# Завет Локи

Джоанн Харрис

Конец света уже наступил, но в мире Джоанн Харрис это не означает, что на этом все закончилось. Легендарный трикстер Локи заперт в чистилище, откуда он находит выход неожиданно даже для себя. Локи вновь оказывается в нашем в мире. На этот раз он делит сознание с девушкой по прозвищу Попрыгунья. У нее и без чужака в сознании хватает проблем. И дальше их будет только больше.

«Завет Локи» – лихое продолжение «Евангелия от Локи», где скандинавская мифология и наша реальность смешиваются в нужной пропорции.

Joanne Harris

THE TESTAMENT OF LOKI


Copyright © 2018 by Frogspawn Limited

First published by Gollancz, London


Перевод с английскогоИ. Тогоевой


© Тогоева И., перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

Действующие лица

Локи – Ваш Скромный Рассказчик. Не совсем демон, не совсем бог. Симпатичный, харизматичный и в целом великолепный герой этой запутанной истории, некогда сумевший пережить даже Рагнарёк. Я большой любитель путешествий и просто обожаю тартинки с джемом. Слухи о моей смерти не то чтобы недостоверны, однако этот вопрос требует дополнительного расследования, ибо до конца еще не решен.

Попрыгунья – человек семнадцати лет от роду. И я бы не назвал ее совсем уж невозможной, хоть она и питает некую необъяснимую любовь к вещам с изображениями различных животных.

Эван – любитель пиццы; помешан на играх, особенно ролевых. Поистине выдающийся геймер.

Стелла – жуткая сплетница и вообще довольно противная девчонка; обожает все, что блестит и сверкает. Как ни странно, большинство представителей противоположного пола считают ее неотразимой.

Твинкл[1] – лохматая белая собака.

Один – Всеотец[2]. Некогда предводитель богов, кровный брат Искренне Вашего.

Тор – сын Одина; Громовник. Вечно лает, но не кусается.

Фрейя – считается принцессой-воительницей[3]. Пожалуй, можно сказать и так.

Слейпнир – конь. Отчасти.

Йормунганд – гигантский змей.

Сма-Ракки – гоблин.

Нэнси Уикермен – девушка из племени Людей.

Джонатан Гифт – ученый, заблуждающийся насчет собственного величия.

Гулльвейг-Хейд – известна под именами Золотая; Колдунья; Чаровница[4]. Особа весьма опасная, мстительная, корыстная и тщеславная. То есть в ней собраны все самые любимые мои качества – как говорится, «в одном флаконе», – и устоять перед ней невозможно.

Оракул – Голова Мимира. В прежние времена носил имена Предвестника, Пророка Новой Эры, Хранителя Рун, Нашептывателя Секретов. Скользкий, как целый мешок ласок, да и доверять ему можно не больше, чем изворотливой ласке.

## Тьма

> Прошлой ночью мне снилось, что я снова в Асгарде.

> Что ж, пожалуй, вот тут-то собака и зарыта.

> Локабренна, 5—16

### Глава первая

Конец Асгарда был близок. Внизу на поле Идавёлль кратерами вулканов светились огромные костры, над которыми вздымались столбы дыма. Рагнарёк, Конец Света, опустился на мир подобно тяжкому занавесу. Давно уже пал Один, пали также Громовник Тор и бог войны Тюр. Гулльвейг-Хейд, Чаровница, стояла на носу флагманского корабля, ведя в атаку свой Флот Мертвых. Властелин Тьмы и Огня Сурт, вылетев на драконьих крыльях из царства Хаоса, приближался к Асгарду, и там, куда падала его тень, наступала абсолютная и поистине ужасная тьма. Мост Биврёст был уже сильно поврежден[5], и я, падая[6]и тщетно цепляясь за остатки своего волшебства, увидел, как великолепный Радужный мост рассыпается на множество светящихся осколков, а в бешено кипящем, содрогающемся воздухе сверкают миллионы магических заклинаний и рун, и на мгновение все вокруг вспыхивает, точно гигантская яркая радуга…


Ладно, хватит. Хватит. Отмотаем обратно. В конце концов, это всего лишь некая «авторизованная» версия; этакий туристический гид по Рагнарёку. Я понимаю, обычному человеку очень сложно воспринять все эти события разом; однако придется вам поднапрячься и постараться усвоить хотя бы что-то из случившегося в те мгновения, иначе вы не сможете понять ни нашего былого величия, ни значимости расцвета Асгарда, ни трагизма падения асов[7]. К счастью – а может, как раз и к несчастью, – существует как бы официальный отчет об этих событиях. Сперва он был представлен в форме некоего пророчества, а теперь наши немногочисленные последователи старательно выдают его за Историю. Пророчество Оракула – то есть некая поэма из тридцати шести строф, где в основных чертах описаны расцвет и падение Девяти Миров, – за минувшие века бесчисленное множество раз пересказывалось едва ли не всеми на свете бардами, хоть сколько-нибудь умевшими играть на лютне, а также всевозможными наемными писаками, имевшими склонность к драме.

В те времена, когда был жив Имир,
Но не было еще ни моря, ни земли,
Ни звезд небесных, свет дающих
и способность видеть,
Лишь пустота меж двух темнот зияла[8].

Оракулом было предсказано все – и рождение миров из огня и льда, и гибель их в леденящем мраке. Расцвет правления богов Асгарда, их Золотой Век, а также полный их крах – все вместилось в пресловутые тридцать шесть строф Пророчества. Там говорилось и о стремлении Одина, предводителя клана асов, вырваться из царства Хаоса, и о его желании во что бы то ни стало завладеть магией древних рунических символов, и о многих других его приключениях и подвигах; там рассказывалось и о деяниях Тора, его могущественного сына, интеллектуальные способности которого, впрочем, вызывают у Искренне Вашего определенные сомнения; упоминались в Пророчестве и однорукий бог войны Тюр, и богиня страсти Фрейя в Соколином Плаще, и Страж Богов Хеймдалль по прозвищу Соколиный Глаз, и бог мира Бальдр Прекрасный, и, разумеется, Локи, Трикстер (то есть я), обладающий также множеством иных прозвищ и кличек, которого сам Один вызвал из царства Хаоса, однако в тексте Пророчества нигде не отдается должное многочисленным добродетелям Локи, да и сама его роль сведена к череде трагических событий, которыми был отмечен конец его карьеры; все это весьма напоминает историю с «Титаником», несправедливо превращенным в итоге в некий символ несчастья, тогда как следовало бы прославлять многие его в высшей степени достойные качества. Теперь-то, как говорится, вода под мостом уже успокоилась, но факт остается фактом: мне было свойственно отнюдь не только трикстерство и предательство. Может, я и не такой уж положительный герой, но, безусловно, достойный, а потому остаюсь при своем мнении: никогда не доверяйте Оракулу.

Явились асы. На равнине Идавёлль
Те боги новые построили свой Асгард
И окружили крепостной стеною
Свои чертоги, троны и дворы.

Видите, Оракул и это предсказывал: строительство Небесной Цитадели, ее Радужного моста, ее волшебных чертогов, сияние ее красоты и великолепия. Затем в жизнь богов стали прокрадываться разные беды, начался постепенный распад нашего братства, и в итоге богов предал тот, кого раньше предал сам Один. Конец асов был неизбежен: ведь наша судьба вплетена в повествование Оракула, подобно двум спутанным нитям в клубке пряжи жизни и смерти. И понимание этого отравляло все вокруг. Пророчество Оракула на все отбрасывало свою мрачную тень, даже когда асы пребывали на вершине своей славы и могущества. Но хуже всего то, чтоэто была ложь– ложь, созданная для того, чтобы непременно воплотить в жизнь приговор судьбы, которого мы всеми силами стремились избежать. И мы в итоге действительно пали. Конец игры. У-у-у – кошмар какой!

Итак, вкратце история примерно такова: бог (то есть Один[9]) знакомится с демоном (то есть со мной) и вербует его, а затем уводит из Хаоса, предполагая в дальнейшем эксплуатировать его многочисленные таланты. Другие боги, друзья и соратники Одина, имеют об этой истории весьма смутное представление; к тому же высокомерие упомянутого демона, некая предопределенность событий и все более неудачный жизненный выбор приводят к тому, что он слегка слетает с катушек, попадает в дурную компанию, начинает сеять смуту и беспорядки, провоцирует странную и неожиданную гибель одного из богов[10], и в результате его, несчастного бога-демона, приковывают цепями к двум скалам в Темном Мире, Нифльхейме; однако Чаровнице Гулльвейг-Хейд удается спасти его как раз вовремя, чтобы он успел сыграть свою роль в подготовленном ею Рагнарёке, Гибели Богов; во время Рагнарёка гибнут не только враги, но и друзья Локи, а сам он слишком поздно начинает понимать, что Хаос всегда выигрывает, какой бы масти карты ни были у тебя на руках…

А знаете, ведь я вообще-то мог бы изменить исход этой битвы. Даже в разгар Рагнарёка – если бы только Один признал свою ошибку – асов еще можно было бы спасти. Во всяком случае, мне хочется так думать. Ведь не однажды мое умение мгновенно принимать решения спасало богов буквально на краю пропасти. И вообще все могло бы сложиться иначе, если бы Один с самого начала в меня поверил. Но Один верил только в Оракула. А Оракул, эта трижды проклятая пустая башка, пользовался его благосклонным вниманием и сумел-таки в итоге направить нас прямиком на те утесы, столкновения с которыми мы так старались избежать. Один тогда действительно повел себя как упрямый глупец, ну а об остальных богах и говорить нечего: они всегда меня ненавидели. И что в итоге? Мы не только потеряли Асгард, но и почти все асы пали в сражении – Громовник Тор, бог войны Тюр и даже сам Старик, то есть Один.

Судьбу я вашу вижу, дети смертных.
Я слышу, как войска на битву созывают.
Я вижу: тени черные накрыли землю.
К сражению готовы Один и другие асы.

Что же касается Искренне Вашего, то мне пришлось ринуться навстречу судьбе в объятьях моего вечного врага Хеймдалля, однако прежде я успел сбросить вниз проклятого Оракула – искалеченную и мумифицированную голову Мимира[11], – и он полетел с развалин Асгарда прямо в ледяную пропасть, окутанную тьмой. И когда мы с Хеймдаллем летели в ту же пропасть, а над нами нависала гигантская тень Сурта, властелина Хаоса, наилучшим выбором мне представлялось полное забвение. В Пророчестве этот момент описан весьма выразительно:

И снова воет волк, приветствуя входящих
В ворота царства Хель героев Асгарда.
А битва все ожесточенней. И рушатся миры.
И звезды падают. Смерть празднует победу.

На самом деле для меня Смерть отнюдь не была неразрешимой проблемой. Дело в том, что правительница Царства мертвых, Хель[12], задолжала мне одну услугу[13], и я, падая во тьму, уже прорабатывал план того, как бы мне убедить ее поскорее выплатить должок. Нет, в данном случае более всего меня страшило возвращение в царство Хаоса. Там я был рожден и туда буду обязан вернуться, как только покину свою телесную форму – а я, зная нрав повелителя Хаоса, не без оснований полагал, что меня там угостят отнюдь не чаем со сладкими пирожками.

Для изменников в Хаосе предусмотрено особое место: Черная Крепость Нифльхейма. Там нет ни решеток, ни дверей с запорами, а все же она стережет узника лучше любого донжона в любом из известных миров. Это тюрьма более надежная, чем сама Смерть, ведь и от Смерти иной раз вполне можно уйти – по крайней мере теоретически, – но никто, насколько я знаю, не сумел бежать из застенков Черной Крепости. Мне в жизни довелось сталкиваться со многими весьма неприятными вещами – да я и сам, если честно, совершил немало гадостей. А в лицо Смерти я смеялся куда чаще, чем Тор, который только и был способен, что грозить ей своим молотом[14], однако в тот раз обстоятельства складывались для Вашего Скромного Рассказчика не слишком удачно.

Не думайте, что у меня не было никакого плана спасения. Какой-нибудь план у менявсегда имеется. Но на этот раз меня сочли предателем не только боги, но и их враги из царства Хаоса, и я был объявлен persona non grata во всех Девяти Мирах. Даже если б я выжил после своего падения с небес (что в тот момент казалось абсолютно невозможным), даже если б мне удалось уйти от Сурта (а это выглядело совсем уж неправдоподобным), мне все равно было бы негде спрятаться. Куда бы я ни пошел, что бы я ни сделал, единственным убежищем для меня могло стать лишь Царство мертвых. И вот, упав с моста Биврёст, я с невероятной силой ударился о землю, которая оказалась в точности такой твердой, какой и выглядела сверху…

Ох!

Помедлите здесь немного. Попытайтесь осознать весь трагизм моей кончины. Точнее, всю ее трагедию и иронию, ибо, как только я соскользнул во тьму, уверенный, что Девяти Мирам пришел конец, и очень рассчитывая укрыться в царстве Хель или хотя бы раствориться и исчезнуть в славном пламени костра[15], меня жестоко выхватили из этого пламени в тот самый момент, когда я уже начал в нем растворяться, и швырнули в самое ужасное место, какое только способен вообразить себе бог или демон, – в Черную Крепость Нифльхейма, где только еще начиналось самое веселье.

Видите ли, как оказалось, Рагнарёк отнюдьне стал концом Девяти Миров. Это был лишь конец нашего мира и нашего правления. Немало и других богов попадало в подобную ловушку, поскольку все они были совершенно уверены, что всему на свете придет конец, как только рухнет их маленькое царство. А на самом деле многочисленные миры ведут себя подобно прибою, то вздыбливаясь мощной и широкой волной, то опадая и теряя свою силу, и эта могучая волна несет богов – а также людей и демонов – подобно морскому песку, то высоко его вздымая, то опуская в темную пучину на самое дно. Не стали исключением и мы, боги Асгарда, сброшенные с трона и буквально смешанные с грязью. И можете меня пристрелить, но я ни капли об асах не печалюсь: уж они-то обо мне точно печалиться бы не стали!

Итак, я был проклят как предатель – но осушите ваши слезы, ибо нет такой темницы, из которой я, Локи, не сумел бы бежать, если мне, разумеется, дать время и некий побудительный стимул. Пребывание в Черной Крепости дало мне и то и другое, причем в более чем достаточном количестве. Так что далее вы узнаете, как же мне все-таки удалось бежать из этого самого надежного на свете донжона, а также я расскажу вам и еще кое-что о том, чем закончилось мое бегство и какие уроки я для себя извлек. Не стану притворяться и уверять вас, что я в результате стал мудрее и скромнее, но кое-что из этих уроков я все же взял на вооружение – например, сюжеты некоторых легенд, представление о том, что такое настоящая дружба, а также знание о безграничных возможностях сновидений. А еще я понял, что значит быть человеком.

Да, именно человеком. Разве вы не помните моего брошенного вскользь замечания о том, что слова «god» (бог) и «dog» (пес) отличаются лишь перестановкойодних и тех же букв? Несмотря на все великолепие и пышность; несмотря на призыв быть больше богом; несмотря на все священные войны и бесконечные ереси; несмотря на все божественные чудеса и мученичество, все проходит и изменяется, все проходит, проходит, проходит… Порядок, Хаос, Тьма, Свет. Перезагрузить и повторить. Внимательно прослушать заново.

Так что еще раз с чувством повторяю:


Да

будет

свет.

### Глава вторая

Всему свету сообщили, что я умер, но, поверьте, Смерть куда лучше того наказания, которое применили ко мне. В Смерти есть некое достоинство. Даже если б я попал в Хель, империю праха, это стало бы для меня благословенным освобождением. Причем совершенно независимо от того, что Хелем правит… одна моя родственница, а стало быть, для меня всегда существует возможность подкупа. Хель – это вообще единственное во всех Девяти Мирах место, где Хаос не имеет никакого влияния, а потому упокоенные в большинстве своем и впрямь могут чувствовать, что обрели совершеннейший покой.

Но и в Хель есть некая особая зона, зарезервированная для тех, кто, например, осмелился переделывать миры; или придерживал для своих тепленькие местечки; или, возомнив себя могущественным властителем, пребывал в наглой уверенности, что будет вечно исполнять роль бога. Оракул так описывает это место:

Чертоги вижу на границе царства Смерти,
И в них шипят бесчисленные змеи,
И прóклятые – те, кто нарушил подло клятву, —
Там ждут суда средь гадов ядовитых.

Вот только время суда миновало. Вердикт вынесен: пребывание в вечных сумерках рядом с богами прошлого, богами тех миров, каких мы никогда не знали, и тех империй, которые стали пылью еще до того, как начали возводить стены Асгарда. Мучительное, чрезвычайно замедленное умирание, которое в случае с Искренне Вашим еще и сопряжено с изрядной порцией страданий. А страдания эти причинял мне, между прочим, не кто иной, как мой чудовищный сынок – Йормунганд, Пожиратель Богов[16], старый добрый Мировой Змей, страшно ядовитый к тому же. Нас обоих приковали цепями к одной и той же скале – это было очень похоже на то наказание, которому не так давно подверг меня Один, оставив на границе царства Смерти у реки Сновидений, когда я мог лишь предпринимать тщетные попытки освободиться, вопить от боли и следить, как мимо проплывают секунды и минуты, подобно мусору на поверхности бурного речного потока.

Я знаю, о чем вы подумали. Ну да, это был мойродной сын. Вот ведь что получается, когда у демона вскипает кровь и он совершает безответственные поступки! Да, я не отрицаю, в Асгарде у меня действительно была жена, и, да, она действительно была лучше, чем я того заслуживал, но Ангрбода из Железного Леса была не просто соблазнительной. Она родила мне троих детей: волка Фенрира, Хель и змея Йормунганда. Йормунганд был самым толстым из них и, честно говоря, самым непривлекательным. В Нифльхейме в ответ на все мои попытки завести с ним разговор он лишь злобно шипел, затем еще более распалялся, затем его шипение становилось яростным, и он обрушивал на мое связанное и беспомощное тело целый дождь ядовитой слюны, от которой к тому же исходила ужасающая вонь. И так каждый раз. Короче говоря, вряд ли наши отношения – отношения отца и сына, между прочим! – можно было назвать теплыми. Вот почему я, пребывая в полном отчаянии, и решил прибегнуть к помощи сновидений, прекрасно сознавая, что порой надежда, мельком блеснувшая во сне, способна причинить куда большую боль, чем безнадежная покорность.

Видите ли, ни одна вера не может окончательно умереть, пока жив хотя бы один, самый последний из верующих, а верующие, как известно, способны иной раз проявить невероятное постоянство, упрямство, граничащее с жестокостью. Даже если павшие боги умоляют о забвении и мечтают о безмолвии смерти и покое полного исчезновения, всегда найдется некий фанатический приверженец старой веры, который ни за что не желает с этой верой расстаться; или же сохранится древний, некогда принадлежавший этим богам храм, на который теперь пялятся туристы; или археологи отыщут каменную плиту со священной надписью; или из-под тонн песка выкопают старинную статую божества – тут годится все, что угодно, лишь бы оно способно было заставить человека вновь мечтать и видеть сны…

Можно, конечно, воспользоваться и какой-нибудь легендой.

Легенды, предания и вообще всевозможные истории как раз хуже всего – именно они-то в первую очередь и заставляют гореть эти факелы веры. Истории, рассказанные у очага или у костра; нашептанные в темноте; сохранившиеся на страницах старинных рукописных книг; передаваемые из уст в уста, из поколения в поколение; запечатленные с помощью секретного шифра на куске пергамента; нацарапанные на кусочках коры или осколках камней. Истории о том, как рождаются боги, вечны. Это уже некая форма поклонения. Однако и мы, боги, живы именно благодаря этим историям – даже если мы и пребываем в сумеречном состоянии, даже если лишены всего своего былого могущества, даже если нас терзают мучительные воспоминания и мы чувствуем, что постепенно ускользаем из жизни, – в этих историях, рассказываемых людьми, в мечтах людей и в их снах мы по-прежнему здравствуем.

Люди, разумеется, мечтатели, притом алчные мечтатели. Их аппетит в отношении всевозможных историй и легенд поистине безграничен; каждую ночь они создают новые сны и мечты, новые эфемерные миры, которые стремятся исследовать. Некоторые из этих миров совсем крошечные, не больше мыльного пузыря. Другие же громадны, как горы, вершины которых покрыты вечными льдами, и неумолимы, как сама Судьба. Одни миры существуют не более нескольких мгновений; другие же способны продержаться целую минуту – а этого более чем достаточно, чисто теоретически, длятого (ну, например, для бога-ренегата), кто хочет в этот мир проникнуть, а оттуда, следуя серебристой линии жизни сновидца, попасть прямиком в его мысли…

Да, чисто теоретически такое возможно. Но сделать это очень и очень непросто. Нужно полностью завладеть сознанием спящего, буквально поселиться в нем, для чего необходимо известное умение. Да и, честно говоря, далеко не каждому человекухочется быть одержимым; пусть даже одержимым неким божеством. И потом, человеческий сон сам по себе – вещь чаще всего весьма непостоянная, почти неуловимая и слишком расплывчатая, чтобы было за что ухватиться. Наверное, нужны тысячи – нет, миллионы!– людей, которым снится одно и то же, чтобы их общий сон смог обрести достаточную силу и прочность, дав тому, кто в него проник, хоть какой-то шанс на спасение.

Но надежда – мучитель жестокий, хуже любого демона. Пока у нас еще оставалась надежда, мы просто не в силах были отвернуться от того, что происходило вокруг. Благодаря отражениям в реке Сновидений мы видели, как исчезает все то, что мы знали и любили. Как постепенно предают забвению наши руны, заменив их новым римским алфавитом. Как взошел на престол новый Бог, как он подчеркнул свое учение о мире и любви, благословив людей на бесконечные войны и кровавые истребления неугодных. Мы видели, как человечество переживает и самый темный период своего существования, когда оказались под запретом любые истории (и даже сны!), когда даже произносить наши имена вслух считалось преступлением. Мы окончательно уходили во тьму веков, мы терялись в этой тьме, испытывая при этом невыносимые душевные страдания.

Однако даже в самые темные времена истории все же повсюду продолжали существовать легенды и мифы о старых богах. И тяжкий занавес тьмы был постоянно как бы чуточку приподнят. Так что мы по-прежнему имели возможность наблюдать за происходящим, а порой даже могли видеть собственные отражения в реке Сновидений. Иногда в виде посвященной кому-то из нас картины, а иногда – музыкального произведения; это было проявление некоего коллективного опыта человечества, благодаря чему мы вновь обретали надежду. А еще в этом новом мире быликниги; там было чтение– в былые времена подобные вещи крайне мало нас интересовали, ведь тогда практически все истории существовали исключительно в устной форме и действительно передавались из уст в уста, а рунические символы в лучшем случае высекали на каменных плитах. Ну и, конечно, никак нельзя было забывать и о финальной строфе Пророчества, в которой, по-моему, надежда на будущее звучала наиболее отчетливо:

Но вижу: вновь поднимется земля из океана,
Зазеленеет, расцветет, как прежде.
И встанут горы.
И в ручьях, сверкающих на солнце,
Орлы опять начнут на лососей охоту.

Это, разумеется, вполне могло оказаться очередным обманом: Оракул очень любил такие штучки; любил указать неправильное направление, дать некую надежду и тем самым продлить наши мучения. Ведь с течением времени предсказанный им мир представлялся нам все менее достижимым. И все острее становилась боль, которую мы испытывали, наблюдая за реальной жизнью лишь благодаря отражениям в реке Сновидений. И все отчетливей, все нестерпимей была мысль о том, что этот дивный новый мир не для нас, что другие боги поселятся среди его прекрасных гор и рек и будут с наслаждением править этим новым миром. А мы, старые боги, один за другим начинали сдаваться, все сильнее предаваясь отчаянию и закрывая глаза, чтобы не видеть, как этот мир вокруг живет и зеленеет.

Однако демоны в определенном смысле куда более выносливы, чем боги. К тому же, хоть я и тосковал по своему телесному обличью и по тем удовольствиям, которые это обличье мне дарило (особенно по еде, сну и сексу), но все же мою, так сказать,исходную форму телесной назвать было бы никак нельзя. Скуку я считал не меньшим врагом, чем пытку тьмой; однако надеяться мне было особенно не на что и оставалось только наблюдать за тем, что происходило вокруг.

И я наблюдал, а вокруг строился новый мир. Я видел, как люди впервые ступили на поверхность Луны. Видел, как быстро распространяются книги в мягких обложках, как развиваются кино, компьютеры, видеоигры. В этом новом мире, безусловно, правил Порядок, причем такой, который практически ничем не был обязан нашему влиянию. Казалось, старых богов отставили в сторону и навсегда о них забыли. Как говорится, с глаз долой…

Но, похоже, Порядок не может существовать без постоянного вмешательства Хаоса. Моя стихия, как известно, – огонь, а огонь никогда не выходит из моды. В домашнем очаге и в костре, разожженном путниками, в сверкнувшей молнии небесной или во всепоглощающем лесном пожаре, в мифах и снах огонь – а значит, и я – всегда был важен и почитаем, перед ним благоговели, ему поклонялись. Кроме того, и в мире Порядка – при всех его законах и правилах – люди всегда любили мечтать и видеть сны. И вот среди множества человеческих снов после стольких лет поисков мне удалось обнаружить краешек иной, тщательно спрятанной территории, где по-прежнему царил вечный Асгард.

Понимаете, расширялись не только сами новые миры; все большее пространство неуклонно занимали также сны и мечты людей. Телевидение, компьютерные игры, электронные книги, шприцы с различными веществами, способными подарить веселье или забвение, – все это я лишь мельком сумел разглядеть сквозь окружавшую меня тьму, но как-то догадался, что эти вещи, соединившись, создали еще один новый мир, в котором сны можно не просто с кем-то разделить, но иманипулировать ими, и через этот новый мир, который люди называют Интернетом– весьма подходящий термин для посредника, способного поймать в свои сети даже самих богов, – также протекает река Сновидений…

Вот тут-то передо мной и забрезжила реальная возможность спасения.

### Глава третья

Змей Йормунганд[17], как и его сводный брат, конь Одина[18], обладал способностью свободно перемещаться между мирами. В своем предшествующем обличье он вполне счастливо существовал в Океане и, прикусив собственный хвост, опоясывал собой все миры от царства Сна до Пандемониума. Я полагал, что если бы мне удалось убедить его прорваться из Нифльхейма в царство Сна, то я, наверное, сумел бы, воспользовавшись его невероятной силой, заставить его ринуться оттуда сперва в тот мир, где по-прежнему существует светлый Асгард, а затем и в мир материальный и там, возможно, даже обрести физическое обличье…

Ясное дело, затея была рискованная. Но, с другой стороны, мне всегда везло. И потом, что мне было терять? Темницу в Нифльхейме? Или эти оковы?

Однако я тут же столкнулся с серьезной проблемой, пытаясь убедить змея в целесообразности моего плана. Йормунганд никогда ясным умом не отличался, а меня, в общем-то, недолюбливал. Однако сейчас он и сам оказался в плену, и я рассчитывал, что хотя бы наша общая беда поможет ему правильно воспринять предложенный мною план бегства из Нифльхейма. Я начал с Пророчества и содержавшегося в нем обещания дивного нового мира. Но Йормунганд ненавидел поэзию почти столь же сильно, как и я сам, так что единственным его ответом был увесистый плевок ядом прямо мне в лицо.

Тогда я зашел с другой стороны и далее излагал свой план куда более примитивно.

– Я знаю один способ… – с несколько преувеличенной осторожностью начал я, – точнее, неплохо представляю себе, как можно отсюда выбраться. И ты вполне мог бы убедить меня поделиться этими знаниями с тобой – но, разумеется, сперва пообещай оказывать мне всю необходимую помощь.

Йормунганд рыгнул, окутав меня облаком гнусной вони, но это явно свидетельствовало о том, что мое предложение его заинтересовало.

– Я мог бы и тебя вывести отсюда, – продолжил я, – но для начала тебе придется меня освободить.

Что ж, я, конечно, бросалвызов Судьбе. Ведь мой сынок Йормунганд не обладал ни нужной ловкостью, ни особым умом. Единственное, что у него было, это клыки – маловато, пожалуй, для успешного решения той задачи, которую я перед собой поставил. Выслушав меня, он отвратительно зашипел, глянул на меня с подозрением и выдохнул очередное облако зловонных миазмов, заставивших все мое тело содрогаться в конвульсиях. Ну, допустим, тело-то было совсем не мое, но Черная Крепость славится самыми неожиданными чувствами и ощущениями, и все они на редкость неприятные. Я крепко зажмурился, надеясь хоть как-то защитить глаза от ядовитого смрада, и предпринял новую попытку.

– Тебе нужно всего лишь, – я сказал это куда более уверенно, чем сам себя чувствовал, –подумать о том, что ты можешь меня освободить, и ты сделаешь это всего лишь с помощью твоей мысли. Ведь наши оковы не настоящие; они, как и все здесь, созданы из снов и фантазий. И тебе, чтобы освободить меня, нужно всего лишь по-настоящему этого захотеть.

Ясное дело, для него подобные понятия были в новинку, а я, к сожалению, понял это с некоторым опозданием. Йормунганд снова зашипел, оскалив чудовищные клыки, и отправил мне в лицо двойной заряд яда.

– Черт побери, Йорги,больно же!

В ответ Йормунганд как-то странно булькнул горлом, и мне показалось, что этот звук подозрительно напоминает мурлыканье.

– Нравится тебе, да? – спросил я. – Тебе приятно меня мучить?

Змей как бы пожал плечами, отчего все его тело пошло волнами; казалось, он хочет сказать: «Ну пристрелите меня, но такова уж моя натура!»

– Разве ты не понимаешь, что поступаешь глупо? – рассердился я. – Ведь тебя здесь держит исключительно твоя ненависть ко мне. Избавься от нее – и мы оба сможем стать свободными. Неужели тебе так трудно хоть раз попытаться перестать меня ненавидеть?

Опять раздалось грозное шипение, но мне все же показалось, что покрытые слизью кольца змеиного тела слегка расслабились. И я решил немного поднажать, стремясь закрепить достигнутый успех.

– Свобода! – воскликнул я. – Ты хоть помнишь, что это такое? Вспомни, как ты плавал в океанских просторах! Вспомни, какие огромные косяки сельди попадались тебе навстречу и как легко эти рыбки проскальзывали в твою глотку! Вспомни жирных тюленей и сочных каракатиц – ах, до чего они были вкусны!

Сам я, разумеется, ни тюленей, ни каракатиц никогда даже не пробовал, но все же надеялся добиться нужного драматического эффекта. И я его добился! Йормунганд снова «замурлыкал», а я, пользуясь моментом, тут же продолжил:

– А ты помнишь, какой спокойной, будто шелковой, бывала порой морская гладь? Какая тишина царила вокруг…

«Мурлыканье» сменилось опасным шипением – Йормунганд явно не был любителем покоя и релаксации, – и я моментально сменил тему:

– Тогда вспомни, сколь великолепен океанский шторм, когда ветер хлещет и погоняет волны! Помнишь, как нравилось тебе вдребезги разнести какое-нибудь торговое судно, всего лишь шевельнув кончиком хвоста? Помнишь, какое удовольствие доставляло тебе зрелище кораблекрушения?

Змей задумался и удовлетворенно рыгнул.

– Вот именно! – льстивым тоном поддержал его я. – Подумай,насколько это было приятней, чем мучить собственного отца, который, кстати, искренне тебя любит. Вообще-то, – торопливо прибавил я, – даже меня мучить тебе было бы гораздо приятней, если б я снова обрел плоть… Ты только представь себе, ЧТО можно было бы тогда со мной делать… Разве это не доставило бы тебе истинного удовольствия?

Йорги ничего не ответил, но я чувствовал, что ему страшно хотелось бы попробовать.

– А тебе для этого и делать ничего не надо – только позволь мне проплыть с тобой вместе по реке Сновидений в одно чудесное местечко, которое я так хорошо знаю, – соловьем заливался я, – и мы оба сможем там вволю предаваться разным безумствам и радовать себя воссозданием абсолютного Хаоса. Доверься мне. Я хорошо знаю, где находится это место. Ты должен всего лишь предоставить мне свободу действий, и вскоре, клянусь, мы оба будем на воле…

Я немного помолчал, давая змею возможность переварить мои слова. Я знал, что он неспособен сразу взять старт, но уже одно то, что он больше не пытался плюнуть в меня ядом, представлялось мне признаком весьма многообещающим.

И действительно, вскоре Йормунганд снова «замурлыкал», и я почувствовал, что обвивавшие меня цепи несколько ослабли. А потом и скала, на которой я провел, кажется, несколько столетий, стала понемногу терять материальность, приобретая некую эфемерную форму, точно в ужасном сновидении. Я осторожно коснулся колючей чешуи Йормунганда – более всего она походила на острые зубья, вделанные в кольчугу из слизи, – а затем уселся на него верхом, стараясь не обращать внимания на невыносимую вонь, и изо всех сил обеими руками вцепился в шипы у него на шее. И вот, наконец, Йормунганд зашевелился, задвигался, постепенно набирая скорость – сперва очень медленно, затем все быстрей, – и начал проламываться сквозь стены Черной Крепости, круша их, точно цеп снопы пшеницы, обрушивая потолки и целые коридоры. Мы летели, оставляя позади комнаты пыток и потайные подземные темницы, все разрушая на своем пути и неудержимо стремясь вверх, на самый последний из бесчисленных уровней Нифльхейма, к воротам Черной Крепости.

На мгновение передо мной мелькнули сами эти ворота, и за ними открылась река Сновидений – сверкающее эфемерное пространство с пятнышками островов, шхер и скал, которые могли бы показаться почти прекрасными тому, кто понятия не имеет об их смертоносных свойствах. Итак, Черная Крепость осталась позади, а Искренне Ваш, по-прежнему отчаянно цепляясь за шипы на шее Йормунганда, вместе со змеем плюхнулся в реку Сновидений, которая представляет собой беспорядочный поток удушающих ядовитых снов, порожденных тайными глубинными страхами племени Людей, и бесчисленное множество смертельно опасных фантазий и чудовищных видений.

Я понимаю ваши опасения. Я и сам далеко не сразу решился выбрать подобный способ бегства. Однако иных вариантов у меня не было, и я очень надеялся, что мой змей сумеет набрать достаточную скорость, чтобы как можно меньше времени провести в этом чудовищном водовороте. Впрочем, Время в царстве Сна особого значения не имеет. Секунда здесь словно расцветает, превращаясь в несколько дней, а за минуту проходит порой целая жизнь. Но я прекрасно знал, где именно должен оказаться. Я слишком часто видел этот сон, чтобы испытывать хотя бы малейшие сомнения. Сон, который разделяли со мной столь многие; и то, что нам снилось, было невероятно высоким, вздымаясь до небес, скрепленное осколками тайного магического языка, миллионами рунических символов. Это сновидение было предназначено для того, чтобы, подобно гигантской сети, ловить в свои сверкающие ячеи даже самих богов – хотя, если честно, мои текущие цели были куда скромнее. Но я отчаянно искал этот сон среди мусора всевозможных видений, плававшего на поверхности, а когда наконец его заметил, то направил змея прямо туда – в самые глубинысна об Асгарде. О, Асгард! Великие боги! Даже во сне он казался поистине миром чудес. Я видел в вышине Небесную Цитадель и ведущую к ней сверкающую дугу Радужного моста. Я видел Валхаллу и высокий трон Одина, над которым плавно кружили Хугин и Мунин, его вороны[19]. А внизу я видел мир Людей, и зеленую долину Идавёлль, всю покрытую цветами, и над нею небо такой синевы, какое существует только в воспоминаниях. И далеко-далеко, на самом горизонте, что-то слабо мерцало и дрожало – нет, пожалуй, не мерцало, а сияло ярко, как солнце, слепя разноцветьем красок и рунического света.

На мгновение мы застыли на парапете Асгарда, балансируя в нерешительности. Я понимал, что это сон, и все же ощущение было таким отчетливым, такимвсеобъемлющим –создать нечто подобное было, разумеется, не под силу кому-то одному из смертных. И потом, я был во плоти: я мог чувствовать запахи океана и озона, разлитые в воздухе, а также аромат цветов в саду Идунн[20]. Я осмотрел себя. Обличье не совсем мое, но, в общем, похожее, а вот головной убор был мне совершенно не знаком. Впрочем, если я в этом сне и оказался не точно таким, как прежде, то, по крайней мере, был вполне узнаваем. Интересно, чей это разум тут поработал? Кто сумел вызвать у себя такой сон, что все казалось мне абсолютно реальным? Я снова посмотрел в ту сторону, где в небесах разливалось магическое сияние. Чудесное переплетение лучей рунического света так и манило к себе, сверкая и двигаясь, точно таинственное живое существо. Неужели сумел выжить и еще кто-то из богов? А что, если во время Рагнарёка спаслась волшебница Гулльвейг-Хейд? Или, может, это некий новый бог строит новый мир, сумев вызволить его из царства Сна?

А затем прямо у себя над головой я увидел нечто такое, что потрясло меня до глубины души. Нет, это, разумеется, был не обычный сон! Наискось через весь небосвод тянулась надпись, сделанная огромными буквами, должно быть, не менее чем в тысячу футов высотой и сотканная из миллионов крошечных рун, которые были скреплены неким тайным кодом, подобно обширной и невероятно прочной сети. Вот что я прочел:

> А ТЕПЕРЬ ВЫБЕРИ СЕБЕ ГЕРОЯ

Мы угодили внутрь компьютерной игры.

### Глава четвертая

Она называлась «Asgard!»(©) – да, именно так, с восклицательным знаком, как в названиях мюзиклов 50-х годов, и с этой маленькой сопутствующей руной (©), обозначавшей, видимо, что это чья-то собственность. Основной задачей участника игры было удержать Небесную Цитадель, противостоявшую различным врагам асов – народу Льдов, народу Гор, демонам-ренегатам и т. п. Играть можно было по-разному, то есть в соответствии с выбранным персонажем. Можно было вообразить себя в роли Воина (Тора), или Генерала (Одина), или принцессы-воительницы (Фрейи); последняя, кстати, имела облик в высшей степени женственный, а ее прелести были едва прикрыты весьма скудными доспехами, мало что способными защитить.

Я понимаю, что и вы бы наверняка сочли, что в столь продвинутом мире просто недопустимы такие грубые ошибки в интерпретации героев древности, например Фрейи. Нет, правда, неужели создатели игры считали, чтоФрейя действительно так выглядит? И потом, будь я среди тех, кто все это придумал, я бы ни за что не позволил ей играть одну из главных ролей в том действе, где как бы оживают древние боги. И дело даже не в том, что Фрейя не была способна с кем-то сразиться – она очень даже неплохо могла постоять за себя, если надо, – просто она всегда была слишком обидчивой, к каждому слову цеплялась, да и меня к тому же недолюбливала. В общем, в этой игре было слишком много такого, что в мои планы никак не входило; и самое главное – меня явно причислили к «плохим парням». Ох уж эти мне стереотипы! Разумеется, парень родом из Хаоса годился только на роль отщепенца!

И все же, если не обращать внимания на мелкие неточности, игра показалась мне довольно увлекательной. Она как бы предлагала игроку открыть для себя целый новый мир – сразиться с великанами и решить массу иных сложных проблем, уничтожить гоблинов-лизоблюдов и отыскать сказочные сокровища, а затем отправиться в трудное и опасное путешествие, дабы пробудить от летаргического сна своих товарищей, спящих под толщей снегов и льдов. Ну и главной, конечной целью игры было поражение главного «чудовища» (то есть Вашего Покорного Слуги) и восстановление Асгарда.

Признаюсь, меня это раззадорило. Все было таким знакомым и одновременно очень странным, чужим. Похожим на те эфемерные миры, что пузырями вздувались на поверхности реки Сновидений, и все же явно куда более прочным. Впрочем, для меня важнее всего было то, что в процессе игры у каждого игрока как бы повышался уровень внушаемости, и он как быпревращался в своего героя, не только произнося слова его роли, но и высказывая его мысли, и, возможно, даже разделяя его взгляды. И вот тут-то пропасть между мирами сужалась настолько, что ее можно было почти преодолеть…

О да, я был знаком с принципом, положенным в основу всего этого. Я и раньше не раз наблюдал за чем-то подобным из темницы в Нифльхейме. Не могу сказать, что мне так уж хотелось в этом поучаствовать, но я хотя бы понимал, как это работает. И вот теперь я наконец-то оказался в той ситуации, когда оно, возможно, сработает в мою пользу.

А змей между тем уже начинал поглядывать на меня с подозрением. Впрочем, это естественно: он ведь, в отличие от меня, оказался здесь без какой бы то ни было предварительной подготовки, хотя, кажется, уже начинал понимать, что этот «сон» ему совсем не подходит. В игре он выглядел практически прежним – минус вонь и панцирь из слизи, что, если честно, только улучшило его облик, – но я отчетливо чувствовал, как нарастает его беспокойство. Ну да, конечно: смена обличья; обретение телесной формы; странно знакомый пейзаж…

Я снова посмотрел в безупречно ясное небо.

Йормунганд тоже поднял голову, следя за мной взглядом.

И мы увидели в небесах новую надпись:

> ТЫ ВЫБРАЛ ТОРА!

Да, именно так возвещали гигантские буквы. Заиграла военная музыка. Я огляделся, но заметил лишь, как поспешно прячутся всякие гоблины-блюдолизы, ибо на горизонте уже появилосьнечто. Нечто очень большое и двигавшееся очень быстро. Нечто такое, что от его шагов тряслась земля.

У змея вырвалось негромкое шипение. Я тихонько соскользнул с его спины и поднялся на открытый парапет.

Ах!

Итак, исходная предпосылка этой игры уже по природе своей, похоже, носила враждебный нам характер. Надпись гласила: «ТЫ ВЫБРАЛ ТОРА», и уж точно это был именно он. По мосту Биврёст к нам приближался Громовник в прежнем своем обличье; он размахивал огромным молотом, а его исказившееся лицо прямо-таки пылало яростью…

Йормунганд страшно зашипел, и я никак не мог его в этом винить. Ведь когда они с Тором в последний раз встретились, это не слишком хорошо закончилось для моего чудовищного отпрыска. Оракул так описывает их схватку:

Теперь змей страшный землю обвивает,
Трясет, стряхнуть надеясь мстительного Тора.
Громовник побеждает в битве, но гибнет,
Сраженный ядом умирающего монстра.

Теперь, однако, ситуация создалась весьма неловкая, ибо Громовник был уже совсем близко. Это, разумеется, былненастоящий Тор. Настоящий по-прежнему находился в Нифльхейме, зажатый в тисках своего собственного, личного ада; но, с другой стороны, и этот Тор – или призрак Тора? – обладал точно такой же рыжей бородой, и в руках держал точно такой же Мьёлльнир, да и к нам испытывал точно такие же чувства. Облачен этот Тор был в какие-то непонятные латы из сверкающего металла, которые, на мой взгляд, выглядели довольно нелепо, а на голову водрузил шлем с рогами, отчего стал похож на огромную корову.

Однако сражение с Тором в мои планы отнюдь не входило. Во-первых, от боли я никакого наслаждения не испытываю, а во-вторых, если мои предположения правильны, эта игра и без того будет сопровождаться немалым количеством боли.

Я присел, спрятавшись за парапетом, и в ту же секунду молот этого псевдо-Тора с грохотом врезался в массивную стену буквально в нескольких дюймах от моей головы – удар сопровождался кратким, но ликующим воплем фанфар невидимого оркестра, звуки которого, впрочем, перекрыл могучий, подобный реву урагана голос моего врага:

– Беги, о порожденье Хаоса! Не устоять тебе под натиском могущественного Тора!

Да уж! Я не выдержал и рассмеялся. Даже наш знаменитый бард Браги, в свое время написавший немало дешевых виршей, наверняка отказался бы от подобного «стихотворного шедевра»!

– Конечности твои я вырву по одной, а после, удалившись в Валхаллу, я стану пировать, и, заострив как зубочистки твои кости, в зубах я ими буду ковырять!

Все это звучало, разумеется, смешно и нелепо, но вынужден признать, чточувства Тора поганенькие вирши передавали довольно точно. Когда наступил Рагнарёк и мы с Тором свиделись в последний раз, он, помнится, тоже обещал оторвать мне руки и ноги. К счастью, сегодня я прихватил с собой кое-кого, не просто способного отвлечь Тора, но и готового с ним сразиться не на жизнь, а на смерть.

Я вздрогнул, когда Мьёлльнир снова врезался в парапет, отчего в воздух взвился мощный столб черного дыма и во все стороны полетели гранитные осколки. Впрочем, Йормунганд тоже времени даром не терял и, заслонив меня от Громовника, бросился на него. Тор нанес змею чудовищный удар молотом и заставил его отлететь довольно далеко в сторону; некоторое время Йормунганд неуклюже кувыркался в мерцающем воздухе, затем ударился о некую невидимую стену и рухнул на землю с видом почти комического изумления. Ну что ж, ничего не поделаешь. Пришлось признать, что такова особенность этого мира: проникнуть в него оказалось достаточно легко, а вот выбраться отсюда с той же легкостью нам вряд ли удастся. Придя в себя, змей оглушительно зашипел и ринулся на невидимую преграду, явно намереваясь ее сокрушить. Однако и во второй раз ему это не удалось, и он точно так же от нее отлетел, буквально кипя от ярости и ударившись о землю с такой силой, что содрогнулся даже парапет, на котором я стоял.

Я схватил какую-то ближайшую ко мне тварь, оказавшуюся гоблином. Ростом он был примерно с большую собаку, а его волосатая физиономия почти скрывалась под округлым шлемом, явно ему великоватым.

– Чей это сон? – потребовал я ответа.

Гоблин тупо смотрел на меня, выпучив глаза, светившиеся, точно золотые обручальные кольца. На мгновение мне даже показалось, что он и говорить-то не умеет. И тут он вдруг проскрипел:

– Отпусти меня, Капитан!Да отпусти же! Я ж ничего такого не сделал! И вообще это все не я!

Покрепче ухватив его за шиворот, я поинтересовался:

– Значит, ты меня знаешь? Откуда?

Гоблин явно был удивлен.

– Тебя, Капитан, все знают, – заявил он таким тоном, словно я спросил какую-то глупость. – Ты б лучше поспешал, не то и подготовиться не успеешь! Это ведь все-таки Тор!

Что ж, он, в общем-то, был прав. Тор – или некое воплощение Тора, случайно оказавшееся здесь в плену, – хоть и отвлекся на время, отбивая наскоки разъяренного Йормунганда, но сейчас снова направлялся прямо ко мне.

– А каким оружием я располагаю? Каким волшебством?

В ответ на мои вопросы гоблин снова выпучил глаза, как последний идиот, но ни слова так и не произнес.

– Только не говори, что в данный момент у меня ничего под рукой нет, – пригрозил я ему, прикидывая, не стоит ли приподнять его повыше и воспользоваться им в качестве щита. – У этой игры, у этой битвы – у всегоэтого мира, наконец, – есть определенные правила. Говори, каковы мои шансы, если я оказался безоружным?

Гоблин пожал плечами, содрогнувшись при этом всем телом, и проскрипел:

– Но ты ведьдействительно знаменитый Трикстер! А значит, у тебя в запасе всегда целый мешок трюков, которыми ты вполне можешь воспользоваться.

– И какими же, например, трюками я могу воспользоваться?

– Да мне-то откуда знать! – сердито буркнул гоблин. – Или ты забыл, что ты бог, а я всего лишь маленький слуга Зла?

Я изобразил в воздухе некую руну – без особых, впрочем, ожиданий, – и был несколько удивлен, когда зазвучали фанфары и в воздухе примерно в футе от моего лица возник диск сверкающего серебряного света.

Рунический щит! И как удивительно вовремя! Громовник как раз попытался нанести мне очередной сокрушительный удар. Я ощутил это по содрогнувшемуся щиту; удар был поистине зубодробительный, и в любых других обстоятельствах Искренне Вашему попросту пришел бы конец. Впрочем, как я не без оснований подозревал, мой щит выдержал бы еще максимум пару таких ударов – но, с другой стороны, я вовсе не собирался торчать там и проверять, так ли это.

И, по-прежнему прикрываясь руническим щитом, я хорошенько подпрыгнул и постарался угнездиться на небольшом каменном выступе, нависавшем над парапетом. Выше скала была практически отвесной, так что прыгать было некуда; спрятаться на этом выступе тоже было невозможно; да и внизу меня не ждало ничего хорошего – или мгновенная смерть, или тошнотворно долгий полет и падение на твердую землю равнины Идавёлль. Однако ждать на этом выступе, пока псевдо-Тор до меня доберется и прикончит ударом своего молота, я был не намерен. Мне всего лишь требовалось неким образом вступить в контакт с тем, кто в данный момент играл в эту игру – кем бы этот игрок ни оказался. Я должен был проникнуть в мысли хотя бы одного игрока – или мечтателя, или сновидца, как его ни называй, – и пусть он хотя бы на какое-то время предпочтет меня, а не Тора. Однако же я чувствовал, что здесь действуют одновременносотни умов, сотни серебряных жизненных нитей сплелись между собой. Но должна же была мне подойти хоть одна из них! Не могли же все эти игроки оказаться фанатами Тора! Хоть кто-то из них способен был придерживаться альтернативной точки зрения?

А псевдо-Тор уже начал взбираться по скале. И мне стали практически слышны сотни перекликающихся голосов, наперебой призывавших его раскроить мне череп, содрать с меня шкуру, как с апельсина, и т. п.

Я попытался прибегнуть к тактике проволочек и предложил:

– Э-э-э… может, мы сперва все мирно обсудим?

Тор обескураженно на меня посмотрел и ничего не ответил.

Я попытался воспользоваться другой расхожей формулой:

– «Молю тебя, о брат мой, о мой могущественный брат…» Э-э-э… послушай, может, лучше отложим это до другого раза?

И я стал потихоньку отодвигаться от Тора, не сводя глаз с Йормунганда, который наконец-то перестал бессмысленно биться о невидимую внешнюю стену и с выражением сердитой растерянности кольцом обвил весь видимый Асгард. А вот псевдо-Тор снова пришел в движение, и я был вынужден пустить в ход дополнительные аргументы.

– Я, собственно, что хочу сказать: это ведьне настоящий Асгард, а ты не настоящий Тор. – Тор молчал, и я решился: – Знаешь, мне бы очень пригодилась здесь твоя помощь… – Собственно, эта моя последняя мольба была обращена как бы ко всей Вселенной разом, и, конечно же, снова запели проклятые фанфары, а псевдо-Тор, словно очнувшись, с победоносным ревом ринулся на меня, размахивая молотом и явно намереваясь размазать меня по скале.

Я опять попытался прикрыться руническим щитом, однако на этот раз у меня ничего не вышло, и пения фанфар не последовало – разве что раздалось какое-то еле слышное печальное треньканье, словно я нечаянно наступил на лютню Браги, – так что мне пришлось поднять обе руки вверх, вспомнить об Асгарде и…

И тут до Йормунганда наконец-то дошло, кто его настоящий враг, и он в стремительном броске нанес Тору такой удар пониже спины, что наш псевдогерой, немного пролетев вперед, споткнулся, врезался лбом в стену и превратил в каменную пыль тот скалистый выступ, на котором примостился я. Разумеется, я тут же полетел вниз, беспомощно махая руками, но Тор успел схватить меня за волосы, притянул к себе и стиснул в сокрушительных объятьях…

Уфф. Оказалось, что даже в этом странном мире-пузыре я мог испытывать самую настоящую боль. В принципе, это, конечно, очень интересно, но мне почему-то вовсе не хотелось испытывать нечто подобное на практике, и я взмолился:

– Перестань, пожалуйста, перестань! Я могу помочь тебе бежать отсюда, только отпусти меня. Клянусь, что помогу тебе. Клянусь, что непременно отыщу способ освободитьвсех наших богов, если ты меня отпустишь…

В ответ псевдо-Тор прорычал нечто невразумительное, и руки его сами нащупали мое горло. В его налитых кровью глазах плескалось отчаяние; это были глаза существа, которое давно уже ни на что не надеется и ни во что не верит. Я бы, пожалуй, даже пожалел его, если бы в данный момент передо мной не стояла иная, более важная цель. Я заметил, что за спиной у Тора на парапет взобрался Мировой Змей и отряхивает свою башку, ставшую седой от пыли и мелких каменных обломков. Затем Йормунганд разинул свою чудовищную пасть, испуская невообразимую вонь и демонстрируя клыки размером с добрый айсберг, и мне осталось надеяться, что сперва он предпочтет напасть на Тора, а не на меня. Впрочем, справедливости ради замечу, что до сих пор мой план, за исключением одного момента, воплощался в жизнь весьма успешно.

Единственное, я никак рассчитывал, что окажусь поблизости от Йормунганда, когда он наконец соберется сделать свой ход. И я не придумал ничего лучшего, как обратиться с богохульной молитвой… то ли к этой игре, то ли к игрокам, то ли вообще ко всему свету:

– Пожалуйста, дайте мне хоть чуточку передохнуть, а? Вы хоть представляете себе, что это такое – быть Локи?

И в эту секунду Йормунганд, ударив с сокрушительной силой мощнейшего тарана, буквально вырвал меня из смертоносных объятий Тора. Я перелетел через парапет и, во весь голос вопя и ругаясь, снова полетел, беспомощно вращаясь в воздухе, вниз, вниз, на поле Идавёлль, а вокруг меня победоносно гремели фанфары, и в небесах, подобно северному сиянию, вспыхивала гигантская надпись:

> ИГРА ОКОНЧЕНА!

Так я вновь возродился во плоти.

### Глава пятая

Боги, какое потрясающее ощущение! Какой невероятный конец путешествия! Клянусь, ничего подобного я никогда в жизни не испытывал. Ведь я, подобно новорожденному, вынырнул из реки Сновидений прямо в новое живое тело и сразу испытал целую бурю чувств и ощущений – жару, холод, голод (в том числе и сексуальный), радостное возбуждение, зверский аппетит; я различал всевозможные краски и оттенки; я слышал самые разнообразные звуки… Нет, у меня поистине не хватает слов, чтобы все это описать! Я был настолько потрясен, что далеко не сразу понял, что со мной произошло все-таки нечто немного странное.

Когда Один впервые вызвал меня из царства Хаоса, я сразу оговорил, каково должно быть мое обличье: рыжеволосый молодой человек, безусловно обаятельный, хотя его шарм и может кому-то показаться несколькоlouche[21]. И в другой раз тоже, едва выбравшись из пут волшебницы Гулльвейг-Хейд, я прежде всего постарался не только полностью восстановить свою магическую силу, но, естественно, и свою прежнюю телесную форму. Да и в игре «Asgard!», как оказалось, у меня было примерно то же обличье; во всяком случае, сей «отрицательный персонаж» был явно создан по моему образу и подобию; может, портрет получился и не совсем точный, но вполне узнаваемый. Но сейчас все вышло по-другому. Ведь до этого возрождения я телесной формы вообще не имел; как не имел и магической силы, чтобы таковую создать. И все же я определенно возродился в физическом мире и в физическом теле.

Потрясение было столь велико, что мне даже показалось, будто я спятил – меня распирал такой гигантский клубок разнообразных чувств и переживаний, невероятным усилием запихнутых в одну телесную оболочку, что было трудно дышать. Перед глазами все плыло. Я упал на колени, чувствуя под собой какой-то твердый, видимо деревянный, пол, от которого исходил запах пыли и пчелиного воска. В ушах у меня все еще гулко звучало эхо битвы; во рту отчетливо чувствовался медный вкус крови; а сам я словно снова падал, падал, падал вниз с разрушенного парапета Асгарда…

Некоторое время я неподвижно лежал на пыльном полу, прислушиваясь к оглушительному стуку собственного сердца. Потом паника постепенно улеглась, тошнота стала вполне переносимой, и я осмелился открыть глаза. Передо мной было некое незнакомое помещение, тускло освещенное странной светящейся коробкой. На полу в беспорядке валялась смятая одежда. На стенах висело несколько портретов мужчины, облик которого показался мне смутно знакомым. Кровать была не застлана; занавеси на окнах задернуты. И я догадался, что сейчас, должно быть, ночь.

Я поднял свои руки и осмотрел их. Они показались мне довольно тощими, но вполне действовали. На мгновение передо мной вроде бы мелькнул серебристый отблеск руныКаэн, хотя, в отличие от моей собственной руны, этот знак выглядел как бы перевернутым…


Y


…но, более внимательно осмотрев свое запястье, я понял, что это всего лишь бледный шрам, который случайно оказалсяпохож на мою личную руну. Вообще моя новая рука была буквально покрыта шрамами, они опоясывали ее чуть ли не до локтя, и я знал, что появились они там не случайно, хотя понятия не имел, откуда мне это известно. И тут я заметил нечто такое, что заставило меня неуклюже подняться с пола и бегом ринуться туда, где, как я откуда-то знал, находится ванная комната. Там над раковиной висело зеркало (у меня пока не было времени удивляться тому, каким образом все эти вещи стали мне известны), и я, включив верхний свет, внимательно вгляделся в свое отражение.

Я понимаю. Это клише. Ну так пристрелите меня – но я и впрямь немного боялся того, что могу увидеть в зеркале. «Что, если я безобразен?»– думал я. Если угодно, можете назвать меня пустышкой, но я же всегда считался неотразимым, а потому одна лишь мысль о том, что в своем нынешнем обличье я могу оказаться не столь соблазнительным, наполняла мою душу неким безымянным ужасом.

Ох!

Ну безобразным-то меня точно нельзя было назвать. Уже одно это принесло мне определенное облегчение. На самом деле, когда несколько улеглось то новое потрясение, которое я испытал, впервые увидев себя в зеркале, я, пожалуй, готов был даже одобрить свою внешность. У меня были серые глаза, светлые волосы неопределенного оттенка (ну ужэто-то изменить нетрудно!), а рот выглядел чуть более серьезным, чем тот, к которому я привык (однако я чувствовал, что добрая порция смеха способна сотворить с выражением моего лица настоящее чудо); кожа определенно была хороша; скулы умеренно высокие; тело в целом немного неуклюжее и довольно тощее, но, приложив небольшие усилия, это можно было с легкостью исправить. Я смотрел на себя и никак не мог избавиться от мысли, что упускаю из виду нечто весьма существенное…

Потом наконец до меня дошло. Ну да, конечно, я должен был бы сразу это заметить, но дело в том, что я несколько веков пробыл в темнице Нифльхейма, и все это время мысли мои были заняты совсем другими вещами. Но теперь-то я все видел ясно. Эти странные волосы, эта мягкая линия подбородка… И полное отсутствие спереди, под штанами, кое-чего очень и очень важного…

Я снова уставился на свое отражение в зеркале. Увы, сомнений не было.

Я оказался девушкой.

### Глава шестая

Что ж, могло быть и хуже, подумал я. Мне не раз доводилось менять обличье; я успел побывать и конем, и невестой, и оводом, и соколом, и змеей, и старухой. Я даже сам рожал – повторять этот малоприятный опыт мне совсем не хотелось бы, зато я, по крайней мере, сумел значительно ближе познакомиться с концептом гендерных различий. В общем, внимательно вглядываясь в свое отражение, я все больше склонялся к мысли, что мне повезло. Я был молод, выглядел вполне здоровым и даже, пожалуй, привлекательным, хотя слишком короткая стрижка и казалась мне несколько грубоватой по сравнению с той пышной шевелюрой, к которой я привык.

Одет я был в нечто черное, бесформенное, с капюшоном; внизу – узкие штаны в обтяжку (Это джинсы, прозвучал у меня в ушах чей-то далекий голос); на ногах – довольно грубые ботинки из прочной кожи. На левой руке (той, что была покрыта шрамами, похожими на руническую письменность) красовалась целая связка браслетов, сплетенных из какой-то яркой пряжи или кусочков ткани. Уши были проколоты в нескольких местах, как и левая бровь, и в каждой дырочке красовалась маленькая бриллиантовая сережка-гвоздик. Грудь, правда, несколько разочаровала меня своими весьма небольшими размерами, но, с другой стороны, я, будучи отпрыском демона огня и сам легковоспламеняющийся, никогда не находил особо пышный бюст таким уж привлекательным. Я только-только начал исследовать куда более многообещающие нижние части своего нового тела, когда тот же тихий голос, который объяснил мне, что те узкие штаны называются «джинсы», довольно резко меня остановил:

«Какого черта?! Ты что это делаешь?»

Ага, это, должно быть, моя «квартирная хозяйка», понял я. Честно говоря, я настолько увлекся, изучая свое нынешнее обличье, что и думать забыл о его исходном владельце. Точнее, владелице. Вообще-то я ожидал, что она освободит помещение. Очевидно, этого не произошло.

– Ох, извини, – сказал я вслух.

Как ни странно, от этого моя хозяйка еще больше расстроилась и тут же начала сыпать вопросами:

«Ты кто? Что ты тут делаешь?»

– Извини, я совсем не хотел тебя пугать, – попытался я ее успокоить. – Вот только… Ты помнишь компьютерную игру, в которую играла всего несколько минут назад? Там еще был такой симпатичный рыжий парень, самый настоящий златоуст? И второй – здоровенный волосатый психопат? Вспомнила?

«Ну вот, теперь мне еще и голоса слышатся! – мысленно воскликнула моя хозяйка. – Просто прекрасно! Только этого мне и не хватало!»

– Нет, правда, ты вспомни. – Я продолжал говорить вслух, стараясь как-то ее приободрить. – Это же я там был. Я – Локи.

«О господи! Я, что ли, и впрямь с ума схожу? А может, это Эван решил пошутить и плеснул мне в стакан какой-то дряни? Ну да, наверняка это его проделки. Не знаю уж почему, но он именно такие вещи находит смешными. Нет, я его просто убью! Где мой телефон? Ей-богу, на этот раз я его и впрямь прикончу».

Я сделал у себя в мозгах зарубку: надо запомнить это имя – Эван. Судя по всему, он вполне ничего. И я предпринял новую попытку.

– Знаешь, выражение «схожу с ума» носит излишне негативный характер. Мне больше нравится «я несколько расстроена» или «я не совсем в порядке». Порядок – это вообще очень скучно. А уж самое веселье там, где начинается Хаос!

Моя хозяйка заткнула пальцами уши, но потом взяла себя в руки, помолчала немного, чтобы голос не дрожал, и заорала:

– Не желаю я тебя слушать! Не желаю! Бла-бла-бла! Не желаю слушать и не буду! Бла-бла-бла! И нечего притворяться –там никого нет и быть не может!

Я подождал, пока она выдохнется, а потом, вновь обретая контроль над ситуацией, миролюбиво осведомился:

– Ну, все? Теперь моя очередь?

Несколько мгновений было абсолютно тихо; сколько-нибудь внятной реакции на мои слова вообще не последовало; затем снова посыпались какие-то мысленные проклятия, вопли, визги, и я решил позволить ей выплеснуть избыток эмоций – примерно так хорошие родители стараются не реагировать на капризы своего малыша. (Правда, в отличие отмоих

# Примечания

1

Twinkle(англ.) – сверкать, мерцать, мигать. Поскольку эту кличку по ходу действия получил Тор, обожавший свои блестящие золотые доспехи, Локи сразу пришло на память стихотворение «Звезда» (Twinkle, twinkle little star…), самое известное из стихотворного сборника сестер Тейлор, Джейн (1783–1824) и Энн (1782–1866), «Оригинальные стихотворения для юных умов» (1804), очень популярного в XIX веке; это стихотворение замечательно пародируется в книге Л. Кэрролла «Алиса в Стране чудес» (глава «Безумное чаепитие».), что в русских переводах этой книги неоднократно и по-разному обыгрывалось. Например, в почти классическом переводе Н. Демуровой это выглядит так: «Ты мигаешь, филин мой! // Я не знаю, что с тобой!» (в оригинале: «Ты мигай, звезда ночная! // Где ты, кто ты – я не знаю».

2

Один также выступает под именами: Старик, Генерал, Одноглазый, Высокий, Страшный и т. д.

3

Фрейя – в скандинавской мифологии богиня плодородия, любви и красоты.

4

Гулльвейг – букв. «сила золота»; Хейд – характерное для всех ведьм имя, означает «ведьма, знающая хейдр (колдовство ванов)».

5

Битвой Тора с волком-демоном Фенриром.

6

Хеймдалль, Страж Богов, стерегущий Радужный мост, жертвуя собой и желая прикончить предателя, бросился вниз и увлек за собой Локи.

7

Впрочем, все это изложено – с точки зрения Локи, разумеется, – в книге «Евангелие от Локи».

8

Здесь и далее все стихи даны в переводе И. Тогоевой; «Пророчество Оракула» цитируется в ее переводе по книге Дж. Харрис «Евангелие от Локи» (Эксмо, 2016).

9

Один в генезисе, скорее всего – не бог, а связанный с миром мертвых, то есть хтонический, демон или бог-колдун (шаман), покровитель воинских инициаций и союзов. Он хозяин воинского рая – Валхаллы, где обитают мертвые воины, героически павшие в бою.

10

Имеется в виду гибель Бальдра, бога мира и плодородия, от руки его слепого брата Хёда, которому Локи подсунул дротик из ядовитой омелы.

11

Великан Мимир был послан Одином шпионить в лагерь ванов, и те в итоге отрезали ему голову и послали ее асам. Один с помощью магии набальзамировал эту голову и поместил в источник под корнями Мирового Дерева Иггдрасиля, дабы иметь возможность с ней советоваться.

12

Дочь Локи и великанши Ангрбоды, описанная в «Младшей Эдде» весьма красочно: это согбенная, свирепого вида старуха, наполовину синяя, а наполовину цвета сырого мяса.

13

Услуга заключалась в том, что Локи подстроил убийство Бальдра, в которого Хель была влюблена, чтобы отправить его в Царство мертвых.

14

Тор, бог грома, бури и плодородия, защищает богов и людей от великанов и страшных чудовищ с помощью своего главного оружия – молота Мьёлльнира («молнии»), который враги постоянно пытаются у него похитить.

15

Намек на огненную природу Локи; его именами являются также Пожар и Греческий огонь. Существует ошибочная теория, что Локи – это демон огня, что связано со сходством его имени со словом «logi» (огонь) и с именем духа очага Локки.

16

Во время Рагнарёка Тор был почти проглочен Йормунгандом, но ему все же удалось размозжить змею башку своим молотом Мьёлльниром и выбраться на сушу, однако же он был отравлен ядом Йормунганда и, сделав всего несколько шагов, рухнул замертво.

17

Йормунганд, или «змей Мидгарда», первоначально, по-видимому, был позитивным элементом пространственной системы мира в скандинавской мифологии, ибо, окружая обитаемую землю, поддерживал ее в Мировом океане, прикусив собственный хвост.

18

Восьминогого коня Слейпнира Локи родил сам, соблазнив в обличье кобылы волшебного жеребца, принадлежавшего великану Свадильфари, который строил Асгард, но, лишившись коня, завершить это вовремя не успел.

19

Имена воронов Одина означают «думающий» и «помнящий». Эти вороны имеют тот же хтонический характер, что и сам Один.

20

Жена бога поэзии Браги.

21

Двусмысленным(фр.).