Девочка блеск

В это утро Люся проснулась счастливой, как просыпалась в детстве, когда каждый новый день обещал нечто восхитительное и неизведанное. Но детство давно кончилось, а вместе с ним навсегда ушло волнующее предвкушение праздника, ожидание чуда. И вот – вернулось, и щекотно таяло в груди, как если бы Люся выпила стакан ледяной газировки: внутри сладко лопались невидимые пузырьки, и от переполняющего сердце восторга хотелось смеяться.

Люся не выдержала и рассмеялась. И взглянув на часы, резво вскочила с кровати. Сегодня они с Ритой едут на Пироговское водохранилище – огромное как море, с белыми чайками, желтыми песчаными отмелями, зелеными травянистыми пляжами и синей водой, на которой качаются разноцветные паруса… Рита пригласила её в яхтклуб! Весь этот длинный июньский день они будут купаться, загорать и кататься на обещанном Ритой гидроцикле, принадлежащем яхтклубу, членом которого был Ритин отец и сама Рита (при ближайшем рассмотрении «гидроцикл» оказался обыкновенным водным велосипедом).

«Как здорово, что у меня есть Рита!» – восторженно думала Люся, перекладывая с места на место юбки, блузки, футболки и шорты, – одеться следовало красиво, чтобы не ударить лицом в грязь. Люся извлекла из недр шкафа кокетливую шляпку из соломки, плиссированную голубую юбку и такого же цвета футболку с вышитыми на ней белыми и синими розами.

– Ты хоть оденься нормально, не подведи. Там же люди, смотреть будут, скажут, кого привезла…– сказала ей Рита, и Люсю покоробило.

С Ритой она познакомилась случайно – на чьём-то дне рождения их места за столом оказались рядом. Люся вертела в руках бутылку муската, который, похоже, никто не собирался открывать. Мускат был греческий, тамошнего розлива. Прищурив глаза, Люся вглядывалась в мелкий текст на этикетке. Этикетка сулила экзотический аромат, гармоничный насыщенный вкус с тонами свежей земляники и бархатное послевкусие. Люсе очень хотелось ощутить – послевкусие. Но бутылка была запечатанной, а открыть её она стеснялась.

Тонкая загорелая рука, охваченная изящным браслетом, осторожно вынула драгоценную бутылку из Люсиных пальцев.

– А ты, я смотрю, разбираешься… – сказала Люсе сидящая рядом с ней красивая девушка.

Люся ей не ответила. Она и правда разбиралась в винах: мамина родня жила в Абхазии и Грузии, виноградники имелись у всех. Не рассказывать же об этом соседке по столу… Между тем Люсина соседка, мастерски управляясь со штопором, открывала экзотический кипрский мускат.

– Здесь не та компания, в винах никто ни фига не понимает, – объяснила она Люсе. – Коньяк глушат, вискарём наливаются да брэнди лакают. А это – девушка любовно провела пальцем по горлышку бутылки – не для всех. Это для тех, кто понимает. И мы её с тобой уговорим, и насладимся – бархатным послевкусием.

Люся улыбнулась и неожиданно для себя самой сказала: «Насладимся. Наливай!»

– За знакомство! Меня Рита зовут. А ты Люся, я уже знаю. Я всё про тебя знаю.– Рита подняла бокал. – За нас!

«Ничего-то ты обо мне не знаешь…» – подумала Люся.

Рита смотрела, как она пьёт волшебный, пахнущий земляникой мускат – мелкими неторопливыми глотками – и разглядывает бокал на свет.

– А ты ничего, – одобрила Рита новую знакомую. – Знаешь толк в элитных винах.

– Знаю, – улыбнулась Люся. – У мамы в Грузии родня, там виноградники у всех… Я все секреты знаю.

– Она у тебя грузинка? А знаешь, ты похожа!

– Нет, мама у меня наполовину гречанка, а наполовину… с кем-то из местных. Я сама толком не знаю.

– Ну, я и говорю, похожа.

– Ни капельки не похожа, – рассмеялась Люся. – Это все говорят, вся родня.

– Ну, не знаю… А мне кажется, похожа, – не сдавалась Рита. – А я просто мамина копия, и характером, и лицом. Так папа говорит. А мамы нет, уже давно. Мы с папой вдвоём живём… – дрогнувшим голосом закончила Рита, взяла Люсину руку в свою и крепко сжала. Люся ответила на пожатие.

– Давай за родителей выпьем. Второй тост всегда пьют за родителей.

– Я знаю, – улыбнулась Люся. Она не стала говорить, что бокалы за родителей на дне рождения поднимают в честь родителей «новорожденной». Ей нравилась Ритина откровенность и это дружеское рукопожатие. Мускат растекался по горлу мягким бархатным теплом, оставляя неуловимо тонкий, медово-изюмный аромат. Пытаясь его удержать, Люся зажмурилась и забормотала, не выпуская Ритину руку из своей.

– Гамбургский мускат. Нет, скорее всего, смесь сортов. Чувствуешь аромат, терпкий такой, как если виноградную шкурку долго жуёшь? Это гамбургский, только у него такой выраженный вкус…И ещё гармеча. Она малиной пахнет и пряностями…И розовый мускат, чувствуешь землянику? Это вроде как смесь трёх сортов. Нам повезло, подруга. Насладимся!

– Слушай, ты прямо в точку попала! Именно это я и чувствую, малина и земляника, и пряности, и… как это у тебя получается? Ты прирождённый сомелье! – изумилась Рита.

Через минуту обе увлечённо болтали обо всём подряд, с аппетитом поедая салаты и закуски и запивая их греческим мускатом. Новая подруга с ходу начала рассказывать Люсе про своих мальчиков. Их у Риты было без счёта, и с каждым был роман. Рита говорила – отношения. Об этих самых отношениях она без малейшего стеснения поведала Люсе, выжидательно уставясь на подругу серыми большими глазами в густых ресницах. Глаза были честными. То, о чём рассказывала Рита, было беспринципным и бесчестным. Люся так и сказала.

– А ты молодец! – одобрила Рита. – Другие тоже так думают, а вслух сказать боятся. А ты сказала. Я таких уважаю.

– Да ты что?! Ты и другим рассказывала – такое? – ужаснулась Люся.

– Да я не всем рассказывала, только на работе, девчонкам, – оправдывалась Рита.

– Ты с ума сошла? Над тобой же смеяться будут! Грязью будут поливать! – негодовала Люся. – Зачем же ты о себе такое…

– Не будут.

– Почему?

– Потому что боятся, – лаконично ответила Рита.

– А почему тебя надо бояться? – не поняла Люся. И Рита объяснила – почему.

Ритин папа входил в совет директоров какого-то крупного производственного объединения с длинным названием (Рита говорила – концерна) и вдобавок возглавлял НИИ, где работала Рита. Кто же отважится сплетничать о директорской дочке? Рите всё сходило с рук. Она являлась на работу за полдень. Торчала часами в буфете. Рассказывала в курилке о своих бесконечных «лавстори», ощущая на себе завистливые взгляды: дружить с Ритой хотели все.

Люся названия концерна не запомнила. Как и названия Ритиного НИИ. Зато про парней постаралась запомнить всё. Все Ритины приёмы и уловки. На всякий случай. Хотя никаких «случаев» в Люсином обозримом будущем не предвиделось. Люся была некрасивой, об этом безапелляционно говорило ей зеркало, а зеркалам Люся верила. Ещё она была немногословной, неудачливой, нелюдимой и стеснительной. Полный набор. Одни сплошные комплексы.

У Риты комплексы отсутствовали напрочь. Она знала себе цену и радовалась, когда её оценивали другие. Оценивали по достоинству. Зарплата Ритиного отца позволяла ей… да, собственно, всё позволяла! Рита одевалась в дорогих магазинах, любила посещать модные салоны, у неё был свой парикмахер (Рита говорила – визажист) в престижном дамском салоне, личный инструктор в элитном фитнес-клубе, знакомый жокей на ипподроме, куда Рита имела свободный доступ, как завзятая лошадница и неплохая наездница. Что ещё? Без счёта ювелирных безделушек и прочих аксессуаров. И ухажёров – без счёта.

В курсе Ритиных дел были почти все сотрудники папиного НИИ: Рита любила сплетничать с подругами в курилке, а их у директорской дочки было тоже без счёта. Эти так называемые подруги за глаза дружно осуждали Риту, называя её свистелкой (за страсть к историям), побл***шкой (за страсть к противоположному полу) и побрякушкой (за страсть к украшениям). Впрочем, такие разговоры велись кулуарно, говорить в открытую боялись: всё-таки дочка директора.

Рита ни о чём не подозревала и чувствовала себя на работе как рыба в воде. Точно так же она чувствовала себя в любой, даже малознакомой, компании. Рита пылко влюблялась, бросалась очертя голову в очередную настоящую любовь, бурно переживала очередной разрыв и со слезами делилась своим горем с сотрудницами папиного НИИ, которые все как одна числились у Риты в подружках. Надо ли говорить, что никто её не осуждал, Рите дружно сочувствовали, понимали и были на её стороне: девчонка просто чудо, одна на миллион, а он подлец, предатель, и как его земля носит!

Расставшись с очередной «настоящей любовью», Рита с неделю ходила бледная, похудевшая и несчастная… И снова страстно влюблялась и пылко переживала, с удовольствием посвящая в свои страдания весь женский состав НИИ в возрасте от восемнадцати до тридцати пяти. Ритины глаза сияли, как два маленьких солнца, голова горделиво приподнята, походка пружинистая и грациозная. Девочка блеск!

«Бразильский сериал, двести пятьдесят шестая серия!» – смеялись сотрудники НИИ, когда за Ритой захлопывалась дверь…

Люция Гоздзиньская

В противоположность Рите, Люся считала, что парень, с которым всё серьёзно (понятие «серьёзно» в Люсиной трактовке сильно отличалось от Ритиного), у девушки должен быть один-единственный, который впоследствии станет ей мужем и отцом её детей.

– А как я пойму, что он единственный? – смеялась Рита.

– Надо искать, – серьёзно отвечала ей Люся. – Бывает, люди ищут свою половинку всю жизнь.

– Вот и я – ищу всю жизнь! – радостно подхватывала Рита. – У меня их знаешь сколько было, половинчатых этих? А я единственного ищу. Не найду никак, – хохотала Рита.

– Ну, ты-то найдёшь, с твоей внешностью! – убеждённо говорила Люся, и Рита с ней соглашалась, очень довольная собой. Внешность у неё была на все сто, «девочка – обайдеть». Особенно на Люсином фоне. Рита повсюду таскала за собой новую подругу, которая ни о чём не подозревала и вспыхивала от радости, услышав в телефонной трубке Ритин голос.

– Собирайся. Едем с тобой в одну компанию, – командовала Рита. И счастливая Люся, собравшись по-солдатски за четыре минуты и не успевая наложить косметику (Рита успевала), мельком смотрела на себя в зеркало (Рита проводила у зеркала двадцать приятных минут) и выскакивала из дома как кукушка из часов.

Люся не любила зеркал – никто не любит смотреть правде в глаза, тем более, когда она так горька. А ведь могло быть иначе, если бы Люся была похожа на мать. Или на отца. По-настоящему она была – Люция, а полностью – Люция Анджеевна Гоздзиньская. Отец Люси, Анджей Гоздзиньский, поляк из Кишинёва (отец говорил– пОляк, с ударением на «о»), обладал внешностью польского шляхтича-аристократа: породистое лицо, изящные манеры и неподражаемая барственная вальяжность.

Люсе не досталось от отца ничего. Ни одной чёрточки красивого холёного лица ясновельможного пана, как шутя называла его Люсина мама. Ну, разве только брови, густые и широкие, что совсем не радовало. И нос, который упорно не желал быть в гармонии с остальными чертами лица и жил своей отдельной жизнью. Совсем как у Гоголя в повести «Нос», невесело думала Люся. Брови и нос были папиными.

Мать Люции – абхазка по матери, гречанка по отцу, была красива той южной экзотической красотой, о которой говорят, что она быстро увядает. У мамы красота не увяла до сих пор (наверное, потому, – размышляла Люся, – что мамина бабушка была украинка). Хариклия Аристарховна Гоздзиньская искренне считала себя русской, поскольку родилась в России и всю жизнь, исключая детство, прожила в Москве. Анджей снисходительно улыбался в усы, но никогда не спорил с женой по этому поводу. Отец любил маму той неизбывной, неиссякающей любовью, которая, говорят, присуща женщинам, а у мужчин бывает редко и, говорят, исчезает без следа, словно её никогда и не было. У отца, однако же, не исчезала. Однолюб по природе, Анджей обожал свою Алечку и гордился дочерью, которую считал красавицей и умницей. Но вот беда – так считал только Люсин папа.

Люся родилась не похожей ни на мать, ни на отца. Приехавшая на крестины абхазская родня закатывала глаза, цокала языками и разводила руками: нет, ни на кого не похожа эта пухленькая светловолосая малышка, ни на кого… «Ни нашим, ни вашим» – вынесла суровый вердикт мамина родня и укатила восвояси, взяв с Хариклии обещание непременно приехать через год, непременно, скани квнесамэ!

Вердикт оказался пророческим: Люция в свои двадцать пять была никому не нужна – ни нашим, ни вашим. С ней никто не спешил знакомиться, никто не добивался её расположения, не обрывал вечерами телефон… Люцию аккуратно и вежливо обходили стороной. Два коротких романа – если можно назвать романом робкие ухаживания, совместные вылазки в театр (в кино, на выставку, в парк), беглые поцелуи в подъезде (в кинотеатре, на выставке, на лавочке в парке) и такие же беглые уверения в любви – два коротких романа были не в счёт, они лишь подтвердили правило: Люся в очередной раз оказывалась на обочине, а жизнь проходила мимо. Все, словно сговорившись, аккуратно вычёркивали Люсю из своей жизни.

Рита поступила наоборот и внесла её в список друзей.

Нельзя сказать, что у Люси не было подруг – они у неё были. Люся умела дружить: обходила острые углы, никого не обсуждала и не осуждала. Люсина покладистость и уступчивость всех вполне устраивала, Люсино мнение никого не интересовало, интереснее было высказать своё – и услышать Люсино одобрение.

Появившись на Люсином небосклоне, Рита затмила всех, как комета, проносясь по небу, затмевает светом звёзды. Она была иной, не похожей на Люсиных подруг, и предпочитала предельно откровенные разговоры, упрямо добиваясь Люсиного мнения по обсуждаемой теме и не высказывая своего. Темы были такие, что…

Убедившись, что Рита не шутит и не собирается её высмеять, Люся с увлечением вступала в полемику (а точнее, в перепалку), находя неопровержимые, как ей казалось, доводы, которые Рита разбивала в мелкие осколки, улыбаясь и поглядывая на подругу с видом победителя. Люся не сдавалась, и обе входили, что называется, в раж, перебивая друг друга и горячо доказывая, что чёрное это белое, и наоборот. Обе получали огромное удовольствие от общения, невзирая на расхождения во взглядах.

Со своей стороны, Рита не испытывала недостатка в подругах, но Люся оказалась идеальным слушателем, к тому же нестандартно мыслящим. Она не поддакивала Рите и не заглядывала в глаза, как сотрудницы папиного НИИ, а очень натурально ужасалась и с жаром доказывала своё. С Ритой она становилась другой.

Люция верила каждому её слову (что забавляло любившую приврать Риту) и слушала Ритины россказни очень эмоционально: ахала в драматических сценах, каменела лицом в особо патетических местах, восторженно вздыхала – в местах романтических, и утирала непритворные слёзы – в трагических финалах, коими заканчивались все Ритины «лавстори».

После чего Рита требовала от неё «разбора полётов», и Люция выносила суровый вердикт, опираясь на моральные и эстетические принципы, в корне отличающиеся от Ритиных. Рита выслушивала приговор со снисходительной улыбкой. – «Так-то оно так, – говорила Рита. – Но это теория. На практике всё наоборот».

Беспринципная и смелая в суждениях Рита цинично раздолбала Люсины «правила жизни», не оставив камня на камне. Но Люся не обиделась, она уважала Риту за её искренность, за то что подруга делилась с ней сокровенным и не выставляла себя в выгодном свете.

«Себя надо любить» – говорил Люсе отец. Рита была к себе беспощадна, бесхитростно рассказывая подруге – как «всё было», словно вела репортаж с места событий. Рита говорила о своей любви, словно препарировала лягушку, умело и цинично, комментируя каждый шаг и выворачивая перед Люсей лягушачьи внутренности… Тьфу! Иногда это было очень противно, но Люся молчала.

Ритины истории кончались обычно слезами обеих сторон. – «Все мужики обманщики и козлы, исключений не бывает» – убеждённо говорила Рита. И через неделю с восторгом рассказывала подруге об очередном Ромэо.

Ка́фе до́ро фэ́ли анди́доро, каждый подарок хочет подарок в ответ, гласит греческая поговорка. Откровенность за откровенность: Люся поведала подруге о двух своих коротких (один длился полтора месяца, другой – месяц) романах, которые циничная Рита метко окрестила месячными. Но никому на свете, даже Рите, Люся не рассказывала о том, что побывала замужем. Почти год. После чего муж, без выяснения отношений и ненужной патетики, оформил развод и уехал к себе в Зеленоград.

После развода Люции не хотелось жить. Она чувствовала себя так, словно об неё вытерли ноги, как о половик – не глядя. Муж, которого она, наверное, любила (иначе бы ей не было так больно и так одиноко) и с которым у них была одна общая жизнь, – муж перешагнул через неё как через порог и пошёл по жизни дальше. А Люция осталась за порогом.

Весь этот год – первый и единственный год её семейной жизни – она не переставала удивляться. А удивляться было чему. Взять хотя бы сам факт Люсиного замужества. Тихий скромный Люсин однокурсник, который ни на кого не смотрел (или это на него – не смотрели?) и ничем, кроме учёбы, не интересовался, отколол номер: на втором курсе сделал Люсе предложение. Подкараулил её вечером у выхода из института и решительно взял за руку: «Поговорим?»

Разговор занял не более пяти минут. Изумлённая Люся узнала, что он давно (с первого курса) её любит и хочет узаконить отношения. Если Люся не против.

Удивляясь собственной безрассудности, Люция согласилась. В тот же вечер они подали заявление в ЗАГС, и через две недели (Люся молчала как немая в институте и дома – жених хотел сделать всем сюрприз) – через две недели Люция представила остолбеневшим родителям своего мужа.

– И давно вы… друг друга любите? – спросила, обретя наконец дар речи, Люсина мама.

– С первого курса, – солгала Люся. Впрочем, солгала только наполовину: ведь Коля полюбил её, как только увидел. Сама Люся, ошеломленная свалившимся на неё замужеством, не могла понять, любит ли она мужа или просто он ей нравится.

Наверное, это и есть любовь? На раздумья не оставалось времени. Сюрприз удался на славу: их свадьба была первой на Люсином факультете и бурно обсуждалась однокурсниками. – «И когда успели? Два отличника… В тихом омуте черти водятся!».

В тихом омуте

Жить решили у Люси: квартира большая, и до института всего три остановки, можно пешком дойти. В семейной жизни Коля оказался таким же аккуратистом и тихоней, каким его знали в вузе. Он неизменно был согласен с Люсей, всё и всегда решала только она. А когда пыталась передать инициативу в руки мужа, Коля тактично «возвращал подачу». Происходило это примерно так.

– Выберемся куда-нибудь в воскресенье? – предлагала Люся мужу.

– Давай! А куда?

– А куда ты хочешь?

– Да я… Куда ты, туда и я, мне все равно.

– Ну, тогда выбирай, в кино или в театр? Или в парк с шашлыками и аттракционами, я бы покаталась. А хочешь, в кафе посидим. Или на речном трамвайчике по Москве-реке покатаемся.

– Поехали! – покладисто соглашался Коля.

– А куда? – допытывалась Люся.

– Куда скажешь. Мне везде интересно… с тобой, – заявлял жене Коля. И куда бы они не отправились, оставался доволен.

От этих воскресных поездок у Люси каждый раз оставалось чувство неудовлетворённости: ведь всё и всегда было по-Люсиному. Муж никаких пожеланий и предложений не высказывал, с Люсей был внимателен и заботлив, к Люсиным родителям относился с подчёркнутым уважением. Эта невзаправдашняя жизнь – спокойно-размеренная и упорядоченная – Люсе не очень нравилась. Хотелось чего-то иного. Она не знала, чего.

Люсиному счастью завидовали все девчонки с их факультета и вперебой расспрашивали её о семейной жизни.

– Люсь, ну расскажи, как у вас? Всё хорошо? Так уж и всё? Так никогда и не ссоритесь? Так не бывает. А как твои родители к нему относятся? А он к ним как? А он тебе помогает, или ты одна всё делаешь?

– Да что – всё-то? – смеялась Люся. И сообщала изнывающим от любопытства сокурсницам, что живут они дружно, и Коля, конечно же, ей помогает, он и рыбу умеет вялить, и мясо мариновать, а шилаплави из баранины готовит так, что пальчики оближешь. И вообще, они всё делают вместе.

– Мы с Колей семья, мы одно целое, – говорила Люся.

– Неужели не ссоритесь никогда?

– Не ссоримся, – с улыбкой подтверждала Люся, и девчонки ей не верили.

– Так не бывает!

Однако же было. Они с Колей за год так ни разу и не поругались. Коля был неизменно вежлив и никогда не повышал на неё голос, хотя соглашался с женой не всегда.

На Колин день рождения Люся купила бутылку коньяка «Хеннесси», очень дорогую и очень красивую. Ждала, что муж обрадуется – на семейных праздниках Люся с мамой пили домашний мускатель и вишнёвую наливку, а Коля с Люсиным папой «уговаривали» армянский марочный «Арарат Ахтамар» и оба выглядели вполне довольными. Люся представляла, как обрадуется муж дорогому подарку и всю дорогу от магазина до дома не могла перестать улыбаться. До дня рождения она еле дотерпела – так хотелось порадовать мужа.

– Зачем? – равнодушно спросил жену Коля. – Он же таких денег стоит! – И деловито предложил:

– А давай твоему отцу подарим? У него через месяц день рождения, у меня в календаре отмечено… Давай? Вот он обрадуется!

И Люся, которая уже купила отцу его любимый грузинский «Асканели» восьмилетней выдержки, согласно закивала головой. А что ей оставалось?

Через месяц драгоценный «Хеннесси» был торжественно раскупорен и одобрен гостями.

– Это мне зять подарил. А это дочь! Уважили! – объяснял гостям довольный Анджей. Взгляды гостей обратились к Николаю, и Люся испытала гордость за мужа, совершенно забыв о том, что коньяк купила она сама.

А ещё через месяц муж собрал чемодан и уехал, сказав на прощанье Люсе: «Ты ни в чём не виновата. Просто у нас с тобой не сложилось, и теперь уже не сложится. Нам надо развестись. Я пока у себя поживу. Я позвоню». Чмокнул опешившую Люсю в щёку и аккуратно закрыл за собой дверь. Навсегда.

«Ой, мамочки, мамочки, что же теперь делать? Что я вечером родителям скажу?» – бормотала Люся, бесцельно бродя по квартире. Заглянула в ванную комнату. На полочке мужа, где стоял его бритвенный прибор и умывальные принадлежности, было пусто. Хоть бы забыл что-нибудь и вернулся, думала Люся.

Но Коля ничего не забыл. Оставил Люсе только фамилию – Мельник. Люция Мельник это ещё хуже, чем Люция Гоздзиньская.

Фамилию Люся менять не стала – ей уже было всё равно. Развод стал для неё крушением «Титаника». Жизнь, словно айсберг, раскололась на куски. До встречи с Колей она упрямо верила в счастье, и что в её жизни будет любовь и будут дети, мальчик и девочка. До развода она самозабвенно любила мужа, и каждый день прислушивалась к себе и ждала, когда внутри шевельнётся новая жизнь. Сына они назовут Стани́славом, с ударением на «и» – по-польски. Так звали папиного отца, Люсиного дедушку.

Стани́слав Николаевич Мельник – это звучит. Будет звучать! А девочка непременно будет похожа на мамину маму, которая умерла за два года до рождения Люси. У них будут красивые дети, не такие, как она… – мечтала Люся. А если Коля захочет, она родит ещё, сколько захочет, сколько попросит, Люся с радостью исполнит его желание… Но Коля не торопился стать отцом и Люцию ни о чём таком не просил.

Всё это было до развода. А после – в любовь и счастливую жизнь Люция больше не верила. Но в сердце ещё жила надежда, что Коля к ней вернётся. Поймёт, как она его любит, то есть любила. То есть, это он её любил. У попа была собака, он её любил…

Надежда жила в ней ещё долго, светилась тёплым живым огоньком, не давая Люсиному сердцу окоченеть и превратиться в лёд. А потом тихо умерла. Вместе с сердцем.

Люся так до конца и не поверила отцу, который тщетно пытался втолковать безутешной, поникшей от горя дочери, что муж оставил не её, Люсю, а ставшую бесполезной идею.

– Понимаешь, дочка, о чём я говорю?» – втолковывал Анджей дочери. Люся механически кивала головой, всхлипывая и сморкаясь. Слёзы нарисовали на её щеках две блестящие дорожки.

– Астав её, астав, – останавливала Анджея Люсина мама, у которой, когда она волновалась, появлялся заметный абхазский акцент. Хариклия всунула в безвольные руки дочери стакан с нарзаном. Люся послушно глотала воду и плакала, не в силах остановиться.

– Скани чири мэ, скани квнэса мэ (отдай мне твоё горе, отдай твой стон) – бормотала по-абхазски мама, гладя Люсю по голове, как маленькую.

А отец упрямо гнул своё.

– Понимаешь, дочка, зачем он на тебе женился? Ему не ты была нужна, ему квартира приглянулась. Шутка ли, пять комнат в доме на Арбате и тесть – член Союза художников. Устроился твой Коля как у Христа за пазухой! Пся крев! (пёсья кровь, польское ругательство) – не сдержался Анджей. – Всех обвёл вокруг пальца! «Хеннесси» подарил, со стипендии его не купишь… А я так и не дал согласия.

– Какого согласия? – не поняла Люся.

– На прописку согласия не дал!

– Зачем ему? Он в Зеленограде прописан, это Москва, – заторопилась Люся, по привычке защищая мужа, впрочем, теперь уже бывшего.

– Вот именно, в Зеленограде. В коммуналке. А ему бы хотелось – на Арбате! А ещё через пять лет он бы разменял нашу квартиру. Пять лет счастья тебя бы устроили? Я его сразу раскусил, больно тихий, а в тихом омуте, как всем известно, водятся черти. Так что Коля твой на квартире женился, а ты ему не нужна была. Потому и детей не хотел.

– Он говорил, что любит.

– Говорил. Как он мог не говорить… А ты поверила. Матка боска… (польск.: матерь божья). Если бы любил, не ушёл бы! А он ушёл. После того как я сказал ему, что не пропишу его в своей квартире никогда. Если бы любил, увёз бы тебя в Зеленоград, в коммуналку. Ты бы поехала. Я свою дочь знаю. Но ведь – не увез?

– Не увёз…

– Оставь ты свой нарзан, Аля. Тащи-ка сюда братьев Асканели, они скорее помогут («Братья Асканели/Askaneli Brothers» – фирма-производитель коньяков «Асканели»)

Люся снова стала незамужней. Ни с кем не встречалась. Ни на кого не смотрела. Никому не верила. Коля из института ушёл – перевёлся куда-то, Люся не спрашивала, куда. Теперь она общалась только с подругами, старательно избегая вечеринок и сабантуев. Подруг было немного, но они были настоящими, с подругами ей определённо везло.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.