# Миф страны эдельвейсов

Антон Валерьевич Леонтьев

Скромная переводчица Наталья Никишина жила в своем провинциальном городке и знать не знала, что окажется в числе наследников миллиардного состояния немецкого графа фон Веллерсхофа, – оказывается, ее бабушка, угнанная во время войны в Германию, согрешила с молодым аристократом. Конечно, законные дети графа вовсе не в восторге от появления родственницы, более того, они решили избавиться от новоявленной наследницы. Спасла Никишину еще одна дочь любвеобильного фон Веллерсхофа – бесшабашная Саша. Теперь им предстоит не только доказать свое право на состояние, но и сохранить жизнь, чтобы им воспользоваться…

# Антон Леонтьев. Мир страны эдельвейсов

## Пролог

Окна просторной спальни выходили на Женевское озеро. Стояла тихая, теплая, солнечная погода, столь характерная для начала сентября. Четыре человека – трое мужчин и одна женщина – в напряжении замерли перед огромной кроватью, на которой возлежал гордый и красивый старик.

– Убирайтесь! – произнес он, обращаясь к гостям (то были его собственные дети). – Не желаю вас больше видеть!

Гости покинули спальню. Когда дверь закрылась, один из мужчин, моложавый, с длинными светлыми волосами, истерично воскликнул:

– Ну когда же он умрет? Мне надоело ждать!

Единственная женщина (темные волосы, глубоко посаженные глаза, резкая линия подбородка, ей в действительности было под пятьдесят, однако выглядела она лет на пятнадцать моложе) бросила ему:

– Мориц, возьми себя в руки!

– Нет, Мориц прав, старик просто невозможен, – заявил другой мужчина, солидный, полный, с большой лысиной и в роговых очках. Он был старшим из детей старика и гордился этим, постоянно указывая на то, что его слово обладает наибольшим весом. – Ему доставляет ни с чем не сравнимое удовольствие мучить нас, – продолжил старший брат. – Зачем он вызвал нас к себе? Неужели старику кто-то донес о той мерзавке, которая уверяет, будто она его дочь? Кто проболтался, неужто Мишель?

Третий мужчина, высокий, худощавый, сутулый, пожал плечами:

– Нет, это не в ее интересах. Вообще-то австриячка меня не беспокоит, а вот навязчивая идея отца найти русскую старуху… Мы должны помешать ему! Он явно не в себе! Следует привлечь психиатров…

– Тогда мы еще больше разозлим его, Отто, – возразила, приняв задумчивый вид, женщина.

– Но что ты предлагаешь, Корнелия? – спросил старший брат. – Старуха-то мертва, ее дочь тоже, а вот внучка жива! Или считаешь, что позволить ему перед смертью увеличить число потенциальных наследников, удачная мысль?

– Нет, Карл, я так не считаю, – ответила Корнелия, – однако…

В зал вошла женщина лет тридцати с небольшим – изящная платиновая блондинка с огромными зелеными глазами.

– Что же ты смолкла, Корнелия? – спросила она насмешливо. – Ведь у дочери не должно быть тайн от своей матери!

– Ты не моя мать, – ответила Корнелия, и в ее темных глазах сверкнул гнев. – Ты, Мишель, всего лишь очередная пассия моего отца!

– Его законная жена, – поправила ее блондинка.

Внимание трех братьев и сестры приковало появление невысокого мужчины с тонкими седыми усами, в сером костюме.

– Прошу вас, герр Штайнер, – пригласила Мишель, – мой супруг ждет вас.

Она распахнула дверь и пропустила посетителя в спальню старика. Дождавшись, когда Мишель скроется, младший из детей, Мориц, заговорил плаксиво:

– Нам сказочно повезло, что удалось остановить появление статьи об этой девчонке из Вены! Отец пока не в курсе, но если все же пронюхает… Неужели он официально признает ее дочерью?

– Боюсь, что так, – с апломбом произнес Карл. – Я наводил справки – помешать ему практически невозможно. И все только усугубится, если всплывет еще русская внучка. Но, конечно, всякое возможно, и отец может скончаться еще до того, как будут завершены все юридические формальности…

Отпрыски старика обменялись многозначительными взглядами, на несколько мгновений воцарилась тишина. Прервала ее Корнелия.

– Пройдемте в синюю гостиную, – сказала она. – Там нашему разговору никто не помешает.

Когда они оказались в огромном помещении, стены которого украшали синие с позолотой обои, женщина вздохнула:

– Боюсь, что ситуация еще хуже, чем мы предполагаем.

Карл первым делом потянулся к пузатому хрустальному графину, налил себе в бокал виски и одним глотком опорожнил его.

– Прекрати, Карл, – повернулся к нему Мориц. – Ты хотя бы сейчас можешь быть трезвым?

– Я всегда трезв, – заявил старший брат. – И не забывай, с кем имеешь дело, извращенец!

– Ах, не рассказывай сказки, – протянул Мориц, поправляя изящной рукой волнистые мелированные волосы. – Всем известно, что ты алкоголик, Карл. Всего на прошлой неделе мы имели возможность прочитать некую мерзкую статью, к которой прилагались весьма красноречивые фотографии…

Карл побагровел и с грохотом поставил бокал на столик.

– Ты так печешься о реноме нашего семейства, Мориц, а при этом шатаешься по дискотекам и ночным клубам в сопровождении смазливых юнцов, которые потом рассказывают в прямом эфире, как были секс-партнерами Морица фон Веллерсхофа…

– Прекратите! – раздался дребезжащий голос среднего брата, Отто. – Я уже устал от вашей вечной перепалки! Вы оба хороши! Бульварная пресса постоянно сообщает о ваших эскападах.

– А ты нам завидуешь, потому что никому не интересен? – ядовито поинтересовался Мориц, опускаясь в кресло. – Еще бы, ведь ты, Отто, живое олицетворение бездарности, хоть и с профессорским званием. Ведь известно: место в своем третьеразрядном университете ты получил только потому, что отец пожертвовал ему пару миллионов…

Отто раскрыл рот, чтобы парировать, но его прервала Корнелия, как всегда, собранная и суровая.

– Замолчите же наконец, – сказала она. – У меня имеются три брата, но, похоже, единственный мужчина из вас – я. Не время заниматься семейными склоками, мы должны объединиться и действовать сообща.

Братья нехотя признали правоту Корнелии.

– Отец скоро умрет, однако этот процесс может растянуться на недели, а то и на месяцы, – продолжила женщина. – И за это время он может сделать многое, что в итоге нанесет непоправимый ущерб нашим интересам. Все знают содержание его старого завещания…

– Каждый из нас, его законных отпрысков, получает одну шестую его состояния, – закатил глаза Мориц. – А если верить «Форбсу», оно составляет двенадцать миллиардов, что дает примерно по два миллиарда для каждого из нас.

Корнелия скупо усмехнулась:

– Цифры, которые постоянно муссируют в прессе, скорее занижены, чем преувеличены. Для того чтобы сохранить состояние и не платить огромные налоги, отец и перебрался из Германии в Швейцарию. Что, кстати, поможет нам сэкономить на налоге на наследство. Однако если появится еще один член семьи, а тем более два, то доля каждого из нас автоматически уменьшится…

– Ты имеешь в виду австрийскую самозванку? – злобно сверкнул глазами профессор юриспруденции Отто фон Веллерсхоф. – Она – авантюристка, которая пытается заполучить часть одного из самых больших состояний Европы!

– И весьма прелестная авантюристка, я бы сказал, – промурлыкал Карл, опрокидывая в себя очередную порцию с виски.

– Не забывайте еще и о жадюге Мишель! – воскликнул Мориц, поднимая к потолку унизанные серебряными и платиновыми кольцами тонкие бледные пальцы. – Она тоже получит солидный куш.

– Отец отписал Мишель двадцать пять миллионов и эту виллу, – отмахнулась Корнелия. – Потерю такой незначительной части состояния, право, можно пережить. Правда, она не перестает обрабатывать старика, внушая, что он должен позаботиться о ней и оставить больше.

– И положение значительно ухудшилось после того, как она заявила, что беременна от него, – вставил Карл.

Мориц был в шоке.

– Не верю! Отцу восемьдесят семь, у него не может быть детей!

Корнелия усмехнулась.

– То, что отец до Мишель был женат три раза, все только усугубляет. Но меня более беспокоит ситуация после смерти старика.

– Анализ ДНК! – отрезал Отто. – Слава богу, что имеется множество способов доказать, что отец ее ребенка – не Карл-Отто фон Веллерсхоф, а какой-нибудь тренер верховой езды или садовник.

– В данный момент опасность исходит не от Мишель, – согласилась с братом Корнелия. Затем она развернула газету и продемонстрировала всем фотографию юной женщины с короткими темными волосами и печальными черными глазами.

Заголовок над снимком оповещал: «Внебрачная дочь Карла-Отто фон Веллерсхофа собирается бороться за наследство».

– Только благодаря наличию влиятельных друзей, владельцев медиа-холдинга, в который входит этот таблоид, мне удалось остановить выход в свет статьи, – добавила весомо Корнелия. – Вы видите верстку так и не опубликованного в прошлом месяце номера.

– Предложить шлюшке пятьсот тысяч, от силы – миллион, и она исчезнет с горизонта, – пробурчал Карл. – Сколько их было, подобных этой вертихвостке, называвших себя внебрачными детьми нашего любвеобильного папаши! И все они оказывались мошенниками или мошенницами. Так будет и с Сашá.

– Не думаю, – покачала головой Корнелия, откладывая газету в сторону. – Я проверяла ее историю, она кажется вполне правдоподобной. Хуже всего, что она настаивает на тесте ДНК, так что, по всей вероятности, она в самом деле наша единокровная сестра.

Мориц, вскочив с кресла, прошелся по синей гостиной и наконец изрек:

– Она должна исчезнуть! Девчонка может смешать мне… я хотел сказать, нам все карты!

– Предлагаешь ее убить? – лениво спросил Карл. – И кто это проделает, братец? Ты? Насколько мне помнится, ты падаешь в обморок от вида крови, что, однако, не мешает тебе предаваться черт знает каким извращениям…

– Лучше на себя посмотри, Карл! – перебил старшего младший брат. – Кто ты такой? Несостоявшийся бизнесмен, который не сумел справиться с возложенными на тебя обязанностями, за что и был уволен собственным отцом. Смех, да и только!

Корнелия, видя, что братья, которые на дух не выносили друг друга, готовы сцепиться, властно взмахнула рукой:

– Прекратить! Вот что и приведет к непредсказуемым последствиям – ваше нежелание забыть прежние обиды и действовать сообща.

– Я не собираюсь ничего забывать, – буркнул Мориц.

– Я тоже, братец, – бросил на него злобный взгляд Карл. – Однако Корнелия права, мы должны на время забыть о наших разногласиях.

– И что ты предлагаешь? – спросил Отто. – Как нам избавиться от мерзавки Сашá? По всей видимости, девочка почувствовала запах больших денег и решила идти до конца.

– Сейчас для нас главное – не подпускать ее к отцу, – ответила Корнелия. – Мишель не на нашей стороне, поэтому она может использовать девчонку в своих целях. Пока старик ни о чем не подозревает, но, если ему станет известно о новой самозванке, нам не сдобровать. Однако Сашá – наименьшее из зол.

Корнелия замолчала, взглянула на наручные часики и, уже двигаясь к выходу из гостиной, обронила:

– Ждите меня здесь. Я сейчас приведу его.

Она вышла за дверь, оставив трех братьев в недоумении. Корнелия отсутствовала около четверти часа и наконец появилась в сопровождении герра Штайнера, того самого господина с седыми усиками, который неоднократно посещал их отца.

– Что ему здесь надо, Корнелия? Зачем ты его привела? – удивленно произнес Карл. – Он ведь работает на старика!

– И на нас тоже, – ответила сестра. – Мишель покинула виллу. Как обычно, отправилась транжирить наше наследство. Так что нам никто не помешает. Мне удалось переубедить герра Штайнера, и он согласился с тем, что в его же кровных интересах сотрудничать с нами. Герр Штайнер – глава детективного агентства.

Три пары глаз уставились на гостя. Герр Штайнер занял место в кресле, обвел цепким взглядом присутствующих и остановил его на даме.

– В следующий раз, фрау фон Веллерсхоф, прошу устраивать встречи в другом месте. Ведь мой клиент, ваш отец, находится всего в нескольких десятках метров отсюда. Если ему станет известно, что я общался с вами…

– Не станет, – заверила его Корнелия, – слуги работают на меня.

– На нас, сестричка, – поправил ее Карл, отпивая из бокала. – Не забывай, ты сама призвала забыть старые распри и заключить временный мир.

– И как тебе удается так много пить, причем с самого утра, и оставаться трезвым? – обронил язвительно Мориц.

– Привычка, – лениво отозвался Карл. – Как и у тебя, братец. Ты ведь увлекаешься наркотиками, однако выглядишь потрясающе. Все твои дружки наверняка сохнут по тебе.

Корнелия прервала перепалку братьев, сказав:

– Герр Штайнер, повторяю, вам не о чем беспокоиться. Отец, как вы прекрасно понимаете, находится одной ногой в могиле. И самое разумное – заключить сделку с нами. Зачем он нанял вас?

Глава детективного агентства раскрыл «дипломат», достал оттуда толстую папку и протянул ее Корнелии. Женщина быстро просмотрела бумаги.

– Что это значит? – спросила она испуганно. – Неужели все та старая история?

– Какая? – вставил Отто. – С чертовой русской?

– Да, с Анной, – ответила Корнелия, и братья наперебой зашумели:

– Но ведь все давно уладилось!

– Нет, не может быть! Не хватало еще этой русской!

– Но уже сколько лет прошло!

– Больше шестидесяти, – проговорила задумчиво Корнелия. – Но отец все еще не забыл ее.

– Ну конечно, она была его большой любовью! – саркастически заметил Мориц. – Отец никак не может успокоиться.

Профессор Отто фон Веллерсхоф попытался вернуть беседу в нужное русло:

– Герр Штайнер, что именно вам удалось узнать? Анна… как же была ее фамилия…

– Никишина, – подсказал Карл, на что Мориц не преминул заметить:

– Братец, для хронического алкоголика у тебя отличная память.

– Да, Анна Никишина… Но она умерла, ведь так? Нет никаких сомнений?

– Верно, – ответил глава детективного агентства, – она скончалась в августе 1999 года от инфаркта.

– Гм, с ее дочерью мы тоже разобрались… – с ухмылкой протянул Отто.

Корнелия одарила его долгим пронзительным взглядом и заметила:

– Ты прав, братец, о ее дочери тебе тоже не стоит беспокоиться. Она, как и мамаша, мертва.

– Тогда в чем проблема? – расцвел Мориц. – И старуха, и ее дочурка давно на том свете. Если отцу захотелось получить пару старых фотографий, то пускай услаждает себя, пока он сам еще не присоединился к своей любимой Анне и ее дочке.

– Профессор, вы правы, и Анна Никишина, и ее единственная дочь Марианна умерли. Однако у Марианны в свою очередь имелась собственная дочь, – сообщил герр Штайнер.

– Ну и что из того? – всполошился Карл и подскочил с кресла, причем так неудачно, что виски из бокала пролился на ковер. – Ее же передали тогда в Союз на воспитание старухе?

– Я почему-то думал, что девчонка тоже умерла, – пробурчал Отто и пристально взглянул на главу детективного агентства. – Или нет? Ведь она появилась на свет в тюрьме?

– Вы правы, – подтвердил детектив, – дочь Марианны, Наталья, появилась на свет 19 октября 1979 года в федеральной тюрьме республики Коста-Бьянка. Роды были чрезвычайно тяжелыми и начались на два месяца раньше положенного срока. Мать скончалась при родах от большой кровопотери. В качестве жеста доброй воли девочку через три месяца передали представителям советского посольства, и те переправили ее в Советский Союз, где воспитанием Натали занялась ее бабка, Анна Никишина.

Карл барабанил пальцами по подлокотнику кресла.

– Девице сейчас двадцать восемь, – изрек он наконец. – Она что-нибудь знает?

– Судя по тому, что за годы, прошедшие с момента смерти ее бабки, она не предприняла никаких шагов, нет, – ответил герр Штайнер.

– И чем занимается Наталья? – спросил Мориц.

– Живет в русской провинции. Окончила университет, где изучала германистику, и является переводчиком, специализация – немецкий и английский языки.

Карл фон Веллерсхоф оглушительно захохотал.

– Кто бы мог подумать, что она изберет себе именно эту стезю! Прямо-таки насмешка судьбы! Немецкий язык, вы только подумайте!

– Что вы сказали моему отцу? – спросила Корнелия у детектива.

– То, о чем мы договаривались, – ответил тот. – Граф перед кончиной решил разыскать Анну и ее отпрысков. Мне удалось убедить его, что найти их на просторах России не так-то просто. У меня имеется около двух недель, чтобы представить ему окончательный отчет. Хотя, собственно, я мог вручить его вашему отцу уже сегодня…

– Вы правильно сделали, что оставили нашего отца в неведении, герр Штайнер, – очаровательно улыбнулась Корнелия. – Через две недели вы сообщите ему, что Наталья Никишина умерла. Что ее постигла незавидная участь бабки и матери. Увы, все в руках господа:

– А что, если старик решит перепроверить? Он ведь стал таким подозрительным, – засомневался Мориц.

Корнелия, ничего не ответив, поднялась с кресла и протянула руку детективу.

– Я свяжусь с вами на днях, герр Штайнер. О финансовой стороне можете не волноваться.

Когда глава детективного агентства покинул синюю гостиную, Мориц капризным тоном повторил свой вопрос:

– Сестричка, ты что, оглохла? Что, если отец наймет другое агентство и представители того окажутся не такими сговорчивыми, как этот Штайнер? Тогда старик поймет, что его лихо надули.

– Не забывай, братец, что наш отец не в состоянии передвигаться и практически не покидает свою спальню, – ответила Корнелия, на устах которой блуждала зловещая улыбка. – Кроме того, он полностью доверяет Штайнеру. Отец поверит отчету, который тот предоставит ему.

– А если все же нет? И тогда он узнает, что Наталья жива-здорова и обитает где-то в России, – заметил Отто. – Я разделяю тревогу Морица. Чрезвычайно опасная игра, Корнелия!

– Не более опасная, чем тогда, в 1979 году, – усмехнулся Карл. – Ведь старик едва не встретился с Марианной. Представляете, к чему бы привела их встреча?

– Но мы вовремя позаботились обо всем, – сказала Корнелия, а Мориц заявил:

– Если все вскроется, то я ни к чему не причастен! Мне тогда было тринадцать. И вообще, я был в частном английском интернате!

– Где весьма умело для столь нежного возраста совращал своих одноклассников, – вставил со смешком Карл. – Да, тогда ты ничего не знал, но сейчас-то в курсе!

– Так что же нам делать? – спросил профессор Отто фон Веллерсхоф. – Обманывать отца чревато очень большими неприятностями. Для всех нас. Он может в любой момент изменить завещание…

Но Корнелия перебила его и жестко произнесла:

– Отец – не жилец на свете. Я не допущу, чтобы часть моего наследства досталась тому, кому она не полагается, будь то Сашá или Наталья Никишина.

– И каким образом ты намерена этого достичь, сестрица? – спросил с опаской Мориц. – Предложить им отступные?

– А сам бы ты согласился на пару сотен тысяч или даже миллион, знай, что тебе светят миллиарды? – оборвал младшего брата Карл. – Корнелия, не слушай его. Еще несколько недель – и все уладится естественным путем.

– Мы не можем рисковать, – ответила женщина, и в ее темных глазах сверкнула ярость. – Старик не покидает спальню, однако голова у него работает по-прежнему ясно. И он может протянуть еще много месяцев.

– А если он узнает о существовании русской Натальи и австрийской Сашá… – содрогнулся Карл. – Боже, не хочу даже и думать о подобном!

– Хуже будет, если он узнает о том, что произошло в Южной Америке с Марианной, – вставил Мориц с ехидной миной. – Кто заварил всю кашу? Верно, ты, Карл, и ты, Корнелия. А ты, Отто, был в курсе!

– Я ни о чем не знал, меня поставили в известность только после того, как Марианна оказалась в тюрьме, – возразил профессор фон Веллерсхоф. – Не впутывай меня, Мориц!

– Мы все имеем к произошедшему самое непосредственное отношение, – отчеканила Корнелия. – Поэтому никому из нас не поздоровится, если старик докопается до правды.

– И что, мы должны терпеливо взирать на то, как тает наше наследство? – не успокаивался Карл.

– Пора действовать, – ответила на его вопрос Корнелия. – Сашá на днях посетит отца, но, думаю, я сумею сделать так, чтобы старик быстро разочаровался в своей младшей дочери.

– А вот если он пронюхает, что у него имеется внучка… – покачал головой Отто. – Он ведь так и не простил нам, что мы не сделали его дедом. Да он сойдет с ума от радости! И, может статься, отпишет ей все состояние. Представляете – все!

– Я не исключаю подобного развития ситуации, – согласилась Корнелия. – Потому-то и нужно позаботиться о том, чтобы старик никогда не увидел Наталью.

– Ты хочешь обмануть его, сообщив, что она умерла? – поинтересовался Мориц. – Но старик не дурак! Боюсь, он и в самом деле прикажет другому детективному агентству перепроверить сведения, предоставленные ему Штайнером. И что будет?

Корнелия вынула из папки с документами, оставленной герром Штайнером, большую цветную фотографию, на которой была запечатлена молодая темноволосая женщина в сером деловом костюме.

– Я же сказала: отец узнает о смерти Натальи, – сказала она. – И весть не будет подложной, девице придется умереть.

– Ты меня пугаешь, Корнелия! – вздохнул Мориц. – Наталье нет и тридцати, она выглядит весьма здоровой и спортивной. Отчего она вдруг умрет? Да еще в ближайшие две недели?

– Ты не знаешь, отчего умерла ее мать, Марианна? – спросил вкрадчиво Карл. – И почему она вообще оказалась в южноамериканской тюрьме? Поверь, мой тонкокожий братец, убить не так уж и сложно!

Мориц поежился и заговорил жалобно:

– А нельзя обойтись без крайних мер? Может, оставим девчонку в покое? Она ни о чем не подозревает, отец скоро отдаст концы…

– А если он успеет найти ее и решит подарить пару миллиардов? – прервал его Отто. – Нет, Корнелия права, эта русская должна умереть. Причем как можно быстрее.

Корнелия обвела взглядом трех своих братьев – Карл нагло улыбался, Отто исподлобья смотрел на нее, Мориц с испуганным выражением на холеном распутном лице сплетал пальцы в замок.

– Наша цель – получить наследство отца в полном объеме, – провозгласила Корнелия. – Не знаю, как ты, братец, но я не желаю мириться с тем, чтобы часть денег получили те, кто не имеет на них ни малейшего права. То есть Сашá и Наталья. Поэтому они обе должны умереть.

– Мы – корпорация безжалостных убийц, – усмехнулся Карл.

– Следи за выражениями, Карл! – вспылил Отто. – Я, профессор юриспруденции, не потерплю, чтобы меня обвиняли…

– Ты предпочтешь отказаться от своей доли? – иезуитски поинтересовался Карл, и профессор, поправив очки, после короткой паузы заметил:

– Свои деньги я никому не отдам.

– Предлагаю поставить вопрос на голосование, – обвела взглядом братьев Корнелия. – Отныне мы будем действовать коллегиально, чтобы никто в случае неудачи не мог спихнуть ответственность на других. Итак, кто за то, чтобы ликвидировать Сашá и Наталью?

Она первой вскинула правую руку, безымянный палец которой был увенчан перстнем с травянисто-зеленым изумрудом. Вслед за ней поднял руку, в которой был зажат бокал с виски, Карл.

Отто фон Веллерсхоф, тряся головой, забормотал:

– Я, профессор юриспруденции, не могу одобрить ваш аморальный план.

– Да или нет, Отто? – спросил мягко, но с угрозой в голосе Карл.

Профессор неохотно взмахнул кистью и заявил:

– Так и быть. Но я слагаю с себя всяческую ответственность! Я вынужден действовать так под нажимом обстоятельств.

Все уставились на Морица, который ерзал в кресле. Еще до того, как он успел что-то сказать, полилась мелодия «Dancing Queen», и младший отпрыск Карла-Отто фон Веллерсхофа вытащил из кармана крошечный мобильный телефон, украшенный разноцветными сияющими камешками.

– Звонит Диди, мой… хороший знакомый, – с запинкой сообщил Мориц, – он хочет знать, не могу ли я встретиться с ним…

– Забудь о своих дружках! Позорить имя нашего рода будешь после того, как мы разделим империю отца! – рявкнул Карл и, выхватив мобильный телефон, раскрыл его и произнес: – Мориц сейчас не может подойти, он сдает кровь на ВИЧ.

– Что ты наделал! – заломил руки Мориц. – Диди, бедняжка, до смерти перепугается.

– Ты с нами или против нас, братец? – спросила вкрадчиво Корнелия.

Мориц залепетал:

– Я противник всяческого насилия, я не хочу, чтобы кто-то умирал…

– Но свою долю ты получить желаешь? – усмехнулся Отто.

– Представь: с двумя миллиардами ты сможешь купить себе целый легион всяких Диди и прочих прихлебателей, – грубо заметил Карл.

Мориц закрыл глаза и медленно поднял вверх дрожащую руку:

– Да, я с вами.

– Вот и отлично! – Карл осушил бокал. – Корнелия, что ты намерена предпринять? Подослать к Сашá и Наталье наемных убийц? В гангстерской России наверняка можно найти пару бомжей, которые за сотню евро перережут девице горло в подворотне.

– Или алкоголиков, – заметил уже оправившийся от шока Мориц. – Впрочем, в таком случае не потребовалось бы даже никого и нанимать, ты сам мог бы все проделать, дорогой братец.

Корнелия, призвав всех к тишине, сообщила:

– Завтра я вылетаю в Москву, где займусь решением проблемы под названием «Наталья». А вам, дорогие мои братцы, поручаю задачу по устранению Сашá.

Карл фон Веллерсхоф, в очередной раз наполнив свой бокал виски, отсалютовал Корнелии:

– Прекрасный план, сестричка. Уверяю тебя, на нас можно положиться. Пока ты в Москве будешь заниматься судьбой Натальи, мы избавимся от Сашá.

## Анна. 1942—1979 годы

– Немцы! Немцы на подходе! Их колонна из-за леса показалась! – Димка, влетев в избу, задыхаясь, выпалил зловещие фразы.

Анна попыталась приподняться, но не смогла – слабость охватывала все тело.

– А ну кыш отседова! – раздался грозный голос бабы Шуры. – Не видишь, кончается она, а ты со своей брехней лезешь. Какие тебе немцы, к лешему!

– Баба, да не вру я, честное пионерское! – воскликнул подросток. – Фрицы на мотоциклах прут, а за ними – танки. Ты что, не слышишь, как все гудит?

Анна различала все нарастающее гудение, которое она считала игрой своего воспаленного воображения.

Скрипнула дверь, появился дед Василий.

– Дедушка, подтверди, что немчура на деревню надвигается, – повернулся к нему Димка. – А то баба не верит, думает, что я обманываю.

Дед Василий, перекрестившись на красный угол, в котором когда-то висели иконы, а теперь красовался портрет товарища Сталина, кивнул:

– Не врет малой, Шура, ох не врет. Фрицы вот-вот в деревне будут.

– А где наши-то? – обомлела баба Шура, всплескивая руками. – Кто нас от иродов германских защитит? Что с нами будет-то?

– Красная Армия вот-вот подоспеет и всех их в два счета разобьет! – заявил с пионерской горячностью Димка. – А нам в партизаны уходить надо, так товарищ Симончук говорит.

– Тьфу на тебя! Какие здесь партизаны? – заголосила баба Шура. – Господи, что же делать, Василий? Да еще Анька кончается! Горе-то какое – сначала малыш, а вот теперь и она сама!

Дед Василий, игнорируя женские крики, подошел к красному углу, взгромоздился на табуретку и взялся за портрет Сталина.

– Дед, что ты делаешь? – закричал, бросаясь к нему, подросток. – Не трожь товарища Сталина!

Мальчишка толкнул старика, табуретка под ним пошатнулась, и дед Василий грохнулся на дощатый пол. Баба Шура, ахая, бросилась к мужу.

– Что ж ты наделал, маленький ирод! Убивцем деда родного сделаться, значит, решил?

Дед Василий, потирая ушибленное колено, пробормотал:

– Немцы придут, Сталина увидят, разозлятся. Нам только хуже будет.

– Товарищ Симончук верно таких, как ты, предателями кличет! – заявил Димка и кинулся к большому ларю. – Где берданка твоя? Если боишься, сам на фрицев пойду! Хотя бы одного, да уложу!

Баба Шура закатила внуку пощечину:

– На деда-то, родного, нападаешь, стервец? Да куда ты на фрицев с берданкой-то попрешь? Они в два счета душу из тебя вытрясут, нехристи!

Услышав стон, который издала Анна, баба Шура метнулась к печи.

– Все хорошо будет, Анечка, сейчас водички тебе принесу. – Затем она обернулась к Димке: – А о ней-то ты подумал, простофиля? Что с Аннушкой будет, с нами, если ты в немцев стрелять начнешь? Захватчики они окаянные, но ведь все, как один, вооружены! И какие из нас партизаны? Ты, мальчишка сопливый, а мы старики седые. Так что сиди в избе и язык за зубами держи!

Голоса двоюродного деда и бабки доносились до Анны смутно и еле слышно, как будто уши были забиты ватой. И почему все так завершилось? А началось все по-глупому, тем жарким летом, когда на Советский Союз напала фашистская Германия. Анна поссорилась со своим мужем, Геннадием, причем из-за пустяка. Они жили в небольшом провинциальном городке Нерьяновске, где Анна работала в школе учительницей – преподавала немецкий. Геннадий трудился на тракторном заводе мастером. Поженились они в середине тридцать девятого, всего неделю спустя после дня рождения Анны – ей исполнился двадцать один год.

Причиной ссоры, как обычно, была свекровь. Мать Геннадия, Таисия Федоровна, проживала неподалеку и каждый день по нескольку раз заглядывала в общежитие, где обитали ее единственный сын и его молодая жена. Таисия Федоровна – Анна это отлично знала – невзлюбила ее с первого взгляда. Хотя что она могла иметь против выбора сына? Невестка была и красавица (статная, с длинной черной косой и задумчивыми серыми глазами), и умница (окончила училище с отличием, получила место в одной из школ, где ее уважали коллеги, ценило начальство и обожали ученики). Наверное, в том-то и заключалась проблема – Таисия Федоровна понимала, что у Геннадия началась самостоятельная жизнь и ее власть над сыном значительно сократилась. Поэтому она не упускала возможности зайти в гости к молодоженам и дать наставления Анне, каждый раз находя повод для недовольства – то обед еще не готов (а ведь Геночка приходит с завода голодный!), то комнатка, в которой ютились молодые супруги, не убрана, и вообще невестка встречает ее нелюбезно и ведет себя вызывающе. Одним словом – деревенщина!

Таисия Федоровна гордилась тем, что была горожанкой, хотя бы и во втором поколении. Пускай Нерьяновск и небольшой городок, однако стратегически важный, имеется несколько предприятий, производящих оружие для защиты социалистической Родины и завоеваний Октября. А вот кто такая Анька, приехавшая из деревни под смешным названием Гусёлка? Захотела за город зацепиться, вот и завертела роман с Геночкой. Конечно, он мужчина видный, красивый и, что называется, с перспективой, несмотря на свои двадцать пять! Сынок Таисии Федоровны мог бы и на профессорской дочке жениться, и на племяннице директора завода. Вот они были бы для него подходящей партией. И свадьбу бы соответствующую закатили, и стараниями новоявленных родичей молодожены получили бы наверняка неслыханную роскошь – квартиру отдельную.

Но сын пошел весь в мать (Петр Михайлович, супруг Таисии Федоровны и отец Геннадия, полностью находился под влиянием жены и благоразумно во всем с ней соглашался) – такой же своенравный и упрямый. Заявил, что любит Анну и что жениться на ней собрался, и все. Как ни старалась Таисия Федоровна отговорить свое чадо от его намерения, как ни пыталась очернить будущую невестку, выискивая явные и мнимые недостатки и грехи, ничто не помогло. Правда, признаться, недостатков и грехов было не так-то много, вернее, вообще не было – Анна и лицом удалась, и характером, и перспективы в школе, где она работала, у нее были – годков через шесть-семь займет ответственный пост завуча, а потом, глядишь, и директором станет!

Таисия Федоровна не могла признаться даже самой себе, что ревнует сына к невестке, которая похитила у нее любимого Геночку (у нее были еще две дочери, но они не в счет – такие же вялые и апатичные, как и их папаша). Неудивительно, что ее ежедневные визиты к молодым, которые превращались в подлинные инспекции, накаляли ситуацию. Анна каждый раз встречала Таисию Федоровну радушно, даже начала «мамой» называть, но та быстро пресекла эти попытки. Ишь чего, старается лаской и вежливостью ее взять! Не получится, голубушка! Одно хотя бы хорошо – родителей Анны в живых не было, отец с матерью умерли, когда она еще ребенком была, и воспитали ее двоюродный дед и его жена. Были, были новоявленные родственнички разок в Нерьяновске – необразованные, слова нормально сказать не могут, стыдно их знакомым показать.

Так, изо дня в день, Таисия Федоровна воздействовала на сына, внушая ему, что Анна – плохая жена и ему не пара. Геннадий вначале не замечал ее наставлений, затем от них отмахивался, а под конец, как и рассчитывала Таисия Федоровна, стал к ним прислушиваться. И в самом деле, что за жена такая, если не встречает мужа дома, а на столе не стоит горячий обед? Представьте, она все еще в школе, с детьми возится, вместо того чтобы о семье заботиться!

Во второй половине июня 1941 года все и случилось – Анна и Геннадий крепко поссорились. Он обвинил ее в том, что она думает только о себе; она заявила, что его мать слишком уж часто сует нос в дела, которые ее совершенно не касаются.

Зря Анька так сказала, потирала руки Таисия Федоровна, узнавшая обо всех подробностях ссоры от одной из соседок молодой четы. Вернее, правильно сделала невестушка, ведь Генка свою маму очень любит и в обиду не даст!

Чтобы подлить масла в огонь, Таисия Федоровна появилась вечером в общежитии и принялась обрабатывать сына, настропаляя его пуще прежнего. Все завершилось тем, что Анна отправилась к себе в деревню – благо, что стояли летние каникулы. Там она хотела прийти в себя, сил набраться, попытаться забыть о произошедшем, думая, что время лечит раны.

Сын остался в Нерьяновске, что было на руку Таисии Федоровне. Она дала себе слово, что в июле, когда Анька вернется обратно от своих стариков, Гена заявит ей, что у них имеется одна-единственная возможность положить конец бесконечным ссорам – развод. Плохо, конечно, развод никто не поощряет, но Таисия Федоровна принялась распускать слухи, выставляя сына в роли жертвы и намекая на то, что у него, бедняжки, другого выхода нет – жена ничего по дому не делает, голос постоянно повышает, даже на свекровь руку поднимает и вообще гуляет на сторону. К тому времени, когда Анна в Нерьяновск заявится, общественное мнение будет на стороне Геннадия и его матушки, и всеобщий гнев обрушится на одного человека – на саму невестку.

Таисия Федоровна не была плохой женщиной, и интриганкой она себя не считала, справедливо полагая, что, как и любая мать, имеет право желать для своего ребенка только наилучшего. А наилучшим, по ее мнению, для ее сына новая жена. Но, как часто бывает в подобных ситуациях, планам женщины не суждено было сбыться, потому что грозовые события, отвратить которые никто не в состоянии, обрушились на страну.

Гитлеровская Германия напала на Советский Союз, и все разительно переменилось. Анна вернулась из деревни, о прежних обидах забыли. Геннадий в числе первых был призван в действующую армию. Таисия Федоровна даже не могла сказать, что оказалось для нее бо€льшим ударом – то, что сын уходил на фронт, или то, что он снова помирился с Анной. Когда же стало известно, что Анька ожидает ребенка, Таисия Федоровна от злости аж зубами заскрежетала. Вот каким образом невестка решила привязать к себе Геночку! А кто знает, его ли отпрыск-то?

Сын, которого назвали в честь деда Петром, появился на свет в марте 1942 года. К тому времени ситуация в Нерьяновске обострилась – не хватало продовольствия и медикаментов, да и немецкие войска, несмотря на провал блицкрига под Москвой, все дальше и дальше вгрызались в советскую территорию. Письма от Геннадия приходили нерегулярно, Анна с опозданием, но все же узнала, что ее мужа контузило, однако опасаться за его здоровье причин нет.

Таисия Федоровна с первой секунды возненавидела внука, внушив себе и пытаясь убедить других, что «этот страшный ребенок» (в действительности весьма хорошенький мальчик) никак не может быть сыном Геннадия.

К лету ситуация стала критической – немецкие войска подходили все ближе и ближе. Да и Петюша заболел, и никто не мог сказать, что с ним. Мальчик слабел с каждым днем, врачи не могли ничего сделать. Отчаявшаяся Анна отправилась вместе с ребенком в родную Гусёлку, где, как она считала, будет лучше и ей и сыну. Но получилось хуже: Петя умер от простуды, перешедшей в двухстороннее воспаление легких (квалифицированных врачей в деревне не было, лекарства отсутствовали, а переправить малыша в город не было возможности). Анна никак не могла поверить, что ее мальчика больше нет, и все, что осталось от него, так только небольшой холмик на местном кладбище. Ее охватила апатия, а через несколько дней она и сама слегла.

Тем временем немцы окружили Нерьяновск и неделей позже взяли его. Их целью, как судачили знающие люди, был Сталинград. Сообщение между деревней и Нерьяновском было прервано, и Анна даже при желании не могла бы покинуть Гусёлку.

Женщину лихорадило, болезнь то усиливалась, то отступала. Единственный фельдшер, который имелся в Гусёлке, только разводил руками, заявляя, что ничем помочь не может и Анна, по всей видимости, вскоре последует за своим сыном.

Баба Шура и дед Василий, воспитавшие Анну, пеклись о судьбе внучки, однако и они ничего не могли поделать. И вот деревню постигла судьба Нерьяновска – ее захватили немцы. О зверствах оккупантов ходило много слухов. Говорили, что они никого не жалеют, организовывают массовые расстрелы и отправляют людей в свою Германию, где используют в качестве рабов.

* * *

Припав к оконцу, Димка наблюдал за тем, как по дороге катят черные мотоциклы с сидящими на них фашистами. Показались и танки, а следом – пехота. Баба Шура оттащила внука в глубь избы, задвинула на оконце шторку и строго сказала:

– Ты что, смерти моей хочешь, пострелец? Сиди смирно и не лезь на рожон!

Анна сквозь дрему слышала, как баба Шура начала громко молиться (обычно она делала это тихо, так, чтобы никто не слышал), прося Николая Угодника отвести от них несчастье. Где-то вблизи раздавались жалобные крики, сопровождавшиеся автоматными очередями и наглым смехом.

– Товарища Симончука арестовали! – выдохнул Димка, который, нарушив запрет бабушки, выскользнул из избы и попытался подсмотреть, что же происходит в деревне. – Вытащили в одном исподнем на улицу и куда-то потащили. Говорят, что у сельсовета сооружают виселицу!

Баба Шура перекрестилась, дед Василий спешно принес из сеней топор. Завидев его приготовления к обороне, баба Шура замахала на него руками:

– Старый хрыч, ты что удумал?

– Правильно, дедушка, – заявил воинственно Димка, – нечего перед фрицами лебезить, сопротивляться надо! Вот товарищ Симончук говорил…

Баба Шура, схватив полотенце, принялась стегать им внука, приговаривая:

– Где теперь твой товарищ Симончук? Немцы его схватили, может, уже повесили. Что же он не сопротивлялся, твой товарищ Симончук? Или, думаешь, такая сопля зеленая, как ты, может с немцами справиться? Да они тебя в мгновение, как клопа, раздавят! Сиди и молчи от греха подальше, Димка!

Их перебранку нарушили громкие голоса. Заслышав нерусскую речь, баба Шура побледнела, прижала к себе Димку:

– Обещай мне, негодник, что не вякнешь ничего и вести себя будешь тише воды, ниже травы. Скажем, что ты у нас дурачок, ничего не соображаешь, тогда, небось фрицы и оставят в покое.

Раздались тяжелые шаги. Анна, лежавшая на печи, чуть приподнялась и увидела нескольких солдат в форме мышиного цвета, с автоматами на груди. За ними следовал дородный господин лет сорока в пенсне – наверняка офицер.

Один из солдат спросил бабу Шуру на ломаном русском:

– Курки, яйки, млеко, бабка? Шиво, шиво!

Баба Шура засуетилась, загораживая собой насупившегося Димку. Подле офицера появился верткий сутулый человечек с рыжими усами. Офицер ткнул рукой сначала в деда Василия, затем в Димку и что-то произнес. Человечек перевел:

– Сколько старику и мальчишке лет?

– Да муж это мой и малый внучок, – запричитала баба Шура. – Дед-то уже старый, из него песок сыплется! А внучок, Димка, не в себе, у него с рождения мозги набекрень, он ничего не соображает. Дурачок, одним словом!

Человечек быстро переводил все офицеру. Тот, потеряв интерес к Димке и деду Василию, подошел к печи и отодвинул занавеску. Тяжелый немигающий взгляд устремился на Анну.

– Внучка моя, хворая, кончается. У нее болезнь тяжелая, заразная, фельдшер сказал, что надежды нет, – стенала баба Шура.

Офицер, брезгливо поморщившись, отпрянул от печки. Тем временем солдаты, слазившие в подпол, вытаскивали запасы. Офицер указал на портрет Сталина.

– Убрать, – перевел толмач, – немедленно убрать портрет этого негодяя.

– Товарищ Сталин никакой не негодяй! – вспылил Димка, выскакивая из-за юбки бабы Шуры. – Наоборот ваш Гитлер – негодяй! Фрицы поганые, всех вас надо перестрелять, как воробьев.

Димка бросился к офицеру с явным намерением ударить его, но что мог поделать тринадцатилетний подросток против четырех взрослых мужчин, трое из которых были к тому же вооружены? Один из солдат ударил Димку по голове автоматом, мальчик повалился на пол.

– Щенок поднял руку на представителя германского вермахта, – заявил переводчик. – Подобное карается смертью! Ты, старуха, намеренно обманула меня, заявив, что мальчишка не в себе. За это мы возьмем с собой и твоего мужа! Ну, шевелись, старый придурок!

Баба Шура повалилась в ноги офицеру и, завывая, попыталась умилостивить его.

– Баба, оставь! – произнес Димка, голова которого была вся в крови. – Не смей унижаться перед оккупантами. Пробьет и ваш час, мерзавцы! Гитлер капут!

Офицер ударил тяжелой узкой ладонью мальчика по лицу и велел солдатам вывести его на улицу.

– Щенок и старик будут немедленно расстреляны, – произнес переводчик.

Баба Шура завыла, цепляясь за сапоги офицера. Но тот отпихнул плачущую женщину и направился к выходу.

– Herr Oberst![1] – раздался вдруг голос.

Офицер, заслышав немецкую речь, с удивлением обернулся. Анна, всеми забытая, завернувшись в одеяло, стояла около печи. Став всему свидетельницей, она не могла допустить, чтобы деда Василия и Димку расстреляли. Возможно, то, что она делает, безумие и только все усугубит, но она должна что-то предпринять! Анна продолжила по-немецки:

– Господин полковник, умоляю вас, отпустите старика и мальчика! Мальчик – мой троюродный брат и, как все мальчишки в его возрасте, он сорвиголова. Но ведь это не причина для того, чтобы убить его!

Офицер подошел к Анне и, с интересом взглянув на нее, спросил:

– Где ты научилась так хорошо и почти без акцента говорить по-немецки?

– Я была учительницей немецкого языка в Нерьяновске, – ответила Анна. Она дрожала всем телом, не столько от холода, сколько от страха.

– Подросток будет расстрелян. И старик тоже. Мне знакомы подобные уловки. Вы пытаетесь оказать сопротивление рейху. Этого я не потерплю! Казнь станет для всех уроком!

Димку и деда Василия вывели из избы. Анна знала, что последует дальше – короткая автоматная очередь, и она потеряет двух любимых людей, чья вина заключается в том, что они пришлись не по нраву немецкому офицеру.

– Господин полковник, у вас есть дети? – набравшись мужества, произнесла Анна. Она понимала, что вопрос может стать последним в ее жизни, однако она не могла не предпринять еще одну попытку спасти Димку и деда Василия.

Лицо немецкого офицера окаменело.

– Что ты себе позволяешь, русская! Тоже хочешь сдохнуть? – процедил он.

– Я вижу, у вас тоже есть дети, – начала Анна, понимая, что терять больше нечего. – Я не сомневаюсь в том, господин полковник, что вы прекрасный отец. Ваши дети наверняка сейчас находятся в Германии. Мальчик и старик – мои единственные родственники. Мой сын недавно умер. Пожалуйста, проявите снисхождение, господин полковник! Вам нет причин бояться нас!

По мере того, как она говорила, лицо офицера наливалось кровью. Анна поняла – она перешла границу дозволенного и теперь последует ужасная реакция. Не исключено, что ее вместе с бабой Шурой тоже расстреляют. И только потому, что она пыталась воззвать к совести немецкого офицера.

Рука офицера скользнула во внутренний карман, Анна зажмурилась. Сейчас он вытащит пистолет и застрелит ее на месте.

– Вот моя семья, – услышала она вдруг голос немца и распахнула глаза.

В руках у него оказалось не оружие, а несколько фотокарточек. На них была изображена тонкая, модно одетая женщина с тремя детьми – двумя девочками и мальчиком.

– Я очень по ним тоскую, – добавил офицер.

Затем, видимо, поняв, что не к лицу ему изливать свою тоску какой-то русской, вздрогнул, спрятал фотокарточки в карман и распорядился:

– Приведите мальчишку и старика обратно, если, конечно, их еще не расстреляли.

Через минуту Димка и дед Василий оказались в избе. Офицер, смерив Анну странным взглядом, заметил:

– А ты, когда выздоровеешь, нам пригодишься. Нам нужны люди, говорящие по-немецки.

Немцы, забрав почти все съестные припасы, удалились. Баба Шура с ревом бросилась к Анне и, обняв ее, запричитала:

– Так я и знала, что во всем имеется божье провидение! Ты спасла Димку и деда! Бог будет к тебе милостив, Аннушка!

– А я все равно в партизаны уйду! – упрямо заявил Димка.

Баба Шура, снова схватив полотенце, принялась стегать внука, приговаривая:

– Тебя и деда едва не расстреляли, а ты снова за глупости? Забудь о партизанах! Иначе в подполье запру!

* * *

Так началась немецкая оккупация Нерьяновска и соседних деревень. Потянулись унылые, полные смертельной опасности, унижений и поборов дни. В избу к бабе Шуре и деду Василию поселили двух солдат, которые заняли жилое помещение. Самим же хозяевам пришлось ютиться в пустом сарае.

Анна медленно, но верно шла на поправку – ее личное горе отступило на задний план, и она все реже и реже думала о смерти Петюши. Оккупанты вели себя развязно и нахально, требуя продовольствия и издеваясь над жителями деревни. Однажды был обнаружен удушенный немецкий солдат. На следующий день мужчин в возрасте от пятнадцати до шестидесяти пяти лет собрали на площади перед сельсоветом и велели рыть большую канаву. Вечером того же дня каждого десятого из них расстреляли – в назидание остальным.

Офицер (оказавшийся вовсе не полковником, как его величала Анна, а всего лишь майором) наведался к ним в избу еще раз. Он заявил, что отныне молодая женщина будет работать у него в качестве горничной.

– Ты говоришь по-немецки в отличие от всех остальных примитивных жителей этой чертовой деревни, – сказал он. – Будешь хорошо исполнять свои обязанности, сможешь получать особый паек. Но учти: если посмеешь работать на партизан, то тебя и твою семью немедленно расстреляют!

Димка, узнав, что Анне суждено работать на немцев, сказал:

– Ты должна помочь Родине! Например, раздобыть секретные документы. Или подслушать разговоры фрицев!

В бывшем здании сельсовета, переоборудованном под резиденцию немецких офицеров, работало еще несколько деревенских женщин. На их долю выпала черная работа – ежедневно мыть полы, стирать белье, прислуживать за столом, мыть-чистить посуду, выполнять любые прихоти.

Некоторые из жителей деревни перешли на сторону оккупантов и добровольно записались в полицаи. Одним из таких стал товарищ Симончук, бывший политагитатор, некогда пламенный коммунист и сталинец. Теперь же он расхаживал по деревне, покрикивая на соотечественников и контролируя сбор продуктов и выполнение работ. От бдительного ока бывшего политагитатора не ускользал ни один косой взгляд, он всегда слышал замечания, направленные против немецкой власти, и немедленно докладывал обо всем своим шефам.

– Вот ведь какой гнидой оказался товарищ Симончук! – плевался Димка. – А я ему верил, выше отца родного ценил, а он, предатель, теперь на фрицев работает!

Симончук упивался своей властью и измывался над жителями деревни больше и чаще, чем сами немцы. Именно он навел на след нескольких раненых партизан, которые прятались в подполье одного дома, он указал, кто был членом партии и кто грозился саботировать приказания немцев.

Всех, кого он выдавал, постигала одна и та же участь – неминуемая смерть. Симончук, плешивый рыхлый тип с гнилыми зубами и маслеными глазками, давно, еще задолго до войны, подкатывал к Анне, однако получил от ворот поворот. Однако, как выяснилось, не забыл отказа и все еще питал надежды в отношении молодой женщины.

Как-то в конце октября он заявился к Никишиным. Димка, увидев своего бывшего кумира, пробурчал крепкое ругательство. Полицай, вывернув подростку ухо, произнес:

– Ну вот что, сопляк: еще раз услышу, велю деда с бабкой расстрелять. А теперь марш отсюда, молокосос, я хочу с Анькой поговорить!

Она знала, о чем собирается с ней беседовать Симончук. Еще в бытность свою политагитатором он, что называется, клал глаз на красивых молодых женщин, а когда заделался полицаем, то вовсе потерял голову. Оккупационные власти сквозь пальцы смотрели на его проделки, предпочитая не вмешиваться. Все в Гусёлке знали, что одного слова Симончука достаточно, чтобы человека убили – или, наоборот, пощадили. И он беззастенчиво пользовался своей властью.

Баба Шура и дед Василий поспешно покинули избу (к тому времени солдат, что обитали у них, перевели к соседям, и Никишины снова вернулись из сарая в дом). Симончук водрузил на стол бутылку вина и коробку конфет.

– Вот, красавица, для тебя, – промурлыкал он.

Анна ощутила еще большее отвращение к полицаю. Симончук ей никогда не нравился, но в роли предателя и палача он был мерзок и одновременно жалок.

– Давай налетай, – стал открывать коробку Симончук. – Знаешь откуда? Из самой Германии! Ты такого в жизни не пробовала, Аня.

Затем полицай откупорил бутылку, налил себе в бокал, осушил его и, крякнув, продолжал разглагольствовать:

– Красное рейнское. Такое офицеры пьют, вот и мне кое-что перепало. Нет, ежели по мне, так лучше нашей самогонки ничего на свете нет. Но я же для тебя, Аня, принес. Ну, чего стоишь, присаживайся!

Он хлопнул ладонью по колченогой табуретке. Женщина все не решалась последовать приглашению. Симончуку это не понравилось. Опорожнив второй стакан, он зло буркнул:

– Ну что ты ломаешься, как дворянская дочка? Не видишь, Анька, как я для тебя стараюсь? И вино заграничное принес, и конфеты шоколадные с начинкой – все для тебя! А ведь мог просто оттащить на сеновал, задрать юбку и…

Симончук загоготал, демонстрируя черные зубы. Анна, не шелохнувшись, стояла посреди комнаты.

– Вот ты какая гордая, – процедил, подходя к ней вразвалку, Симончук. От него разило вином, потом и луком. – Как ты думаешь, Анька, как немчура поступит, если узнает, что твой муженек Генка служит в рядах Красной Армии? И не простым солдатом, а уже до лейтенанта дослужился. Получается, что ты вражеская жена.

– Откуда… откуда ты знаешь? – выдавила из себя Анна.

Симончук помахал перед ее лицом несколькими письмами.

– Писал тебе твой ненаглядный, когда ты валялась больная после того, как твой сыночек сдох. Они приходили на адрес сельсовета, я их и удержал. Любит он тебя, твой Генка, будь он неладен. Вернее любил, потому что убили его.

Женщина приглушенно вскрикнула.

– Нет у тебя больше мужа, – зашептал Симончук, и его потные руки легли на грудь Анны. – Да даже если и был бы, какая разница… Товарищ Сталин – на хрен его! И коммунизм в далеком прошлом, мы теперь будем с не меньшим усердием строить тысячелетний рейх. И только тот, кто мозгами обладает, то есть такой, как я, сумеет выжить. Я что, не знаю, к чему все идет? Вот как Сталинград через пару недель фрицы возьмут и Москву от Кавказа отрежут, бензин-то и закончится. И капут Советской власти – сдадутся на милость победителя все наши доблестные войска. Для немцев мы, славяне, недоразвитая раса. Наверное, так и есть, если фрицы в первые месяцы войны аж до самой Москвы беспрепятственно дошли. И станем мы их рабами, как были рабы в Древнем Египте и Древнем Риме. Но я рабом быть не хочу и не стану. И тебе, Анечка, могу помочь этой участи избежать.

Руки Симончука вовсю шарили по телу Анны. Женщина оттолкнула их. Полицай побагровел:

– Что, дура, думаешь, если по-хорошему не получится, то по-плохому не будет? Я тебя давно заприметил, еще когда ты девчонкой была. И знал, что рано или поздно ты моей станешь.

– Отстань! – воскликнула Анна, делая шаг в сторону от полицая.

Но тот грубо схватил ее за шею и прохрипел:

– Решайся, Анька, или я тебя сдам немцам как жену советского офицера и скажу еще, что вы у себя партизан укрываете. В общем, будешь моей, тогда все будет хорошо. Я тебя защитить сумею, и жить станем припеваючи.

Анна укусила Симончука за руку. Полицай взвизгнул и отпустил женщину. Зажимая кровоточащую рану, он заговорил, тяжело дыша:

– Ну, сама виновата в том, что сейчас произойдет. Думал, ты баба разумная, сумеешь понять мои аргументы. Но ты – строптивая кобыла, а таких надо укрощать. А уж я-то, поверь мне, Анька, умею!

Он двинулся на женщину и, загнав ее в угол, прижал к стене. Его потные горячие руки пытались сорвать с нее одежду. Симончук аж урчал от похоти, изо рта капала слюна, глаза горели.

– Шваль, стерва, гадина! Ну я сейчас тебя знатно уделаю. А потом сдам вас всех, скопом, немцам, и они вас расстреляют. Уступила бы по доброй воле, я бы в долгу не остался, приголубил бы тебя.

Анна, как ни старалась вырваться, понимала, что с обезумевшим Симончуком ей не справиться. И как же меняет людей власть! Наверняка бывший политагитатор всегда был редкостной сволочью, однако именно сейчас он проявил низменные черты своей натуры.

Симончук повалил Анну на пол, оседлал женщину, хрипя и пуская слюни. Ему не терпелось овладеть беззащитной жертвой.

Внезапно раздался странный глухой звук, Симончук пошатнулся. Звук повторился, и полицай мешком повалился рядом с Анной на дощатый пол. Женщина увидела своего двоюродного брата Димку, сжимавшего в руках ухват. Подросток ударил Симончука по голове в третий раз, и тело предателя дернулось.

– Все, хватит! – воскликнула Анна, поднимаясь. Потом нагнулась над полицаем – тот не дышал.

– И поделом скоту! – произнес с довольной улыбкой Димка, откладывая в сторону ухват. – А то ишь чего задумал, гад! Туда ему и дорога, прихвостню фашистскому!

Анна попыталась привести полицая в чувство, но у нее ничего не вышло – Симончук не шевелился. По всей вероятности, был мертв.

– Что ты наделал? – ахнула Анна, запахивая на груди порванное платье. – Димка, ты же убил его!

– Ну и отлично, – заявил подросток, пнув ногой тело Симончука. – И это только начало, так со всеми фрицами будет. Скоро подрапают с нашей советской Родины к себе в логово, но мы их нагоним и там добьем. Как товарища Симончука!

И мальчишка смачно плюнул в лицо полицаю.

Послышались голоса, в избу вошли дед Василий с бабой Шурой. Возникла немая сцена – несколько мгновений старики молча смотрели на поверженного полицая, затем баба Шура спросила испуганно:

– Да что ж здесь такое приключилось? Ему что, поплохело?

Димка радостно пояснил:

– Еще бы не поплохело, если его три раза ухватом по кумполу отделал. За версту было слышно, как черепушка треснула.

Дед Василий, приблизившись к Симончуку, внимательно осмотрел его и задумчиво почесал бороду:

– Мертв, как пить дать. Да, заварил ты кашу, хлопец.

– Так он на Аньку покушался, поганец! – с вызовом сказал Димка. – И кричал, что всех нас немцам сдаст, а те расстреляют. И наверняка бы так сделал, фашистский прихвостень!

Баба Шура, мелко крестясь, запричитала:

– Пропали мы все, пропали! Немцы нас не пощадят, убьют! Ох, Димка, что же ты наделал, бесенок!

– За убийство своих людей фрицы жестоко карают, – покивал дед Василий. – Не только нас повесят, но и еще полдеревни. Ты о чем думал-то?

Димка надулся и продолжил:

– Так давайте прямо сейчас к партизанам уйдем!

– К каким партизанам, дурья ты башка! – зыркнул на внука дед Василий. – Ты знаешь, где их лагерь? Или думаешь, как только за околицу выйдешь, так они тебя и поджидают? Даже если и уйдем, то что будет с другими? Фрицы здесь бойню устроят, и все из-за того, что ты Симончука пришиб. Эх, бедовая ты голова, Димка!

Подросток, который минуту назад был полон гордости и решимости продолжать борьбу с оккупантами, сник. Испуганно взглянул на тело Симончука и сказал со слабой надеждой в голосе:

– Может, еще очухается? Бывает же такое, что людей за мертвых принимают, а они потом в себя приходят.

Анна взяла руку Симончука и попыталась нащупать пульс. Бесполезно. Сердце сельского полицая не билось.

– Да сдох он, точно, – махнул рукой дед Василий. – Я что, мертвяков в Гражданскую не видел? Мальчишка ему башку проломил, тут уже никакой дохтур не поможет.

– Так что же делать? – опять завыла баба Шура. – Горе нам, несчастным! Фрицы всех замордуют! Эх, бегите-ка хоть вы, Аннушка и Димка, авось повезет, на партизан наткнетесь. А мы с дедом уже свое отжили, останемся в деревне, вину на себя возьмем. Может, немцы нас и пощадят. Ну а если нет, так примем смерть, куда ж деваться.

– Нет, никуда мы не пойдем, – тряхнула головой Анна. – Все равно далеко не уйти, скорее на немцев наткнемся, чем на партизан. Но и правда, что же делать? Вас мы оставить не можем, а если все вчетвером уйдем, то немцы выместят злобу на прочих жителях Гусёлки.

Женщина заметила, что и старики, и Димка приуныли. Еще бы, ничего хорошего их не ждало – самое позднее утром немцы хватятся своего верного вассала и найдут его мертвым у них в избе. Тогда-то все и начнется! Вон что тут было не так давно. А еще, говорят, соседнюю деревню несколько дней назад дотла спалили вместе с жителями за то, что кто-то убил одного-единственного ефрейтора. Не пожалели ни женщин, ни детей, ни стариков – больше сотни человек на тот свет разом отправили.

Внезапно у Анны мелькнула мысль.

– Помоги-ка мне, – велела она Димке, и они совместными усилиями перевернули полицая. Удивительно, но крови на голове у того почти не было, только небольшая ссадина.

– Череп внутри треснул, – заметил с видом знатока дед Василий. – Хороший удар, внучок. Ты его как свинью прибил.

– Та-ак, крови нет, – задумчиво произнесла Анна. Страх у нее уступил место азарту. – Сказать, что кто-то на него напал, нельзя, следов насилия нет…

– Что ты задумала, Аннушка? – спросил дед Василий. И сразу сам же продолжил: – Ага, понимаю! Явных следов убийства нет, значит, можем из избы его вытащить и в канаву положить. Пускай думают, что он себе шею сломал, когда спьяну туда угодил.

– Господи, сделай так, чтобы все хорошо прошло! – взмолилась баба Шура. – А тебе, Димка, боженька грех смертоубийства простит, так как это полицай поганый был.

Пришлось обождать. Часа через три, когда заснули и немцы и деревенские жители, в избу проскользнул Димка и прошептал:

– Никого нет, часовые дремлют, офицеры свет потушили.

Дед Василий взвалил мертвеца себе на спину и вышел на улицу. За ним следовали Анна и Димка. К счастью, небо заволокли тучи, так что не светили ни луна, ни звезды, деревня была погружена во тьму. Отойдя на порядочное расстояние от своей избы, дед Василий скинул мертвого полицая в канаву. Раздался приглушенный удар. Димка и Анна осторожно спустились в канаву и обильно оросили покойника вином. Бутылку женщина всунула в руки Симончуку – немцы должны увериться в том, что он, перепив, в темноте не разобрал дороги, свалился в канаву и расшибся насмерть. Если им повезет, то никаких неприятностей не будет.

Столь же осторожно троица вернулась в дом, где баба Шура скоблила пол, устраняя небольшие пятна крови. К утру все улики были уничтожены, но страх остался.

На сон у Анны было всего два с небольшим часа – к половине шестого, к началу трудового дня, ей надлежало быть в здании бывшего сельсовета. Она пришла туда вовремя и старались ничем не выдать своего волнения. О смерти Симончука стало известно ближе к полудню – его обнаружили два немецких солдата.

Среди оккупантов возникла небольшая паника. Молодая женщина прислушивалась к разговорам, стараясь понять, что же у гитлеровцев на уме. К ее большому облегчению, никто и не подумал о том, что Симончук стал жертвой убийства. Военный врач, поверхностно осмотрев тело и почувствовав терпкий аромат спиртного, быстро пришел к выводу, что полицай, накачавшись под завязку, не разобрал дороги, свалился в канаву, где и нашел свою смерть.

О кончине Симончука никто не печалился. Даже немцы, казалось, относились к бывшему политагитатору с брезгливостью и плохо скрываемым презрением. Димка заявил, что если оккупантов и тех, кто на них работает, так легко кокнуть, то он будет этим заниматься каждый день. Баба Шура отхлестала его полотенцем, крича, чтобы он и думать забыл о таких глупостях.

– Один раз нам боженька помог, потому что Симончук смерть заслужил. Но если ты снова на кого руку поднимешь, то беды не миновать!

* * *

Прошла осень, настала зима. Немецкие войска увязли под Сталинградом, и дата захвата города все отодвигалась и отодвигалась. Анна слышала обрывки разговоров офицеров и поняла, что дела шестой армии под командованием генерала Паулюса плохи. Затем по деревне прокатился слух о том, что Красная Армия перешла в наступление и Сталинград стал ареной кровопролитных боев.

Несколько дней спустя после Нового года (зима стоял лютая!) по приказанию оккупационных сил все жители деревни были согнаны на площадь перед сельсоветом. Немцы ходили хмурые и злые – несмотря на берлинскую пропаганду, они знали, что если не произойдет чуда, то две советские армии в ближайшее время соединятся и войска Паулюса окажутся в западне.

Один из офицеров принялся зачитывать список имен. Тем, кого называли, надлежало выходить вперед. Немцы останавливали свой выбор на молодых и здоровых. Прозвучало и имя Анны. Она сделала шаг вперед и оглянулась – дед Василий и баба Шура остались неназванными.

Так набралась группа из сорока с лишним молодых женщин. Им велели отправиться в здание бывшего сельского клуба. Никто не знал, что именно их ожидает. В клубе находились офицер и писарь, а также военный врач. Медик осматривал женщин, причем делал все так, как будто речь шла не о людях, а о животных, – велел открывать рот, задирал юбки, хватал за груди. Почти все женщины, за исключением трех или четырех, получили «добро». Анна, оказавшаяся перед столом врача одной из последних, тоже была вынуждена терпеть унизительную процедуру. Медик осмотрел зубы и уши, спросил, есть ли у нее вши, залез за пазуху и остался доволен.

– Говоришь по-немецки? Отлично! Такие нашему рейху особенно нужны, – констатировал медик и велел Анне присоединиться к прочим женщинам.

– Что они задумали? – перешептывались несчастные. – Наверняка для каких-нибудь работ нас отбирают. Говорят, что немцы драпать отсюда собираются. Еще бы, сила теперь на нашей стороне! Вот, попили нашей кровушки, гады, теперь их черед настал слезы проливать!

Анна думала, что после осмотра их отправят по домам, чтобы дать возможность собрать вещи, но ошиблась. Когда группу вывели из клуба, она увидела, что их ждут два фургона. Женщинам было приказано залезть в них.

– Аня! – послышался знакомый голос. Анна обернулась и увидела Димку, который невесть как оказался рядом. Она метнулась к нему, но солдат грубо пихнул ее, крикнул:

– Давай, русская, полезай в фургон!

Другой солдат ногой отшвырнул подростка, и Анна с ужасом увидела, как Димка полетел в снег. А затем раздался выстрел. Женщина закричала, бросилась к мальчику, но один из немцев ударил ее прикладом в солнечное сплетение. В глазах у Анны потемнело, она не могла вздохнуть и осела на снег.

Ее подхватили под руки и потащили к фургону. Она оказалась среди таких же, как сама, напуганных и беспомощных женщин. Немного придя в себя, Анна выглянула в крошечное зарешеченное оконце – Димка без движения лежал на пропитавшемся кровью снегу. Она горько заплакала. Другие женщины тоже всхлипывали или даже ревели во весь голос. Никто не знал, что их ожидает, но все сходились во мнении, что ничего хорошего.

Фургоны двинулись в путь, и Аня в последний раз посмотрела на свое родное село, провожая взглядом Димку, лежавшего на снегу. Поездка длилась около трех часов, и когда достигли цели назначения, женщины увидели, что их привезли в Нерьяновск.

Город разительно изменился – исчезли советские знамена, лозунги и портреты Сталина, вместо них на ветру колыхались красные полотнища с черной свастикой. Жителей на улицах практически не было, зато было много немецких солдат. На большой площади, носившей раньше имя Дзержинского, возвышалось страшное сооружение – виселица, на которой качалось несколько мертвецов. Таблички, висевшие на груди повешенных, гласили, что они партизаны и те, кто им помогал.

Фургоны остановились около мрачного серого здания, которое пользовалось недоброй славой еще в довоенные времена. Это была нерьяновская тюрьма, прилегавшая к дому в помпезном купеческом стиле, в котором некогда располагался НКВД, а теперь, по всей видимости, немецкое командование.

Женщин вывели из фургона и отправили в тюрьму – там их поместили в крошечные камеры, которые, однако, были набиты, как бочки с селедкой. Анне пришлось спать сидя, прислонившись спиной к стене. Ее мучили кошмары, то и дело возникало видение – Димка на окровавленном снегу.

По камере гуляли различные слухи. Кто-то утверждал, что у немцев имеются так называемые лагеря смерти, в которых планомерно уничтожаются все враги Третьего рейха. Однако тотчас возражали другие, здраво заявляя, что, если бы фрицы хотели расстрелять и повесить, они бы не стали транспортировать их из деревень в Нерьяновск, а сделали бы свое черное дело на месте, в деревне.

Аня не знала, что и думать. Ей было очень страшно, и она понимала: не исключено, смерть не за горами.

– Но почему они, гады, только женщин отбирают? Для чего мы им? Они что, немецкий гарем решили открыть? – раздавались и такие голоса.

Кормили из рук вон плохо – какая-то вонючая похлебка, в которой плавали позеленевшие клочки мяса и толстые белые опарыши. Анна, не сумев перебороть отвращение, так и не притронулась к еде, хотя живот резало от голода.

Во второй половине дня дверь камеры распахнулась, на пороге появился лощеный немец в сопровождении седого мужичка, который на чистом русском назвал около дюжины фамилий. В их числе и фамилию Анны.

Женщины покинули камеру. Анна на дрожащих ногах последовала за товарками по несчастью. Она уже не сомневалась в том, что им грозит смерть. Только бы не мучиться!

К большому удивлению, их провели в просторную комнату, в которой было жарко натоплено. Там за столами сидело несколько немцев: повторилась та же самая процедура, что и в деревне, – медицинский осмотр. Один из врачей перебросился с Анной парой фраз по-немецки. Он производил впечатление доброго человека, и женщина рискнула у него спросить:

– Что с нами будет?

Врач, взглянув на Аню из-под очков, ответил:

– Вас отправят в Германию, где вы будете работать во благо нашего великого рейха. Ты молода, здорова, к тому же говоришь по-немецки. Такие нам нужны!

И, расписавшись в личном деле Анны, передал ее на руки другого офицера. Угроза гибели миновала, однако от слов врача Анне не стало лучше. Их отправят в Германию, где, по всей видимости, будут использовать в качестве рабов. И кто знает, вернется ли она когда-нибудь обратно в Советский Союз, в Нерьяновск? Не исключено, что нет…

Аня думала, что снова окажется в камере, но вместо этого женщин провели к фургону, который сразу направился на вокзал. Там их ожидал железнодорожный состав. Она не могла представить себе, что им предстоит путешествие в чужую страну, – ведь вагоны были предназначены для скота! Наверное, для оккупантов они и есть животные, жалеть которых не следует.

# Примечания

1

Господин полковник! (нем.)