Тамара Пилипцева
Река жизни

С любовью к Человеку. Посвящается тем, кто подарил нам жизнь.

Часть I
Женщина – источник жизни

Человек создан для счастья.

М. Горький

Человек создан для страданий.

В. Хлебников

Глава первая

Летние ночи короткие. Не успели звезды разгореться, а уже гаснуть время. В безмолвии просыпается лес. Наступает предрассветная пора. Как мудро устроено природой: рассвет зарождается в тишине. Забрезжил свет на зеркальной речной глади. Еще немножко – и туман начнет клубиться над водой. Сонная березка сбрасывает дремоту: пора причесать шелковые косы, пока соседи ее лохматушки не увидали. Ближайшая родственница березки, ольха, уже успела расправить свои блестящие клейкие листочки и нарядиться в пушистые сережки. С осуждением посматривает на свою соседку-родственницу. Птицы на восток поглядывают: вот лучи солнца зажгут краешек небосвода – и пора им песни петь. Не торопитесь, успеете еще и спеть, и полетать. Летний день длинный…

Природа не проснулась, а крестьянин уже на ногах. В разгаре сенокосная пора. Заходили точила по косам, заскрипели телеги, мужики с бабами и детьми двинулись на луг. Пока роса не высохла, надобно побольше успеть скосить. Трава в это время мягкая, сочная. Василий с Анисьей в поток влились. Телега дребезжит, и руки молодой женщины по животу скользят – гладят, успокаивают. Просит подождать день-другой, с сенокосом еще не управились. Срок-то уже подошел. Василий на жену с опаской поглядывает: уж больно колдобин да ухабов на дороге много, как бы не растрясти первенца. Человек еще в этот мир не пришел, а о нем уже заботятся, оберегают.

По лугам расстилается белый пар, а на реке он – как белое разливное молоко. Кузнечик в зеленом концертном фраке, еще не потревоженный человеком, концерты дает на зависть своим сородичам-насекомым. Роса серебрится на траве. Лошадь невзначай задела куст, и у Василия вся одежда стала мокрой. Ничего, солнышко высушит. Поднимается оно, такое огромное и величественное, и приветствует крестьян, которые встали раньше его. И такое яркое и бодрое, как красная девка! И верхушки леса зажглись от его первых лучей.

Настроение человека меняется вместе с природой. Утро было спокойное и в душе Василия и Анисьи вызвало умиротворение. А вчера днем дул сильный ветер, листочки на деревьях трепетали. Ну а к вечеру вообще все пришло в движение. Но грозовые тучи, к счастью, мимо проплыли. Анисье в такую пору было тревожно. И ребенок вел себя неспокойно: так разбушевался, думала, что уже пора настала. Успокаивала его. Как только тревога из души матери ушла, и дитя успокоилось.

Крестьяне лучше других сословий понимают природу, потому что ближе к земле. Вся их жизнь связана с природой: землей, лесом, рекой. «Мать сыра земля всех кормит, всех поит, всех оденет, всех своим теплом согреет». Крестьяне живут среди природы и сами являются частью природы. Природа дает растения – и крестьянин их выращивает. И Анисья своим мудрым крестьянским умом понимала, что человек может делать ошибки, а природа-матушка всегда права и, в силу природной чуткости, одухотворяла природу. Без природы нет жизни. Женщина с благодарностью принимала все явления природы: мороз и зной, ливни и снегопады. Все, что окружало, для нее было живым. А у всего живого свой язык – и у порывов ветра, и у лучей солнца.

Из года в год ничего не меняется в жизни деревни. А времена года измеряются сезонными работами.

Спешились у своих делянок. Стали выгружать косы, грабли. Мужики, не теряя драгоценного времени, лошадей распрягли и приступили к косьбе. Бабы бидоны с водой, корзины с едой под телеги ставят: в зной там будет прохладнее. В бидонах – колодезная вода. Такая вода хорошо силы восстанавливает. Какой бы труд ни предстоял в поле, на лугу или току, обязательно воду с собой везли. Роса высохнет – бабы сено ворошить пойдут, скошенное вчера. В воздухе стоял запах травы. А пока, заметив в скошенном сене траву зверобоя, стали ее выбирать: заболеть может буренка, если она в корм попадет. Вот уж поистине удивительно: человека эта трава лечит от девяноста девяти болезней, а для животного плохо, скотину лихорадит.

По лугу разносился детский смех. Он напоминал звон хрустальных колокольчиков. И все ребятишкам интересно. Не пройдут мимо ни одного паучка, ни одной мошки, обязательно рассмотрят. Учатся понимать язык природы – им жить предстоит среди нее.

К полудню солнце засветило во всю мощь знойного лета. И в воздухе разлились запахи цветов. Запах медуницы в нос шибанул, как на пасеке. Душица источала приятный аромат, ее ярко-розовые цветы привлекали пчел, бабочек, шмелей. Небо – в невесомых легких облаках. Дождя не будет. Бабочки танцуют, шмели забасили.

В жаркие летние дни утомленные жарой люди, птицы, звери – все прячутся в тени, чтобы переждать зной. Утром белые и желтые кувшинки радовали глаз своей красотой, а к полудню спрятались под водой. В природе наступает «тихий час». Но сегодня крестьяне не собирались его соблюдать, сегодня большой праздник – день Ивана Купалы, поэтому мужики решили пораньше закончить, чтобы бани успеть истопить. А пока косьба в разгаре. Воздух от зноя звенит. Взмокшие рубахи прилипли к спинам косарей. Но вот Мирон Левченков вопросительно посмотрел на своего отца Лукьяна Емельяновича. Тот поднял глаза к небу, прикинул по тени время, не спеша вытер косу и пошел к повозке. Пораньше так пораньше. И потянулись мужики к жбанчикам с водой и квасом. Купальная ночь – самая короткая в году, и этой ночью мало кто будет спать.

Молодежь в предвкушении веселья перекликались друг с другом, шутили. Праздник решили начать часов в пять, а до этого на берег реки, к месту проведения гуляний, нужно успеть притащить березку, украсить ее цветами и пестрыми лоскутками.

Праздник начали с хоровода вокруг березки. И песни пели напевные, народные: «Береза моя, березонька, / Береза моя белая, / Береза кудрявая. / Стоишь ты, березонька, / Посередь долинушки…». Когда стемнело, разожгли костер и спалили чучело из соломы. Его Харитон Левченков и Василий Архипов заранее приготовили. Это чтобы всякая нечисть: ведьмы, оборотни, водяные, русалки, лешие, которые оживают в такую ночь, исчезли. Леший может так по лесу заплутать, что не скоро домой и дорогу найдешь. Водяной вообще может утопить, а с русалкой тоже шутки плохи: защекочет и на дно утащит. Вот, чтобы задобрить речных дев, девушки плели венки из полевых цветов и хороводы водили в них вокруг костра. Натанцевавшись, несли веночки за деревню, вверх по течению реки, и бросали в воду. А затем с криками и смехом шли по берегу. Если чей-то венок цеплялся за куст, его подбадривали, и кто-нибудь из ребят палкой выпроваживал его из «плена». И венок продолжал свое спокойное плавание.

Подле костра устроили целый пир с блинами, яйцами – кто что принес. А затем игры продолжились, загадывали загадки, дурачились, поддразнивали друг дружку.

В полночь самые смелые – Матвей Козодоев и Клавдия Трифонова – пошли искать цветущий папоротник. По народному поверью, его цветок способен сделать человека умным и богатым, а также открывает зарытые в земле клады. Праздник закончился только на рассвете. Матвей с Клавдией вернулись без клада, но объявили о своем решении пожениться осенью. Волшебная ночь пары сводит…

Вот в такую загадочную ночь народного праздника Ивана Купалы родилась в семье Никитиных девочка. Ночью начались у Анисьи схватки. Хорошо, что с сенокоса успели вернуться. Василий помчался за Марфой. Знахаркой была, умела и в таких делах помочь. Незаменимый человек в деревне, до врача в уезде не всегда и доберешься. А она знала толк в травах – какая от зубной боли, какая от ломоты в костях поможет. Сама их собирала. У каждой травки свой срок сбора. Вот Марфа и выдерживала эти сроки. Готовила настойки, отвары, мази, никому не отказывала. Травы сушила под навесом, чтобы свойства их не ухудшить.

Женщина рожает, и земля, на которой она живет, тоже родит. Значит, женщина – самое главное существо на земле? Выходит, что так. Она – источник жизни! Но женщина без мужчины не родит. Мужчина ее и обеспечит, и защитит. Значит, они оба важны, чтобы новая жизнь зародилась и никогда не прерывалась. Как и хлеб без земли. Земля – женщина. Хлеб – мужчина. Они тоже друг без друга не могут.

Боль накатывала волнами. Не хватало дыхания. Анисья застонала и почувствовала, что боль уходит. Когда ребенок закричал, Анисья обессиленным голосом спросила:

– Кто?

– Девочка, девочка, вон какая глазастенькая, – весело ответила Марфа. Одной рукой она держала ребенка, а другой легко шлепнула новорожденную по крохотной красной попке. Малышка закричала, а Марфа рассмеялась: «Певунья родилась».

Человек криком известил о своем появлении в этот мир. Дитя уже жило целых девять месяцев, но это были совсем другие месяцы – в утробе матери, связанные пуповиной. А теперь его отделили. Девочка совсем беззащитна перед этими людьми. И теперь от них, но прежде всего от матери и отца, будет зависеть, как она будет расти, развиваться, чем ее будут кормить. Анисья что-то говорит, а голос такой слабый, совсем не слышно, Марфа ниже наклонилась.

– Вася, наверное, мечтал о сыне.

Марфа махнула рукой.

– Ага, все отцы мечтают о сыновьях, а любят больше дочек. Вон Федор Маркелов трех сынов имеет, пил беспробудно, чуть ли семья по миру не пошла. Агафья совсем с ним извелась, а как родилась Хавронья (угораздило их назвать девку таким именем, на свинячье похоже, где они его только нашли?)… Так я о чем говорю – как родилась дочка, так Федор пить перестал, а несколько лет совсем не просыхал. Девке шестой год, а он ее с рук не спускает. Идет на луг, в одной руке вилы, а на другой Хавронья сидит и обнимает его за шею. И оба смехом заливаются. А ты говоришь, сына.

Все это Марфа рассказывала, а руки делали свое, привычное дело: мыли, обтирали, пеленали. Сделав все необходимое, она положила ребенка рядом с Анисьей, приговаривая: «Ну, теперь расти, дитятко, по часам и минуткам – на радость родителям и миру честному».

Вот свершилось чудо, и сразу все человеческие проблемы ушли, отодвинулись куда-то далеко-далеко, за горизонт. Анисье не верилось, что будничная суета может вернуться. В эти минуты во всей Вселенной было только два человека: маленькая девочка без имени и мать, склонившая голову над ней. И эта малютка уже известила о своем появлении – не весь мир, конечно, но трех людей точно.

Василий во время родов стоял в сенях и слышал раздирающие душу крики Анисьи. И она чувствовала его присутствие через стену, но ни за что не согласилась бы, чтобы он присутствовал при родах. Стыдоба какая, засмеют в деревне. Когда ушла повитуха, Василий приблизился к жене и робко, неуклюже погладил ее по волосам; перевел взгляд на дочь, и его сердце наполнилось такой нежностью, которой он от себя не ожидал и в которой боялся признаться. Все эти нахлынувшие чувства одновременно смешивались со страхом за абсолютно беззащитное существо. В нем боролись два чувства – желание взять дочь на руки и боязнь этого. Утром, проснувшись от плача малютки, Анисья увидела рядом с подушкой букетик васильков.

Не в капусте найденный, не аистом принесенный, а родился человек в муках. Так предначертано человеку приходить в этот мир – с болью. Но муки быстро забываются, и остается радость. Прежде всего, радость для родителей. Родилась девочка в бедной семье, и поэтому жизнь ее была предопределена от колыбели до смертного часа (если не произойдет чуда, но в чудеса не очень-то верили). Работа с раннего детства. При изнуряющей работе – жизнь впроголодь. Постоянная борьба за выживание. А те, на кого работали эти полуголодные люди, и ели сытнее, и жили веселее. Одна из несправедливостей жизни…

У Василия и Анисьи сомнений не было в выборе имени дочери – конечно, Василиса. Анисья очень любила цветы, которые сельские жители считают злостными сорняками, – васильки. А она их во всех уголках сада сажала и любовалась. В саду цветы, рядом любимый Васенька; может быть, и васильки любила потому, что его имя созвучно было с названием цветка. И вот долгожданное счастье: в самом начале двадцатого века, после шести лет их совместной жизни, родилась дочка. Счастливее матери, чем Анисья, не было на всем белом свете. Конечно, Анисья втайне молилась о ребенке. Бездетность воспринималась в деревне как наказание судьбы и большое человеческое несчастье.

Крестили Василису через неделю, в церкви села Поречье. В метрической книге приходской батюшка Святослав сделал запись, что дано ей имя Василиса, что рождена она 7 июля 1901 года. Родители: крестьянин Никитин Василий Акимович и его законная жена Анисья Савельевна. Крестными родителями новорожденной стали крестьянин Мартюшев Наум Емельянович и крестьянка Левченкова Пелагея Кирилловна.

Родилась Василиса, любимая и долгожданная, и еще не знала, что этот мир сотрясается от войн, беспорядков, насилия, политических и экономических потрясений. Что именно в этом году в далекой Италии народ устранял последствия ураганов, разрушивших целые города, жители Индии страдают от сильного голода, а на Обуховском заводе в Петербурге произошла забастовка. Но, как бы вопреки всему плохому и разрушительному, в этом году впервые присуждаются Нобелевские премии: физику Вильгельму Рентгену, химику Якобу Вант-Гоффу, медику Эмилю фон Берингу. А Антон Павлович Чехов написал свою бессмертную драму «Три сестры». Но никто из жителей Луговской этого не знал. А многие не узнали этого до конца своих дней…

Начинался двадцатый век. И накатывались его великие события. Но пока до Луговской они не дошли, потому изменений особых не было. Все шло по заведенному не один век назад кругу. Семья Никитиных жила, как все: трудились, чужое не брали, а если давали, то не брезговали.

Через несколько дней жизнь семьи Никитиных вошла в привычное русло. В печи ранним утром загорался огонь: хозяйке надо приготовить на семью, подоить корову и проводить ее на пастбище. В разгаре была сенокосная пора, и деревня вымерла, все от мала до велика уходили на луга. Каждый день заготовки сена – это корм скоту на несколько недель. Василий видел, как слаба жена, и запретил ей ехать с ним на луг. Погода установилась жаркая, сено высыхало, по выражению деда Лукьяна, «на вилах». Спешили убрать, пока не было дождей.

В эту пору случилось несчастье в семье Евстария Трифонова. Во время грозы загорелась изба. Летом все в поле или на сенокосе, только старухи да малые дети дома. Старухи с иконой Божьей матери стали обходить соседские дома. Когда народ прибежал, изба полыхала, спасти ничего не удалось: ведрами воды разбушевавшийся пожар не затушишь! Все, что нажито долгими годами тяжкого труда, пропало. Страшнее этого была только смерть близкого человека. Вся семья в раз оказалась раздетой, разутой.

А Евстарий Тихонович воспринял пожар, как кару Божью. Он смотрел на бушующее пламя, где погибало нажитое непосильным трудом добро, цепенея от страха и беспомощности. Волком не выл, волосы на себе не рвал, а может быть, выл и рвал, только не видел этого никто. Мужик не баба, прилюдно свое горе не выплакивает. А вот его полуживую жену Аксинью бабам с трудом удалось увести с пепелища.

То ли Божья матерь пощадила, то ли ветер дул в сторону реки, но пожар на соседские дома не перекинулся. А то помнят старожилы, какая беда в деревне приключилась в середине девятнадцатого века, тогда полдеревни выгорело. Вот было горе так горе! Потому и боялись пожара: он похлеще вора будет, все унесет, что нажито.

Деревня, где жили Никитины, находилась в центральной части России и называлась Луговская – по фамилии помещиков, которые с незапамятных времен ею владели, да и не только Луговской, а и еще несколькими деревнями. Но Луговская среди них была самой большой, за шестьдесят хозяйств перевалило, а отсюда и наиболее многочисленной. И передавалась она от отца к сыну уже не одно столетие. После отмены крепостного права, когда были разрушены устои помещичьего землевладения, Луговские сумели сохранить право собственности на многочисленные земли и диктовали крестьянам свои условия. Да и некуда было крестьянину идти.

Те клочки земли, которые получили крестьяне, были такими маленькими, а земли такими худородными, что не могли прокормить крестьянскую семью. И вынужден был крестьянин опять идти в кабалу к барину. Приходилось работать с раннего утра до позднего вечера. Семья Василия Никитина не была исключением. Большинство крестьян, как и Никитины, в качестве арендной платы не могли предложить помещику ничего, кроме своего труда. Исключение составляли некоторые семьи, что имели хорошие земельные наделы и по несколько взрослых детей, которые на равных с родителями работали по хозяйству. Если в семье имелся здоровый и сильный мужик-пахарь, это считалось залогом семейного благополучия. Чаще всего в качестве платы отдавали помещику половину урожая. Оставшегося после расчетов с помещиком хлеба крестьянину не хватало, семьи жили впроголодь. Обнищание крестьян продолжалось и после реформы 1861 года. Нередко случались эпидемии тифа, холеры, дизентерии. Они были обычными явлениями в русской деревне.

Река жизни приносила и уносила события страны, деревни, семьи, но с судьбой никто не спорил. У крестьян особая позиция: благодари судьбу, не искушай, от судьбы не уйдешь. Но никогда в крестьянстве не угасала надежда на лучшую жизнь, а главное, на лучшую долю для детей. Это помогало выжить.

Первые поселенцы деревни, по всему, были люди дальновидные. Землю с щедрой природой выбрали. И поля, и луга, и лес – все есть, но крестьянину даже на такой земле жилось не сытно. Все зависело от капризов погоды. Хорошо, если полоски земли в разных местах. Тогда в засушливый год выручит полоска в низком месте, в дождливый – на взгорье. Но не всем везло. Деревня Луговская расположилась на берегу реки Белой. Название реки возникло не случайно. Правый берег реки был белым от изобилия в нем мела, и от этого, особенно весной, когда уровень воды поднимался на несколько метров, по реке плыли белые разводы. В месте, где располагалась деревня, река делала плавный изгиб и очень походила на кошечку Мурку, которая от удовольствия выгибала спину. Так и мурлыкала река свою песенку на радость жителям деревни, особенно детворе, которая летом плескалась в водице с утра до позднего вечера, а зимой каталась на салазках да на самодельных коньках. А сколько тайн и вздохов услыхала река за свою долгую жизнь! Умела хранить секреты.

Крестьянин душой был привязан к реке на всю жизнь. Она и напоит, и накормит, и вымоет. Белая начинала свой путь где-то далеко за горизонтом и заканчивала далеко за горизонтом. По пути лениво петляла среди лугов, полей и лесов, огибая деревеньки. По пути принимала воды притоков. Один находился верстой выше, как бы разделяя территории деревень Луговской и Владимировки, второй был ниже по течению, он с холмов бурно устремлялся к старшей сестре, а достигнув своей цели, смешивался с ее водами и сразу успокаивался.

Дом помещиков Луговских стоял особняком на возвышенности. Был большим, с колоннами, на окнах ажурные наличники. Возле дома был разбит парк с геометрически проложенными дорожками. Стройные ряды аллей, состоящих из лип, акаций и тополей, шли от дома к реке. Неподалеку сад с фруктовыми деревьями и аккуратно подстриженными рядами смородинных и малиновых кустов. На холме расположилась беседка из дерева, такая легкая и воздушная, как будто сейчас оторвется от земли и полетит. Из нее открывался прекрасный вид на реку. В беседке господа летом пили чай, беседовали, играли в настольные игры.

Не один хозяин тесной избенки украдкой вздыхал, глядя на помещичьи хоромы. Не одна крестьянка вздыхала, глядя на наряды барыни. Другой жизни они не знали, и жизнь барыни Луговской была для них верхом мечты о хорошей жизни. Но и свою жизнь они любили, любили такой, какой она была. Но еще лучше проехаться в карете, а тебе лакей ручку подает. Барыня Софья Андреевна протягивает руку в перчатке, а другой держит маленький белый зонтик, чтобы белизну лица не испортить и не стать похожей на деревенских баб. А платье у нее пышное, приталенное, все в сборках и рюшечках. Барыня не думала о куске хлеба. Он у нее был каждый день. С детьми она говорила на французском. Никогда не брала их на руки, никогда не целовала их неистово, как целуют крестьянки своих детей. Может быть, барыня это делала тогда, когда никто не видит? Должен же и у нее сработать инстинкт материнства.

Любимым предметом споров баб были шляпы Софьи Андреевны. Они у нее были роскошные и разных фасонов. Меняла она их часто. Вот у баб и возникали споры. Захарихе нравилась шляпа цвета топленого молока, с круглыми полями, украшенная белыми кружевами, а Макарихе – зеленая, на полях которой разместился букет фиалок. Но у них было единое мнение относительно маленькой шляпки. Она напоминала бабам куриную голову с гребешком и казалась несуразной.

Избы крестьян располагались ниже по течению реки, так как Луговские никогда не разрешали своим крестьянам строительство выше их имения. Мало ли что они могут сбросить в реку. Дома стояли густо, по шесть-восемь в связке. Разделялись огороды изгородями, чаще плетеными из прутьев. А через несколько домов находились пологие проходы и спуски. С годами их народ и скотина протоптали и наездили, по ним можно было и к реке, и в лес, и на луг попасть.

На другом берегу простирались луга, которые и после отмены крепостного права принадлежали Луговским и частично сдавались в аренду крестьянам. Весной река разливалась, и луга затопляло. Мост уходил под воду. Но весенние разливы усадьбе и избам были неопасны. Берег был высоким. Когда вода уходила, на лугах, во впадинах оставалось много небольших озерец. Через какое-то время в них расцветали белые лилии и желтые кувшинки.

Несмотря на то, что деревня располагалась в красивом месте, избы были низкие, в основном вросшие в землю. Почерневшие бревна с поднятыми ветрами соломенными крышами, прогнившими крылечками, маленькими окошками с пузырчатыми стеклами создавали мрачный вид.

Окна изб смотрели на юг и на восток. Северная и западная стороны, за малым исключением, были глухие, без окон; на северной стороне печь располагалась, а к западной примыкали сени. Чтобы выйти из избы, нужно пройти сени и только затем на улицу. А в сенях всего навалено: и сбруя, и инструменты. На стенах гвоздей было натыкано, штырей, полочек, на которых все это висело, лежало, а летом еще и зимняя одежда на крюках висела, ждала своего студеного часа. Часть сеней под кладовку отведено, а в ней бочки, бочонки, мешки, короба с продуктами.

В отличие от других помещиков, Луговские не лютовали. Если кто-то из крестьян из-за неурожая или болезни не мог вовремя заплатить ренту, то ему предоставлялась отсрочка на какое-то время, или он отрабатывал, а попросту батрачил на полях и ферме Луговских.

Крестьяне больше боялись не самого хозяина Петра Петровича Луговского (который в имение приезжал только летом, а в другое время года жил в городе), а его управляющего, Силантия Хмурнова. С ним не забалуешь.

Дружно жили Василий и Анисья Никитины. Оба работящие, вставали рано, еще затемно. И начиналась череда нескончаемых дел. Василий на барском дворе за лошадьми ухаживал. И жена ему под стать, вся в хлопотах, а жили впроголодь, хлеб да картофель – вот и вся еда. А нервы как натянутые канаты, потому что шла вечная борьба за урожай, и мучил вечный страх голода. Василий никогда на жену голоса не повышал, как это делали деревенские мужики по пьяни или дури. Изба хоть и не лучше, чем у других, такая же неказистая, а как могли, обихаживали ее. Василий, если выпадала свободная минутка, постоянно что-нибудь мастерил. Стол, лавки, полати – все было сделано его руками. Он даже деревянный пол сам сделал: от земляного уж больно холодом веяло, особенно зимой. У зажиточных мужиков и дома были покрепче, и землицы было побольше, да и достаток другой.

Возле избы Никитиных проходил глубокий овраг, по дну которого жители протоптали тропинку: хозяева по ней коров гнали на пастбище, дети к реке сбегали, а зимой на санях катались. А когда случались ливневые дожди, то потоки воды стремительно неслись в Белую.

Соседями Никитиных были семьи Левченковых и Монаховых. Глава семьи Левченков Лукьян Емельянович после смерти жены жил со старшим сыном Мироном и невесткой Пелагеей да их детьми. По другую сторону жили Монаховы Игнат Никанорович и Прасковья Пантелеймоновна с тремя сыновьями – Матвеем, Назаром, Фролом да дочерью Степанидой. Семья Никитиных с ними всеми поддерживала добрососедские отношения. На добро отвечали добром. А как Пелагея Левченкова стала крестной матерью Василисы, а Анисья – ее дочери Полины, еще больше сдружились. Сама Пелагея была добродушной, до шуток и песен большая охотница. Василиса и Полина росли вместе. Соседи Мирон и Игнат даже внешне были похожи: оба черноглазые, черноволосые, и лица смуглые. Игнат, несмотря на свою «монастырскую» фамилию, любил над собой подшутить, и это воспринималось людьми как признак нравственной силы.

Дом Никитиных украшен сдержанно, как и принято в деревнях. Самое необходимое, да и этого необходимого не всегда хватало. Одежда в два сундука складывалась – один стоял в избе, а другой, с верхней одеждой, в сенях. Сундуки достались Анисье от родителей.

А в красном углу поставлены иконы с изображением Иисуса Христа и Божьей Матери. Очень украшали божницу расшитые Анисьей полотенца. Вышитыми салфетками застлана полка с посудой. Вообще хозяйка дома была большой мастерицей, вышивала и крестом, и гладью. Анисья была верующей, оставаясь одна, молилась, но напоказ – никогда. В церковь ходила по праздникам, очень ей нравился запах ладана.

На окнах занавески были из домотканого холста, Анисья по краям их вышила крестиком. Нитки она покрасила в отваре свеклы, черники, свежей травы. И изба преобразилась. Умела хозяйка прикрыть бедность…

Но центральное место в избе занимала печь. Она для крестьянской семьи – словно родная мать. Относились к ней с большим уважением, а хозяева смотрели на нее как на живое существо.

Анисья тюфяки сеном набивала, да каждое лето меняла. Даже зимой в избе запах лета присутствовал. И пахло оно, каждое лето, по-новому. Для кого-то это просто запах лугового клевера или тимофеевки, а Анисья в них улавливала аромат легкого утреннего бриза или летнего дождя. И когда вдыхаешь эти запахи, в воображении возникают картины ушедшего лета.

Но пока середина лета. А оно в средней полосе России спокойное. Светит ласковое солнышко. Дома утопают в зелени. За заборами цветы глаз радуют. Луга еще с сочными травами, и воздух пьянит от запахов скошенного сена. Даже на птиц это спокойствие распространяется. Летают без криков своих птичьих, не галдят. Облака застыли, не торопятся, решили отдохнуть. С реки доносятся детские крики и смех. Пожилые люди на завалинках сидят, косточки греют. День летний длинный, можно и много дел переделать, и отдохнуть.

Осенью, с холодами, появилась в доме Никитиных нищенка. Ходила от деревни к деревне и побиралась. Не было у нее ни дома, ни семьи, вот нужда ее и гнала. Звали ее Филимонихой, по имени давно умершего мужа. Анисья предложила ей пожить у них да за дитем приглядеть. Так повелось на Руси: у кого не было старших детей, приглашали жить чужую одинокую старушку – нянчить ребенка. С радостью согласилась Филимониха: стара она стала, и пугала ее надвигающаяся зима. Левая рука у нее была увечная, но старуха умела все делать правой: и дитя спеленать, и чугунок в печь поставить, и крошки со стола гусиным крылом смести. Так у Василисы появилась нянюшка.

Дочь росла, познавала мир, в который пришла. Она уже досконально изучила свою люльку, любила ее покачивание и звуки, которые та при этом издавала. Скрип-скрип-скрип… Если бы она умела говорить, то обязательно бы повторила это красивое слово: скрип… Но почему люлька качается только тогда, когда кто-то из взрослых рядом? А ей хотелось, чтобы она всегда покачивалась. Девочка быстро сообразила, как привлечь к себе внимание. Няня или мама возвращались тогда, когда она плакала. И всякий раз она думала: сразу покричать, или полежать да вокруг посмотреть, а можно и поспать, если сытая. Шевелить руками, ногами, вертеть головой тоже интересно. Только устаешь быстро. Вообще-то не капризная девочка растет. А чего этих взрослых напрасно беспокоить… Они вон, как муравьи, все работают, все куда-то спешат. Заботятся о Василисе, а когда глядят на нее, улыбаются. Значит, ей рады!

Она уже несколько месяцев в этом прекрасном мире, и ей хорошо в нем. Изучение этого мира начала Василиса с потолка. Но был он однообразный, темный, и ей это быстро наскучило. Тогда она скосила глаза и увидела стены. Вот это другое дело. На них подвешены полочки. На полках что-то стояло, но она не знала этому названия, да и для чего это надобно, ей тоже было неведомо. Днем стены оживали. По ним бегали светлые пятнышки, и взрослые их называли солнечными зайчиками. Когда подрастет, она обязательно одного поймает и будет с ним играть. Он такой светлый и, как ей кажется, теплый.

Но как она не любила, когда ее оставляли в люльке одну! Родители постоянно куда-то уходили, потом возвращались, поговорят с ней, потормошат, обнимут, покормят и опять уходят. Чаще с ней та, которую родители называют нянюшкой. Маленькая, и лицо в морщинках. От нее теплом пахнет. Она всегда рядом. Правда, иногда няня отодвигает часть стены и уходит. Тогда стена в этом месте скрип издает: как люлька, только неприятный. Взрослые входили и выходили из избы, отодвинув часть стены.

Скоро она поняла, что самое важное в их избе – это огонь. Взрослые ему постоянно кланялись и что-то в него ставили, а потом вынимали. Ей нравилось смотреть на пламя, она даже сердилась, если кто-нибудь заслонял его. Огонь ее так завораживал, что ей вообще не хотелось капризничать. Василиса даже чувствовала огненных зайчиков у себя на лице. Ей становилось тепло и уютно. Иногда она так и засыпала, глядя на пламя в печи.

Почему-то люлька качалась по-разному. Дети, которые прибегали с улицы шумной ватагой, так дергали веревку, что ей становилось страшно. Она терпела, если они быстро убегали, но если это продолжалось долго, начинала плакать, и тогда ребятишки всей гурьбой убегали из избы. А вот свои качали бережно, держа руками перекладину, без рывков.

Больше всего девочка радовалась приходу матери. Нянюшка называла ее Анисьюшкой. Мать брала Василису на руки, подносила к груди, и та закрывала глаза от блаженства. Возле матери теплее, чем у печи. А молоко у нее было душистое, она ощущала этот запах и выделяла его из сотни других. И сама мама пахла молоком. И засыпалось подле нее особенно сладко. Мамины руки гладили ее поверх одеяльца, она приговаривала: «Спи, спи, во сне расти будешь быстрее».

Человек только рождается, а уже так много получает: видит, слышит, различает вкус, через год начинает ходить. Это как награда, выданная авансом за его последующую жизнь. И не все же оправдывают этот аванс. Но Господь назад ничего не отбирает ни у тех, кто оправдал его ожидания, ни у тех, кто не оправдал. Шанс предоставляется всем одинаковый. Но одни всей жизнью доказывают, а другие ленятся, завидуют, злобой исходят на тех, кто трудится и у кого получается. Трудолюбивые то, что им дается при рождении, приумножают кратно. Значит, это остается на совести самого человека. Большинство людей все-таки совестливых…

Появившись на свет, люди растут. Девочка Василиса тоже росла. Зубы повылезали. Было неприятно, но если пальцы засунуть в рот, становилось легче. Ближе к году ей захотелось встать на ноги.

Жизнь шла своим чередом. Дочь подрастала. Больше Анисье и Василию Господь детей не дал, и вся их родительская любовь обрушилась на Василису. А и было за что. Росла она послушной, доброй и трудолюбивой. У времени очень быстрый бег, и не дано человеку его замедлить, белые полосы сделать широкими, а черные – короткими. Василий продолжал тянуть лямку. На долгих сорок девять лет растянулся срок выкупа полоски не самой лучшей земли. Да и не хватало этой землицы, чтобы прокормить даже маленькую семью в три рта. Поэтому и вынужден был, чтобы оплатить свою землю, работать на господ. Работящим был, покладистым, честным. Поэтому хозяева, хотя и не всегда, но давали ему лошадь с плугом, чтобы вспахать свою землицу. А это не то, что сохой ковырять, раздирая ладони в кровь.

Кум Наум гостинчик крестнице с ярмарки привез. В кулечке был кусковой сахар, а сверху два пряника – ничего, что они были черствые, зато фабричные. Такие продавались в лавке, но никогда не было денег, чтобы купить. Анисья спрятала кулечек, а вечером после ужина налила всем по кружке липового чая и с улыбкой положила по кусочку сахара, а Василисе еще и пряник.

– Откуда, мать, такое богатство? – Василий удивленно поднял глаза.

– Наум крестницу угостил. Ездил на ярмарку продавать грабли и вилы.

Василий отколол маленький кусочек, а остальное протянул жене: «Дочке сбереги».

В отличие от отца с матерью, Василиса запихнула большой кусок пряника в рот, а так как он был твердым и не помещался во рту, то пришлось Анисье прийти на помощь. И ничего, что пряник черствый, можно опустить его в чашку и подержать в теплой воде, тогда он станет мягким. Всем стало весело, они не торопясь пили чай, разговаривали, шутили – и на какое-то время все их невзгоды, страхи за завтрашний день отступили, ушли прочь. В такие минуты счастье поселяется в семье. Так они сидели за столом больше обычного, боясь встать и разрушить возникшее, а вероятнее всего, существовавшее между ними состояние любви. В эти минуты от Василия ушли усталость от изнуряющей работы, недосыпание и страх, что не сможет прокормить семью. От Анисьи – боязнь болезней: мужа, дочери, своей. А Василиса смотрела на отца да мать и думала: какая она молодец, выбрала себе хороших, добрых родителей. Девочка не сомневалась, что это ее заслуга и очень гордилась собой.

Самое счастливое время – это когда мама дома. Зимой темнеет рано, можно ее попросить и сказку рассказать. За окном и в трубе завывает ветер, и слышался им то плач, то вой, то уханье. А на печи тепло. Изба от мороза потрескивает. Дочь на мать с печи посматривает – ну скоро ли она закончит свои бесчисленные дела и к ней заберется? И когда наступает этот момент, то садятся они, прижавшись бок к боку, и Анисья начинает сказки сказывать. Вечером лучину зажигали только чтобы поужинать да чугунки в печь поставить, а разговаривать и сказки сказывать можно и в темноте.

Сказка на Руси – дело святое. Ее рассказывали и в бедных лачугах, и в богатых дворцах. Она передавалась из поколения в поколение. Что-то допридумывали, что-то искажали, каждый сказитель свое что-нибудь вносил, и получалось, что у одной сказки уже несколько интерпретаций. В детских сказках двойной смысл: что-то рассказчик подскажет, а до чего-то ребенок додумается.

И вот уже девочка и не в своей деревне, а уносит ее воображение в страну драконов и жар-птиц. И сосед у нее не Назар Монахов, а Иван-царевич, а подружка Полина – Елена Прекрасная. Она боится дышать, чтобы не спугнуть эти видения. И только потрескивание стен от мороза или скрип открывающейся двери возвращают ее к действительности.

Анисья сказок знала немного, но умела переиначить, придумать что-нибудь новенькое. То имена героев изменит, то место действия загонит за высокие горы, за далекие моря. Сказки были разные – про бедных и богатых, про царей и королевичей, про богатырей русских, которые справедливость могли восстановить. И, конечно, про Иванушку-дурачка, что всегда царевичей умом превосходил и победителем оказывался. И слушала Василиса, открыв рот, моргнуть боялась, как бы чего не пропустить. Но не любила сказок с плохим концом.

– И никто ему не помог? – в испуге округляла она глаза.

– Некому было помочь, – горестно вздыхала Анисья. И видя, как переживала девочка неудачу героя, тут же начинала рассказывать другую сказку, с более счастливым концом. Радость в глазах слушательницы плескалась через край. Но чаще Анисья рассказывает, а руки ее что-нибудь обязательно делают – то фасоль перебирают, то сметану мутовкой в рыльнике взбивают. А зимой, когда завершены полевые работы, ткали и вышивали. Мать сидит за прялкой, а дочь зачарованно наблюдает, как мозолистые пальцы матери вытягивают мягкий ленок или шерсть, и на ее глазах из кудели они превращаются в нить. Льняные холсты отбелят, а часть окрасят с помощью растений. Один кусок холста в отварах листьев березы и шелухи лука окрасят. Он желтым выйдет. Второе полотно – в настое крапивы, чтобы зеленый цвет получить. Фиолетовый – из ягод ежевики. Но очень им с матушкой нравился синий цвет, причем Анисье был по душе оттенок из ягод черники, а Василисе – из коры ясеня. А потом мама сошьет ей новый сарафан, а тяте рубаху. И обязательно мама на ее сарафане вышьет цветы и птичек, а тяте по воротнику сделает неброскую вышивку.

Отцу нравились такие украшения, и он втайне гордился, что жена у него настоящая мастерица.

Наслушается маленькая Василиса материнских сказок, выйдет на улицу и… попадает в сказочный лес. Воображение ребенка рисует разные картины. Смотрит на сугробы широко распахнутыми глазами, и кажется девочке, что это вовсе не снег, а звери, птицы и всякие чудища, которые присели отдохнуть. Вот дракон с раскрытой пастью, а вон стая лебедушек плывет по белому озеру. Налево посмотрит: волк из-за пенька выглядывает, направо – лисица свою добычу уносит и хитро так щурится. Плутовка курочку у соседей своровала. А зайцев сколько, окружили Василису и просят морковку, капустку, а может быть, сосульку – вон их сколько под крышей. Подпрыгнула, отломила самую большую. Ладошки сразу стали красными от холода, но бросать жалко. Попробовала сосульку на вкус. Пресно и холодно. Пока стояла в раздумье – бросить или отнести домой, сосулька таяла, и капельки воды покатились в рукав. Решила отдать ее снежному зайчику. Весело девочке в компании снежных друзей. Ох и мастерица метель, такое волшебство создала!

Прибегала подружка Полина. Василиса и Полина играли в дочки-матери. Полина была на два года моложе и предпочитала роль дочки. А Василиса со всей ответственностью, присущей своему характеру, кормила ее с ложечки, пеленала, укачивала и, как мама, пела ей колыбельные.

Но и к труду родители приучали, не без этого. У Василисы с пяти лет свои обязанности по дому: пол подмести, кур покормить, нарубить для скота сечкой траву в корыте, летом гусей пасти.

Василий целый день работал в лесу. Корчевал пни. Протянул дочери выструганного из коряги бельчонка.

– Это тебе подарок от мамы-белки, портрет ее сыночка.

Бережно берет Василиса подарок из лесу, целый день не выпускает его из рук и, засыпая, кладет рядом. Назавтра, едва открыв глаза, протягивает к нему руку. По душе пришелся девочке подарок тятеньки.

Посадил отец дочь к себе на плечи, за ноги придерживает и ну скакать по двору, коня изображая. Василиса ухватила отца за голову, а сама заливается от восторга, на мать поглядывает. Смотри, мол, как я высоко сижу. Души не чаял Василий в дочке. Но чего уж греха таить, мечтал втайне и о сыне, чтобы, когда подрастет, научить его управляться с топором, косой, запрягать лошадь. Ну, в общем, помогал бы в его мужских делах. А пока вот дочке выстругал маленькую лопатку и грабельки. С какой радостью и одновременно с достоинством приняла Василиса этот подарок. Ну точно, как у взрослых!

Дети не всегда лучшее берут от родителей, а вот Василисе это удалось. Наверное, от избытка родительской любви. Светло-русые густые волосы отца, маленький нос и полные, красиво очерченные губы матери. А вот кожа была светлее, чем у родителей, – хорошее сочетание с ее волосами. И лицо такое одухотворенное, как будто светится.

Детство – особый мир счастья. Потрясения от познания мира приходят из детства: звон церковного колокола в праздничный день, пение птиц, терпкий вкус ягод, запах только что сметанного стога сена, жужжание пчел, бесшумное движение крыльев бабочек. Вот отец взял на колени или на загривки, а у дочки глаза от восторга закрываются. Побежала босиком по тропинке к речке – и крылья выросли. И с годами эти картинки не исчезают: и взрослым человек помнит запах свежей пашни, горьковато-пресный вкус капустной кочерыжки.

Голос Василисы, ее беззаботный смех, бесконечные вопросы отвлекали родителей от тяжкой жизни, выводили из состояния озабоченности, и появлялась надежда на лучшее. Не может бесконечно быть плохо…

Дед Прохор любил этих девочек-подружек. Годков не много, а какие сообразительные! Но разные: голубоглазенькая серьезная, а сероглазенькая бойкая. Прохор сплел им две маленькие корзинки. Прутики выбирал тоненькие, и корзинки получились легкие. Давно он плел корзины. Сам заготавливал ивняк, по берегам Белой таких зарослей было предостаточно. Вообще в деревне было несколько стариков-корзинщиков, но Прохор славился особым мастерством. Его корзины были красивыми и легкими, и это было очень ценно: в такие можно больше насыпать картошки, положить травы. На радость детворе плел он и для них корзины. Для самых маленьких – с детскую шапочку. Нате, помогайте родителям, приучайтесь к труду. Глаза Василисы и Полины радостью засветились. А девочки не торопятся уйти, потому что знают, что дед вынет губную гармошку и заиграет. Отзовется соловей, вначале несмело, а затем поближе подлетит и все смелее и громче начинает повторять за аккордами гармоники. Дед Прохор игру прекратит – и соловушка молчит. Гармонист продолжает – и соловушка подстраивается. У молодых соловьев голос резкий, а у тех, кто постарше, низкий и сильный. Дед Прохор от удовольствия головой машет: «Ишь ты, как выводит». Если кто просил показать, как плетутся корзины, он терпеливо рассказывал, охотно показывал, да не у всех получалось. У кого дело хорошо шло – хвалил, у кого не спорилось – бранил, но без злости.

Вообще Прохор был мастер знатный, на все руки. Он не только плел корзины, он еще и сапожным делом владел. Много чего умел – починить, соорудить, обустроить. Таких мужиков называют рукастыми, как будто у них несколько рук, как голов у дракона. Мастеровые люди – это люди с особым душевным складом. Старик многое умел, но никогда не позволял посмеяться над неумелыми. А научил его корзинному делу отец, а отца – его отец, так и передавалось мастерство из поколения в поколение. Только Прохору некому дело передать. Не было у него сына, а лишь четыре дочери. От первого брака у него не было детей, а когда жена умерла, женился во второй раз, в солидном возрасте. Своих дочерей он называл «толкушками». Но это он так, к слову, в шутку, когда они стали подрастать, вообще-то он их любил. Но какой смысл он в это слово вкладывал, только ему было ведомо. Может быть, от слова «толкать», а куда толкать? – наверное, замуж выдавать. Растолкал он своих «толкушек». Девки, как на подбор, работящие, ядреные и веселые. Такие в невестах долго не засиживаются. Всех выдал, а теперь ждал внуков. Дело можно не только сыну, но и внуку передать.

Захотелось Василисе дойти до того места, где небо соединяется с землей. Это такая тонкая узенькая полоска. Очень она манила. Но одной идти за волшебством неинтересно, вот и уговорила в спутницы свою подружку Полину. Той тоже интересно посмотреть на полоску вблизи, а если повезет, то и потрогать небо.

Чем дальше они уходили от деревни, тем больше она отдалялась. Вот уже и поле позади, рощу краем обошли. По краю опушки леса пошли.

– Василиса, посмотри вон на ту высокую сосну.

– Да она здесь не одна, гляди, поодаль еще несколько.

– А ты вот туда смотри, – Полина показывает на самую высокую сосну. – Это не простая сосна, под ней клад зарыт. Я слышала, как тетка Макариха мамке сказывала.

– А что же его никто не достал?

– Боятся люди. Кто его откопает, того хворь одолеет. Клады несчастья притягивают.

Очень захотелось пить. На дне оврага нашли ручеек. Вода в нем прохладная и вкусная, сил придала. Вышли из оврага, а полоска ну ни на сколечко не приблизилась! Наверное, это полоска не хочет, чтобы вблизи на нее девочки посмотрели. Вот они дошли до березового островка в середине поля, а полоска опять от них отдалилась ровно настолько, сколько они прошли.

– Да она с нами просто играет, – догадалась Василиса.

– Нет, она нас заманить хочет далеко-далеко, чтобы мы домой никогда не вернулись, – захныкала подружка.

Решили путешественницы вернуться, а в какую сторону идти – забыли. Стоят и голосят. Да на их счастье сосед, Игнат Монахов, проезжал, он-то и заметил пичужек, посадил в телегу да и доставил до деревни.

Не успели девчонки до дома дойти, как налетел ветер, дунул несколько раз порывисто, парусом надул подолы платьев девочек. Затем притих в раздумье, а подружки шаг ускорили. Не успели добежать! Пошел дождь, настоящий теплый летний дождь. Полина со всех ног бросилась к дому. А Василиса продолжала спокойно идти. От такого дождика и подрасти можно, грибы вон как растут.

Началась ягодная пора. Несмотря на занятость, Анисья старалась запастись земляникой, черникой, лесной малиной. По берегам Белой росло много ежевики. Ягоды сушили – сахару не было, чтобы сварить. Зимой их можно в кипятке заваривать. Ягоды не успели отойти, а уже грибы подоспели. Позднее пойдет брусника, ее в бочонках мочили. Приятный напиток получался, пьешь и никак не можешь напиться. Для деревенского жителя лес – кормилец.

Анисья из лесу или с рощи всегда приносила дочери кустики с красными или темно-синими ягодками. И видела, с какой радостью та тянула руки к пучку, как загорались глаза девчушки при виде маленького чуда. С утра управившись по хозяйству, пошла с Василисой в лес. Очень не хотела ее брать: мала еще. Да уж очень просилась дочка. Не смогла отказать.

За деревню вышли, мост перешли, лугом прошли и оказались в лесу.

– А вот теперь, дочка, примечай, как мы идем, чтобы не заблудиться, – говорит Анисья. – Оглянись, еще видны крыши изб, а как в лес войдем, тут уж запоминай дорожку.

Василиса, ноги которой еле-еле поспевали за материнскими, загадала, что вон за теми кустиками ягодная поляна появится. Но нет, за кустиками холм вырос. Ага, его обойдем, а там точно ягоды. И опять нет. Вот уже и настоящий лес начался. Анисья впереди идет, в одной руке бидон, в другой – лукошко. Василиса след в след идет, не отстает. Хотя хочется девочке отдохнуть и водицы испить. Терпение закончилось, впору разреветься, но нельзя: мама больше не возьмет с собой. Место началось сухое, с пригорками. Идти легко. Дятел занят своим делом, даже не взглянул на них. Вот барабанит своим носом по дереву, ну точь-в-точь, как барабанщик палочками бьет. Ох и крепкий у него клюв! Как будто прилепился к стволу, наверное, много жуков и личинок под корой. Стук-тук! Стук-тук! Весело у него это получается. К Василисе перелилось его веселье. Уже не отстает от матушки.

А Анисья шла по лесу, как у себя по двору – ей здесь все знакомо. Сейчас будет муравьиная кочка. Вот она. Вот пень, широкий, уже почерневший, на нем можно посидеть, но еще не время. А вот за теми деревьями родник. Там напиться можно.

– Пойдем родниковой водички попьем, – предложила Анисья дочери. Оглянулась девочка, удивленно на мать посмотрела: место уж больно сухое, откуда родничку здесь появиться? А Анисья сделала несколько шагов в сторону валуна и Василису подзывает. Родничок бил тонкой струйкой. Вода в нем была удивительной прозрачности. Девочка руку протянула, чтобы убедиться, действительно это водичка – или так, мерещится. Они подставляли ладони и пили. Вода холодная, аж зубы сводит, но такая вкусная! Василиса облегченно вздохнула. А чуть пониже родника вода скапливалась, образуя маленькое озерцо, размером с тазик, в котором мама муку просеивает. Вода в нем была спокойная, и, заглянув, девочка увидела свое отражение, деревья, облака. Только почему-то все это было опрокинуто.

Присели на поваленное дерево. От быстрой ходьбы онучи в лаптях сбились. Перемотали их, платки завязали потуже. Посидели еще немножко: тихо в лесу, послушали, как птицы поют и продолжили путь по небольшой опушке, где деревья после вырубки не успели еще свои места занять. Зато буйствовали цветы: наполовину желтые, наполовину синие иван-да-марья, белые ромашки, синие колокольчики. Каких только цветов здесь не было! И у каждого девочке хочется остановиться и полюбоваться, да мать торопит.

Лес неожиданно расступился, и предстала их взору ягодная поляна. Тоненькие стебельки черники тянулись вверх, раскинув в стороны зеленые маленькие листочки, а у их основания расположились темно-синие ягоды. И забыла Василиса про усталость: кружку за кружкой высыпает в материнское лукошко. Василиса, хоть и маленькая еще, а понимает, что неправильно думала, будто в лесу разные чудовища живут: лешие, Баба-яга в избушке на курьих ножках. Никаких чудовищ в лесу нет, а живут в нем звери, птицы, насекомые. Значит, сказки – выдумки взрослых, и они теряют свою силу. Так маленькая девочка познает окружающий ее мир.

Анисья, когда увидела, что дело у дочки спорится, порадовалась, что взяла ее с собой. Проворные ручонки так и сновали, быстро наполняя кружку черникой. Ягодка маленькая, а пока человек ей не поклонится, в лукошко не полезет.

Умаявшись, Анисья присела и, прислонившись к березе, задремала. Проснулась она резко, как от удара. Василиса была неподалеку, рот ее был измазан чем-то темным. Разжав ладошку дочери, не смогла сдержать крик: та держала в руках черную ягодку с синеватым отливом, но это была не черника, а ядовитые ягоды, которые плохо действуют на сердце. Сельские жители называли их по-разному, одни – вороньим глазом, другие – волчьими ягодами. Не усвоила дочка материнской науки, что всякую ягодку в руки берут, но не всякую в кузов (а значит, и в рот) кладут.

Схватив Василису, бросилась Анисья к Марфе. Та дала ей какое-то питье, от чего девочку стошнило. Все обошлось. Но Анисья этим летом дочь в лес больше не брала.

Не сытно без молока. Василису угощала крестная Пелагея. Их корова еще две недели назад отелилась. Но у них своя семья большая.

Наконец, ночью и их Зорька отелилась. Новорожденного Василий и Анисья внесли в избу, настелили соломы возле печки, чтобы обсох. Ему было тепло и сухо.

Утром Василиса проснулась и почувствовала, что в избе что-то изменилось. Свесив голову с печки, обнаружила за ней нового жителя. Шерстка у него гладкая. Очень захотелось девочке его потрогать.

Теленок, которому не дали еще клички, проснулся от того, что его гладила чья-то рука. Рука была маленькая и добрая. И ему не захотелось открывать глаза: вот бы так лежать, а тебя гладят. Но есть-то хочется, и теленок открыл свои большущие глаза. Надо встать, чтобы видели, что он проснулся. Оказалось, не так просто – копытца скользят, ноги разъезжаются. Только с нескольких попыток ему удалось подняться.

Потом подошли две хозяйки: большая и маленькая. Маленькую большая называет Доченькой, а маленькая большую – Матушкой. Стали молоком его поить. Не сразу это у него получилось. Доченька с Матушкой стали ему имя подбирать. Так как это была телочка, красная с белой звездой на лбу, то и назвали Звездочкой. Так у нее появилось имя. Она не знала, что это значит, но ей понравилось, и она охотно на него отзывалась. Маленькая хозяйка ласково гладила ее и нараспев произносила Звез-доч-ка, а она старалась лизнуть руки девочки. Они пахли молоком, а молоко телочке очень по вкусу пришлось. Звездочка уродилась непоседой, все норовила со своего ложа уйти, по избе погулять. Там всегда найдется, что пожевать. То рушник потянет, то тряпку с загнетки, которой Анисья чугунки придерживала, когда вынимала из печи. Пришлось отгородить место ее временного постоя.

А когда стало теплее, телочку выпустили во двор. Она удивленно смотрела по сторонам. Здесь все было по-другому, и запахи иные. А главное, был простор. И никто не стоял рядом и не сдерживал вырывающийся восторг. Она подпрыгнула несколько раз и оглянулась на свою маленькую хозяйку. Увидев радость на лице девочки, поняла это как одобрение. И с удовольствием проделала этот трюк еще несколько раз.

Когда Звездочка окрепла, а во дворе потеплело, ее перевели жить в сарай. Там находилось существо, очень похожее на нее, только в несколько раз больше. У него были огромные рога, даже больше ее головы.

– Это твоя мама Зорька, – Василиса гладила ее и показывала в сторону рогатого существа.

А большая хозяйка называла это рогатое существо кормилицей. Ну, если хозяюшки говорят, что это ее мама, так тому и быть. Только рога у нее уж больно страшные. Неужели и у нее такие когда-нибудь будут? Безобразие какое-то. И для чего они нужны? Пока непонятно.

Через несколько дней Зорьку и Звездочку из сарая выгнали. При свете Звездочка сразу поняла, что та похожа на нее. Как же она сразу не узнала своей матери? Если у Василисы есть мама, то и у нее она должна быть. Их погнали куда-то вместе. У обеих хозяек были маленькие прутики, но никто их не бил. И пока они шли по улице, из ворот выходили другие, похожие на них существа, такие же большие, как ее мать, и маленькие, как она. Но все они были разных цветов. И черные, и красные, и пегие, и пятнистые. А хозяйки ласково называли их Машками, Красулями, Чернушками, Ночками, Пеструшками и легонько похлопывали по бокам. Они мычали, обнюхивали друг друга и продолжали путь уже вместе. Только проводив своих кормилиц до выгона, хозяйки, перекинувшись друг с другом словом, возвращались домой. Анисья перекрестила корову и теленка. Первый раз на пастбище после долгой зимы.

Так Звездочка проводила свои первые весну и лето. Щипала траву, отбивалась от комаров и мошек. Иногда, как и ее сверстники, попадала под кнут пастуха. Вечером, когда еще не наступили сумерки, она возвращалась с матерью и другими коровами домой. Шли они степенно, каждая взрослая корова несла набухшее вымя. Стадо редело. Коровы останавливались у ворот и, устало мыча, ожидали, когда выйдут хозяева, подоят и впустят в сарай. Каждая знает свой двор. Звездочку маленькая хозяйка ждала с краюшкой хлеба. А большая хозяйка – с ведром, и уводила ее мать в хлев.

Глава вторая

Весну деревня ожидала с тревогой и, одновременно, с надеждой. Надо как-то было выжить в это голодное время – запасы продовольствия, кормов подходили к концу.

Ночью Анисья прислушивалась к доносившемуся со стороны Белой шуму и треску, который то затихал, то усиливался. Налезая друг на друга, ломались льдины на реке. Звуки ледохода на Белой разносились далеко. От наползающих друг на друга льдин исходила могучая сила. А поутру и стар и млад шли к реке посмотреть на эту мощь. Увиденное так завораживало, что приходилось прилагать усилия, чтобы отвести глаза от этого наваждения. Вода уносила все плохое: мысли, слова.

Жизнь – это тоже река, с порогами и запрудами, по ней тоже нужно учиться плавать. И возвращались от реки усталые и притихшие, обновленные, как после обряда причастия. Значит, скоро она широко разольется. Радовались, что дожили до весны.

Василий сходил посмотреть на делянку с озимыми. Поля начали освобождаться от снега. Всходы на пригорке уже были ярко-зелеными, а во впадинах – темные, не просохшие от застоявшейся воды. Своим хлебушком не разбогатеешь, но жить можно. Едоков немного.

А у детей тоже забота, Василиса с Полиной трудились с самого утра. Вооружившись палками, пропускали весенние потоки. Все они неслись вниз к реке. И дети, устраняя запруды на пути воды, вместе с ручейком проделывали путь к реке. Освобождали ледяные заторы от преград, выпрямляли русло потоков. «Кораблики» из маленьких сучков деревьев цеплялись за кусочки льда, останавливались и начинали беспомощно кружиться, и тогда маленькие штурманы спешили освободить их из ледового плена. Доведя свое «судно» до Белой, девочки возвращались к устью ручья, и вновь и вновь без устали повторяли этот путь.

У стариков для разговора теперь одна тема.

– Ну как, Клим, какая весна нонче будет, затяжная аль быстрая? – спрашивает Лукьян Емельянович Левченков и хитро посматривает на своего кума.

– Быстрая, кум, дружная, теплая, – отвечает Клим Тихонович Козодоев.

– Ох, не пропустить бы сроки, – старики замолчали, всматриваясь в даль, как будто там искали подтверждение своим мыслям. Хорошо, если теплая, тогда бы все вовремя посеяли. Пора уже посмотреть озимые, как рожь перезимовала, появились ли всходы. С посевной нельзя торопиться. В холодную землю бросишь семена – не взойдут. По осени нечего будет собирать и пойдешь с котомкой по миру. Помнят, помнят старики голодные годы. Но и затягивать с посевной тоже нельзя. Вот и ходят Лукьян и Клим каждый день в поле. Не пропустить бы сроки, вся деревня с замиранием сердца на них смотрит. Землю в руках мнут, что-то шепчут, к носу приложат, вдохнут.

И вот оба старика в очередной раз, растерев по комочку земли в руках, понюхав их одновременно и одобрительно кивнув друг другу, зашагали в сторону деревни. Можно начинать сеять.

Назавтра все ринулись в поле. Василий запряг поутру кобылу, пристегнул соху и поехал на свою полосу. Трудное это дело – сохой пахать. Того и гляди, что она из земли выскочит, а опять ее в борозду вправить силы нужны. Особенно трудно, когда до конца поля дойдешь и ее надо заносить, кишки от натуги вылезают. Хорошо, если лошадь умная, в этот момент остановится. Скрип, лязг, окрики разносятся по всей округе. И вот уже на свежую пашню слетаются стаи грачей. А высоко-высоко в небе парит жаворонок. Песня у него звонкая. Похожа на тонкий ручеек, падающий с небес. Пахарь услышит пение, и усталость у него уходит.

В такое утро и маленькой Василисе не спится: смотрит, как мать печь растапливает. В печку поленья положила, чередуя вдоль-поперек, а потом лучину в середину. Василиса внимательно смотрит – загорится лучина сразу или погаснет. Огонь вначале был робкий, того и гляди погаснет, но наконец загорелся, и вот уже пламя захватило полено, которое поперек лежало.

Управившись с хозяйством, собрав еду в узелок, Анисья и Василиса отправились отцу помогать. И у маленькой Василисы свои обязанности имеются. Овес сеять. Наберет целое лукошко и идет, как царевна-лягушка в сказке. Машет рукой из стороны в сторону, и золотой дождь из горсти льется. Только не лебеди поплывут по озеру, а хлеб насущный взойдет. Уродится хлебушко, и голода не будет. А после овса на очереди лен, горох, ячмень.

Василиса смекалистая. Смотрит, как матушка делает, и все впитывает. Работа для крестьянского дитяти – естественное состояние, как дышать, как ходить. В пять лет уже не ребенок. Это уже помощник. Мальчики постигали многочисленные мужские крестьянские ремесла. Девочки – женские.

За день так уставали, что к вечеру в руках и ногах «трясучка» случалась. Ночь отдохнут – и опять в поле. Потому что весенний день год кормит.

Отсеяться надо быстро. Поэтому с утра до вечера все в поле. Остановятся, чтобы коня покормить да сами чего-нибудь перекусить, и опять за работу. В такие дни даже нерадивый хозяин лень свою оставляет на печке. Ему тоже приятно видеть плоды своего труда. Земля была главной ценностью для крестьянина. Кормился он с нее. Любовь к ней с детства прививалась.

Пасха в этом году поздняя. Весна была в полном разгаре. Снег давно растаял. Белая очистилась ото льда. Даже почки на деревьях зазеленели.

К Светлому Христову Воскресению деревня стала готовиться заранее. Это же самый большой православный праздник. Это праздник из праздников и торжество из торжеств. Потому что именно своим воскресением из мертвых, после распятия и гибели, Христос совершил небывалое: он победил смерть. Бабы в это время на улицах не показывались, чистоту в избах наводили перед праздником. Анисья стол, лавки, пол в избе скребла обломком косы до белизны. Икону убрала новым рушником с пестрыми петухами – зимой вышила крестиком специально к этому дню. Медный самовар до блеска начистила. Он достался им от родителей Василия, поэтому им особенно дорожили. В праздник самовар занимал на столе центральное место. С понедельника наступил строгий пост. Ничего, кроме хлеба, не ела Анисья. Страстная неделя. В чистый четверг уборку в избе завершила.

В ожидании праздника в доме установилось праздничное настроение. Василий и Василиса знали, что мамка обязательно сделает пирог. А вот какая будет начинка? Анисья никогда своих секретов не открывала: то ли рубленые яйца с луком, то ли сушеные грибы.

В четверг Анисья с дочерью красили яйца. А в Великую субботу они вместе с другими односельчанками, одевшись понаряднее, пошли в церковь на освящение пасхи, кулича и яиц. Церковь находилась в соседнем селе Поречье, что ниже по течению Белой, в трех верстах от Луговской. Идут мать и дочь – и душа у них поет. Дорога бежит вдоль Белой. Вот вышли за деревню, поднялись на пригорок, и вот церковь, как на ладони. Расположилась на самом высоком месте, на берегу реки. Вся белая, в зелени утопает. Люди шли к ней и в радости и в горе. Глаз отвести нельзя, а ноги сами летят, едва касаясь дороги. Умели на Руси строить церкви: отовсюду их было видно вокруг верст на пять. От вида куполов дух захватывает. В ясные погожие дни они видны были всей округе, принося радость и покой. Разговоры женщин стихли, а улыбки не сходили с лиц до самого храма.

Внутри церкви, вдоль стен, длинными рядами расположились иконы, с темными ликами, потемневшие от времени. Когда служба началась, маленькой Василисе казалось, что лики святых посветлели. И в церкви с маленькими окошками, которые едва пропускали свет, стало светло.

Анисья и Василиса стояли, тесно прижавшись друг к другу. В церкви и даже за ее пределами были расставлены принесенные для освящения пасхи, куличи, яйца.

Когда по воздуху поплыл колокольный звон, все замерли, а затем учащенно забилось сердце Василисы. Каждый удар то поднимал ее к самому небу, то опускал до самой земли. Молодой звонарь с упоением дергал веревки, и каждый присутствующий думал, что только он понимает те ноты и трели, которые он выписывал.

В воскресенье Василий ждал возвращения жены и дочери от заутрени. Есть хотелось, но терпел. Похристосовался с ними, когда вернулись, и терпеливо ожидал, пока жена развязала рушник и поставила содержимое на середину стола. Василий достал бутылку водки, настоянной на меду. В такой день грех не выпить. Вся семья в радостно-приподнятом настроении села за стол, уставленный скромными пасхальными яствами. Все съели по куску кулича. Василий для дочери выбрал самое остроносое малиновое яйцо. Его Анисья в отваре свеклы держала. Себе взял желтое, а голубое досталось жене. Знает, что это ее любимый цвет. А затем стали биться пасхальными яйцами.

– Давай, давай, смелей, – видя нерешительность дочери, подбадривал отец.

Расколотила Василиса яйца и отца, и матери. А ее яйцо целехоньким осталось. И зажав его в руке, побежала к Левченковым похвастаться. Яйцо-то оказалось непобедимым!

Затем Анисья завязала в платок кулич, несколько яиц и пошла к соседям. Весь день по деревне раздавалось: «Христос воскресе» и «Воистину воскресе». Радостью светились лица крестьян, ненадолго отодвинулись их заботы. В праздники народ добрее становится. Обращаясь друг к другу, величают по имени-отчеству, приглашают в избу, наливают и угощают.

Но праздники быстро проходят, и наступают будни с непрекращающимися проблемами. И взгляды сумрачные, беспокойные.

На пустыре появилась молодая крапива.

– Василиса, нарви крапивы, а я щи к обеду приготовлю, – просит Анисья.

– А крапивное пюре с куриным яичком сделаешь? – девочка заглядывает в лицо матери.

– Угу, – кивает та головой.

Девочка побежала на пустырь. Чтобы не обжечься стрекательными волосками, концом подола сарафана аккуратно отламывает верхние побеги. Крапивы надо побольше нарвать: часть матушка на солнышке посушит, а зимой ее будет в щи и хлеб добавлять.

Старики по весне лыко заготавливали и плели лапти. За год их изнашивалась целая прорва, на месяц две-три пары не всегда хватало. Плели многие, но самые красивые и прочные получались у Клима Тихоновича Козодоева. Он подбивал их дерматином. Носились эти лапти долго, а неподшитые мало служили, быстро изнашивались. Особенно быстро расползались лапти из-за грязи осенью и весной. Ногам в них холодно. Но если навернуть онучи, совсем другое дело. Красиво, и ноге тепло и уютно. Дед Клим плел и пел частушки про лапти. «Эх, лапти мои, лапти драные, вы не дорого даны, с бела лыка содраны». Увидев, что Марья Семеновна Шандыбина, жена Прохора, мимо идет, он тут же ее приветствует: «Ой, Семеновна, что наделала, из худых лаптей галоши сделала!».

Дети любили вокруг него собираться. Вначале стеснялись, хихикали, а потом притопывать начинали. Дед Клим все делал от души: и лапти плел, и частушки пел. Он и сказки мастер был сказывать. Каждый день мог новую рассказать. Повеселив детвору, пускался в философские рассуждения. «Каждому человеку, и не только человеку, а каждому земному тварю своя судьба определена, и не дано никому ее обойти, – обводит взглядом благодарных слушателей, и, помолчав немного, полюбовавшись сплетенным лаптем, продолжает. – Люди тоже дюже бывают похожи, кто на зверушек, а кто на птиц, а кто и на насекомых разных. Вот на кого я похож?». Дети молчат, они понимают, что у деда Клима есть ответ на этот вопрос. «Правильно, на волка, – и кивает радостно головой. – А вот ты, Фролка, – поворачивается к Фролу Монахову, внимательно на него смотрит, – на кого похож?». Мальчик краснеет, начинает шумно посапывать: как бы не осмеял его дед Клим перед друзьями. «На молодого петушка», – выносит свой вердикт Клим Тихонович. Затем медленно поднимает глаза и следит взглядом за полетом ястреба. «Вот стервятник, так и смотрит, кого схватить, заклевать, ну точно, как барский управляющий Силантий. Правда, похож?» – он подмигивает своим слушателям и заразительно смеется вместе с ними.

Помещики Луговские внедряли капиталистическую систему хозяйствования: покупали сельскохозяйственные машины, имели собственный рабочий скот, инвентарь, а с рабочей силой проблем не было, нанимали задешево.

На поле господ заработала молотилка для обмолота хлеба. Была она громадных размеров, с избу деревенскую с трубой. Грохот стоял по всей округе. Облака пыли окутывали работающих людей, а сбоку машины стекала золотистая пшеница. Крестьяне скошенные и связанные вручную снопы подвозили на лошадях. Солнце пекло, пот застилал глаза, грохот утомлял, но работали быстро. Замолкал шум молотилки только в сумерки. Расходились по домам молча, от усталости с трудом передвигая ноги. В такие дни с наступлением темноты деревня вымирала. Ночи летние короткие, и все быстрее старались лечь спать. На рассвете опять вставать…

Следом за господами и крестьяне стали готовиться к уборке. Лукьян Емельянович и Клим Тихонович взяли в руки по колоску ржи, стали разминать, зернышки легко отделились от плевы. Сошлись во мнении: «Можно убирать». На следующий день женщины с серпами потянулись к своим полоскам. Серпом сжинали хлеб, связывали снопы, и тут же снопы устанавливали в суслоны. Пусть дозревает да просушивается. Уберут рожь, а потом за ячмень, овес примутся. Долго еще женской спине страдать. Много чего в жизни крестьян происходило, но не было только одного: скуки. Некогда было скучать.

Анисья положила серп у ног, с трудом разогнулась. С удовлетворением посмотрела на снопы, прислоненные друг к другу колосьями вверх. Чем не шалаш? Василиса с Полиной уже заползали на четвереньках под хлебный кров. Рожь уродилась знатная. Снопы в человеческий рост, любо-дорого поглядеть. За ржаными снопами пойдут ячменные и овсяные. Но тревога из сердца не уходит. Надо успеть все убрать до дождя. Вот тогда можно считать, что с хлебом семья будет.

А за матерями идут дети и каждый опавший колосок в корзинки убирают, ничего не должно пропасть. Пригодилась Василисе корзинка дедушки Прохора, старается девочка не отстать от детей постарше.

Чтобы каравай из этих зернышек испечь, нужно отвезти снопы хлеба на гумно, просушить, обмолотить цепами, отделить солому от зерна, зерно провеять на ветру. И только тогда прочищенное зерно отвезут в амбар. Одна часть хранится на семена будущего урожая, другую часть увезут на мельницу – размолоть и получить муку.

Тяжелая пора – уборка зерновых. За день Василий и Анисья так уставали, что не помнили, как до полатей доходили. Засыпали сразу, будто в пропасть проваливались. А назавтра опять со всей деревней в поле. И пахали, и косили, и убирали, и рожали в поле, и детей растили здесь же.

Это вечная крестьянская забота, как прокормить семью. Эта рана точила хозяина, главу семьи, всю жизнь, из года в год, днем и ночью, летом и особенно зимой. Хватит ли до следующего урожая, как не умереть с голоду, не пойти по миру? Ничего ценнее хлеба не было. И никогда не угасала надежда на лучшую жизнь, что завтра будет лучше, легче, сытнее.

Маленькой Василисой овладевал восторг, когда она проходила мимо льняной полосы. Непонятно девочке, как из крохотного темного семечка поднимаются всходы, которые напоминали ей маленькие пушистые елочки. Лен тепло любит. Вон как мама переживала, когда в мае ночные холода наступили, и серебристый иней на них лег. Но они выстояли и радовали глаз светло-зелеными стебельками. Но больше всего нравилось девочке цветение льна. Как будто синь небес опрокинулась на поле!.. Но нахлынувшие мысли стерли улыбку с ее лица. Вспомнила, как прошлым летом теребила с матерью лен, как по рукам тек темно-зеленый сок, а ладошки были все в занозах; как потом в бане отмывала руки, и боль еще несколько дней давала о себе знать.

А вот молотить ей очень понравилось. Ей дали колотушку, и она била по верхушкам снопов, и мать ее нахваливала. Обмолоченные снопы расстилали рядами тонким слоем. Получилась серая дорожка, длинная-предлинная. Василисе казалось, что если побежать по ней, то можно добежать до неба. Но нельзя, испортить можно, и тогда матушка не сошьет новый сарафан, а тятенька будет ходить в заплатанной рубашке.

Еще Анисья спину не разогнула от уборки зерновых, а уже на огороде поспели овощи: картофель, лук, чеснок, морковь, свекла, капуста, репа, брюква. Лук убрала быстро, а за ним очередь картофеля. Это второй хлеб. Картошку забуртовали на огороде. Выбрали самую хорошую, без повреждений, без гнили. Аккуратненько края подровняли, обложили соломой, прикопали слоем земли. Лопатами похлопали. Теперь картофель до весны сохранится, будет что посадить на новый урожай. По весне, когда хлеба оставалось мало, в него подмешивали картофель и мякину. Хотя такой хлеб получался жесткий и невкусный, это было лучше, чем голодать.

Дети успевали и родителям помочь, и в костре запечь картофель. Ели его неочищенным, прямо с черной корочкой, обжигая руки.

Теплая осень всегда в радость людям. Бабье лето – это подарок природы крестьянину. Если что не успел сделать трудяга-человек, вот тебе еще несколько солнечных дней. Пока не зарядили дожди, нужно завершить полевые работы, заготовить дров к зиме. Да и просто погреться на солнце, посидеть на завалинке. Анисья работала на огороде, когда услышала курлыканье журавлей. Разогнулась и взглядом стала искать косяк в небе. Василиса подошла к матери и тоже запрокинула голову. Василий вышел из сарая и стал смотреть на улетающих в теплые края журавлей. Какая притягательность в этом скрыта! Каждый год улетают журавли, они летят теми же путями, какими летали их предки, они издают одни и те же звуки, назвать их криком, наверное, неправильно. Скорее, это пение журавлей, но песня их грустная. А другой она и быть не может, ведь они улетают из родных мест. Птицы с грустью смотрят с высоты на землю. И люди смотрели на них в небе. До весны уносят они песни своих родных полей, лугов, лесов. На чужбине им не поется. Переждут холода – и быстрее домой. Весной они снова возвратятся и будут петь звонкие веселые песни. И расскажут жителям Луговской и многих других деревень о своих странствиях, о тех теплых краях, где они перезимовали, о своей тоске по родине, а главное – известят о том, что пришла весна. И когда высоко-высоко в поднебесье раздастся знакомый крик, вновь головы всех, кто его услышит, поднимутся вверх. И улыбки расползутся по лицам. И потеплеет у всех на душе. Как улетели треугольным клином, так и возвратятся. Вот так из поколения в поколение передают журавли память о дороге.

Но сейчас Василий, Анисья, Василиса возле своей избы, Прохор Шандыбин на другом конце деревни, а Марфа возле реки стояли, подняв головы, и смотрели до тех пор, пока журавли не скрылись из виду. Проводили стаи птиц в теплые края. Но что это за загадка такая, ну почему, почему так задевает души всех людей, от мала до велика, эти ежегодные прощания и встречи?..

А еще деревенская осень – это запах капустных листьев. Рубили хрустящие листья и квасили капусту. Не было семьи, кто бы этого не делал. Впереди зима. А она, как известно, все съест. Деревянные бочки еще летом приготовили: вымыли с крапивой и речным песком, кипятком ошпарили да просушили.

Приходит время, когда осень начинает брать верх над летом. Рябины еще стоят в зеленом наряде, но одна-две ветки покраснели, и это примета осени. Уже потерял свою яркость березовый лист, и березоньки призадумались: то ли побороться за наряд, то ли начать сбрасывать листья и приготовиться заранее к зимней спячке. А вот осина одна из первых сдается, листья уже побагровели. Да и потрепали изрядно ее ветра и дожди.

Василиса росла общительной, любила играть со сверстниками. Но и взрослых нравилось ей слушать. В мире взрослых больше интересного. Однако и в одиночестве любила помечтать. Маленький человек устроен так же, как и взрослый: наряду с тягой к общению он стремится к уединению. Выполнив домашнюю работу, Василиса бежала в какое-нибудь любимое ею местечко. У каждого ребенка оно свое, куда он прибегает, когда ему хорошо и когда плохо. У нее было несколько таких мест, что-то вроде потайных комнат, только без стен и крыши. Одно из них в углу сада, где росли мамины васильки. Передалась ей любовь к василькам. Она отнесла туда старый отцовский армяк, садилась на него и, прислонившись спиной к старой яблоне, мечтала.

А другое – недалеко от дома, в овраге, в глухом месте, где не проходили дорожки. Когда только Василиса родилась, Василий посадил там березку. Она хорошо прижилась. Ее так и называли: Василисина береза. Береза росла вместе с ней. И с годами рядом с ней раскинулись заросли ракиты, черемухи, ирги, кроны их сомкнулись, а внутри кустов образовалось пространство. В жаркий день туда любили залезать куры, прячась от полуденного зноя. Вот такое местечко и облюбовала себе Василиса. Разровняла землю, выдернула траву, из земли сделала полочки для посуды, развесила на кустах яркие тряпочки. В общем, как могла, украсила свое жилище. Наносила черепков от битой посуды. Тятя, по ее просьбе, сделал ей скамеечку, и «дом» преобразился, приобрел вполне жилой вид, не лишенный таинства. Подражая взрослым, принимала в доме гостью: подружку Полину. Угощала ее пирогами из глины, они вели беседы, ну точь-в-точь, как их мамы. И обязательно брала в свой дом любимую тряпичную куклу. Проголодавшись, кто-нибудь бежал в избу и возвращался с двумя ломтями хлеба. Девочки сидели на скамейке, грызли ржаные корочки, мечтательными взглядами обводя свое убежище.

Даже Фролка Монахов заглянул по-соседски в «дом» Василисы. Любопытно ему стало, почему девчонки так часто ныряют в заросли кустарников. У него и его друзей возле реки в зарослях ракитника и ежевики, обтянутых хмелем, тоже были потаенные места. Там можно было спрятаться от всех, притихнуть и помечтать. А еще, притаившись, можно через щели ветвей подглядеть за купающимися девчонками. А если убежище подходило к реке, то и посидеть, свесив ноги в теплую речную водицу.

На берегу Белой только дети, разомлевшие на солнышке, греются. Благодать! Река поблескивает. А в нее развесистая ива с поклоном наклонилась. Заглядывает в светлые воды реки. Любуется собой. И вправду красивая, есть на что посмотреть. Многочисленные тропинки вьются к ее берегам, разделенные зарослями кустарников. Босоногая Василиса с подружкой Полиной бегут по тропинке к речке. Светлые волосики заплетены в косички, в одной синяя ленточка, в другой – красная. Хотя не ленточки это вовсе, а полоски ткани. Но все равно красиво.

Мир ребенка отличается от мира взрослых. Это мир настоящего. Еще нет груза прожитых лет. Дети не тревожатся за будущее, ведь рядом с ними родители. Они с улыбкой встречают происходящие с ними события, а если и расстраиваются, то ненадолго. Ребенок более открыт, доверчив и поэтому более счастлив. Он умеет искренне радоваться пустякам.

Василиса все смотрит на дорогу, ожидает возвращения отца с ярмарки. Василий с отцом Полины, кумом Мироном, рано утром уехали в уездный город Белогорск. Поехали продавать рожь и льняное масло. Хороший урожай в этом году уродился. Можно деньгами разжиться да инвентарь прикупить. Василиса с Полиной уже и за деревню несколько раз сбегали, все смотрели, не едут ли их тятьки. А потом заигрались в своем «доме» в кустах и забыли про все. Услышали фырканье коня и помчались во весь дух к избе, только пятки сверкали.

А Василий уже покупки раскладывал и рассказывал. За пять пудов ржи приобрел кое-какой инвентарь, около шести аршин ситца и черные кожаные ботинки на высокой шнуровке – жене. У Анисьи даже дух захватило. Прижала ботинки к груди, глаза закрыла от радости, сразу из бабы в девку превратилась. Василий даже крякнул от удовольствия: не ожидал от жены такого бурного, искреннего проявления чувств. Василисе – ленты красные. И стал на стол высыпать сушки, выложил сахара большую головку.

Сам сапоги с ног снимает и посматривает на жену и дочь. А у самого в душе радость плескается. Ему сапоги от отца достались. Надевал их только по праздникам да в поездки. Еще послужат.

А Анисья все не может ботиночки из рук выпустить. Такие в грязь не наденешь, да и на каждый день жалко. А вот по праздникам или в церковь сходить… Это можно. Но в церковь не в них, конечно, пойти, а в лаптях, а перед церковью переобуться и перед алтарем в них постоять. Так надолго хватит. Еще и дочери достанутся. Анисье приятно, что у нее такие ботинки, как у Софьи Андреевны, ну, не совсем такие, но похожие. Да еще приятно, что муж купил, да как раз по ноге, с размером угадал. Это же надо, сам додумался купить, она бы никогда не попросила и сама не купила. Деньги и на хозяйство можно потратить.

В любой деревне всегда свой чудак найдется. Есть такая категория населения земного шара. Луговская не исключение. Мало того, что с такими людьми вечно что-то случается, так это становится достоянием всего околотка. Да они и сами любят подогреть интерес к себе. И неважно, сколько лет ему – коль это есть в человеке, то на всю жизнь. Народ над ними потешался, да и сами они давали для этого повод. И слыли чудаками и неудачниками.

Петуховых в деревне несколько семей было. Но примечательной была семья Петухова Кузьмы. Кузьма никого не боялся и никого не признавал. Это он так сам говорил. Но в действительности он многих боялся, только виду не показывал. Хорохорился, как говорили в деревне. Но кого он по-настоящему побаивался, так это свою жену Матрену. Когда Кузьма напивался (а это случалось не так уж и редко), она и поколотить его могла.

Работать он был небольшой охотник. Свое хозяйство в запустении держал. Матрена была и за мужика и за бабу, да еще и рожать успевала. А Кузьма охотнее в сторожа нанимался, чем с плугом и косой горбатиться. На этом поприще с ним всяческие забавные истории происходили, которые становились достоянием всей деревни.

Однажды ребята с гулянки шли и увидели, как сторож, охранявший сад господ Луговских, храпака такого давал, что не могли они не свернуть на этот зов. Кузьма возле шалаша на соломе расположился – ночи еще были теплыми – и вот рулады выводит. У сторожа был соломенный шалаш с таким маленьким лазом, что в него можно было влезть только на четвереньках и лучше пятиться, как рак, а то можно внутри и не развернуться. Поэтому в теплые ночи он предпочитал спать рядом с шалашом. Озорники нарвали яблок и обложили ими сторожа, а ногу привязали к столбу шалаша и начали яблоню трясти. Кузьма спросонья как рванул: и шалаш повалил, и сам распластался. Долго еще с поцарапанным лицом ходил…

Но и у него хватало соображения, чтобы всю деревню провести. Где-то в июле по деревне прошел слух, что в этом году возле Ярыгинских болот уродилась отменная малина. Бабы засобирались за полезной ягодой. Но на следующий день от дома к дому слух пошел, что Кузьма Петухов из лесу вернулся в разорванной одежде и с перекошенным от страха лицом. И всем охотно так рассказывал, что ходить к болотам в этом году не надо, потому что там завелся медведь, а может, и леший, он от пережитого ужаса не очень и разглядел. Еле ноги унес. Как чумовой, мол, улепетывал в сторону деревни, только пятки сверкали. Петр Петрович на своей новенькой бричке ни за что бы не догнал. А в доказательство показывал порванную одежду и царапины на лице. А сам свои плутовские глаза прячет.

Мужики заподозрили неладное и решили выведать, в чем дело, то есть «язык развязать». Сколько самогону на него извели, а все без толку. А Кузьма стал куда-то пропадать, ходил веселым и на народ свысока посматривал. Видно было, что распирает его от переизбытка чувств. Скоро секрет открылся. Поехал Матвей, сын Козодоева Клима, на базар в соседний уездный город Дубровицы и увидел Кузьму, продающего малину. Чудак, а скумекал, как конкурентов устранить! Долго бабы дарили ему косые взгляды. Только с тех пор ни с медведями, ни с нечистой силой в малиннике Ярыгинских болот никто не встречался.

Из Белогорска Василий приехал поздно. Анисья миску со щами поставила, ложки мужу и дочери подала: «Ешьте-ешьте, а то на голодный желудок цыгане приснятся». Василий шутку не поддержал, молча ужинал. Анисья видела, что глубокие складки пролегли на его лбу. Что-то его мучило. Но с вопросами не лезла. Сам расскажет.

– Слышь, мать, из уезда многие крестьяне уезжают за Урал. Большие наделы земли там дают безземельным, – старался говорить весело, а глаза прятал. Ничего не ответила Анисья, только руки, как две плети, повисли вдоль тела.

Во все времена в поисках лучшей доли снимались люди с обжитых мест, захватив в дорогу самое необходимое. Двигались туда, где, по их разумению, земли больше, а значит, жизнь сытнее. Мужик верил в существование земного рая и отправлялся на его поиски. Неистребимо желание человека дышать вольным воздухом и есть вдоволь. Часто тернистым оказывался этот путь. Но как-то приспосабливались. Не всегда им были там рады, но люди как-то договаривались с аборигенами и начинали осваивать землю, строить жилище. Проходили годы, и они становились частью местного населения, одни легко, а другие с трудом вливались в новую для них жизнь, трепетно оберегая свои обычаи, веру.

Ночь проворочалась Анисья. Василий спал в «полголовы», все взвешивал «за» и «против». Не по собственной воле пришла в голову мысль о переезде. Само государство притеснениями, поборами, бедностью подталкивало крестьянина к переселению. А на новых землях обещано много земли, а значит, жизнь сытая. А с другой стороны – хорошо там, где нас нет. Хоть и в нищете жили, но все-таки все свое, а уехать в далекие неизведанные края – это не к куму в соседнюю слободу съездить. А вдруг будет еще хуже? На что обреку жену и дочь? Василисе уже двенадцать годков минуло. Как слеп человек перед судьбой… На дороге судьбы тоже есть перекрестки. Не пропустить бы свой, а то свернешь не туда – и вся жизнь наперекосяк пойдет.

Завтракали молча. Глаз не поднимали. Но когда встретились глазами, ответ жена прочитала во взгляде мужа. И на душе стало легче.

– Пойду по хозяйству похлопочу.

На пороге обернулся. Обвел глазами свою избенку. Бросились в глаза занавески. Отбеленный холст так искусно вышит руками жены, что кто бы ни вошел в избу, останавливал взгляд на них. Да в избе, кроме сколоченных Василием стола, лавок и полатей, не было ничего примечательного, но все это было такое родное…

– Все-таки где родился, там и пригодился.

Анисья в знак согласия головой кивнула: где человек родился, там и помереть должен.

Задержал взгляд на иконе в красном углу и с улыбкой, на ходу накинув залатанный армячишко, шагнул в сени.

Никто в деревне не узнал об их переживаниях. Не любили они пустые разговоры вести. Василий скуп был на слова, да и Анисья не была болтливой. Не любила и о других сплетничать да худое говорить. Особенно не нравилось ей, когда преувеличивали, искажали и навешивали ярлыки тем, кто этого не заслуживал. Может быть, поэтому многие считали ее гордячкой, излишне строгой, чрезмерно справедливой. Но ценили за другие качества. Была она надежной, слов на ветер не бросала: если дала слово, то всегда сдержит. Поэтому и ее ровесники, и люди постарше всегда к ней относились с уважением. Знали: она не подведет.

Россия сотрясалась от русско-японской войны 1904–1905 годов, первой русской революции 1905-го, но эти события мало отразились на жизни одной из тысяч деревень России – деревни Луговской. Большая страна жила своей жизнью, деревня Луговская – своею, каждая отдельная семья – своею. В деревне больше обсуждаются свои, деревенские события. Все на виду. События обсуждаются разные: кто родился, кто крестился, кто женился, кто напился, кто помер. Трудно сохранить семейные тайны и происшествия. А они были трагические и забавные, печальные и радостные. И передавались они из уст в уста, из избы в избу. И истории эти в пути обрастали какими-то небылицами, перевирались.

В Луговской жизнь шла самая что ни на есть простая. Деревня вдалеке от городов, дорог. Редко какой чужак наведается. Кому-то может показаться, что такая жизнь однообразна и примитивна. А может быть, это и есть настоящая жизнь со множеством больших и маленьких событий, которые происходили в деревне так же, как в больших и малых городах страны, да и всего земного шара. Крестьянин, как и городской житель, радовался или огорчался происходящим событиям. Но крестьянин был ближе к природе, поэтому лучше ее понимал. Городской житель, попавший под весенний дождь, расстроится, а крестьянин порадуется: урожай будет хорошим. Колосились хлеба, зрели яблоки, дымили над избами трубы, дети с шумом сбегали к Белой. И все это дышало настоящей жизнью.

Вчера только было грязно, под ногами жижа хлюпала, дождь и снег боролись – кто кого, но вот она «пришла, повисла», и все преобразилось. Установилась чудесная погода с мелким морозцем. Падающий снег уже не таял. Как у хорошей хозяйки, все засверкало чистотой. Под ноги не надо глядеть, а можно природой полюбоваться. На крышах домов только вчера уродливо торчала солома, поднятая ветром, а сегодня крыши бело-серебристые.

В начале зимы сразу много снега навалило: для городского жителя морока, а крестьянин радуется: много снега – значит, хорошее одеяло для озимых, не померзнут. Городского человека скука посещает, а сельскому непонятно это чувство. У него и зимой дел полон воз.

Что за чудное видение – русская деревня зимой! Сколько написано, стихов сочинено, песен спето, сказок рассказано, где зимушка-зима главная героиня. А вот приходит она – и дух перехватывает. Дарит человеку состояние сказочности. Морозно. Деревья стоят в инее, не шелохнутся, боятся наряд свой сбросить. У елей и сосен на каждой пушистой лапе по белой подушке покоится. У берез ветки ажурные, глаз не отвести. Дубы-великаны потрескивают, поохивают. А если эту красоту подсветят лучи солнца и заискрится все вокруг, то двигаться не хочется. Остановись, мгновенье!.. Это сказано вот о таких явлениях. Дома надели белые шапочки. Но какие они разные! На доме господ Луговских аккуратная шапочка, как зонтик от солнца у Софьи Андреевны, – белая с ажуром. А вот у бабки Маланьи – набекрень, как и ее изба покосившаяся. Снег укутал деревню, а она и рада отдохнуть. Сразу как-то притихла. Ночью зимой даже собаки ленятся лаять. Но вот засветилось одно окошко, затем второе, третье… Проснулась деревня. Встали хозяева, и начинается бесконечная череда дел. Доброго вам дня!

А малышня с утра носами к окну прилипает и планы всякие выстраивает. У кого бы валенки утащить – у отца или матери, зипун чей-нибудь прихватить. Да и айда на горку. Да не забыть морковку и уголек из печки выгрести. Какая же зима без снежной бабы?

– На речку не ходите! – кричат им вслед родители. Они знают, что не зря беспокоятся. Опасное это время, морозов крепких не было. Поэтому ледок еще тоненький, к тому же снегом припорошенный. И не видно зловещих, опасных незамерзших участков. Полынья только и ждет, чтобы кто-нибудь ступил. Сразу затянет. Вода в реке не стоячая. Вот застынет речка, тогда и на льду покататься можно. А мужики наделают проруби, в них бабы полоскать белье будут, холсты отбеливать, на снегу расстилать.

Приближалось Рождество, Святки, Крещение, а значит, веселье. Парни и девки бедокурили: кому колом двери подопрут, у кого трубу зипуном заткнут. Молодежь колядовала, ходила по домам с поздравлениями, припевками, потехами. Праздник славили песнями. По улицам расхаживали ряженые: шубы наизнанку, лицо сажей вымазано. На санках катались. А по вечерам парни и девчата собирались на посиделки, пели песни, гадали и играли в святочные игры.

Малышня тоже не отставала. Ватаги сверстников ходили от дома к дому и пели незатейливые колядки с пожеланиями хозяевам крепкого здоровья, хорошего урожая. Хозяева их одаривали кто куском пирога, кто пряником, кто сахаром или конфетами.

Наступил 1914 год. Ничто не предвещало беды. Но она ворвалась в крестьянскую жизнь. В августе приехавший из уезда Луговской Петр Петрович рассказал, что началась война, в которой участвуют десятки стран. Германия объявила войну России, Великобритания – Германии, Австро-Венгрия – России, Франция – Австро-Венгрии, Япония – Германии, Россия – Турции… У мужиков от перечисления стран голова кругом пошла. Многие таких названий никогда не слышали и не подозревали об их существовании. Несколько континентов полыхали в пожаре войны. Это была первая в истории человечества война, охватившая весь земной шар. Россия объявила мобилизацию и начала стягивать войска к западным границам. Началась мобилизация мужчин всех сословий, это коснулось и мужиков Луговской. Призывали лиц мужского пола в возрасте от девятнадцати до тридцати восьми лет. Из деревни в шестьдесят дворов призвали двадцать шесть мужиков. Половина крестьянских хозяйств осталась без кормильцев. Призвали мужиков самого работоспособного возраста. Мужики ушли воевать, не понимая, зачем и для кого нужна эта война и зачем они должны это делать. Шла уборка урожая, и для крестьянина это было важнее всех войн. Они не могли и представить, как долго она будет длиться: 1554 дня, число мобилизованных превысит 70 миллионов человек и каждый десятый будет убит.

Не пощадили и семью Никитиных. Единственного кормильца забрали. В последние дни Василий старался как можно больше по хозяйству дел переделать.

– Сходил бы, Васенька, в церковь, покаялся бы, отец Святослав грехи бы отпустил. Ведь на войну идешь, – в очередной раз завела разговор жена.

– Нет, Анисьюшка, – в тон ей отвечал Василий, – не пойду и каяться не буду. Каяться надо только перед самим собой. Живу по совести и не нуждаюсь в покаянии.

Не стала Анисья перечить. Молча перекрестила, когда он спиной повернулся, чтобы шагнуть за родной порог.

По Луговской не проносились эскадроны с пташками наголо, до них не долетали выстрелы. Но когда в деревне почти половина хозяйств осталась без хозяина, то значит, осиротели эти избы. Да, Бог все дает на время – и даже жизнь. Но о плохом старались не думать, надеялись, каждая семья надеялась, что их муж или отец обязательно вернется. Мир сотрясался, а у жителей Луговской происходили свои события: у Столбовых Макара и Прасковьи родился сын Николай, Тихон Мартюшев и Степанида Монахова сыграли свадьбу, умерла Ульяна Портнова.

Тяжелое выдалось время. Туго приходилось и солдатке Анисье Никитиной без мужа. Чтобы засеять хотя бы часть надела, пошла батрачить за лошадь и инвентарь. Чтобы прокормиться, нанималась к зажиточным хозяевам. Помогали соседи да крестный Василисы, кузнец Наум Мартюшев. Да у них своих забот полон рот.

Нет, не так Анисья и Василий жизнь свою представляли. Мечтали вырастить дочь, отдать за хорошего человека, внуков нянчить, но вмешались злые силы, и все пошло наперекосяк. Как она будет без мужа, ведь в крестьянском хозяйстве мужик главная опора, на нем все держится. Как пахать, сажать, косить, молотить? Нет у них таких сил. Не пойдут ли они по миру? В голове Анисьи мысли бежали о ненадежности счастья. Блеснет, как молния, и нет его. Тяжело было на душе Анисьи, но главное сейчас – не отчаиваться, не показывать дочери, что мир для нее рухнул. Чтобы не чувствовала она себя сиротой при живой матери. Теперь лишь бы подольше на этом свете задержаться, чтобы дитя на ноги поставить. Хотя Василиса уже не дитя. Летом тринадцать лет исполнилось. Но чем дольше Василиса с матерью останется, тем легче будет. Чтобы не пришлось ей горе мыкать у чужих людей.

Жалела, что дочь неграмотная, если бы грамоту освоила, может быть, в жизни легче было бы. Но видела, что у неграмотной девочки, практически не покидавшей своей деревни, откуда-то взялись душевная гармония, доброта, сочувствие к людям, обостренное чувство справедливости и глубокое, въевшееся во все поры ее молодого организма, дружелюбие.

Приближалось Рождество. Но в этом году не было той праздничной атмосферы, которая царила при жизни отца. В этот день они дарили друг другу подарки, сделанные своими руками. Пекли пироги. Ходили в гости. Но и в других семьях поселилось уныние. Хотя вернулись после лечения в госпитале Игнат Никанорович Монахов и Федор Иванович Маркелов. Оба были ранены, но повезло: выжили.

И у Василисы зародилась надежда. В Рождество может произойти чудо. Она представляла – вот войдет отец и скажет, как ни в чем не бывало: «С Рождеством вас, жена и дочь». И неумело обнимет, смущаясь своей нежности. И потечет жизнь по-прежнему. Рождество прошло, но чуда не произошло.

Василий пропал в войну, как в воду канул. Анисья в уезд два раза съездила. «Нет сведений», – ответили. Был человек, и пропал. Ни слуху о нем, ни духу. Затерялся его след на чужбине. Не всем суждено было вернуться с этой войны. Погибли за Россию и царя-батюшку Козодоев Матвей, Никифоров Севастьян.

Отсутствие рук хозяина чувствовалось во всем. В нескольких местах стала протекать крыша. Во время дождей Анисья и Василиса подставляли корыто. Прогнили половицы в сенях. Не хватало дров. Теперь все это легло на женские плечи.

Уже очень хотелось тепла. Зима была суровая, серая, снежная и какая-то длинная-длинная. В такое время неспокойно на сердце у крестьянина.

Беспокоилась Анисья. Все чаще заглядывала в опустевшие закрома. Ржи оставалось не больше двух пудов. Дотянут или не дотянут? Осталось немного прошлогодней картошки засохшей и проросшей, но даже эти клубни радовали. Остатки ячменной муки мешали с картофелем и мякиной, пекли лепешки. Они с Василисой не бог весть какие едоки, но надо дотянуть до крапивы, щавеля, лебеды. Страшен голод, а он может наступить, когда все сусеки опустеют. Март не торопился вступить в свои права.

После холодных и голодных февраля и марта наконец наступила настоящая весна. Наступила сразу, без разминки. Снег сошел быстро, как будто и не мело всю зиму. Земля оживала. Солнце пригревало и хотелось снова и снова смотреть на него.

И в лесу потекли свои ручейки: березовый сок. Василиса и Полина пошли собирать его в рощу. Он хорошо силы восстанавливает. За день может наполниться целое ведро.

– Как ты думаешь, Василиса, деревцу больно? – Полина остановилась в раздумье. От напряжения даже вестники весны – веснушки потемнели.

– Тятя сказывал, что раны зарастают, – Василиса тяжело вздохнула при упоминании отца. – А еще он говорил, если береза дает много сока, лето будет дождливым.

– А почему у молодых березок кора темная, а у взрослых деревьев – светлая?

– У моей мамы с возрастом волосы становятся светлее. Наверное, и у берез так. Точно, как у этой березки, – Василиса погладила ствол березы.

Они шли по тропинке. Вдруг Полина резко остановилась и всплеснула руками:

– Василиса, подснежник!

Девочки наклонились и, как завороженные, смотрели на крупный бутон, похожий на висящую каплю молока.

– Что-то он напоминает, – медленно протянула Полина.

– Наверное, колокольчик, – ответила Василиса.

– И правда, – согласилась подруга.

Девочки осторожно обошли полянку, чтобы не наступить на цветки, и углубились в рощу. Каждую весну прибегали подружки сюда, и каждый раз испытывали восторг от увиденного.

– Василиса, смотри, какие разные цветки на одном стебельке!

– Так это медуница, – почти по слогам произнесла Полина. – Попробуй, какие они вкусные.

Девочки стали рвать цветы и жевать. Лепестки были сладкие, и подружки с удовольствием ими лакомились.

– Смотри, Василиса, на розовых и красных цветках пчелы больше кружат!

– Потому что они более сладкие, – со знанием дела произнесла подруга.

Вскоре появились кислые стебли щавеля. Молодой щавель девочки собирали на лугу, радуясь упругости и сочности листьев. Василиса нарвала целое лукошко. Если добавить немного картошечки, похлебка получится. Картошку экономить надо, ее совсем немного осталось. Увидела первоцвет. В деревне их называли золотыми ключиками, а кто просто калачами. Их желтые цветы-ключики среди зелени бросались в глаза. Они похожи на молодого барашка, такие же курчавые.

– А моя бабушка зовет их баранчиками, – жуя, произнесла Полина. Они срывали стебли растения и жевали его сочную мякоть.

Сладкими хрустящими трубками дягиля полакомились вдоволь. В это пору они сочные и мягкие. Девочки и домой нарвали, пусть и родители полакомятся. К сенокосу дягиль станет толстым и твердым. Но тогда он годится для другого. Мальчишки срезали нижнее колено, очищали, и дягиль превращался в «фыркалку». Ягоды из такой трубки бесшумно летели на десятки метров. Мальчишки залезали на деревья и обстреливали девчонок. Ох и визгу было.

Две подружки-хохотушки. У Василисы – пятнадцатая весна жизни, у Полины – тринадцатая. Возраст такой, что все вызывает смех. Вон идет дед Лукьян, что-то шепчет, а им смешно. Захар трубу чистил и так измазался сажей, только глаза белеют на черном лице, а девчонки смотрят и знай себе заливаются. И так они задорно это делали, что нельзя было не смеяться вместе с ними.

Все в жизни – из детства. Основа человека закладывается в нем. В детстве отпущено больше счастья. И совсем не потому, что его действительно больше, а потому, что в силу возраста в детстве все по-другому воспринимается. И оттого ребенок всегда счастливее взрослого. Но и ребенка задевают те или иные события, происходящие в стране, в семье.

Василиса прислушалась. О стенки ведра ударяют струи молока. Мать корову доила. Что-то говорит ей ласковым голосом. Кормилица! Сейчас мама подоит корову и сготовит кашу. Муки совсем немного осталось. Но еще летом Анисья собрала и насушила семян лебеды. Эти семена варили в молоке, и получалась каша. Когда Василиса была совсем маленькой, она называла кашу «ореховой» за привкус ореха. А сейчас они накрошат в миску хлеб и зальют молоком. Если молока нет, то можно и водой залить. Тюря получится. Есть-то хочется. Но хлеб с молоком все-таки вкуснее.

Страшило Анисью, что не сможет сена заготовить на зиму и придется корову продать. Прошедшим летом кум Наум помог. А дальше? У него своя семья и свое хозяйство.

Василиса взрослела. Это уже не девочка-подросток, а красивая, статная девушка. И характер со взрослением менялся. Ушли детская наивность и непосредственность. Стала сдержаннее. Человек радуется своей молодости. Потому сила особая бурлит, молодая. Как и другим девчатам и ребятам, ей хотелось петь, танцевать, а то и просто посидеть на скамейке со своими сверстниками, поговорить, пошутить.

У молодежи было любимое место. Недалеко от избы Никифоровых лежал штабель толстых бревен. Их Севастьян до войны еще привез, чтобы сыну Фролу избу построить. Но Севастьяна призвали на фронт, где он и погиб. Вот бревна-то и приглянулись жителям. Утром прибегала детвора и затевала какую-нибудь игру. Как только солнце начинало припекать, бежали на реку. Днем пожилой люд выходил косточки погреть. А после обеда и мужики присаживались – цигарку затянуть, посудачить, обсудить новости в мире, стране, деревне. Вечером молодежь заступает на вахту. После трудового дня собирались попеть, поиграть, да и позубоскалить охота. В общем, стали бревна пристанищем для всей деревни.

Девчата чинно сидят на бревнах в сарафанах и цветных кофтах, в шалях цветастых. Лузгают семечки. От них вкусно пахнет конфетами и семечками. Разговор на бревнах перескакивает с темы на тему, каждый норовит свое слово вставить. Через какое-то время приходят ребята. У холостяков голенища сапог завернуты, у тех, у кого невесты появились, – отвернуты. Молодежь с шутками, прибаутками балагурит. Один перед другим в острословии соревнуются. Слышатся взрывы хохота, поддразнивания, шутки.

Гармонист Матвей Сорокин занимает центральное место, а вокруг парни с девчатами рассаживаются. У него кудрявая голова. Так уж повелось – если гармонист, то обязательно кудрявый. Наверное, в этом есть своя загадка. На Матвее праздничный наряд: кумачовая вышитая рубаха с тканым поясом, картуз набекрень. От хромовых сапог, смазанных дегтем, дюже пахнет, но на это никто внимания не обращает. Кто-нибудь из девчат ему в картуз обязательно цветочек воткнет. Весельчак, не положено ему быть хмурой тучкой. Коль веселый инструмент в руки взял – будь добр, изволь соответствовать. Он проиграл несколько мелодий для разогрева.

Но вот Полина поворачивается к гармонисту: «Матвей, сыграй что-нибудь грустное, чтобы за душу брало». Матвей на минуту задумался, а пальцы медленно перебирают клавиши, и полилась мелодия «По диким степям Забайкалья…». Полина робко запела, за ней подхватили другие. И вот уже песня полилась по улице, сливаясь со звуками летнего вечера. Те, кто не пел, слушали, прильнув к плечу друг друга. Песня за душу брала. У каждого в такие минуты свои думы. Песня обладает магической силой. Она и утешит, и сердце облегчит.

Вначале песни были медленные, раздольные, затем все быстрее и веселее. Гармонь, она такая: может заставить и плакать, и смеяться.

– Ну, девоньки, – не выдерживает бойкая Глаша Калина, – давайте споем нашу любимую.

– Давайте, – поддержала ее Варя Мартюшева, – кто поет, того беда не берет. – И подождав, когда Глаша пропоет первую строчку: «Калинка, калинка, калинка моя…», Варя подхватывает: «В саду ягода-малинка, малинка моя».

Плясали русскую, барыню, кадриль. Частушки начинал чей-нибудь задорный голос и подхватывали другие. И тогда уж кто кого перепоет. Были и такие, которые решались на озорные частушки. Вообще-то пели каждый на свой лад.

Девчата и парни часто просили Василису спеть. У нее был красивый, чистый грудной голос. Пела она спокойно и проникновенно. В песнях ведь тоже жила мечта о более легкой жизни. И когда она пела, страдающая ее душа светлела. А закончив песню, видела вокруг грустные или, наоборот, радостные лица.

И всякий прохожий, видя, как веселится, поет и танцует молодежь, как рьяно играет гармонь, останавливался и слушал напевные и веселые песни, певучие переборы гармошки, с улыбкой смотрел на молодые счастливые лица, вспоминая свою молодость.

А кто-нибудь и песни с молодыми попоет, и в горелки поиграет. За водящим на расстоянии выстраивались пары и начинали петь: «Гори, гори ясно, чтобы не погасло. Взгляни на небо, там птицы летают». В это время водящий должен был взглянуть на небо, а последняя пара бежала вперед. Водящий должен был догнать и поймать одного из бегущих. После чего становился вместе с пойманным в первую пару, а оставшийся без пары занимал место водящего. Если водящему поймать никого не удавалось, он продолжал водить.

Игра проходила весело. Девичий визг нарушал сельскую тишину. Парни в кураже норовили облапить девчат, но чаще они не разрешали ребятам вольничать. И в ночи еще долго бисером рассыпался смех.

Но были и ворчуны. Вот Макар Столбов мимо не пройдет, чтобы не сделать замечание: «Ну чего глотки дерете!». Ну, идешь мимо – и иди себе. Это зависть в человеке играет: его время ушло, вот он и завидует. А чужому счастью не научился радоваться.

Но нередко посиделки кончались дракой. Девчата бросались разнимать ребят, ну а те в азарте (а может, и для приличия) вырывались из женских рук, хорохорились. Хотя, чего греха таить, многим хотелось остаться в этих нежных руках. Нередко после игрищ хозяина забора ожидал сюрприз: в заборе недоставало кольев. Не любили местные, когда приходили парни с других деревень да с их девчатами начинали заигрывать. Вот злость и закипала у Луговских. Тогда и доставалось кому-нибудь колом по голове.

А пока молодежь веселится, деревня живет по установленному веками режиму. Вот уже не нарушают тишину голоса бранившихся на скотину хозяек, стихли задвигаемые щеколды калиток. Кое-где еще испуганно загогочут гуси и захрюкает свинья. Но скоро только смех молодежи будет периодически разрывать ночную тишину. Но наступает время, когда и гуляки расходятся по избам, пора отходить ко сну.

Докатилось до деревеньки, что в далеком Петрограде совершена Февральская революция. Слух о том, что царь Николай Второй отрекся от престола, испугал, поверг всех в шок. Большинство просто не верили, что такое возможно. А у тех, кто поверил, возник насущный вопрос: а что с землей? А в тех семьях, в которых главные кормильцы воевали, возник и другой вопрос: вернутся ли мужики с войны? У Анисьи появилась надежда, что, наконец, закончится эта проклятая война, и Василий вернется домой. Сколько ею было пролито слез по ночам, сколько молитв прочитано…

Но Временное правительство не спешило ни с землей, ни с миром. Весна и лето прошли в повседневных хлопотах, только все из рук валилось. Никаких вестей от Василия по-прежнему не было.

Жизнь империи действительно менялась, вначале она изменилась в Петрограде, затем эти изменения докатились до городов и поселков. Но то, что делалось со страной, пока деревень особенно не касалось. Никакого облегчения революция не принесла. В деревнях жизнь текла по-старому. А по-старому – это как бы выжить, как бы дотянуть до весны. Это в городе чувствовалось приближение перемен, а деревня во все времена, пока город восставал, бурлил, пламенел, пахала, сеяла, убирала, сдавала, кормила. И так из года в год. И одна мольба небу: не высуши, не выгори, не залей, не проморозь! Как добывал крестьянин свой хлеб тяжким трудом, так и продолжал.

Грянул октябрь 1917 года с его Декретом о земле. Вокруг Наума Емельяновича собирались мужики, и он по слогам читал им газеты, привезенные уездным начальством: «Переход всех помещичьих и иных земель в распоряжение крестьянских комитетов уездных Советов… Право частной собственности на землю отменяется навсегда… Право пользования землею получают все граждане (без различия пола) Российского государства, желающие обрабатывать ее своим трудом, при помощи своей семьи или в товариществе…». Своим трудом, своей семьей – это понятно. Большинство так и обрабатывали. А вот товарищество – это что? Почесал кузнец Наум затылок, а ответа своим односельчанам не дал. Крепко задумались мужики.

Приехал из уезда Макар Столбов и таинственным голосом сообщил, что в стране Советов самого главного комиссара Лениным кличут, и что он землю крестьянам бесплатно велел отдавать и не надо ее у богатеев выкупать, но богатые сопротивляются и на бедноту войной идут.

Не успели залечить тяжелые раны, нанесенные Первой мировой войной, как началась Гражданская война. Кто только не пытался задушить молодое советское государство: Германия, Англия, Франция, Румыния. Американцы аж с другого континента примчались, как же без них.

Трудовой народ был охвачен ненавистью к интервентам и белогвардейцам. Крестьянин знал, за что шел воевать с оружием в руках, ведь впервые в истории Советская власть принесла ему не только политическую свободу, но и землю, избавив от помещичьего гнета.

Несколько человек из деревни добровольцами уехали воевать за новую жизнь, чтобы не было богатых и бедных, чтобы хлеб был настоящим, а не из мякины и лебеды. Страна разделилась на «белых» и «красных». Шла гражданская война. Самая жестокая война из всех войн. Что может быть страшнее того, когда брат идет на брата, сын на отца!

Как будто какая-то чудовищная сила двигалась по стране и слоями снимала мужиков. Уходили из жизни самые смелые, самые деятельные, самые работящие, самые образованные.

Но большинство было тех, кто хотел спокойной жизни. Этого хотели и большинство крестьян Луговской. В стране происходили величайшие перемены. Но трудно разобраться во всем крестьянину. Вот и сжимается сердце от страха – что будет дальше, как будет? И выплывает заветная мечта родителей: только бы детям жилось лучше, легче.

А хозяева прежней жизни Луговские вначале затаились. Какое-то время в них жила надежда, что беднота пошумит-пошумит, и жизнь войдет в привычную для них колею, в прежнее русло. Не верилось им в кончину сытой и веселой жизни. Но не полупилось. Уезжали они поспешно, и затерялись их следы во времени. Одни говорили, что за границу успели убежать, другие – что растерзаны были толпой. Посудачили, но никто ничего определенного не знал. Только дом напоминал о господах. Коль уехали они в неизвестном направлении, то и платить за аренду земли теперь стало некому. Значит, можно и их поля засевать.

На первых порах крестьяне не почувствовали каких-либо изменений. И только когда в соседнее Поречье приехали люди в блестящих кожанках, наискосок от плеча к поясу перетянутых ремнем, и стали стаскивать колокол с церкви, тут всем стало ясно, что жизнь потекла по другому руслу. С началом гражданской войны было введено чрезвычайное положение. У крестьян насильственно забирали хлеб. Притихли крестьяне. Что-то не похоже это на лучшую жизнь… Каждый в своих думах. Но наступила весна, которая не спрашивает, можно приходить или еще подождать. Пришла с капелью, с журчанием воды, с ветром, которым дышишь и надышаться не можешь.

Революции революциями, а хлеб сеять надо. Крестьяне распахнули свои сараюшки, где еще с зимы ждал своего часа отремонтированный инвентарь: плуги, бороны, сбруя. Осмотрели все хозяйским глазом, походили по полям и решили, что на пригорках можно пахать, а вот низины пусть пока еще подсохнут. И закипела работа, как испокон веков было заведено, как их отцы, деды, прадеды землю засевали. Правда, на радость крестьянину, землицы прибавилось. Разделили земли Луговских, вроде честно, по жребию. Но как не везло Ипполиту Хухрикову, так и сейчас не повезло. Досталась ему лощина. Все уже засеяли, а он все с тоской посматривал на свою делянку. Не просыхала она. Вот не везет мужику! Как привязалась невезуха в детстве (рос без отца и матери), так все никак не отвяжется.

Решил Ипполит, хотя по имени его никто, кроме жены и не называл – с детства Хухрик или Хухря, – так вот, решил он свое горе утопить в стакане самогона. На клич явился Филимон Сычев по прозвищу Сыч и Гаврила Чубко по прозвищу Гусь. И вправду оба были на пернатых похожи. Филимон угрюмый, мрачный, как нахохлившаяся птица. А у Гаврилы посередине темных волос торчал пятнистый хохолок, как у гуся.

Троица эта в деревне выделялась своим колоритом. Все одного возраста, любители выпить и держались обособленно. Крестьяне их недолюбливали за лень, которая родилась раньше них. А еще не любили за то, что им бы только пить, да гулять, да дела не знать.

Во время очередного «заливания глаз самогоном», так жена Ипполита Нинка называла сборище мужа с собутыльниками, Ипполит предложил своим приятелям пойти сжечь усадьбу «поработителей» Луговских. Сыч и Гусь поддержали Хухрика, и троица, прихватив банку керосина, нетвердой походкой двинулась к усадьбе. Нинка слышала разговор приятелей и, накинув шаль, огородами бросилась в сторону усадьбы, на бегу соображая, кого ей позвать на помощь. Вбежала в избу Никитиных и что было силы закричала:

– Ратуйте! Пожар, пожар!

– Где пожар? – к Нинке подбежала Василиса.

– Ипполит со своими собутыльниками взяли керосин и пошли поджигать усадьбу. Зови мать, – скомандовала Нинка.

– Ой! – ойкнула Василиса. – А ее нет. Побежали, по пути кого-нибудь позовем. Нельзя сжигать такие хоромы!

Они побежали к усадьбе, по пути собирая народ. Хухрик со своей компанией появился через несколько минут и, судя по выражению его лица, пытался понять, что здесь делают его односельчане, вернее односельчанки, потому что толпа в основном состояла из женщин.

– Вы что это надумали? – Василиса выступила вперед.

– «Петуха» поработителям пускать будем, – Хухрик приблизил к ней смуглое, искаженное злобой лицо, и она почувствовала запах самогона.

– Да, пораб… пораб… порабтителям, – Гусь безуспешно пытался выговорить непривычное для него слово, но в конце концов махнул рукой и встал за спину своего приятеля.

– Здесь школу можно открыть. Мы неграмотные, разве вам не хочется, чтобы наши дети грамоте обучались? – Василиса говорила тихо, но твердо. – Уничтожить легко, а вот сколько времени уйдет, чтобы построить!

Хухрик с удивлением посмотрел на Василису.

– Да у тебя и детей нет, пичужка, – ухмыльнулся он, скривив губы.

– Нет, так будут, – не сдавалась Василиса.

В толпе одобрительно загудели. Нинка, воспользовавшись замешательством мужа, вырвала из его рук банку с керосином. Сыч и Гусь стали пятиться: с бабами лучше не связываться, да и хмель прошел. Поджигателями уже не хотелось становиться.

– Правильно, бабоньки, – все повернулись на голос Левченковой Пелагеи, – добро Луговских надо описать, чтобы все чин по чину, чтобы не растащили утварь, постройки, скотину.

«Какие мужики разрушители, – думала Василиса, возвращаясь домой, – революцию затеяли, войны напридумывали. Все-таки женщины не такие жестокие, более миролюбивые».

Затихла гражданская война. И слава богу! Война братоубийственная. От необычности этого явления кто-то растерялся, кто-то очерствел. Очень уж неожиданный поворот истории. Но из истории этого не вычеркнешь, да и не надо этого делать. А вот выводы делать надо, чтобы не повторялись такие кровопролития. «Грех большой на народе лежит, – думала Анисья. – сумеют ли когда-нибудь его отмолить? Не по-людски это». Так воспринимало ее сознание происходящее. Вот время пройдет, и всем станет стыдно за пролитую кровь, за то, что брат поднял руку на брата, а сын на отца. Но раны долго будут зарубцовываться. Только память человеческая вряд ли когда-нибудь сотрется. А вот братья Маркеловы свои выводы сделали. Никанор был за «красных», а его брат Пантелеймон – за «белых». Когда отсидел Пантелеймон, принял его брат Никанор, поделился куском хлеба, и стали они вместе заниматься тем, чем занимался их отец, их прадеды: пахать и сеять. В такой неразберихе немудрено было и ошибиться. А в гражданской войне не может быть победителей. Но не все прощали, были и такие, кто затаил обиду на долгие годы.

Сколько горя пережито, сколько слез пролито, сколько вражды, разорений. Мужики стали возвращаться домой. В островерхих буденовках, потрепанных шинелях, рваных ботинках с грязными обмотками. Победители над немцами, «белыми», истосковавшиеся по родному дому, семьям, земле, крестьянскому труду. Они многое повидали. Но каждый думал: «А что впереди?». Люди знали, что в жизни перемены, а в какую сторону? Слухи ползли разные.

Все понимали, что старой жизни «при царе» наступил конец, что надо жить по-новому. А как по-новому? Вот если человек заблудился в лесу, он же не сидит, сложа руки, а ищет выход. Если тонет, он же не идет камнем вниз, а барахтается, пытается спастись. Вот и из этого лабиринта люди просто обязаны найти какой-то выход. Жизнь продолжается…

В доме Луговских открыли избу-читальню. В одной из комнат разместился сельсовет. На доме помещиков развевался кумачовый флаг. Создали коммунистическую ячейку, на первых порах был только один коммунист: председатель сельского совета Федор Севастьянович Никифоров. Пришедшие с фронта Игнат Монахов и Василий Архипов подали заявление с просьбой принять их в партию большевиков.

По примеру коммунистов и молодежь создала комсомольскую ячейку. Секретарем избрали Сергея Мамонова, парень он серьезный и грамоте обучен. Его заместителем – Варю Мартюшеву: характер у нее бойкий, напористый. Варя и Василиса первыми из девушек вступили в комсомол. Без спросу батьки вступил в комсомол Яков Маркелов. Хотел его Федор Иванович отходить вожжами, да не посмел. Он на голову выше отца.

Первые комсомольцы деревни были крещеные. Но они один за другим вступали в комсомол, и в них была несгибаемая вера в лучшую жизнь. И их неграмотные родители с сомнениями, переживаниями, но не мешали своим детям. Пусть хоть дети поживут сытой и более легкой жизнью.

Как на реке собирается пена на месте закрученных водоворотов, так и страну закружил водоворот событий. Все смешалось в эти несколько непростых лет: революция, войны, продразверстка, ликбез, партия, комсомол, коммуна, единоличники. И как тяжело крестьянину было во всем этом разобраться!

Из города приехал учитель Лаврентий Николаевич Дамасский. Молодой, но очень серьезный. Молодежь на учебу записывалась охотно, а вот взрослых пришлось убеждать. И он убеждал, что учиться в любом возрасте надо, что время такое настало, что за грамотными – будущее. Самую просторную комнату в доме выделили под класс. Мужики сами мебель сколотили: столы, скамейки. Набралось человек двадцать. Вначале стеснялись, старались не смотреть друг на друга. Но Лаврентий Николаевич своею тактичностью сумел создать доброжелательную атмосферу.

В классе стояла тишина. Внимательно слушали, что говорит учитель. Комната освещалась неярким светом керосиновой лампы. Учитель молодой Советской России учил крестьян по «Азбуке» графа Толстого, которую Лев Николаевич написал для обучения детей чтению, письму и арифметике. Вот такой парадокс… А сам учитель поселился в пристройке для прислуги дома Луговских.

Днем обучались дети, а вечером взрослые. Вместе с другими Василиса старательно выводила на листке бумаги буквы. Получались раскоряченные. Пальцы, такие ловкие, когда доила корову, почему-то не слушались. Ничего, дома еще поучится. Оказывается, писать не легче, чем корову доить. Но на следующий день с нетерпением ждала вечера, чтобы снова пойти на учебу. Накинув на плечи старую вязаную шаль матери, первая прибегала в школу. Вернувшись, водила пальцем по страницам азбуки и старательно произносила буквы, собирая слоги, как бусинки на ниточку. Второй рукой подпирала щеку. От усердия, как делали дети, высовывала кончик языка, выводила закорючки букв и очень радовалась, если буква не «падала». Анисья, которая рядом пряла пряжу, вслушивалась в шепот дочери: ра-ма, ма-ма… И ею это воспринималось, как чудо: из крохотных букв образуется слово.

Но учитель не только грамоте учил, а находил время для просвещения. Рассказывал о своей стране, ее истории, о земле, светилах. Василиса с удивлением узнала, что земля существует много миллионов лет, и что звезды тоже вроде земли. Звучало много новых слов, и не всегда по смыслу она угадывала их значение. В зимнее время по воскресеньям учитель проводил воскресные чтения. Читал стихи Демьяна Бедного, Владимира Маяковского, рассказывал о поэтах и писателях дворянского происхождения, которые являются гордостью русской литературы.

Вскоре комсомольцы организовали хор и драматический кружок. Вначале на концерты и спектакли народ шел из любопытства, а затем они стали пользоваться огромным успехом.

Первая мировая и Гражданская войны породили сопутствующие им бедствия: голод 1921–1922 годов. Страна была отброшена в непреодолимую бездну. Деревня совсем обеднела, скота поубавилось: кто-то продал, кто-то пустил на еду. Начиная с февраля, запасы кормов в большинстве хозяйств закончились. Скот кормили соломой, иные хозяева запаривали, а нерадивые и так давали. Когда солома в скирдах закончилась, стали снимать ее с крыш. Коровы не хотели вставать. Тогда мужики стали их подвязывать на холстах, потому что понимали: если животное останется лежать, оно погибнет.

Да и мужиков поубавилось. Кто на германской пропал, кто на гражданской погиб. Да, лихие годы пережила Россия…

В стране царила анархия. Лекторы и агитаторы зачастили в деревню. Чтобы хоть что-то узнать о происходящем в стране, крестьяне собирались в господском доме. А из этих лекций и докладов мужику не всегда было понятно: какая разница между большевиками и коммунистами, и есть от всего происходящего выгода крестьянину или нет. И каждый агитатор убеждал сдавать хлеб, призывал к сознательности.

Крестьяне были недовольны, что у них насильственно забирают хлеб, с недоверием смотрели на гостей из уезда. Каждый их приезд не приносил никакого облегчения, а только одно требование: сдать хлеб. Составили списки жителей деревни, какое у кого хозяйство и сколько положено сдать ржи и пшеницы. Самым бедным – по пять пудов, у кого крепкое хозяйство – восемь-девять пудов. Кто не сдавал добровольно, забирали силой.

Вскоре была объявлена новая экономическая политика (НЭП), при которой был введен более умеренный продналог. У семей, в которых были хозяин и взрослые сыновья, теперь имелась возможность обрабатывать больше земли. Часть своей продукции они могли продать на рынке. Но вскоре и нэп был ликвидирован.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.