», возможно, что эти люди и есть индикатор объективной ценности того или другого фильма, а ошибаетесь – вы?

– Возможно, наши мерки и не объективны… Возможно, американцы правы… – говорю я, едва оправившись от ее удара. – Но я уже сформировалась в той системе ценностей. Я уже никогда не смогу измениться и адаптироваться в американской среде. Значит, я навеки останусь здесь белой вороной?!!!..

– У вас есть выбор. Вы – или адаптируетесь, или останетесь белой вороной. Не ждете ведь вы, что вся страна эта – адаптируется под вас?

– Нет, конечно… Но выбора у меня нет. Адаптироваться под эту бездуховность – это хуже чем умереть. Лучше я погибну совсем, чем стану такой, как американцы.

Американка смотрела на меня, качая головой, и я вдруг осознала, каково ей видеть столько презрения во мне к ее стране и к ее народу. Наверно, в глубине души она возненавидела меня. А разве можно помочь человеку, которого ненавидишь?..

* * *

Где-то у родителей есть медицинский справочник. Перелом ключицы – заживает за… такой-то срок. Перелом ноги или руки – за… такой-то. При переломах позвоночника человек становится калекой на всю жизнь. От этого не выздоравливают. Вывихи – это, должно быть, другая категория, отличающаяся от переломов. Где найти справочник, в котором написано, за какой срок заживает вывих души при эмиграции в другую страну? Или это перелом души? И есть ли от этой болезни вообще излеченье?!

Шесть лет прошли как один день. Шесть лет жизни – коту под хвост. Шесть самых лучших, молодых, важных лет. Мои одноклассники уже закончили институты. В этом году закончат институт даже те, кто не поступил с первой и со второй попытки, а лишь с третьей. Ведь такое расстояние, можно уже и не догнать.

* * *

Я блуждаю по запутанным коридорам гигантского лабиринта. Я уже полностью сбилась с пути, в полном отчаянье бегаю из коридора в коридор, запутываясь от этой беготни еще больше, и уже понимаю, наверное, мне не выбраться.

* * *

Вчера мне снилось, дедушка копает землю в саду. Он обижен, зол, надут. Я не знаю, как объяснить ему, что я ничего не могла сделать. Для его болезни просто не было излеченья. Приходила бы я к нему в госпиталь каждый день – это бы ничего не изменило. Я не приходила не потому, что не любила: пока он был жив, я не понимала, что каждый день надо ценить, каждый час. Я просто не понимала!

Он копает с ожесточением и вместе с тем с гордой покорностью судьбе и своему уделу. Нет конца-края черной, свежевспаханной, мокрой весенней земле. Он копает, копает… Злится, злится…

Я не могу видеть более эти его внутренние мучения. Я вижу, с каким ожесточением он копает, как кипятится, как бесится сам в себе. Превратившись в бесконечность из ласки, я подхожу к нему, обнимаю его с жаром, целую, я просто душу его в поцелуях, уверяю его, что очень сильно люблю его… Верит он мне или не верит, а я очень сильно люблю его. Не знаю, как растопить его злобу, как убедить его в своей любви… Я не приходила в госпиталь не потому, что его не любила… Я просто не понимала!.. Плачу навзрыд от нежности, которая меня переполняет. Просыпаюсь: дедушка!.. Любимый мой, дедушка!..

* * *

Счетчик зловеще тикает. Цифра на счетчике неправдоподобно растет. Этот лабиринт не просто нужно одолеть.

Есть еще лимиты во времени.

* * *

Включила радио. Дикие вопли наполнили комнату. Волосы встали на голове, как проволока. Выключила.

Поставила русскую музыку. Искривленный, трещащий от напряжения мир выровнялся, и все выпрыгнувшее в нем из своих мест стало на место. Неестественно, уродливо искривленная моя жизнь, как в сказке, выровнялась и тоже стала на место.

Эти удивительные эффекты не сохраняются, к сожаленью. Через десять-пятнадцать минут после того, как музыку выключить, ее волшебство отходит и все опять возвращается на место. Искривленный мир трещит от напряжения. Вывихнутая жизнь моя снова обретает уродливые очертания.

* * *

Анна Франк тоже была очень молоденькой. Наверно, ей тоже очень хотелось любви. Не меньше чем мне. А ее убили. Так она и не вкусила ни одного поцелуя. Умер человек, так и не испытал счастья любви. Ты ведь остаешься жить. Значит, Любовь хоть когда-нибудь, да будет.

Если бы мне дали выбор – пережить Большую Любовь, такую, о какой я мечтаю, а потом сразу умереть после этого, или жить, но так, как я живу сейчас, я бы выбрала умереть, испытав эту долгожданную, так остро необходимую мне Любовь.

Не имело бы уже значения, в Америке я живу или в Союзе, в тюрьме я или на каторге… я как лесковская Катерина Львовна: мне подавайте любимого, а с ним мне и каторжный путь цветами зацветет.

* * *

Устроилась на работу в греческом ресторане. Хозяин грек как-то после работы, предложил подкинуть меня к сабвею. По дороге произошел следующий разговор.

– Сколько у тебя получается заработать на типах?[26] – спрашивает он.

– Долларов пятьдесят за смену… – неуверенно говорю я, не зная, как лучше, – завысить или занизить свои заработки. К чему он спрашивает?

– Это долларов двести пятьдесят в неделю, так? – уточняет босс.

– Двести пятьдесят. При этом, я работаю только ланч, с одиннадцати до трех. Секретарши, работая целый день, с девяти до пяти, получают сто двадцать, сто тридцать.

– Ты довольна этими деньгами?

– Все относительно. Пока годится, – отвечаю я.

– А что, если бы тебе предложили вдвое больше денег и при этом не работать совсем? Так, только пару часов в неделю проводить время со мной?

Я поперхнулась собственной слюной. Ничего себе.

– Я буду водить тебя в рестораны, куплю тебе красивую одежду… – продолжал босс.

Я слышала, что боссы пристают к своим подчиненным. Мне казалось, это происходит как-то более обходительно, не так в лоб. От такого делового подхода у меня все реакции заклинило. Я быстро взяла себя в руки и стала соображать.

Первое: взглянула на босса повнимательней, теперь уже другими глазами. Старый. Ему, наверно, уже все сорок! Чужой: какая близость может быть у меня с ним? Пусть бы грек, да философ какой-нибудь, типа Платона или Сократа, или певец с божественным талантом, как, например, Демис Руссос, а то – владелец ресторана. Вся его жизнь – это булочки, гамбургеры, яички… Нет, я не смогу полюбить такого.

– Ну, что, ты согласна? – спрашивает босс.

– А если я откажусь, вы меня уволите? – спрашиваю я. Босс улыбается. Конечно, уволит.

Если я соглашусь, тоже уволит, только чуть позже. После того, как надоем ему. Может, даже один раз переспит со мной и бросит.

Так что от меня, в сущности, уже ничего не зависит. Работа по любому потеряна. Я потеряла ее тогда, когда понравилась боссу.

Тогда я пытаюсь сделать отчаянный ход. Двести долларов или пятьсот, или даже тысяча – никак коренным образом не изменят мою жизнь. Есть, однако, суммы, от которых весь ход жизни может существенно измениться.

– Рестораны мне не нужны. И одежда не нужна, – говорю я. – Я не проститутка, не продаюсь ни за пятьсот, ни за тысячу долларов. Я могла бы стать вашей любовницей, если бы вы предложили мне нечто такое, что действительно могло бы коренным образом изменить мою жизнь.

– Что же это?

– Если бы у меня была уверенность, что это не на один раз, а надолго… – Я уже мысленно подсчитывала, сколько лет я должна быть его любовницей, чтоб накопить такую сумму (!) которая действительно бы изменила мою жизнь коренным образом.

– Конечно, конечно надолго! – говорит босс.

– Мне нужна гарантия, – говорю я.

– Какие же могу я дать гарантии?

– Можете. Если вы положите на мое имя в банк десять тысяч долларов, как залог ваших серьезных намерений, – я согласна. Я буду знать, это серьезно.

Босс расхохотался.

– За десять тысяч долларов – я могу купить тридцать таких, как ты! – говорит он.

– Я знаю, – спокойно отвечаю я. – Только я на разовые приключения не согласна.

– Да ты сумасшедшая! Ты это серьезно?

– Вполне серьезно. Что же тут шутить.

– А ну-ка, пошла отсюда… пошла, пошла…

Он остановил авто прямо посреди улицы и требовал, чтобы я немедленно вышла, в то время как справа и слева от нас на скорости мчались машины. Я понимала команду, но не могла выскочить сразу, т. к. угодила бы прямо под летящий автомобиль. Выскочила наконец, поймав какую-то пробку, как собака, которую пнули сапогом в бок, униженная, снова оставшаяся без цели, без дороги, без дела.

Несметные толпы рычащих, тарахтящих, медленно ползущих по улице металлических чудовищ окружали меня. Клубы черной копоти, удушливой гари и невыносимой, все расплавляющей жары рванули мне в лицо. Металлические чудовища рычали и, грозясь наехать на меня, медленно ползли вперед.

Я перебежала с дороги на тротуар. Редкие, одинокие деревца стояли, задохнувшись от выхлопных газов, гари и копоти. Это была обыкновенная для Нью-Йорка пробка.

Молния осветила на миг блаженно тихие, утопающие в зелени райские улицы моей родины, солнечные блики на сочной листве, шорох травы, щебет птиц, запах цветов, яркие бабочки.

Лавина чуть не сбила меня с ног, и я увидела бесконечным потоком несущихся людей. Все мчались с такой скоростью, никого и ничего не замечая перед собой, что можно было подумать, что всех их превратили в зомби, а затем дали им команду нестись куда-то без оглядки. Человеческие лица всех цветов и мастей мелькали мимо меня со страшной скоростью. Ежесекундно кто-то на меня натыкался, кто-то об меня спотыкался. Я думала, меня раздавят, не дойти мне из гущи толпы куда-нибудь в сторонку, где можно было бы спокойно постоять минуту-две, сообразить вообще, куда же мне теперь идти.

Вылезла. Даже присела на какой-то шикарной лавочке у подножия какого-то шикарного здания. Отсюда движение людей видится мне как муравейник. В этом муравейнике кого только нет! Индусы, завернутые в свои яркие, покрытые блестками ткани, с точками на смуглых лбах. Китайцы в пиджачках, с портфельчиками в руках. Арабы в своей национальной одежде. Вот женщина идет в чадре, вся закрытая с ног до головы. Только глаза одни сверкают. Вот пейсатый еврей, весь в черном, с цилиндром на голове в такую жару. Рядом идет полураздетая красотка, обнажив до неприличного свои длинные ноги. Вот-вот – и видны будут ее трусики. Здесь же испанцы. Здесь же негры. Кого только здесь нет! И ни одного (!) родного лица…

Я сижу в сторонке, глядя на бурлящий, в черных клубах копоти, пестро-черно-серый, как исчадье ада, город и чувствую, что ни умом, ни талантом, ни страстным желанием, никакой реальной или нереальной силой мне его, этот город (эту колоссальную лавину) не одолеть!

Куда же мне теперь идти? Только не домой. Только не домой. Как же это я так все прохлопала! Все испортила.

Быть любовницей босса, в конце концов, это ведь тоже дело.

Если официанткой или кем-то еще не получается… Возможно, любовницей у меня получится лучше всего. Любовница – дело, требующее творческого подхода, ума, таланта. Таис Афинская была гетерой. С каким уважением тем не менее о ней говорят!

Если за это платят так высоко,[27] значит, это тоже что-то важное. Раз мне сделали такое предложение, значит, я хоть на это, хоть на что-то гожусь.

Быть хорошей любовницей – это тоже дело.

Однако ты с треском провалила и эту возможность. Завышенная самооценка. Наверно, папа прав.

А что, надо было продаваться за пятьсот долларов?

Завышенная самооценка… Любопытно, что ты вообще об этом думаешь, пытаешься определить цену… Это очень любопытно. Давно ты такой стала? Разве ты не ждешь свою единственную Любовь? А что делать? Я уже готова на все, только чтобы чувствовать себя хоть как-то нужной, хоть для чего-то пригодной.

Где Любовь?

А так, хоть что-то будет…

Любовница может здорово влиять на физическое и моральное состояние мужчины. От нее сильно зависит его настроение, его вдохновленность. Он – управляет рестораном, я управляю его энергией, значит, косвенно, это я управляю рестораном. Это круто. Была возможность – и нет ее! Десять тысяч долларов! Теперь иди на все четыре стороны.

* * *

Я вошла в сабвей. Острый, жгучий запах мочи. На сером полу подземелья темнеют круглые и продолговатые, большие и маленькие, липкие, как на немытых блюдцах, следы засохшей мочи, еще чего-то непонятного. Какие-то брызги. Какие-то пятна. Сумасшедшая в оборванных лохмотьях копается в мусоре. Она смеется, завидев меня, словно признает меня, что-то говорит мне. Я иду дальше.

Кучи гнилых продуктов разлагаются в воде, внизу, там, где шпалы. Размокшие, разбухшие бумаги, окурки. Запах гнили. С потолка, издавая гулкий звук, потихоньку что-то капает.

Подошел трейн.[28]

Лица темно-коричневые, бронзовые, желтые, бледные. У всех, как на подбор, усталое выражение лица. Еще на всех лицах: невозмутимость роботов. Целый вагон зомби, и я, среди них, замученная до крайности.

Зато стоит поднять глаза вверх, и мир гораздо более яркий сразу радует сердце. Наверху, над сиденьями – галерея ярких, жизнерадостных рекламных плакатов. Шоколадное масло. Уф, как вкусно! – говорит холеный мальчик с плаката. Ореховый пирог. М-м-м-м… мычит животная блондинка. Школа секретарей-машинисток приглашает молодых девушек в дневную и вечерние смены. А также курсы: программирование, «ворд просессинг», «макинтош», «фотошоп». Приглашаем!

* * *

Утром я, проснувшись, лежала полузасыпая, и ждала звонка. На минуту мне показалось, что я засыпаю, но как раз в эту минуту раздался звонок. Я подняла трубку, но это был не тот звонок, которого я ждала, не был это и совсем неожиданный звонок. В открывшемся из трубки пространстве гул моря… ощущение простора… шум прибоя?.. Волны, ударяющиеся о берег?

Прямо напротив моей больной кровати исчезли стены, окна, двери… остались только шум моря и ощущение простора. Голос дедушки… (Опять он звонит! Опять он мучается!)

– Что дедуля? – говорю я с участием. – Что, милый? Не помню самого диалога, помню ощущение, что ему очень плохо, а я ничем не могу помочь. Помню разрывающую душу боль от созерцания его мучений. Одновременно с участием к нему я испытываю страх… Дедушке настолько плохо, что он, как будто и вовсе забыл, что опасен мне. Он ищет моей помощи, моего участия. Мне хочется дать их ему… Но он-то мертв!

– Я уже и… что-то там сделал и еще что-то сделал… – жалуется он. – Когда же ты приедешь? Я так соскучился по тебе, кутенок!

В его речи я чувствую такой подтекст: все бросили меня, все забыли, хоть ты приди. Ты-то ведь не предашь меня, моя любимая внучка?

Он не говорит мне так прямо, но обмануть его надежду для меня непосильно тяжело. Я надеюсь на то, что он сам опомнится, сам все поймет (ведь он знает, что умер), но ему, как видно, так плохо, что он все позабыл.

– Когда же ты приедешь? – спрашивает он наконец прямо.

Я медлю с ответом. Я знаю, что не должна к нему приходить, он ведь мертвый.

– Ты хочешь, чтобы я пришла? Родной мой! Мой дорогой дедуля!..

Разговор наш напоминает объятия и ласки двух людей, бесконечно любящих друг друга, встретившихся после долгой разлуки, причитающих при каждом поцелуе. Только ласки бесплотные: я не вижу ни его, ни себя, я только слышу его голос и свой и ощущаю нашу любовь.

Осознав вдруг свою близость с дедом, я шарахаюсь от него в страхе.

– Ты же на кладбище! – говорю я.

– Да, – говорит он разочарованно.

Я чувствую, что он обижается, что в беде его никто знать не хочет.

– Да… – продолжает он, – как попал на кладбище, так все сторониться стали…

В это время я чувствую что-то не то. Ведь я не сплю. Я удивляюсь. Мне страшно. Я хочу проснуться. Оглядываю комнату, стены, окна…

Стоит мне только чуть повернуть голову, я знаю, я попаду назад, в тот мир, где по ту сторону трубки, на проводе – морской прибой и бесплотное присутствие дедушки. Я знаю, он там ждет меня, кричит мне в трубку, что ничего не слышно, нервничает, что потерял связь со мной… Я мучаюсь, созерцая его боль, я знаю, как ему больно, что я не отвечаю… Но я не возвращаюсь назад в тот мир, боюсь! Остаюсь в комнате со стенами и дверями.

Как странно, одновременно доступны мне два мира. Я добровольно покидаю один из двух, выхожу из него сама. Через несколько минут раздается настоящий звонок. Я понимаю, что не спала, нет.

* * *

– Хай, май нэйм из Сэм. Ай кол ю фром Людмила. Ю ноу?[29]

– Хм… странно, а ты что по-русски не говоришь?

– Ай спик но рашшен, ай эм американ.[30]

– Ты что здесь родился?

– Е, е… Ай воз борн хиар.[31]

– А тогда почему ты говоришь по-английски с таким жутким акцентом и с такими грубыми ошибками?

– Ай воз борн хиар эгейн, сэконд тайм борн, файв еарз эго.[32]

– А-аа, ну так сразу бы и сказал. А в первый раз где ты родился?

– Дыс из нат импортант! Ай эм американ, нау.[33]

– Послушай, как там твое настоящее имя?.. Семен?

– Но! Май нэйм из Сэм!

– Послушай, Сэм, а я по-английски не говорю!

– О! О’кей. Ю кэн спик рашшен ту ми, бат ай вил спик инглиш ту ю. О’кей?[34]

– Не о’кей. Я принципиально по-английски не говорю и не понимаю.

* * *

– Почему ты уехал из Союза? – мой традиционный вопрос очередному несостоявшемуся дэйту.[35]

– У меня в Союзе было все! Такому, как я, здесь уже ловить было нечего. с тобой по-английски.

– Чего ж ты приехал?

– Теща мешала жить. Если я купил в дом стенку, теща должна была иметь стенку. Если жене сапоги, то и теще нужно покупать сапоги. Теща молодая, стерва, сорок восемь лет, ни дочь ни мать не работают, а орать они мастера. Им подавай! Когда в Союзе дорожайшую мебель, Людовика, загнали перед отъездом, кто от родного мужа два с половиной кусочка упрятал? Как ты считаешь, это справедливо? Но там у меня были бабки и все было о’кей. Проблемы начались здесь. В сексе у нас дела пошли швах в Америке. Первые годы в этой стране – это что-то! Тут я уже чуть ли не импотентом стал, на почве стресса: я никогда столько не пахал в Союзе. Там, как? Два-три звонка сделаешь – вот тебе и бизнес. А тут? По восемнадцать часов эту баранку крутить! У всех таксистов проблемы с потенцией. Я тебе говорю! В постели она, видишь ли, была несчастна. Я, отпахав по двадцать, а то и двадцать два часа, бывало, поверишь, еле постель нахожу. Она-то потом выспится! А мне утром опять на работу через три-четыре часа! Иначе не уплатить этот рент, он надо мной тикает! Рент за мидаль,[36] рент за хату! За все пошляй! Иногда так уставал, что все мне уже по фигу: ну, думаю, хрен с ним, не могу я выше себя прыгнуть, уйдет – так уйдет! Но только так думаю. Потом опять в нужный час встаю, еду на газ-стэйшен, заправляюсь бензином и еду: вожу людей до поздней ночи, порой до утра. Одного нужно в центр подвезти, другого из центра. Утром приду, даже поесть уже сил не остается, посплю часов так до одиннадцати-двенадцати и опять на заправочную станцию. Снова рабочий день по кругу. Все лишь бы любимой Раечке было хорошо! Лишь бы была довольна! А она – нет. Тут ей секса мало стало. У двух моих друзей жены ушли. Я тоже боялся, но не сберег. Ушла. Ну, ничего. Он ей еще покажет! Она хороша, сейчас – хороша. Лет через пять-семь, ей будет уже за тридцать. Будет старуха, а он моложе нее, мужик еще в соку. Он к тому времени вырастет. Он помоложе себе найдет. Я жду с нетерпением того дня, когда он ее выкинет. Ну что мы все обо мне? Извини, ради бога! Что-то я не о том… Это все ушедшее. Мне до всего этого уже до лампочки. Расскажи лучше о себе.

* * *

Не успела я показаться на пороге квартиры родителей, смотрю, бабуся уже открыла дверь и стоит:

– Как ты узнала, что я пришла? – спрашиваю.

– А я смотрела в глазок, думала почтальон пришел, смотрю, ты.

– Ты все почтальона ждешь? – усмехнулась я.

– Двенадцать часов, почтальона нет. – Бабушка тревожно покосилась на входную дверь подъезда. Мы говорим с бабушкой на горско-еврейском, этот язык она знает в совершенстве.

Наша квартира – «1Н», на первом этаже. Всякий раз при виде этой трогательной старческой фигурки, терпеливо выжидающей каждый день прихода почтальона, что-то щемит у меня в сердце. Она так сильно ждет почтальона, что слышит в квартире звук двери подъезда! Как она, бывает, может терпеливо стоять в коридоре в халате и в тапках и смотреть, как почтальон раскладывает письма в ящики каждому жильцу.

Процесс раскладывания почты всем жильцам шестиэтажного дома занимает около получаса, тем более что почтальон делает свою работу не спеша, а бабушка, несмотря на опухшие ноги, стоит, жадно наблюдая, как он раскладывает, и ждет своей счастливой очереди. Наконец очередь доходит и до заветной щелочки с надписью «1Н» и, как правило, бывает пусто, разве что какой-нибудь счет за телефон, за газ, извещение о явке в пенсионный офис, другие казенные бумаги. Но это не обескураживает бабушку, она и на следующий день стоит, точно так же навострившись, ждет, когда почтальон заполнит все щелочки. Нашей щелочке – ничего? Не сегодня? Ну, ничего, будет новый день. Сколько терпения у нее!

Иногда, впрочем, я заставала те счастливые моменты, когда с волнующимся сосредоточенным лицом бабушка возвращалась на кухню с драгоценным письмом и, надев очки, склонившись, читала по слогам вслух всей семье.

«Дорогие наши…

Мы все живы здоровы, чего и вам желаем… Помер Яков на прошлой неделе. Похороны были почетные. Весь город собрался…»

И потом весь день только об этом и говорится дома, переливается из пустого в порожнее.

* * *

Дома я застаю маму и папу за пренеприятным занятием: они ругаются. Папа нервно ходит из угла в угол по комнате, окна которой выходят в глухой колодец и, размахивая руками, с отчаяньем в голосе говорит:

– Сколько ты будешь меня пилить?! Чего ты добиваешься? Ты хочешь, чтобы меня на нервной почве разбил паралич?

– Я тебя не трогаю… я ничего тебе не сказала… – робко оправдывается мама, сидя в углу комнаты, на лице у нее красные пятна.

– Ты ведь знаешь, сколько я разослал резюме! Ты же сама видишь! Мы уже и в Джуиш-центр ходили, просили. Конгрессмену письмо писали. Что еще делать? Я не знаю! Нет в Нью-Йорке инженерной работы. А уехать из Нью-Йорка ты сама не хочешь.

# Сноски

1

Факультет, где обучают писательскому мастерству.

2

Комната… (здесь и далее англ.).

3

Вам помочь?

4

buildings – здания.

5

Ты уволен! Уволен! Уволен! Жалкий кусок дерьма!..

6

Этот пример взят из жизни, как и все остальные, ничего не придумано.

7

Привет! Люди! Внимание. Я бы хотела почитать вам свои стихи! Слушайте, люди! Слушайте!

8

«Грин-карта» – документ на право жительства в США.

9

«Я смогу себе позволить купить такой корабль», – не совсем правильно грамматически сформулированное предложение, но передаю дословно.

10

Ну и что?

11

бренди со льдом.

12

Калька с англ. – to pick up – поднять, забрать, заехать за кем-то.

13

Paradise – рай.

14

Carpet – ковровое покрытие полов, ковролин.

15

О Господи!

16

Я не заслужила, чтобы меня пригласили в…

17

To enjoy ones life – наслаждаться жизнью.

18

Белый одинокий мужчина.

19

Еврейский.

20

Разведенный.

21

Здесь имеется в виду драматический театр.

22

Врачам, принимающим оплату от государственной мед. страховки Medicaid, не нужно платить.

23

Государственная помощь малоимущим, беженцам или матерям-одиночкам, оплачивается около пяти шестых стоимости квартирной платы.

24

Купоны, выдаваемые государством малоимущим, беженцам или матерям-одиночкам, на которые можно покупать еду.

25

Rocky, Rocky II, Rocky III – голливудские фильмы с участием С. Сталлоне, пользовались большим успехом у зрителей в 1980-х.

26

tips – чаевые.

27

to pay high – платить много.

28

train – поезд.

29

Меня зовут Сэм. Я звоню от Людмилы. Ты знаешь?

30

Я не говорю по-русски, я американец.

31

Я родился здесь.

32

Я родился здесь снова, второй раз родился, пять лет назад.

33

Это не важно! Я американец теперь.

34

Ты можешь говорить по-русски со мной, но я буду говорить.

35

a date – тот, кому назначают свидание.

36

medallion – эмблема регистрации такси.