1. Вечеринка

Вечеринка в честь выхода моей книги проходила именно так, как было задумано: много выпивки, красивых женщин, немного наркотиков, живая музыка, и уже кто-то успел подраться.

«Хотел бы я, чтобы так же весело прошли мои похороны».

На деле со мной этот вечер связывал только тот факт, что я за него платил. Банкетный зал был забит высокопоставленными гостями мне не по рангу. Приглашенные агентом режиссеры, продюсеры, сценаристы, пара политиков и их любовницы едва ли были теми, с кем я хотел разделить свой неожиданный успех.

Юрген выглядел расстроенным. И, кажется, это было связано с моим отношением к происходящему. Большую часть времени он таскал меня за рукав, как щенка на поводке, от одной группы незнакомых людей к другой. К тому же следил за тем, чтобы я не выпил лишнего.

– Наум, я потратил две недели чтобы подготовить этот сраный вечер. Когда мы с тобой это обсуждали, ты со мной согласился. Тебе нужно как можно дольше оставаться на виду: интервью, публичные встречи. Чем дольше и шумнее, тем лучше продаётся твоя книга. Если повезет, – он перешел на заговорщический шёпот и пальцем указал в сторону группы людей, которая о чем-то общалась у бара, – кто-то из них решит экранизировать твою книгу. Знаешь какие там бабки? Мне сейчас нужно отойти, побудь один. Главное, не забывай хоть изредка здороваться с людьми. Ой, и не надо корчить эту свою морду. Можешь позволить какую-нибудь пьяную выходку, будь собой, но не перебарщивай. Ты им нравишься.

Я ощущал себя зверушкой в контактном зоопарке. Пока Юрген был рядом, нас тискали по очереди, теперь я остался один. Но если Юрген говорит, что так надо, мне нечего возразить. Всегда есть кто-то умнее и опытнее, кто знает, как правильно.

Надо признаться, сам я свой роман роскошным не считаю, но его напечатали, люди покупают, кому-то даже нравится, а значит, это не мои проблемы. Я просто один из тех, которые предлагают что-то своё, не претендуя на уникальность. Мне плевать, где вы будете читать мою книгу: по пути на работу, во время секса, вместо секса или в туалете, можете даже подтираться листами. Это всё не имеет значения. Свою роль она исполнила. Её купили, а я с каждой покупки получил свой процент – не чудо ли? Теперь каждый может делать деньги из чего угодно. Только у меня не получалось, до недавних пор.

Юрген перед мероприятием предусмотрительно подготовил для меня небольшую памятку, в которой рядом с фотографией гостя были напечатаны его имя и род деятельности. Знакомиться с ней я, конечно, не стал. А потому выбрал людскую кучу, как мне показалось, пожирнее, где узнаваемых лиц было больше, и пошёл туда.

– Добрый вечер, – начал я как можно нейтральнее, обращаясь ко всем, но взгляд остановил на том, кого знал из телевизора лучше всех.

Режиссер Фёдор Братовский. Лысый пожилой мужчина. В его седой бороде, ещё оставались чёрные вкрапления, что говорило о незаконченной возрастной трансформации. Он снимал второсортные картины с огромными бюджетами по бездарным сценариям. А значит, обладал достаточным влиянием, чтобы был смысл попытаться предложить ему свою книгу как идею.

– А вот и виновник торжества! – добродушно развел руками режиссер. – Как раз обсуждал вашу книгу, – в голосе его была какая-то лёгкая песочная хрипотца, от чего он казался тёплым.

– О-о-о, это лестно, но, боюсь, я не могу себе позволить роскоши поверить в то, что у вас нашлось время хотя бы ознакомиться с аннотацией.

– Обижаете, молодой человек, я стараюсь следить за всем, что по какой-то причине популярно. Даже если популярность случайная и краткосрочная.

Я решил пропустить колкость мимо ушей. Во-первых, я был недостаточно пьян, во-вторых, чтобы не слушать потом нытьё Юргена о том, что я всё испортил.

– Каждый заслуживает шанс получить право заявить о себе, – я старался звучать как можно более миролюбиво, – сегодня это право в моих руках, как только придёт время, я с радостью передам его тому, кто этого заслуживает.

– И это произойдет довольно скоро.

Тот, кто вмешался в разговор, стоял немного позади Братовского. Всем телом он подавался вперед, обозначая вызов, но словно упирался в черту, которая проходила по касательной через спину режиссёра. На вид ему было лет двадцать, но он вполне мог оказаться и старше – отсутствие признаков растительности на лице часто путает меня в оценке возраста.

– Полагаю, Ваш сын? – я оставил его реплику без внимания.

– Прошу прощения, – Братовский не очень усердно изобразил сожаление, – манеры – не его конёк, думаю, Вам знаком такой типаж людей. Арсений, это Наум Белый, мы у него в гостях.

Мне действительно был знаком такой тип – сложно не узнать себя десять лет назад. Я знал, как уколоть больнее. Чертовски раздражает, когда люди не чувствуют в тебе угрозы, особенно когда ты так усердно её демонстрируешь.

Расплывшись в самой благонамеренной улыбке, я слегка наклонился, несмотря на то, что Арсений был выше меня, и протянул ладонь так, чтобы взять её можно было только положив свою снизу.

– Приятно познакомиться, Арсений.

Он несколько секунд смотрел на мою руку, затем неожиданно крепко пожал её, сделав малозаметное движение, которое заставило меня на полшага приблизиться. Это вынудило меня оказаться почти в центре небольшого круга, образованного людьми. Он громко произнес:

– Я считаю Вашу писанину бездарной.

Воздух сгустился. Кто-то смотрел на наши крепко сомкнутые ладони. Кто-то поочередно в наши лица. На его лице застыло выражение молодого поэта, жаждущего вызова на дуэль, на моём – механическая улыбка. Что оказалось полезно.

Я медленно положил свободную руку поверх нашего затянувшегося рукопожатия и произнес максимально непринужденно и вкрадчиво:

– Скажу по секрету, так считают практически все мои гости. Чего уж греха таить, я сам этому правилу не исключение, – сказав это, я приятельски подмигнул парнишке.

Первым громко рассмеялся его отец, за ним прыснули остальные. Лицо Арсения покраснело, он вырвал свою руку из моей, быстро развернулся и ушёл.

– Наум, не держите зла, Арсений талантливый парнишка, но пока недостаточно хорош, вот и старается обратить на себя внимание, всячески. Это что-то вроде зависти. Окончит институт – подумаем о том, где его публиковать, а пока нечего романтичной ерундой себе голову занимать.

– Могу только представлять, каково Вам, – позиция Братовского, мягко говоря, возмущала меня, но это была опасная тема. К счастью, мне не пришлось судорожно искать способа сменить её.

– Кстати, у меня для Вас есть подарок.

– Надо же, – моё удивление оказалось неподдельным.

– Да, Вы знаете, я, когда снял свой первый фильм, отец мне подарил бутылку виски. Это сейчас его можно в любом магазине купить, а тогда это была крайняя редкость, причём довольно опасная, – он сделал заметный ностальгический акцент на слове «крайняя», мелодично протянув его, – вот и решил, что это будет удачным способом поздравить с победой Вас.

– Благодарю, мне действительно приятно…

– Давайте начистоту, Наум, – сменив тон на почти дружеский перебил он меня.

– Вы тут всё замечательно устроили, и я благодарен за приглашение, но мы все прекрасно знаем, чего ради проводят такие встречи. Я рад, что Вы не стали мне с порога зад лизать, я это очень не уважаю. Вы мне даже где-то симпатичны, – как земляк, который выиграл в лотерею большую сумму денег – а потому, пожалуй, сэкономлю нам всем кучу времени. На экранизацию можете не рассчитывать. Продажи книги удивительны, как-то вы умудрились угодить в читателя, но в кино это не превратится, по крайней мере, под моим патронажем, – он протянул завёрнутую в упаковочную бумагу бутылку.

Я понял, что привычка быть унизительно откровенными, когда вокруг столько людей, была семейной. А может, он таким образом мстил за сына?

Я немного медлил с тем, чтобы забрать бутылку, пытаясь понять, не унизит ли меня это ещё больше в глазах окружающих. Рассудив, что ниже уже не упасть, а от лишней бутылки отказываться не в моих правилах, я взял виски. Глядя прямо в глаза режиссеру, сорвал верхнюю часть упаковочной бумаги, открыл бутылку и сделал прямо из горлышка пять или шесть длинных глотков. Виски оказался средним, скорее всего, дешёвым, глотку обожгло, а на языке чётко ощущался привкус самогона, вроде того, что настаивал мой дед в деревне на дубовой коре. Оторвав бутылку от губ, слегка осипшим голосом я произнес единственное, что было в голове:

– Да и, в общем-то, насрать.

Я шёл, отхлебывая из горла, вокруг толпились незнакомые, чужие, чуждые мне люди. Не то чтобы я действительно рассчитывал на успех от разговора. Скорее, не рассчитывал на такую откровенность. Наверно, что-то подобное ощущает хозяйка, пригласившая гостей к столу, которые стали критиковать холодец и пересоленное сало.

«Юрген, дружище, честно, я пытался делать всё правильно. Но они презирают меня, даже если улыбаются».

Вдруг я это резко почувствовал. Моё к ним презрение оказалось обоюдным. До этого мне казалось, что у меня выходит держаться в стороне. Я, как бы демонстрируя свою твёрдую позицию, оставался не вовлечённым, но было ощущение, что уж если мне захочется, я в любой момент окажусь с ними на одной ноге. Но стоило попробовать, и я тут же с размаху ударился о толстое стекло, которое отделяло их мир от моего. Он не принимает меня.

«Что я тут делаю, зачем ввязался? Зачем выбрался из своей темницы?»

По мере того как я отхлёбывал из бутылки, мысль теряла чёткость, а обида казалась всё более незаслуженной.

«Это Юрген во всём виноват и ему подобные. Никто из тех, кто сейчас оказался в этом зале, не хотел бы тут находиться. Меня подговорил устроить эту встречу мой агент, чтобы попробовать влезть без мыла в зад побогаче, Братовскому советовал посетить банкет его агент, потому что будет кто-то из депутатов, молодые актёры пришли по совету своих агентов, ведь будет Братовский – каждый пришёл по совету его агента или менеджера, чтобы улучшить или укрепить свой имидж. Вот кто правит миром по-настоящему. Блядское масонское ложе менеджеров и секретарей».

Бутылка почти полностью опустела, возмущение лезло через край. Я вскочил на ближайший рядом стол и что было силы крикнул:

– Вы все – лицемерные пидорасы!

Меня услышали только несколько ближайших к столу компаний, но не придали значения – наверняка они даже не узнали меня в лицо. Музыка заглушала звук моего голоса. Кто-то начал тянуть меня за рукав пиджака – это был Юрген.

– Отъебись, немчура! Ты сам сказал, что я имею права на пьяную выходку.

– Да, на какую-нибудь безобидную весёлую шалость, а не называть всех вокруг пидорасами. Тут помощник мэра, ты в своем уме? – шипел он мне на ухо.

– Скажи мне Юрген, ты дебил? Какая пьяная выходка может быть безобидной?

– Слезай со стола, скотина.

– Хер тебе! – я освободил руки поочередно из рукавов пиджака и оставил его в цепких лапах Юргена.

Перепрыгивая с одного стола на другой, дохлёбывая остатки из бутылки, опасно балансируя, я добрался до сцены и стал пытаться докричаться до музыкантов. Постепенно весь зал стал внимательно следить за моими перемещениями, а значит, был готов услышать всё, что я о нём думаю, осталось только усилить голос. В паузе между песнями я смог докричаться до солистки, и она нехотя вручила мне микрофон. Я откашлялся.

– Меня слышно?

Из разных краёв зала потянулись, словно разбитые осколки, нестройные звуки, которые означали положительный ответ на вопрос.

– Это хорошо. Ведь я должен сказать вам всем одну важную вещь. Возможно, кроме меня этого никто никогда не скажет. Вы готовы?

Вспомнив, как в студенческие годы я подрабатывал ведущим на мероприятиях, я выделил особой праздничной интонацией конец фразы, но желаемого эффекта это не возымело, вместо хорового «дааааааааа!», на которое я рассчитывал, прозвучало, чуть более стройное, чем в первый раз, но скорее недоуменное «дааа». Но и этого мне было достаточно. Я внимательно всматривался в звериные морды, которые выжидающе глядели снизу-вверх. Я представлял, как исказятся их гримасы, когда они услышат, что я собираюсь сказать.

– Так вот…

Я не успел даже начать говорить. Приёмом из регби Юрген с разбегу своим телом смахнул моё со стола, и мы вместе повалились под сцену.

– Ну и сука же ты, – сказал я, приподнимаясь на локтях, пытаясь наощупь оценить ущерб от падения, – фашист!

– Ты мне потом ещё спасибо за это скажешь. Russisches Schwein.

Я огляделся вокруг: стол, с которого меня сбили, оказался сломан пополам. При падении, похоже от удара, круглая столешница раскололась на два, почти что ровных, полукруга. Одна его часть всё ещё была прикреплена к ножке, вторая упала на пол, и облокотившись на сцену, напоминала теперь восходящее из паркета коричневое лакированное солнце. Я залип, представляя, как оно вот-вот вырастет из полов полностью и у нас снова окажется целая столешница. Сбоку, совсем рядом, но казалось, что очень далеко, зло кряхтел и отряхивался Юрген. Наверно, я бы мог так просидеть ещё долго, но от странных мыслей о деревянном солнце меня отвлёк знакомый женский голос, он единственный звучал как что-то реальное сейчас.

– Мда, мальчики, весело тут у вас. Не зря пришла.

Перед нами стояла Маргарита Резник – возможно самый честный человек в этом помещении. Подобные мероприятия – её работа. Она ненавидит мою книгу, возможно даже сильнее, чем я сам. И то, как она об этом писала, чертовски заводило меня.

Я постарался придать своему плачевному положению хоты бы долю непринужденности и, не вставая с пола, закинул ногу на ногу.

– Марго, ты ли это? – я знал, что её раздражало, когда к ней так обращаются, – а мы тут решили банкетный зал громить, не присоединишься?

– Если бы его спроектировал и построил ты, Наум, я бы с радостью этим занялась. А так, прости, радости мало.

– Так и знал, что ты меня хочешь.

– Твоя нелепая самоуверенность – единственное, что можно спутать с очарованием. Продолжай в том же духе.

– Ты слышал Юрген? Кажется, ты проспорил мне сто баксов.

– Нет, нет, нет и ещё раз нет! Не впутывай меня в это. Пойду узнаю, сколько мы должны за сломанный стол и битую посуду.

– Юра милый, ты тоже меня хочешь? Может втроём?

– Мудак ты, Наум.

Сквозь довольно плотное скопление гостей начали просачиваться работники ресторана в белых форменных костюмах, была какая-то угроза в их приближении. Но вместо того, чтобы наказать нас, они стали молча разбирать беспорядок, как стайка муравьев забытый кусок рафинада.

Юрген, прихрамывая, поплёлся куда-то в сторону, полагаю, там находилась администрация. Кто-то одобрительно похлопывал его по плечу, кто-то показывал пальцем и перешёптывался. Мне стало противно. Я повернулся к Резник.

– Не хочешь свалить отсюда?

– Можно, мне как раз с тобой поговорить надо.

– Подожди, только выпить возьму.

– Наум, только не думай споить меня, спать я с тобой не стану. Это по работе.

Я улыбнулся.

2. Резник

С Маргаритой мы были знакомы, скорее, заочно: она читала мою книгу, я читал разгромною статью, которую она написала в одном из этих «толстых журналов» с помпезным советским названием, претендующим на единолично истинное мнение – «ГлавЛит».

Но я не злился – работа критика, по большому счету, в этом и заключается. Хорошее выходит значительно реже, чем различный ширпотреб для чтения в транспорте. Делала Резник свою работу довольно качественно, постоянно иронизируя, изображая объективность, она вживалась в роль автора, то бишь меня, и разрушала целостность повествования как бы изнутри. Первая часть статьи красочно иллюстрировала причины, по которым я очень плохой автор, вторая была посвящена общим рассуждениям о роли подобных мне авторов в формировании облика современной литературы. Мне понравилось, как она сформулировала причину успеха в продажах моей работы. Точной формулировки уже не припомню, но общий смысл вот в чём: я написал настолько плохую книгу, что многим она показалось хорошей. Меня её оценка устраивала.

Несколько раз, уже после заочного знакомства, мы пересекались на каких-то литературных встречах и светских вечерах типа того, который я устраивал теперь сам. В основном мы обменивались колкостями и не более. Мне она нравилась.

Марго на удивление довольно слабо сопротивлялась алкоголю, и уже через несколько часов мы оказались у меня.

В темноте под ногами что-то хрустело, под спинами то и дело хлопало, затем громко треснуло и больно укололо ногу.

С рассветом стали различимы силуэты предметов. Звуки обрели свои источники. Разбитый бокал, пустая бутылка из-под вина, зачем-то оставленная мною на полу москитная сетка теперь была с дырой, в которую как раз помещалась моя нога, дверца шкафа висела на одной петле. Добавляла красок разбросанная повсюду одежда. Оставалось, разве что, разбрызгать крови, и готовы декорации для съёмок криминальной драмы.

Резник не обманула. Поспать практически не удалось, разве что часок по самое утро.

Пострадала не только комната – я аккуратно обводил пальцем участки её кожи, на которых остались небольшие синяки и следы от укусов. От очередного касания она проснулась.

– Как голова болит, ты мне что-то подсыпал? – она повернулась на другой бок и теперь лежала ко мне лицом. – Других причин, почему я могла оказаться тут, не нахожу, – она едва заметно улыбалась.

– Помнится, ты собиралась со мной серьёзно поговорить, по работе. Но, видимо, это оказался твой коварный план, чтобы затащить меня в постель. Я, конечно, знал, что критики – бесчестные люди, но чтобы настолько. Буду писать письмо твоему руководству с жалобой.

Она деланно раздосадовалась и ударила себя по бедру.

– Это же надо было так накосячить: проснулась в постели шута. Права была мама, не умею я выбирать мужчин, – она презрительно сузила глаза, – чтоб ты знал, я тут только потому, что ответственно отношусь к своей работе. Вчера, когда я попыталась заговорить, ты заткнул мне рот сначала вином, потом потешными историями, а потом, – она сделала паузу, – собой.

– То есть это всё исключительно по долгу службы?

– Местами было даже противно, если уж совсем начистоту.

– До этого момента я сомневался, может ли женщина быть мудаком.

Она улыбалась так широко, как это позволяло сделать стянутое ото сна лицо.

– Ты само очарование.

– Я знаю. Теперь ты готов выслушать?

– Валяй.

Резник, не вставая с кровати, начала шарить своей рукой в поисках сумки и заметила небольшой синяк у себя на плече.

– Ну ёб твою мать, Белый, как мне теперь на работу идти? А я думаю, что так болит, это на шее у меня то же самое?

На шее у неё успел посинеть след от укуса с чётким кровоточащим контуром зубов.

– Примерно то же самое, – постарался я смягчить реальность.

Она заметила мой взгляд и коснулась шеи.

– Сейчас отправлюсь в полицию, сниму побои, изверг, аккуратнее надо было.

Я пожал плечами.

– Скажешь на работе, что под машину попала.

Она смерила меня взглядом с насмешкой.

– Тут мотоциклетная коляска максимум, а если быть до конца откровенной – велосипедист.

Тем временем она нашарила в сумке сигареты и закурила прямо в постели. Мне это не понравилось, но я сам часто действовал по принципу «если не спросишь – никто не запретит», так что не стал ничего говорить.

– Так что там за дело такое важное, ради которого ты столько терпела?

– Редактор нашего отдела хочет интервью с тобой, – Резник выпустила тугую струю сигаретного дыма в мою сторону, и я поморщился, – ой, прости, я автоматически.

– Ты же литературный критик в «ГлавЛит», я ничего не путаю? Вы уже выпотрошили мою книгу, ты лично это сделала. Что вы ещё от меня хотите?

– Я тоже так сказала, но мой шеф – женщина специфичная, у неё всегда есть какой-то план, – на этих словах она сделала неопределенный жест у головы, который сообщал не об умственной отсталости, но о заметных закидонах, – и не всегда он понятен. Возможно, она считает, что из тебя можно выжать ещё интересного материала.

– Для этого обязательно нужно было посылать тебя?

– Вовсе не обязательно. Но подобные мероприятия – часть моей работы, а раз уж я всё равно буду, почему бы не доставить приглашение лично? – теперь её улыбка стала лукавой.

Только сейчас я понял, что никакой рабочей необходимости не было: Резник сама захотела сегодня тут оказаться. Сегодняшняя ночь была не моей победой, а её прихотью.

– Ну что ж, раз твой журнал хочет ещё моей кровушки, я готов дать интервью тебе прямо сейчас.

Я резким движением накинул себе на голову одеяло и в темноте стал подбираться к ногам Резник. Она вскрикнула и стала слабо отбиваться.

– Отстань, идиот! Интервью ты будешь давать моей начальнице.

– Ничего, меня на всех хватит, – заверил я.

Наконец моя голова оказалось у самого основания бёдер Марго, она их неплотно сжимала, принуждая побороться, но не слишком настойчиво. Она ослабила хватку и пустила меня.

Легко, самым кончиком языка я коснулся её влажных губ и почувствовал сладковатый вкус. Я осторожно провёл языком снизу-вверх, а затем ещё раз, но уже с нажимом. Следующее касание было ещё увереннее, теперь я касался её полной площадью языка, с каждым разом по миллиметру забираясь все глубже и глубже.

Когда мои губы прикоснулись к её, зазвонил телефон.

– Это шеф, пусти.

Я крепко схватил её за бедра и прижал ещё сильнее.

– Пусти, – слабо, на самом краю выдоха просила она, но я только усиливал нажим.

Я пил её горячий сок, стараясь не упустить ни капли. Резник сначала сдерживала крик, но через несколько минут она перестала. Теперь я слышал её в полный голос. Её стон начинался тихо, постепенно набирал громкость, словно её подбрасывало на американских горках, затем резко обрывался, и всё повторялось. Я так крепко держал её за бедра, что совсем перестал чувствовать пальцы.

Телефон продолжал звонить, но Резник больше не пыталась взять трубку. Она полностью подчинилась процессу. В такт языку она подавалась вперёд и назад, сама регулируя глубину и частоту движений. В какой-то момент она сильно ускорилась, задышав чаще, и вдруг её тело словно отпружинило от кровати. Она резко вытянулась, испустив нечто вроде птичьего крика, схватила меня за волосы, крепко прижала к себе и держала так. Я чувствовал, как она истекает. Это продлилось несколько секунд, и она обмякла.

Весь вспотевший, я выбрался из-под одеяла и ощупал голову.

– Кажется, ногтями ты разодрала мне затылок.

Марго вяло попыталась ударить меня, но я увернулся. Она шумно выдохнула.

– Надо же было так испоганить момент. Что ты за человек, Наум?

Телефон зазвонил вновь. Это была уже пятая или шестая попытка.

– Белый, подай сумку, она там у тебя под ногами, Лиза меня прибьет, – Резник всё ещё прибывала в сладкой расслабляющей неге, но телефон заставлял её вернуться к реальности.

Она поднялась, не одеваясь, вышла на кухню и прислонила телефон к уху – на том конце провода быстро заговорили, так что Резник не могла вставить и слова, правда, она и не очень-то пыталась.

Дверей между комнатами в моей квартире не было. Так что я мог наблюдать за тем, как Марго, слушая, чуть покачивается на месте, перенося вес тела с одной ноги на другую. Как от этого покачивания образуется и разглаживается складка между её ягодицей и бедром. Как обнимает её холодное восходящее солнце, от чего создается впечатление, что её обнаженное тело светится.

Резник была очень красивой женщиной. Женщиной в самом высоком, в моём понимании, смысле этого слова – с заглавной буквы. Её манера держаться, говорить, жестикулировать – всё выдавало в ней уверенность хищной птицы. Она точно знала куда ступает, такую женщину не увидишь споткнувшейся или обронившей что-то случайно. Не удивлюсь даже, если она точно понимала, какой именно в этот самый момент вижу её я.

Закончив говорить, она подошла к постели, пару мгновений что-то взвешивала в уме. Видимо наконец приняв решение, она наклонилась и сочно поцеловала меня.

– Алаверды в следующий раз, – пообещала она.

– Буду ждать.

– Ещё бы, – игриво ухмыльнулась она. И начала собираться.

Я не стал ей мешать, следующие десять минут я просто следил за тем, как она движется по комнате, аккуратно обступая осколки, приводит себя в порядок, глядя в зеркальное отражение покосившейся дверцы, делает последний глоток из опрокинутой бутылки вина.

Было не совсем понятно, зачем ей понадобилась эта ночь? Да и не очень-то и хотелось выяснять, если честно. Было у меня ощущение, что это один из тех вопросов, ответы на которые лучше не знать.

Мне определенно нравилась эта женщина. Когда она ушла, ещё некоторое время я ловил остаток её запаха в квартире, а затем уснул. Ничего существенного в этот день я больше не сделал.

Проспав до полудня, я поднялся, сходил за пивом, выпив пару бутылок, снова уснул, и на этот раз я проспал до следующего утра.

В подобном режиме прошли ещё сутки, я получил несколько сообщений от Резник, почти все они были развратного содержания, я лениво, но не без азарта отвечал на них.

С момента публикации книги я особо не был занят делами и не чувствовал в себе сил начинать. Но наступил четверг, а значит, нужно было вставать.

Юрген организовал моё участие на каком-то образовательном форуме для начинающих писателей, журналистов, сценаристов и прочей авторской нечисти. Наверное, стоило потратить время на подготовку, ведь мне предстояло выступать перед кучей народа, а говорить мне было решительно не о чем. Но всё, что я сделал перед выездом – выпил стакан холодного джин-тоника.

Вся моя жизнь – это спонтанность и случай. Я не видел повода что-то менять.

3. Дерьмовая лекция

Тем сложнее, что я довольно трезво, несмотря на своё обычное состояние, оцениваю собственные силы в качестве педагога. Лекция не имела шансов стать поучительной. Превратиться в цирковое представление? Возможно.

«Твою то мать, сколько народу!»

– Сколько здесь человек? – спросил я у администратора, что курировал мероприятие и был приставлен ко мне.

– В районе двухсот пятидесяти, у вас есть план выступления, краткие тезисы, нужно что-то вывести на проектор?

– У вас тут выпить есть? – пропустив вопрос мимо ушей, спросил я.

На бедже значилось, что администратора зовут Артур.

Он выглядел как типичный посетитель барбершопа: бритые виски и затылок, нарядно зализанный набок чуб и гладко стриженная борода. На мой вкус, слишком гладко. Я сразу представил, как по его неестественно ровному подбородку течёт медовый сироп, а полуобнаженный мальчик пальцем снимает тягучую жидкость с его пухлых губ и облизывает. В общем, Артур в моём воображении очень чётко ассоциировался с актёром гейпорно. Но даже если так, кто я такой, чтобы осуждать его?

Он понимающе кивнул, отстегнул от своего ремня бляху, которая оказалось небольшой фляжкой.

«Ну точно пидор», – подумал я, одновременно стыдя себя за эту мысль: всё же парень поделился выпивкой.

Я сделал большой глоток, ожидая почувствовать во рту что-нибудь типа вермута или ликера, но это оказалась обычная водка. От неожиданности я закашлялся.

– Может, хотите запить?

– Нет, спасибо, всё в норме, – сказал я, возвращая фляжку.

Артур ловко пристегнул бляху на место, было заметно, как ему нравился аксессуар.

В голову мне пришла идея.

– Слушай, а ты можешь вывести на экран бутылку водки, когда я скажу?

Парень немного помедлил, обдумывая вопрос.

– Думаю, что сможем, у вас на флешке?

– Нет, я с собой ничего не взял, думал, может, получится в интернете найти, любую.

Он что-то пробормотал себе под нос, сделал пометку в планшете, пообещал, что всё будет.

На сцене выступал один из популярных сценаристов – Л. Оказывается, я опоздал на полчаса, и организаторы решили пустить следующего спикера.

Администратор, видимо, распознав немой вопрос, сказал, что Л. закончит примерно через двадцать минут.

– Он должен был закрывать сегодняшний день форума, но из-за опоздания придётся делать это Вам. Зато можете не беспокоится, что не уложитесь в сорок минут – будете говорить, сколько захотите.

«Вот уж действительно здорово. Не понятно, где нарыть тем для разговора хотя бы на отведённое время, не говоря уже о дополнительном».

Я вежливо улыбнулся. Ничего кроме как ждать окончания выступления Л. не приходилось.

Очередь – самое поганое изобретение человечества. Ненавижу ждать, особенно когда волнуюсь. В течение следующего получаса я просто стоял за кулисами и потел, стараясь придумать, какой мудростью поделиться с людьми. Основная проблема была в том, что мудрости никакой у меня не было. Абсолютно естественно предположить, что получаса для получения этой мудрости и уж тем более для облечения её в слова мне не хватило. Довольно неожиданно я вспомнил слова из какого-то старого боевика, который смотрел ещё в детстве и медленно проговорил их про себя:

«Ты – стремительно падающая звезда. Твоего сияния никто не заметит. О том, что ты только что пронёсся по бескрайнему небосводу, скоро никто не вспомнит».

И это, как ни странно, помогло.

Вышел на сцену я на подкашивающихся ногах, но голос не дрожал, а дыхание было восстановлено. Поначалу очень помогал свет софитов, благодаря которым оказалось практически не видно зрителей. С другой стороны, они сильно нагревали сцену, от чего почти моментально я вспотел, пришлось попросить выключить их.

– Добрый день, мне сказали, что вы все – молодые авторы, так или иначе, меня правильно информировали?

Зал отвечал разноголосьем, по большей части утвердительно.

Было сложно собрать мысли в кучу, они проворно разбегались. В какой-то момент моё молчаливое стояние на сцене стало неловким, ещё через минуту нелепым, затем смешным. Как только зал начал хихикать, стало понятно: если не получится заговорить и сейчас, мероприятие можно считать оконченным. Не то чтобы я сильно переживал за организаторов, просто это означало, что моё падение с воображаемого олимпа состоится куда раньше, чем планировалось. А мне ещё хотелось хоть недолго насладиться каким-никаким успехом. Хотя в чём именно выражался этот самый успех кроме временной финансовой обеспеченности, я до сих пор не мог сформулировать, даже для себя.

– Как вам выступление господина Л.?

Зал отвечал, словно единый организм, обладающий разумом, аплодисментами, которые синхронно начавшись так же закончились.

– По мне, он – напыщенный индюк, чьи нынешние работы явно переоценены, но не уважать его вклад в развитие индустрии не могу даже я.

Снова последовали аплодисменты, к ним прибавился смех.

– Признаюсь честно, был немного удивлён, что меня пригласили делиться какими бы то ни было знаниями. Всё, чем я располагаю, и меня-то не сильно спасает. Разве что получится столкнуть вас с этой нелепой тропы, на которую вы забрались.

«Ну что ж, а всё не так плохо идёт: я говорю уже пару минут и даже ни разу не запнулся», – подбадривал я себя.

– А кто читал мою книгу?

Зал пришёл в движение. Оказалось более половины тех, кто читал. Отчего-то стало неловко, захотелось оправдываться, но я смог пересилить себя.

– Довольно неожиданно, – честно сообщил я, – а теперь – кому она понравилась?

Примерно половина поднявших руки опустили их.

– Что ж, ценю вашу честность, – я улыбнулся, – остальные не имеют представления, кто я такой?

Робкий гул дал понять, что это так.

– Ну что ж. Зовут меня Наум Белый, это настоящие имя и фамилия, многим кажется, что это псевдоним. И не так давно мне повезло выпустить на свет свою первую книгу, которая, по непонятным даже мне причинам, стала довольно популярной. Пожалуй, это всё, что стоит знать. И скажу прямо, мне абсолютно нечему вас научить.

Я сделал небольшую паузу, в основном потому, что я в самом прямом смысле не знал, что говорить дальше, но залу она, похоже, показалась намеренной, и зритель легко, но стройно похлопал моей откровенности.

Не то чтобы именно их одобрение помогло найти слова. Просто мне вдруг стало понятно – сидящим напротив абсолютно насрать, что именно я буду говорить. Достаточно не сбиваться, делать вид, что так задумано, и зритель примет на веру любые нелепости, будет искать и найдет смысл и хоть как-то да интерпретирует сказанное. Такую вот неожиданную фору получает человек, в одиночку выступающий перед толпой. Нынешнее положение напомнило мне выходки современных акционистов – любая прилюдная проделка оказывается осмысленной. Человеческий мозг так нетерпим к беспричинности и пустоте.

«Первобытный человек вложил молнию в руки богу, чтобы с ума не сойти, а сегодняшний находит объяснение любым публичным чудачествам».

Начал я аккуратно, но довольно быстро вошёл во вкус, не беспокоясь особо о смысле сказанного.

– Дело вот в чём: мудрость, ради которой вы здесь, на самом деле доступна каждый день. Существует несметное количество литературы, которая даст вам значительно больше, чем клоуны на этой сцене. Но есть у этого источника знаний один жирный минус. Нужно читать.

Несколько человек негромко рассмеялись.

– Да, именно так, она требует времени, усидчивости, внимания, и это бесконечно скучно. Вы пришли сюда за прессованными сведениями, за готовыми ответами – как быстро и не прикладывая усилий стать такими же, как те, кто эти сведения выдаёт. Сценарий любого фильма и сериала – это конструктор, литература – форма, форма имеет структуру. Рисуй графики, заполняй таблицы. Наверняка примерно об этом с вами и говорили предыдущие лекторы. Вам вручили мёртвый скелет, и как бы кропотливо вы ни следовали инструкциям, наряжая его в сосуды, мышцы, кожу, максимум, что вы получите – плохо пахнущее чучело. Потрудитесь узнать, откуда информация взялась! – я сделался серьёзным, почти разозлился от своих же слов, – они сели и прочитали, увиденное тщательно анализировали. Многие потратили долгие годы на обучение, не говоря уже о деньгах. Зачем? Кругозор, друзья мои! Разобрать чужое не сложно. Но чтобы создать нечто своё, живое и настоящее, необходимо это выносить, родить и воспитать, а не лепить на труп гирлянды. Для этого нужно учиться смотреть на мир вокруг и не только своими глазами. Думать чужие мысли. Чувствовать чужую горечь. Учиться учиться.

Я сделал небольшую паузу, чтобы перевести дыхание.

– Так что, если вам нужны настоящие знания, слушайте голоса первоисточников, тех, чьи имена проводили в вечность их произведения, а не блёклые их отголоски в нашем лице.

Зазвучали аплодисменты. Смущение прошло как ток под кожей.

– Успокойтесь, – я подождал, пока зал утихнет и продолжил, – всё, что я сказал, не принадлежит мне. Мысли формируются путём перемалывания чужих идей и создания своего отношения к ним. Всё сказанное мной или вами, уже когда-то было сказано и сформулировано кем-то до нас. Практически у каждой мысли есть первоисточник. И только в самых редких случаях человек способен на самостоятельный мыслительный процесс. Гумилёв называл людей, способных к этому, пассионариями, в фантастике их именуют Индиго, кто-то зовёт гениями, я не решаюсь назвать их как-то по-своему, опасаясь выбрать недостаточно ёмкую формулировку, выберите сами, что ближе вам.

Более двух сотен пар глаз внимательно следили за каждым моим движением. Мне казалось, что они просто слушают мой голос и реагируют на интонации, но совсем не понимают, о чём я твержу. Я решил отпустить.

– Но если вам всё ещё охота слушать кого-то более живого, задавайте вопросы, буду пытаться на них отвечать. Я совсем не готовился, думаю, так нам всем будет проще.

По амфитеатру снежной лавиной сошло напряжение, я буквально ощущал, как люди выходят из лёгкого оцепенения. Ему на смену пришёл живой интерес – народ, не сказать, что наперебой, но всё же довольно активно стал просить возможности задать вопрос.

Чувство неловкости не покидало меня, словно я обманываю этих людей, а они и рады. Но микрофон пошёл по залу, и довольно скоро прозвучал первый вопрос.

Его задавал высокий худощавый парень в очках, для образа самого неуспешного парня в школе не доставало только брекетов.

– Здравствуйте, Наум, меня зовут Евгений, хотелось бы узнать, как вы стали писателем? Каким был ваш путь? Заранее спасибо.

– Хорошо, что этот вопрос прозвучал в самом начале и, надеюсь, мы в дальнейшем избежим подобных ему типа «а что нужно сделать, чтобы стать писателем?», «что именно нужно написать?», «кому отсосать?». Может, у кого-то есть волшебная пилюля, которая поможет вам складывать слова в текст, который купят, но у меня её нет точно. Иначе я бы давно сам ей воспользовался. В том-то и дело – я не стал писателем. Об этом я и пытался сказать. Как по мне, никто не имеет право при жизни называть себя ПИСАТЕЛЬ. Я не настолько заносчив, чтобы позволить себе подобное. Писатель – человек, чьи работы после смерти не стыдно назвать литературой. Это не я, я слишком жив и слишком молод для этого. Максимум трудовик в школе, создающий поделки из дерева. Да, какая-то из моих табуреток получилась чуть более популярной нежели другие, но поверьте, я приложил для этого минимум усилий. И таких трудовиков на планете… Да чего далеко ходить – добрые три четверти из вас так и останутся подмастерьями, лучше сразу принять эту мысль. Вообще считаю, прежде чем начать любое дело, необходимо избавится от всех амбиций и романтических ожиданий, связанных с этим видом деятельности. Но если, задавая вопрос, вы, Евгений имели в виду, как мне удалось пропихнуть свою книгу на полки, ответ такой: я оказался в безвыходной ситуации, и ничего умнее в голову, кроме как писать до тех пор, пока не напишется, мне не пришло. Давайте дальше.

– Добрый день, расскажите как можно подробнее, если не затруднит, какие вещи помогают писать?

Два одинаковых вопроса подряд убедили меня окончательно: смысла в моей пламенной вступительной речи не было. Желание узнать особый секрет побеждает разум. Я на полном серьёзе подумал, что если бы вдруг мне сейчас взбрело в голову продиктовать какой-нибудь диковатый рецепт отвара, ежедневный приём которого в течение месяца превратит их в классных специалистов, нашёлся бы десяток записавших его под диктовку.

Соблазн был велик, но я удержался.

– Вот сейчас и пригодится единственная моя заготовка на сегодняшнюю лекцию, включите проектор.

Через секунду на стене за мной появилось огромное изображение бутылки водки «Столичная». Мысленно я поблагодарил администратора Артура за сдержанное обещание.

По залу прокатился смешок.

– Шутки шутками, но нужно было внимательнее слушать прошлый ответ. Я прекрасно понимаю, почему звучат подобные вопросы, но, повторюсь, нет универсального способа кроме банального «больше читайте, больше пишите». В основном я просто напиваюсь, а утром с тяжелой головой сажусь за свой верстак строгать очередную поделку. Отчего-то именно когда плохо голова работает яснее всего. Бывает, просыпаюсь среди ночи от навязчивой идеи. Идеи витают повсюду, главное не пренебрегать озарением. То, что я чётко уяснил: сядь и запиши мысль, фразу, образ – не важно, иначе покинет и больше не вернётся, а это самое мучительное. Утраченная мысль имеет свойство превращаться в гениальную, начинаешь жрать себя за утрату – а вдруг это было именно оно, то, для чего ты создан? Поганое чувство.

Микрофон дошёл до девушки. На вид ей было лет двадцать. Когда она поднялась, короткий сарафан обнажил стройные ноги, волосы небрежно прикрывали часть лица, пухлые губы почти касались микрофона.

«Хотел бы я быть профессором, который принимает у этой милой девушки экзамены».

Она некоторое время мялась, а потом заговорила, аккуратно подбирая слова. Голос её слегка дрожал.

– В вашем романе, довольно много сцен, в которых главный герой предстает как, – она остановилась, подбирая слова, – дамский угодник, хотелось бы узнать, по какой причине вы так много внимания уделили именно постельным сценам?

Не ожидая подобной откровенности, я был порядком ошарашен. Конечно, я был уверен, что подобный вопрос прозвучит, но то, какую форму он принял и с чьих губ сошёл, оказалось довольно удивительным.

«Дамский угодник», – ухмыльнулся я про себя.

– Девушка, поберегите хотя бы тех, кто сидит рядом с Вами, садитесь скорее. Ваши бёдра из-под сарафана, они… Садитесь.

Девушка покраснела, но садиться не стала. Это однозначно вызов.

– Я был уверен, что меня спросят о чём-то подобном, рад, что это оказались именно Вы. Всё довольно просто: на самом деле, я очень люблю женщин. Уверен, мужская половина сейчас ухмыляется, чувствуя солидарность, но не торопитесь. Помимо своей любви я ставлю женщину во главе этого мира.

Зал, только что казавшийся единым организмом, начал делиться на два существа. Но критическая масса для разрыва ещё не была набрана.

– Да, я хочу сказать именно то, что вам кажется. Все, кто не согласен, могут поцеловать меня в задницу. Я считаю, что женщины – это самое прекрасное, что создала природа. Они красивы, умны, отлично пахнут, в конце концов. Только женщина способна на чистую любовь. Посмотрите на себя в зеркало. Словосочетание «чистая любовь» не подразумевает наличия в ней ваших сальных пальцев и мыслей. Женщины, если хотите откровенно, делают особое одолжения, соглашаясь просто стоять радом с нами.

Критическая масса была набрана, гидра отрастила вторую голову.

– Посмотрите на неё, – девушка в сарафане все еще стояла, будто ждала, пока я обращусь к ней, – она дарит вам возможность пачкать своими взглядами её безупречную кожу на бедрах, которые чуть выглядывают из-под её одежды. Признайтесь, вам же мало, вы уже испачкали её своими домыслами, залезли под сарафан, жадно рыщите своим воображением в её нижнем белье. Ищете, чем поживиться? Смотрите! Продолжайте смотреть. Я сейчас покажу вам, кто мы, мужчины, есть на самом деле. Милая, – я обратился к стоящей, – подними, пожалуйста, руку вверх, любую. А вы продолжайте смотреть, не стесняйтесь представлять, что хотели бы сделать с ней, не ограничивайте свою фантазию, – я непроизвольно повышал голос, – а теперь представьте, что как только она опустит руку, у вас будет возможность прикоснуться к ней. Представляйте, смелее! Как только рука примет прежнее положение, кто-то из вас сможет безнаказанно подойти к ней, взять её ладонь, провести по гладкой коже, коснуться волос, полной грудью вдохнуть её запах, почувствует на языке её вкус, – тут я сошёл практически на шёпот и, насколько это было возможно, замедлил темп речи. – Но сделать это сможет только один из вас. Кто это будет? Тот, кто окажется ближе, проворнее, сильнее? Как вы решите? Ведь если чуть задумаешься, помедлишь – упустишь уникальный шанс прикоснуться к этой хрустальной красоте.

Я замолчал, в зале стояла гробовая тишина, вся мужская половина напряжённо смотрела на девушку.

– Всё, – крикнул я, прорвав общее тягостное молчание, – закончили эксперимент. Сейчас объясню, к чему это было, – и тихо добавил, – присаживайся, пожалуйста, можешь опустить руку, не бойся, всё будет хорошо.

На этот раз девушка послушала и села, ещё несколько секунд она держала руку поднятой, оглянулась, подобралась, поёрзав на стуле, и только потом опустила.

Я продолжил.

– Почувствовали? Вспомните, куда вы смотрели последнюю минуту. Вы смотрели не на неё. Ваши взгляды были прикованы к поднятой вверх ладони, вы ждали разрешения, отмашки. Как зверьё. И на мгновение многие из вас забыли о том, что ситуация нереальна, на маленькое такое мгновение забыли, что это моя выдумка. А на что вы были готовы в тот момент? Может, не в реальности, но умозрительно, можете себе представить? Мы в любой момент готовы вернуться в звериное состояние, вернуться в подчинение матушки природы, мы – животные куда больше, чем женщины. И женщина абсолютно искренне мирится с тем, что на планете, бок о бок с ней, живёт кто-то вроде нас с вами, удивительно! – в горле пересохло, и я сделал глоток из предусмотрительно оставленной организаторами бутылки. – Так вот, постельные сцены в моей книге – это собирательный образ лучшего, что происходило со мной в жизни. Дань уважения, если хотите. Это желание в каждом описанном движении задокументировать и увековечить, насколько это в моих силах, каждую, кто был со мной, – мой голос совсем стих, взгляд остановился на одной из складок кулисы, и я продолжал говорить уже не в зал, а куда-то под ноги с длинными паузами. – Потому что другого способа не знаю… Надо признать, я не до конца осознавал это, когда писал, понял только сейчас.

Секунда, две, три. Зал взорвался. Были аплодисменты, свист, кто-то что-то кричал. А я не мог сфокусировать свой взгляд обратно, на аудитории.

Остаток времени прошёл для меня в лёгкой задымленности. Следовали различные технические вопросы, ответы на которые я вяло придумывал на ходу, в конечном счете, это всё было не важно: организаторы, приглашая меня, в первую очередь рассчитывали на шоу, думаю, они остались довольны. Всего лекция длилась около полутора часов. Покинул мероприятие я напрочь вымотанным с единственным желанием – как можно быстрее добраться до дома и выпить. Но как только я вышел на улицу, у двери технического входа, через который я попытался незаметно уйти от назойливых организаторов, меня поджидала та самая девушка в коротком сарафане. Я был не в состоянии что-то сказать и отупело смотрел на неё. Порыв ветра колыхнул прядь волос, прикрывавшую часть лица, и оказалось, что глаза её были разного цвета – карий и голубой.

Она подошла ко мне и положила лёгкую, как перо, ладонь на плечо.

– Вы первый, – тихо, почти прошептала она.

4. Девушка в сарафане

И раньше в моей квартире оказывались девушки, чьего имени я не знал или не помнил по пьяни и рассеянности. Но сегодня было как-то иначе.

Она сидела на краю дивана, хрупкая, если не сказать ветхая. Бледная кожа её была тонка, как льняной батист, солнце через окно падало на едва прикрытые бедра и слепило. Она постоянно одергивала сарафан, когда тот от неаккуратного движения задирался чуть сильнее приличного. Уж слишком короток он был.

Я внимательно рассматривал её. Она слегка нервничала, точнее, делала вид. Ужимки, ёрзанье, но взгляд при этом прямой и уверенный. Я совсем не знал, что сказать, вместо этого то садился напротив, то вставал, потом снова садился где-то позади. Но вид со спины волновал меня никак не меньше, и я вновь поднимался. Наконец она заговорила.

– Ваш герой в книге кажется более уверенным, чем вы сейчас, – в интонации, с которой она это произнесла, я не нашёл укора, было похоже на искренний интерес.

«Вот уж точно».

– Ну так в книге обычно сам герой и был инициатором знакомства. А если и не сам, то всегда точно ожидал или надеялся, что это произойдёт. А я даже имени твоего не знаю.

– Отчего же не спросите?

«Действительно, отчего же?»

– И как тебя…

– Лилит, – просто ответила она, не дожидаясь пока я договорю.

Я усмехнулся про себя.

«Я на добрый десяток лет старше, и прекрасно отдаю отчёт, к чему всё идёт. Но меня что-то останавливает, какой-то барьер. Неужели меня смущает, что игру затеял не я?»

– Наверно я смущаю вас, – она будто прочла мысли, – простите, мне надо уйти. – Она поднялась с дивана, опустив свои лукавые глаза в пол.

Я выставил вперёд растопыренную пятерню, рассчитывая прибавить какие-то слова к жесту, но не придумал подходящих. Каждая фраза, пришедшая в голову, поочерёдно превращала меня либо в озабоченного старикашку, либо в засидевшегося девственника, сублимирующего в своей писанине нереализованные сексуальные амбиции.

Надо было срочно что-то предпринять, чтобы выбраться из этого идиотского положения. Но я и так слишком промедлил с переходом к действию, успев создать эту нелепую ситуацию, каждый следующий жест казался тупее бездействия. Такой вот замкнутый круг.

Я ощутил бессилие.

Ударило током куда-то под кадык и встало комом.

Мысли, словно истребители, сбивали одна другую. Чтобы остановить их бессмысленную гибель, я сильно зажмурился и потёр руками закрытые веки. В темноте вспыхнули яркие звезды, которые ещё некоторое время горели, закрывая часть обзора уже после того, как я открыл глаза. Но когда последняя из них погасла, передо мной всё так же стояла Лилит, но смотрела теперь прямо в меня.

Я никогда раньше не видел такого удивительного лица. Голубоватое озерцо и белоснежный берег в одном глазу был отделен от такого же берега и груды скал в другом аккуратной ложбинкой носа. Идеальная симметрия лица нарушена цветом.

Зрелище поразительное настолько, что я хоть и сразу заметил, но осознал спустя несколько десятков секунд.

Девушка была обнаженной. Сарафан, что так плохо прикрывал часть её фигуры, лежал мёртвым рельефом под ногами. Она скинула его, предлагая мне себя. Белья на ней не было.

Ком под кадыком растворился.

Я будто оказался у прозрачной тихой воды, где нет ни ветра, ни птиц. Где ничто не нарушает гладкой ткани, которой затянут водоём от берега до берега. Увидеть такое вживую практически невозможно. Если коснёшься, вода тут же сморщится, пойдёт рябью и больше не станет прежней. Но как велик соблазн зайти в эту воду.

Обошёл её вокруг, волком глядя на добычу. Я держал ладонь возле неё таким образом, что тела обменивались теплом. Но не касался.

Тонкие лопатки приземистыми холмиками торчали из спины, напоминая места, откуда у ангелов, в моём представлении, должны были расти крылья.

Что бы ни создавало помехи поначалу, больше оно не мешало.

Я обнял её сзади, тесно прижав хрупкое тело к своему, и сомкнул руки на талии. Послышался тонкий щелчок, и она чуть дрогнула. Кажется, я ударил её статическим электричеством с одежды. Моя правая рука начала медленно соскальзывать с талии ниже. Она запрокинула голову мне на плечо.

Я стоял в воде по колени.

Левой рукой я взял её небольшую крепкую грудь и легонько сжал, правая к этому моменту была уже далеко за той границей, где ещё можно было остановиться – абсолютно гладко, ни малейшего холмика, что выдавал бы рост волос или их удаление, лишь у самого края собралась небольшая рощица. Двумя пальцами я зачерпнул влаги и облизал их. На языке остался чуть солоноватый вязкий вкус.

Я в воде по пояс.

Она проворно освободилась из объятий и повернулась. Взяв губами пальцы, на которых теперь к остаткам её вкуса прибавился мой, опустилась на колени, не отрывая свой взгляд от моих глаз. Медленно, по миллиметру, языком она оттолкнула пальцы.

Прошли мучительные мгновения, в которые я избавился от той, части одежды, что сейчас мешала больше всего.

Движением головы, будто вворачивая что-то, она неожиданно легко полностью заполнила себя мной.

В воде по кадык.

Движения головы были чёткими и уверенными, словно взводили и спускали курок пистолета. С каждым разом она старалась забрать меня всё глубже.

«Кто из нас теперь добыча?»

Вдруг Лилит резко подалась вперёд и остановилась. Кажется, с минуту механизм был без движения. Я задержал дыхание вместе с ней и когда воздух, казалось, на исходе, она отняла голову.

Тону.

Мне захотелось разрушить что-то прекрасное – азарт, ярость, страсть. Наверное, то же чувствует человек в окружении противника, которому только и остается до гибели – забрать с собой как можно больше врагов. Данс макабр с не дающим осечек револьвером.

Я схватил ангела за волосы, поднял к себе, резким движением швырнул на кровать и грубо вошёл сзади.

– Наконец-то! – выкрикнула она и не стала сопротивляться.

Намотанные на кулак волосы были струнами, спина изгибом напоминала арфу. В кисть больно впились её когти. Я испытывал радость садиста, хлеща её бёдра, наблюдая, как только что белая кожа становится сначала розовой, затем красной.

Вырвавшись, она забралась сверху – её идеальные груди медленно поднимались вверх и резко падали вниз, полностью, без запоздания повторяя траекторию тела.

Открытой ладонью я ударил её по щеке, она удивлённо распахнула закрытые до этого глаза, затем улыбнулась и, наклонившись к моему уху, больно укусила за мочку.

– Ещё, – тихо, но с нажимом сказала она.

Удар пришёлся по другой щеке.

– Ещё, – она говорила громче.

Теперь досталось по очереди обеим.

– Слабо! – она кричала.

Удар.

– Ещё! Ещё! Ещ-щ-щ-ё!

Походя внешне на валькирию, она обнажила единственное своё оружие и вцепилась мне в шею.

Рычал я, ревела она, это уже мало походило на секс, каждый словно хотел нанести как можно больше травм другому. Будь я викингом, смерть сегодня бла бы зачтена за смерть в бою.

Но никто не погиб. Окончание холодной водой смыло с нас ярость и страсть. Ещё несколько минут маленькая волчица, которая всего полчаса назад была ангелом, мелко подрагивала. Она смотрела на меня с испугом и благодарностью. Сладкий флёр сражения медленно рассеивался, обнажая полученные раны, заставляя тело чувствовать боль.

Лилит свернулась в клубок, уперев свой лоб мне в плечо, и тихо заплакала.

5. Две женщины

Основной задачей Юргена была продажа моей поделки издательству. Но он, к тому же, выбил неплохой процент бонусом к гонорару. И, казалось бы, всё, нужно успокоиться! Но мой немец не такой.

Теперь, когда продажи стартовали, Юрген всячески старался поддерживать вокруг книги максимальный ажиотаж. Он вынуждает меня как можно чаще светиться в СМИ, но при этом оберегает от различных неприятностей, типа тех, которые я чуть не устроил на вечеринке. Тогда, кстати, всё благополучно закончилось.

Юрген просто заплатил всем, кому необходимо. Благо, встреча проходила за закрытыми дверями, журналистов кроме Резник там не оказалось. После встречи и после длительных, но приятных переговоров, она согласилась не афишировать историю с поломанным столом.

Короче, со стороны кажется, что Юрген просто усложняет себе жизнь, без видимой на то причины. Но лично у меня, человека, напрочь лишённого чувства ответственности, подобное скрупулёзное отношение вызывает искреннее восхищение. Конечно, именно эта, скорее национальная, нежели профессиональная черта превращает его в прекрасного агента.

Но как же, сука, это иногда бесит.

С тех пор как немец начал работу, я отключил телефон и больше не подходил к компьютеру. Я пытался максимально сосредоточиться на том, о чём мечтал всю жизнь, помимо своих бумажных поделок. Ложиться за полночь, пить, не вставая с кровати, и как можно дольше ничего не делать, ссылаясь на муки творчества. Но Юрген мог достать, находись ты хоть в коме. Он найдёт способ сообщить тебе, что нужно проснуться, собрать какие-то документы, с кем-то встретиться и, самое печальное, выйти из квартиры.

Его гундёж и сварливость передавались по воздуху. Казалось, на него работали птицы, стучащие в окно ни свет ни заря, соседи, затевающие ремонт в будние дни, и даже погода. За прошедшие несколько месяцев я обрёл способность предчувствовать его явление. Но не сегодня.

Утром, ровно в три часа по полудню.

«Педант херов».

В двери моей квартиры позвонил курьер и передал аккуратно запечатанный конверт.

Внутри оказалась довольно тревожная записка:

«Herr Наум, я понимаю, что прелести Резник вскружили тебе голову. Но прошу тебя, прояви хоть каплю благоразумности. Не ходи в «ГлавЛит»! Ты не знаешь, что за человек эта Елизавета. Она сожрет нас и не скривит лица, лучше я устрою нам встречу на телевидении, только не ходи в «ГлавЛит».

P.S. Пожалуйста, сделай так, чтобы до тебя стало возможным дозвониться, это непрофессионально.

С уважением, Jürgen»

Даже текст, написанный им, звучал в голове с комичным немецким акцентом. Справедливости ради никакого акцента у Юргена не было, но веселья для у себя в голове я непременно дублировал всё сказанное им так, будто он есть.

Прочитав письмо, я почувствовал что-то вроде родительской заботы. Но кто когда слушает родителей?

В детстве отец, заставляя учить таблицу умножения, периодически заходил в комнату проверить, не занимаюсь ли я чем-то другим? Я, конечно же, занимался. Но как только слышал, что он приближается к двери, начинал громко повторять «дважды два – четыре» и т.д. Тогда мне было невдомёк, что отец тоже когда-то учился во втором классе и, скорее всего, понимает – изучение таблицы с двух до пяти не занимает столько времени. С тех пор я запомнил главное правило: что бы ты ни делал – выключай звук у тетриса. Так я и решил поступить.

– Отвечать будете?

Курьер всё это время ждал в дверях.

Я взял у него ручку и написал на салфетке с логотипом службы доставки пиццы, которая валялась в прихожей:

«Сам ты Herr».

Курьер взял салфетку двумя пальцами, сложил её в папку, но не уходил. Я понял, в чём дело.

– За счёт получателя.

Курьер хотел что-то сказать, но я закрыл дверь и вернулся в постель.

Благо, последнюю неделю мне не давали скучать.

Резник с Лилит бывали в гостях по очереди. Это было забавно.

***

Лилит на фоне Резник казалась совсем ребёнком, рассказывала дурацкие истории про ребят, с которыми училась, много смеялась, в основном без причины. А иногда вдруг становилась серьёзной.

– Вы знаете, я на Вас обиделась, – как-то сказала она. Темы для разговора она брала практически из воздуха, я довольно быстро привык к этой манере.

– И что же я такого сделал? – я спрашивал не из интереса, скорее механически.

– Тогда, на лекции, Вы заставили всех смотреть на меня. Я чувствовала на себе их взгляды, их мысли.

– Хм, я об этом не подумал.

Я действительно не думал о том, каково ей было в тот момент, казалось, что всё под контролем, да и что могло произойти? И всё же это было довольно беспардонно с моей стороны.

– Как будто они все разом лезли под платье, было немного страшно. Вы меня использовали, – она умела говорить так, словно ей не было дела. Выходило довольно правдоподобно.

– И снова правда за тобой, я был растерян, и ты мне помогла, натолкнула на эту мысль, – мне показалось, что врать в данной ситуации не имеет смысла. Тем более всегда интересно взглянуть и оценить свои поступки с другого ракурса.

– Вы сейчас тоже меня используете?

– Как ты всё выворачиваешь, – я немного задумался, пытаясь предугадать, куда ведёт этот разговор. – Думаю, это тоже правда, но лишь отчасти, ведь и ты мною пользуешься.

Она остановила свой взгляд и задумалась.

– Похоже, Вы правы: получается, люди на протяжении всей жизни используют друг друга.

Иногда направление её мыслей пугало меня, тогда я начинал задумываться о том, что пора прекращать эти встречи.

– Хотелось бы возразить тебе что-то убедительное, но твой взгляд на вещи тоже имеет право на существование. Просто всё не так трагично. Люди используют друг друга и для радости, «ты мне – я тебе», это взаимовыгодное сотрудничество. Если тебе не нравятся условия, ты всегда можешь их прекратить.

– А сейчас Вам всё нравится? Нет желания прекратить сотрудничество со мной? – её взгляд казался испуганным.

Внутри всё кипело, разговор становился невыносимым.

– Нет, – на этот раз я соврал. – Только, пожалуйста, не надо таких мрачных разговоров. Мне жаль, что я не спросил тогда твоего разрешения и причинил эти неудобства, всё вышло довольно спонтанно. Но один необдуманный поступок не очень ответственного человека не должен формировать твое представление о человеческих отношениях. Надеюсь, ты правильно понимаешь, что я говорю, и сможешь простить.

– Нет, – коротко отрезала она. – Вы не должны извиняться. Мне очень понравилось то, что Вы тогда сказали. Если бы Вы спросили, я бы без раздумий согласилась. И мне было приятно, что Вы считаете меня красивой. Я чувствовала их взгляды, но это ничего не значило для меня, я доверилась.

Качели качнулись в противоположную сторону, но я снова чувствовал себя идиотом.

«Это всё однозначно нужно заканчивать».

Я некоторое время смотрел на неё, пытаясь понять, что происходит в её голове, но мысли казались непроницаемыми. Вдруг она звонко засмеялась.

– Вы такой взрослый, но такой глупый, не могу, – и с размаху стукнула меня подушкой. От удара я повалился на кровать, а она забралась сверху.

«Это определенно нужно прекращать, но завтра» – последняя мысль которую я запомнил с того разговора.

***

Сегодня курьер вытащил меня из постели с Резник.

Она всё ещё немного злилась, когда я звал её Марго, но теперь это казалось скорее игрой. В ней удивительным образом сочетались эмоциональность и хладнокровие. Это проявлялось в том, как она выражала свои чувства.

Только что мы в сотый раз обсуждали мою книгу и её на это реакцию, и я имел неосторожность назвать критику бесполезным жанром, а её работу вредительской.

Она, нисколько не изменившись в лице, взяла подвернувшийся под руку блокнот с моими записями и начала вырывать из него по одному листу, после аккуратно комкала и по дуге швыряла ими в меня, целясь в голову. На мои просьбы прекратить она не отвечала, и остановилась только когда в руке её был пустой твердый переплёт, скрепленный пружинами. А пол хаотично замусорен катышками бумаги, которые до этого были набросками повести. Я начал её ещё до публикации книги и всё никак не мог закончить.

– Если бы критики не существовало, вас, бездарей, развелось бы в разы больше. И так превратили литературу в клоунаду, – она почти всегда так говорила, скорее, констатируя факты, нежели предлагая тезис.

В эти моменты лучше было косить под дурачка. Мне нравилось испытывать её терпение.

– А что плохого, разве не каждый должен иметь право на самовыражение? – я собирал по полу, расправлял и пытался собрать в прежнем порядке свои записи, злиться на неё было решительно невозможно.

– А что хорошего? Вы пересыщаете рынок, такого спроса просто нет. А под тонной дерьма теряется действительно ценное. Читатель просто не способен отыскать что-то стоящее, – она снова курила в постели, но пепел аккуратно собирала в пачку. – Должна быть хоть минимальная сепарация.

– Попахивает текстовой евгеникой. Но, судя по продажам, вы так себе справляетесь. Что меня радует. Я как-то не сильно переживаю за чистоту литературной крови, – я не мог разобрать свой почерк, а потому верность порядка находилась под угрозой.

– В том-то и дело, никто не переживает. Но ты прав, как бы мне ни было неприятно это признавать. Сейчас мало кто читает эти «толстые журналы», «ГлавЛит» один из последних, кто держится на плаву и имеет вес, да и то благодаря светской хронике, которой мы с того года решили заниматься, чтобы не потонуть.

– И каким же ты видишь выход из ситуации? – я был сосредоточен на сборе записей, поэтому мой вопрос прозвучал довольно серьёзно, оставалось всего пара листов.

Она, чеканя слова, как заправский функционер, коротко произнесла:

– Надо заниматься вашим профессиональным перевоспитанием, – сказав это, она подняла указательный палец с аккуратным красным маникюром вверх, выражение её лица при этом было такого же уровня одухотворенности, что на портретах учёных, висевших в школьных и университетских кабинетах физики.

Я удивлённо посмотрел на неё.

– Это, получается, ты, вроде как, взяла меня на поруки? И как оцениваешь свои успехи, как моё духовное перевоспитание?

Она подобралась ко мне ближе, взяла из рук собранный обратно блокнот и крепко поцеловала, по-кошачьи зажмурившись.

– Если честно, мне кажется, абсолютно безуспешно, – шепнула она на ухо и увлекла меня за собой в постель, а блокнот отшвырнула в сторону.

При падении он раскрылся и наскоро разглаженные листы снова рассыпались из него в хаотичном порядке на пол.

Впереди были выходные, и я планировал провести их в объятиях этой потрясающей женщины.

6. Интервью

Выходные прошли так, что возвращаться к будничной рутине казалось преступлением.

Резник собиралась на работу, а я ходил за ней хвостом по квартире, стараясь не упустить ни единой подробности её утреннего туалета. Оказалось, интересно наблюдать, как девушка, с чьей груди ты вчера слизывал соус от пиццы, которым она случайно уделала всю постель, снова становилась гордой офисной птицей. С костюмом к ней вернулись хищные повадки, точнее, они никуда не девались, просто без одежды не казались угрожающими.

Не могу выбрать, какой она мне нравилась больше – по большому счёту, из удивительной женщины в неглиже она стала ослепительной женщиной в деловом костюме. Марго не растеряла ни шарма, ни сексуальности.

Когда она совершала пробежку с целью проверить, не забыла ли чего, её осенило, как-то по-простецки она хлопнула себя по лбу.

– Вот дура, чуть не забыла: тебе же сегодня к Лизе на интервью!

– Это разве сегодня? – я был удивлён.

– Ну конечно, я тебе говорила, вчера, кажется, или позавчера, чёрт, дни смешались, – вид у неё был встревоженный.

– Если это было до, после или во время того, как мы пили или трахались, я этого не запомнил, а значит, ничего не было, никуда не пойду, ничего не знаю!

– Наум, мы три дня только и делали, что пили и трахались, скажешь, ничего не помнишь?

Я рассеяно развёл руками.

Марго насупилась.

– Иногда забываю, что сплю с олухом.

– Ну вот, а ты хочешь, чтобы я что-то помнил.

Она взяла с тумбочки губку для обуви и швырнула, но я увернулся.

– У тебя есть костюм? – она была настроена серьёзно.

– Ну ма-а-а-ам.

– Не мамкай!

Через пятнадцать минут оказалось, что у меня есть и брюки, и пиджак и, прости Господи, коричневые туфли на небольшом каблуке.

– Ты серьёзно хочешь, чтобы я шёл в этом? Это же чуть ли не с выпускного в школе.

Она мастерски парировала любые попытки возмущаться, преимущественно игнорируя их.

– Повезло, что у твоей мамы отличный вкус.

– Уверен, она так же думает.

Чем серьёзней становилась Резник, тем больше я старался походить на ребёнка; Марго абсолютно не разделяла моего веселья, что забавляло ещё сильнее.

Она попеременно прикладывала к моей груди то белую, то синюю рубашки и наконец остановилась на белой.

– Ты сам рубашку погладишь? Я уже опаздываю.

– Ни за что на свете и не потому что не умею, а потому, что много чести для твоей Екатерины. Довольно и того, что я попрусь туда в костюме, по жаре.

– Елизаветы, – поправила она меня, – смотри не перепутай имя и не пей, – чуть подумав, она добавила, – хотя бы не напивайся. Да и не такая уж там жара, без пары дней осень на дворе, – она быстро осмотрела меня с ног до головы. – Да, оставь так, тебе идёт эта расхлябанность.

– Марго, – я попытался привлечь её внимание.

– Что? – она всё не могла остановиться и, продолжая движение, по инерции что-то искать.

Я словил момент, когда она летела мимо меня, взял за плечи и поцеловал. Несколько секунд ещё ощущалось напряжение, затем плечи под моими ладонями опали.

– Ступай, я взрослый мальчик, написал книжку, заработал денег, купил маме телевизор. Уж до вашего офиса как-нибудь доберусь.

– Точно?

– Иди отсюда!

Я развернул её к выходу, открыл дверь, легонько подтолкнул вперед и увесисто шлёпнул по заднице. Хлопок разлетелся эхом по подъезду, Резник ойкнула, повернулась, чтобы ещё что-то сказать, но я уже закрыл дверь.

«Оказывается, это отличный способ оставить последнее слово за собой».

Прошло секунд пять, и я снова открыл, Резник всё ещё стояла.

– Во сколько мне нужно там быть?

– В полчетвёртого.

Я снова захлопнул дверь и на этот раз услышал стук каблуков, удаляющийся вниз по ступенькам.

Мне были не ясны опасения Юргена и волнение Резник.

«Если я всё правильно понимаю, Елизавета – простой шеф и редактор отдела, где работает Марго. Должность чуть менее заурядная, чем у того же Юргена или парня с филфака в издательстве, который готовил мою книгу к печати».

С этими мыслями я осушил несколько бокалов джин-тоника и слегка захмелел. Вообще идти на встречу во хмелю – затея не очень хорошая, это я понимал. Но люди в этом мире недаром делятся на тех, кто даёт дельные советы, и тех, кто полагается на чужой опыт, благодаря чему им удаётся избежать множества проблем. Как человек, принадлежащий к первому сорту, я автоматически освобождался от необходимости следовать за собственной мудростью.

Ненавижу общественный транспорт. Желание заиметь машину и избегать этих поездок в трюме лёгкого транспортного судна, что берёт на свой борт чрезмерное количество пассажиров и багажа, возникает у меня каждый раз, когда я забираюсь в его утробу. Но разбивается о нужную мне остановку. Способность автобусов перемещаться с таким перегрузом поражает. Каждый раз тарань раскачивается, норовя скинуть лишнюю ношу, но идёт по намеченному маршруту. А вот морскую болезнь никто не отменял.

Я вышел на нужной остановке. От качки, жары и высокого содержания рома в пресной воде на нашем судне меня штормило чуть больше ожидаемого. За мной, под давлением, как икра из распоротого рыбьего брюха, на остановку высыпало несколько человек.

Один, по виду, самый опытный моряк, подошёл ко мне и попросил закурить.

– Не курю, отец, – ответил я, соблюдая субординацию.

То ли ответ его так сильно расстроил, то ли качка утомила старого мореплавателя, но пассажир в момент позеленел, скрючился и блеванул мне под ноги.

«До офиса оставалось меньше километра, а я уже успел вляпаться – отличное начало».

На ресепшне стояла молодая девушка с неестественно ярким макияжем. На ней была юбка ниже колен, белая сорочка, поверх которой жилетка. Униформа явно не соответствовала её внутреннему миру. А вот имя подходило. На металлическом беджике гравировкой отблескивало «Снежана». Борясь с желанием попросить посмотреть всех, я начал разговор.

– Здравствуйте, девушка, меня зовут Наум Белый, мне сказали прийти сюда и спросить Анну.

Алкоголь начинал выветриваться, я ощущал на языке вкус покидающих мой организм паров. Девушка чуть поморщилась. Сообразив, что дело в запахе, я, уже тише, спросил, нет ли у нее жевательной резинки. Она понимающе кивнула и протянула из-под стола мне пару подушечек. Откуда-то сзади я услышал сильный голос, обращённый явно ко мне.

– Вас просили спросить не Анну, а Елизавету.

– Простите, запомнил, что императрицу, но не запомнил, какую именно.

Обернувшись, я увидел перед собой высокую женщину с крепкой грудью и широким тазом. На вид ей было не больше тридцати трех, но по рукам и морщинкам в уголках глаз можно было предположить, что чутка за сорок. Именно такие встречаются в лучшем порно из раздела MILF.

Она вела меня по длинным коридорам редакции, бёдра её размеренно и грациозно покачивались, словно корма лодки во время лёгкого бриза. В какой-то момент эта качка напомнила мне блюющего мужика на остановке, и вернулась отступившая морская болезнь, пришлось прекратить пялиться на её зад.

Открылась дверь одного из кабинетов, что больше походил на переговорную. Стены его частично были обиты деревом. Панели разных размеров и оттенков иногда будто случайно заползали на потолок. На полу распластался большой коричневый ковёр с крупным ворсом, практически по центру стоял массивный стол в тон ковру. Всё вместе смотрелось довольно стильно и уютно, но мне сразу захотелось спать. К тому же откуда-то подул теплый ветер.

Елизавета уселась в большое кожаное кресло за столом, жестом указала мне на такое же, но поменьше, прямо напротив. Пока я усаживался, оно неуютно скрипело и пришепётывало.

– Вы что, пьяны? – спросила она строго, как только скрип утих.

Я ожидал враждебных вопросов на этот счёт.

– А Вы разве нет? Чудесный день, не вижу поводов оставаться трезвым.

Она внимательно рассматривала меня.

– Это у Вас на ботинках…?

Не сказав и двух полных фраз, она поставила меня в положение, когда я вынужден оправдываться. С другой стороны, не думаю, что в этот кабинет часто заходят в облёванных ботинках.

«Может за ковер боится?»

Мне показалось, что правда в данный момент будет выглядеть слишком неправдоподобной.

– Если не ошибаюсь, то остатки вчерашней пиццы, – я старался звучать как можно более непринуждённо.

– О боже, – брезгливо произнесла Елизавета.

Она перебирала какие-то бумаги, готовила диктофон, будто выбирая, каким образом начать разговор.

Мне показалось, что молчание длилось вечность, от тёплого воздуха веки начинали тяжелеть, кресло напротив отдалялось. Но из вытянутого сонного коридора меня достал неожиданно громкий и близкий голос. Я не смог собрать услышанные звуки и попросил повторить.

– Вы не против, если я буду записывать? – повторила она.

Несколько секунд я пытался понять значение слов. Затем дошло, и мне не хватило сил удержаться. Смех поднялся из глубины груди, сначала несколькими короткими толчками, но уже через несколько секунд я хохотал, как ребёнок от щекотки. В глаза прыснули слезы. Пару раз я даже хрюкнул.

По лицу Елизаветы было заметно, как стремительно тает её надежда на вразумительный разговор. Удивление сменилось недоумением, затем стало легким раздражением, вслед за которым пришли вечно идущие рука об руку жалость и презрение.

Конечно, она не могла знать, что именно меня так рассмешило, оно и к лучшему.

Я прекрасно понимал, насколько это глупо, но мозг иногда выдает подобные артефакты, появление которых в мыслях объяснить трудно. Как только Елизавета произнесла слово «записывать», я моментально сгенерировал ответ «да хоть закакивайте».

Это оказалось так отвратительно, неуместно и убого, что я не смог удержаться от смеха над собственной тупостью. Елизавета пристально смотрела на меня, во взгляде не было любопытства, напротив – она решала, что со мной делать.

– Знаете, Наум, – наконец сказала она, – я решила с Вами встретиться, потому как читатель хочет знать, что за личность кроется под фотографией на обложке их любимой книги. К тому же мы уделили разбору Вашей, – она подчеркнула интонацией формальность обращения, – работы часть предыдущего выпуска. Вполне закономерным стало решение продолжить разговор, на этот раз в формате прямого диалога. Я по-разному представляла нашу встречу, но Вы превзошли все мои самые смелые ожидания. Едва ли беседа выйдет приятной, однако уверена, что увлекательной, – она включила диктофон.

Где-то, где пересекаются линии, проходящие по касательной от ключиц, родился стыд.

Я так часто испытывал нечто подобное, что почти привык. Но самоедство не даёт мне покоя – каждый раз я представляю, что не сделал тех глупостей, которые сделал, и прихожу к выводу, что мог бы не оказываться в заднице так часто.

«В очередной раз я обосрался, а ведь не прошло и десяти минут».

Есть люди, которые умеют погружаться в управляемый сон. Один из способов контролировать происходящее – научиться задавать себе вопрос «как я здесь оказался?». Если вы не знаете логичного ответа, значит спите. Можно распоряжаться им, как угодно.

Когда со мной происходят подобные вещи, очень хочется, задав вопрос «как я здесь оказался?», не знать ответа. К сожалению, ответ есть всегда.

Я абсолютно точно знаю, как оказался в этой унизительной ситуации с обблёванными ботинками. Оставалось единственно правильное решение.

– Сожалею, что потратил Ваше время. Думаю, не стоит продолжать разговор, который начался подобным образом.

– Сядьте, – тон смягчился, – я же сказала – мы говорим.

Мне очень захотелось узнать, как звали её отца, и с этого момента обращаться к ней исключительно по имени-отчеству. Сонливость ушла, а вот желание, как можно скорее уйти, усилилось. Пауза затягивалась, я решил заговорить первым.

– Вы не поймите неправильно…

– Ваша книга, – вот чего она ждала – возможности перебить меня, – она вышла каким тиражом?

Прикинув наскоро, как может выглядеть описательная часть того, что произошло с момента нашей встречи в статье, я решил, что по большому счету ничего страшного не случилось. Как минимум, оно не способно бросить тени ни на меня, ни на издательство, ни на Юргена.

«Сгорел сарай, гори и хата» – решил я и опустился обратно в кресло.

– Средним тиражом, сто тысяч экземпляров, но мне сообщали, что возможно придется устанавливать дополнительный, сколько это будет, не знаю.

Я постарался придал своему виду максимальную непринужденность, откинув подол пиджака в сторону и обнажив мятую на груди рубашку. Вышло, скорее, комично.

Елизавета внимательно следила за моими движениями, пока не остановила свой взгляд на ботинках. Инстинктивно я попытался спрятать носы глубже под кресло, на котором сидел, потом понял, что так выгляжу нелепо, и воспользовавшись столом между нами как преградой, максимально вытянул вперед ноги.

Видимо, больше ничего не мешало разговору, так как Елизавета продолжила.

– Как Вы думаете, Наум, почему книга выходит такой успешной? Сто тысяч экземпляров – для новичка это, по нынешним меркам, большая удача.

– Не могу сказать точно, это лучше спросить у людей, которые покупают книгу.

– Попробую перефразировать. Как Вы сами оцениваете свою работу? Как считаете, на полке рядом с какими книгами место Вашей?

– Мне кажется, это не совсем корректный вопрос. Так же, как, например, если я попрошу Вас оценить Вашу внешность. Или, допустим, кого-то, кому повезло меньше Вашего. В очереди с какими рядом людьми в магазине Вы заслуживаете, по-вашему, стоять?

– Мне понятно Ваше желание не отвечать на вопрос, но всё же попробуйте, наберитесь смелости, – я молчал. – Можем начать с меня, если хотите. Как бы я ни выглядела, так или иначе есть люди, которых я считаю привлекательными. Просыпаясь утром, я привожу свою внешность к определенному порядку, который сложился из сознательных и не очень попыток подражать возможно не кому-то одному. Например, мне нравится чья-то помада, чей-то маникюр, нижнее белье. Так формируется мой образ. Соответственно, я себя вижу в одной очереди с теми, на кого ровняюсь.

Чувство стыда постепенно таяло, и на его месте зарождалось раздражение. Я приходил в себя.

– Любите же Вы всё сортировать, разделять, формировать списки. Но мне в этом нет нужды, моя книга достойна стоять на той полке, на которую её решит поставить владелец. В ценник, за который он приобрел её, входила возможность распоряжаться предметом по собственной воле. Не важно: бросить в туалет, подложить под табуретку, поставить рядом с Библией или семейным альбомом.

– Вам бы было приятно осознавать, что Вашу книгу читают в туалете?

Я понимал, что она провоцирует меня, и старался не выдавать, что у неё выходило.

– Мне без разницы. У человека есть право почитать мою книгу, пока он ванной или туалете, чем это место для чтения хуже любого другого? Ели Вы пришли в магазин, там, например, бездомный или просто неприятный Вам человек, Вы что, уйдёте? У него столько же прав быть в магазине, сколько и у Вас.

– Со мной такого не случится, я заказываю доставку продуктов на дом, – Елизавета глядела испытующе из-под очков, ожидая моей реакции.

– Давайте дальше, – отмахнулся я.

– Не хотите давать оценку своей работе, бог с ней, давайте поговорим на тему, которая Вас явно беспокоит, так как проходит красной линией через всю книгу. Почему в Вашей книге так много внимания уделяется сексу? Это сублимация, попытка самовыражения или намеренный приём для привлечения спроса читателя?

Вопрос, на который тяжелее всего отвечать родителям и скептикам.

«Сын, а чего у тебя так много насилия в описании секса?», «Это что, тебе такое нравится?», «С женщинами как-то подобрее нужно», «Ты их-то спрашивал, может, им неприятно?», «Это же больно!». Есть определённая граница во взаимопонимании между людьми, за которой начинается пропасть. Чем ближе человек, тем дальше отодвинута эта граница, но тем глубже и темнее яма за ней.

Эта тема возникает всегда и часто является камнем преткновения в разговоре. Было лень даже пытаться в сотый раз объяснять свою позицию.

– Меня самого всегда особенно задевала литература, созданная на основании личности автора. Мне кажется, что писать надо о том, что хорошо знаешь, а лучше, чем в себе, ещё в чём-то разобраться сложно. Секс – важная часть жизни каждого человека, моей точно. Я не увидел повода замалчивать эту сторону. Кто-то, читая, станет проводить параллели, таким образом познает себя. А если человек узнает себя на страницах книги в такой интимный момент? Для меня это такая же важная часть, как диалоги или описания.

– Судя по уровню продаж, желающих познавать себя оказалось довольно много.

– За что я им очень благодарен, смог наконец маме телевизор купить, – абсолютно искренне ответил я.

– Значит Вы хотите сказать, что книга является фактически автобиографичной?

– И да, и нет. Некоторые ситуации, происходящие с моим героем, действительно происходили со мной. Некоторые персонажи, которые встречаются на страницах книги, имеют реальный прообраз. Но мой герой успешнее меня. В том числе, в плане женщин. Мой герой – не я, а тот, кем бы я хотел стать, сложись моя жизнь чуть иначе.

– Вы бы хотели стать героем своей книги?

Она с большим удовольствием использовала насмешку и пренебрежение в интонациях.

– Слушайте, я прекрасно отдаю себе отчёт в том, что я за человек. В какой-то момент каждый должен сесть и задуматься о том, что происходит внутри. Понять, что заставляет тебя по утрам просыпаться, делать то, что делаешь. Это одно из самых доступных знаний. Можете считать, что я пошёл по лёгкому пути. Не стал выдумывать своей Вселенной, своих героев, магию и конфликт, просто взял их из своей жизни и немного приукрасил.

– Вы так видите свою жизнь? Кажется, у Вашего героя нет цели в жизни, у Вас так же?

То, что она делала, оказалось довольно умно. Задавая вопрос, она вкладывала свое отношение ко мне в интонацию, но не проговаривала. Как только наше интервью превратится в расшифровку на бумаге, её слова станут словами беспристрастного журналиста, а мои ответы будут казаться ответами человека, который слишком болезненно реагирует.

– Я живу жизнью рок-н-рольщика без рок-н-ролла. Громко, ярко, отмахиваясь от проблем. Вчера не имеет значения, завтра никогда не настанет, каждый день – последний сегодня. Кто-то посвящает жизнь служению стране, Богу, фирме, науке. Кто-то всю жизнь ищет свою гавань, мечется от пристани к пристани, а погибает, так и не найдя. Наделив свое существование хоть каким-то смыслом, ты обрекаешь себя на невозможность достижения. Твоя цель вечно маячит на горизонте, но, сколько ни иди навстречу, она всё там же. Жизнь многих – иллюзия восхождения, но если у горы нет верхней точки, чем спуск отличается от подъёма? Понимание этих вещей дарит мне свободу, я зависим от физиологии, но чем эта зависимость хуже любой другой?

Журналист что-то пометила в блокнот, поправила очки и продолжила.

– Хорошо, допустим, Ваша жизнь именно такова. А как Вы относитесь к тому, что Вас читают в основном подростки? Книга, посвященная сексу, наркотикам и алкоголю учувствует в воспитании молодых людей. Как Вы думаете, это норма?

– Хотите возложить ответственность за формирование ложных идеалов на меня?

– Нет, что Вы, я только хочу понять, осознаете ли Вы свою социальную роль.

– Ну, во-первых, не я первый, не я последний. Книг со схожей тематикой масса. Вышел не один десяток фильмов и сериалов, где главный герой – сомнительная личность, при этом вызывает симпатию. Я просто сделал то, что смог – написал и продал свою историю. Я не называю свой роман великим, это этап в моей жизни и лишь мгновение для индустрии. Стыдно ли мне за него? Нет. Считаю ли я, что люди делают правильно, покупая это? Не моё дело.

– Значит, считаете, нет смысла пытаться использовать во благо рупор, попавший Вам в руки?

– Я считаю, что каждый должен заниматься своим делом. Объективно я не способен ничему научить будущее поколение. Максимум могу показать картинку со своим изображением и сказать: не надо делать, как дядя, это утащит вас в пропасть. Я не знаю ничего за доброе-светлое, я знаю за грязное и приятное. То, что это потребно, не моя вина.

– Не Ваша лично, но невозможно отрицать коллективную ответственность, она разделена между всеми, кто писал и пишет подобные вещи, кто их издает, кто продает и конечно, тех, кто читает.

Давить на общественную мораль – беспроигрышный вариант.

«Хорошо, что никто в моей книге предсмертной записки не оставил или ещё чего похуже, она бы с радостью и это использовала».

– Хорошо, давайте по-другому: я принимаю часть этой самой коллективной ответственности, понимая, что в моей власти на короткое время оказалось некоторое количество симпатизирующих умов. Я понимаю и принимаю это. Но делать с этим решительно ничего не намерен.

– Не кажется ли вам, что это недостойно, для писателя, в вашей власти сделать мир лучше.

– А Вам не кажется, что Вы много на себя берёте, занимаясь распределение вины?

– Нет, – ответ короткий и безапелляционный.

Воздух вокруг стола сгустился.

– Знаете, на кого Вы сейчас похожи, Елизавета? – мне чуть надоело сидеть в глухой обороне, хотелось как можно скорее прекратить этот разговор. – Я как-то в одной из социальных сетей наткнулся на статью про новые инвалидные коляски, которые можно было бы интегрировать в одноместный автомобиль для людей с ограниченными возможностями. И первым комментарием под этой статьей какой-то мужик написал: «Вот, во что деньги надо вкладывать, а не в новый IPhone!». Это невыдуманный пример. Вы сейчас обвиняете в том, что у нас дерьмовые коляски тех, кто делает телефоны, а я на это снова отвечаю – не мои проблемы. Более того, будь у меня возможность сказать только одну вещь всем людям на свете, я бы не стал заниматься пропагандой, а сказал бы, что-то вроде «не живите скучной жизнью, делайте только то, что хочется».

– Пример про коляски довольно красочный, спасибо, думаю, наши читатели оценят, – она не теряла самообладания, – но, допустим, Вы смогли это сделать, смогли достучаться, и Вас услышали, и раз уж мы фантазируем, давайте представим, что Вас не только услышали, но ещё и решили последовать данному совету. Как думаете, что случится?

– Многие люди решатся, наконец, на поступки, на которые они не могли найти сил. Уволиться с нелюбимой работы, сунуть в морду начальнику, заняться собой, развестись, наконец выставить из дома сына-пьяницу иждивенца. Институт семьи и брака в этом случае больше всего пострадает, конечно, уж слишком многое в нём держится на какой-то условной морали. Много интересного и не очень хорошего произойдёт. Люди впервые услышат о себе то, что о них думают на самом деле. Зато больше никто не будет вправе обвинить другого в собственном несчастье.

– И Вы готовы взять на себя за всё это ответственность? И это я на себя много беру?

Я был на пределе, а потому заговорил совсем тихо.

– Я готов сказать это людям, а действовать или нет уже дело каждого, – Елизавета покачала головой. – Вы словно не слышите меня. Знаете выражение «смотреть со своей колокольни»? Каждый из нас часть своей жизни тратит на постройку этой самой колокольни, и мы видим мир ровно таким, какой открывается с её высоты. Кто-то тратит жизнь на то, чтобы сделать башню как можно более высокой. Есть те, кто украшает башню узорами. Но есть и третьи, которые, выстроив свою, начинают ходить в гости к соседям – так картина мира формируется более реалистично, именно те, кто ходит от башни к башне, способны понять, что их колокольня не даёт увидеть мир во всех красках. Остальные всю жизнь проводят в спорах о вещах, которые видят под разным углом. Как мы сейчас с Вами. Способность забраться на чужую башню есть способность к принятию, пониманию, назовите как угодно. Только Вы, хоть убейте, не желаете покидать свою вышку. Хотели услышать моё мнение относительно моего вклада в развитие неокрепших умов? Вы его получили! Я понимаю ответственность, но кладу хер на это, говоря себе громко по утрам перед зеркалом: «Не мои проблемы». К чему эти надменные нравоучения?

Елизавета лишь презрительно фыркнула.

– Как умело под безразличием Вы прячете трусость и нежелание ни за что отвечать в своей жизни.

Я сорвался, она победила.

– Бляяяя, если к Вашему возрасту я стану таким же упёртым, надеюсь, найдётся добрый человек, который меня застрелит.

Согласен, про возраст было низко, но иногда я забываю подумать, прежде чем сказать.

Слова достигли цели. Журналист замолчала. Она сверлила меня взглядом, отступать было поздно, я тоже не отводил глаз. Вопрос возраста, видимо, стоял даже актуальнее, чем я мог предположить.

«Интересно, сколько же ей лет?»

Молчание прервал щелчок кнопки диктофона – только сейчас я заметил, что она записывала, почему-то на плёнку и, похоже, та закончилась. Инстинктивно среагировав взглядом на источник звука, я проиграл. Елизавета откинулась на кресле, теперь она смотрела в сторону выхода.

Внутри меня родилась и возрастала маленькая подлая радость: мне удалось стереть с её лица это надменное выражение лица.

Наконец, она произнесла громко, чётко, ёмко.

– Мудак!

Надо было заканчивать, ничего хорошего уже не произойдет.

– Получал бы я по монетке каждый раз, когда слышу подобное, не пришлось бы писать книгу. Вроде неплохо поболтали, я, наверно, пойду.

– Сядь, Наум, мы ещё не закончили, – тон сменился на неформальный слишком резко.

И снова, на этот раз, чисто инстинктивно, я опустился обратно в кресло. Сложно сопротивляться сильным женщинам. Даже если она упёрта, как ослица, отголоски Эдипова комплекса заставляют слушать. Конечно, этому можно противостоять, но подчиниться, чаще всего, бывает интереснее.

7. Абордаж

Видимо, ненависть и раздражение какой-то невидимой нитью оказались связаны с либидо.

Возможно, это особый вид стокгольмского синдрома, ведь недаром в жизни многих людей возникает подобная ситуация. Если человека раздражает человек противоположного пола, при определенных обстоятельствах и правильно подобранных напитках это обязательно заведёт их в постель или подсобное помещение на корпоративе.

Мозг подсознательно жаждет любви, так или иначе многие стремятся быть хорошими в глазах окружающих. А что может быть более желанным, чем любовь врага? Правда, такие «счастливые парочки» частенько забывают предупредить, что после подобного им лучше никогда не больше не видеться: отношения потеряли неопределенность, тайны нет. Ненависть никуда не исчезает, но вы уже поимели друг друга. Большей неловкости испытать трудно. А всё от неспособности отделить личное от рабочего, ведь такие ситуации, как правило, возникают именно на профессиональной арене. Одни попытки «переобуться», пересмотреть своё восприятие человека, чего стоят.

«Может быть, он не такой уж и бесперспективный мудак, каким казался, почему-то же меня притянуло к нему после бутылки текилы?»

«Может, она не такая уж и сука-карьеристка, раз меня к ней притянуло после четырех месяцев воздержания?»

А вот допустить мысль о том, что это была всё же минутная слабость, ошибка, и не пытаться объяснить собственную глупость, оправдывая убогость партнера – увы, ума и силы воли хватает мало у кого. Сапога на голову не натянуть, первоначальные причины конфликта никуда не делись.

Вот умей какие-нибудь счастливцы и после секса друг друга ненавидеть, а по ночам самозабвенно эту ярость преобразовывать в энергию, от которой ножки кровати ломаются, что за дивная жизнь была бы у этих ребят. Вероятно, не долгая, ибо здоровья в таких взаимоотношениях мало, зато честная.

Я уже был втянут в непонятные отношения с Резник, и усложнять жизнь вовлечением ещё и начальницы Марго, конечно, не стоило. Но в мою сторону медленно, с каждым шагом освобождая из петель по пуговице своей блузки, недвусмысленно сообщая о своих намерениях, ледоколом шла Елизавета.

Она считала меня жалким, кажется, именно такой тип мужчин ей нравится. Ими можно помыкать, манипулировать, подчинять.

«С меня всё равно нехрен взять, ни власти, ни влияния, ни денег, пусть тигрица поиграет с клубком», – рассудил я и расслабился.

Наконец, из тугого плена её блузы показалась крупная грудь. Очки упали на пол, там же оказалась и оставшаяся одежда. Хрупкой назвать эту женщину нельзя, напротив – крепкое тело, идеальной формы задница, особенно грудь. Сначала мне показалось, что так высоко её держит бюстгальтер, но как только Елизавета избавилась от него, безупречная форма опустилась вниз всего на пару сантиметров. Сколько бы лет ни было этой женщине, тело её выглядело потрясающе, будто создано для продолжения рода, прямо сейчас, немедленно. Идеальный сосуд, намеренно выведенный генетически путём строгого отбора и скрещивания.

Она нависла надо мной, закрыв источник освещения. Тонким светлым контуром на фоне тусклого кабинета светилось её тело. Стало жарко и тесно, срочно захотелось окунуться в ледяную воду. Уверенным движением она поставила свою ногу на мой стул, я едва успел расставить ноги пошире. Нос её лакированной туфли упёрся мне в пах. Пришлось подняться повыше.

В моих больных представлениях именно так должны были выглядеть те из женщин среди амазонок, что отвечали за деторождение: неприкрытые, могучие, уверенные, использующие мужчин исключительно ради своих целей, готовые, если необходимо, обнажить не только грудь, но и клинок. Было в происходящем что-то животное.

Она преклонила колени перед жертвой, желая узнать, стою ли я её наготы. Мне было точно ясно, что нет.

Я помог стянуть ей с себя брюки. Привстал, расстегивая ремень и освобождая пуговицу. Она рванула их вниз, и вместе с брюками с меня слетел кусок ткани, который должен был скрывать мою готовность. Губами она определила твердость моих намерений, легко коснувшись пробовала на вкус. Я оттягивал момент, когда позволю себе прикоснуться к этому телу. Её губы сомкнулись на мне, я отпустил себя.

Теперь комната больше напоминала каюту вражеского корабля. Меня взяли в плен и привели сюда, чтобы я выполнил единственное, на что годится мужчина, чего не может сделать женщина сама. Затем наверняка последует казнь. Ничего, кроме как попробовать получить удовольствие, мне не оставалось.

Подняв её с колен, то коротко и аккуратно, то подолгу сжимая в особенно чувствительных местах, я старался почувствовать и исследовать каждый сантиметр её тела. Еле заметный короткий светлый волос по всему телу превращал кожу в подобие бархата. Сильные руки, крепкие бёдра, упругая, но податливая грудь.

«На ощупь, так же хорошо, как и на вид».

Стена между нами постепенно рушилась – Лиза постанывала от прикосновений и ехидно улыбалась. Сердце билось так, словно я только что приручил хищную кошку, но не был до конца уверен, что она не захочет сделать из меня ужин. Восторг и постепенно уходящий страх.

Отодвинув меня, она трижды качнула бедрами из стороны в сторону, давая понять, что я могу упустить её из виду за ближайшим утёсом, если не последую. Елизавета сделала шаг к столу, положила на его край локти и подалась назад. Спина её при этом изогнулась подобно остову ладьи: голова и задница на одной высоте, а между ними образовался пологий, но глубокий скат. Она заставила лодку качнуться ещё дважды, теперь это было очевидное руководство к действию.

Я чувствовал себя нелепо оттого, что был гол только наполовину. Через плечо она смерила меня, тем же взглядом, что и вначале, словно решая, что со мной делать дальше. На секунду мне показалось, что она резко соберётся, оденется и выйдет, оставив меня в недоумении стоять с шашкой наголо, но она этого не сделала. Она отвернулась и подалась назад ещё сильнее. Медлить дальше смысла не было. Я перешёл в атаку.

Наступление захлебнулось в самом начале. Сделав два неловких шага, я упал на пол, так как забыл о брюках, что лежали под ногами. Пока я стягивал остатки одежды и поднимался, Елизавета сохраняла спокойствие. Я вновь был готов и подошёл вплотную, схватил её за бедра и притянул к себе.

И тут зазвонил телефон. Елизавета, в отличие от Резник, не стала пытаться брать трубку, и зря. Динамик телефона громко и чётко голосом Лолиты напевал: «Нет, не надо слёз, не надо паники, это мой последний день на Титанике…»

Меня забирал смех, но я боролся за свою эрекцию, как мог, стараясь не слушать музыку. Как на зло, мелодия, начинавшая звучать чуть слышно и сбившая меня только своей неожиданностью, теперь набрала громкость и глушила любые мысли. Я, наконец, не выдержал:

– Может, ты возьмёшь трубку? – я усердно прятал смех в голосе.

Она ответила фразой, которая поставила саму возможность атаки под удар.

– Потом перезвоню, это бывший муж. Наверно, ребёнка из школы забрал.

Мне было и смешно, и печально одновременно.

Тем не менее, капитуляции в планах у меня не было, собрав остатки самообладания, под пение Лолиты я вошёл внутрь. Но…

Я попробую объяснить, что именно было не так, не увлекаясь красочными образами и не уходя в натурализм.

Если верить камасутре, по размеру половых органов мужчины и женщины делятся на три типа: женщины – газель, кобыла, слониха, а мужчины – заяц, бык, конь соответственно. В этой классификации я, благо, не являюсь зайцем, но и до коня сильно не дотягиваю. А моей партнёрше, очевидно, было нужно больше того, что я способен предложить.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.