# Лес разбуженных снов

Антон Валерьевич Леонтьев

Неожиданно для себя доктор психологии Стелла Конвей поспособствовала развалу обвинительного процесса против маньяка-убийцы Вацлава Черта. Когда-то она сама едва не стала его жертвой и пыталась это скрыть. А в результате адвокат Черта представила дело так, словно Стелла была его любовницей! Выйдя на свободу, маньяк решил довести начатое до конца и снова начал преследовать девушку… Начальник доктора Конвей спрятал ее в глухой провинции. Но Стелла и там оказалась в опасности: в городке происходят загадочные убийства, которые приписывают мифическому существу – вулкодлаку. Конечно, девушка не верила ни в каких чудовищ. Пока во время приема в старинном замке во дворе не возник зловещий силуэт… Вулкодлак! Неужели этот монстр существует на самом деле?

> …Марко сел на коня вороного,

> Взял с собою мертвое тело

> И поехал с ним на кладбище.

> Там глубокую вырыли могилу

> И с молитвой мертвеца схоронили.

> Вот проходит неделя, другая,

> Стал худеть сыночек у Марка;

> Перестал он бегать и резвиться,

> Все лежал на рогоже да охал.

> К Якубовичу калуер приходит, —

> Посмотрел на ребенка и молвил:

> «Сын твой болен опасною болезнью;

> Посмотри на белую его шею:

> Видишь ты кровавую ранку?

> Это зуб вурдалака, поверь мне».

> Вся деревня за старцем калуером

> Отправилась тотчас на кладбище;

> Там могилу прохожего разрыли,

> Видят – труп румяный и свежий, —

> Ногти выросли, как вороньи когти,

> А лицо обросло бородою,

> Алой кровью вымазаны губы, —

> Полна крови глубокая могила.

> Бедный Марко колом замахнулся,

> Но мертвец завизжал и проворно

> Из могилы в лес бегом пустился.

> Он бежал быстрее, чем лошадь,

> Стременами острыми язвима;

> И кусточки под ним так и гнулись,

> А суки дерев так и трещали,

> Ломаясь, как замерзлые прутья…

> А.С. Пушкин. «Марко Якубович»

> (Из цикла «Песни западных славян»)

> «…Итак, я, со своей стороны, отказываюсь от вечного успокоения и добровольно вступаю в тот мрак, в котором, может быть, заключено величайшее зло, какое только встречается в мире и в преисподней…»

> Брэм Стокер. «Граф Дракула»

> …На небольшом расстоянии от сэра Чарльза виднелись совершенно свежие и четкие…

> – Следы?

> – Следы.

> – Мужские или женские?

> Доктор Мортимер как-то странно посмотрел на нас и ответил почти шепотом:

> – Мистер Холмс, это были отпечатки лап огромной собаки!

> Артур Конан Дойл.

> «Собака Баскервилей». Пер. Н. Волжиной

## Вулкодлак! Вулкодлак! Вулкодлак!

Завидев улыбающуюся физиономию Лешека, Ванда вздрогнула и поперхнулась куском эклера. Взгляд девушки переместился с большого окна кондитерской, за которым ее любимый корчил смешные рожицы, на суровый лик тети Клары.

– У меня что, прическа не в порядке? – спросила тетя Клара и полезла в большую сумку, гордо именовавшуюся ридикюлем.

– Да нет же, тетечка, – едва сдерживая смех, произнесла Ванда.

Пока тетка копалась в кожаном ридикюле цвета подгнившей черешни, пытаясь отыскать пудреницу, девушка погрозила Лешеку кулаком. Молодой человек, послав воздушный поцелуй, исчез за углом, и вовремя, потому что тетя Клара, вытащив наконец старинную деревянную пудреницу с треснувшим зеркальцем, заметила, как племянница обменивается пламенными взглядами с кем-то за ее спиной, и быстро обернулась. Ванда перевела дух: не хватало еще, чтобы она увидела Лешека! Ее драгоценного, шаловливого, хотя и безголового Лешека.

– Тетечка, хотите еще пирожного? – отвлекла внимание своей дуэньи Ванда на первый взгляд невинным, а в действительности коварным вопросом.

Тетя Клара, дама постбальзаковского возраста и мегарубенсовских размеров, обожающая платья с рюшами, вязаные гольфы и котов, была двоюродной сестрой матери Ванды. Тетя Клара гордилась тем, что у нее никогда не было мужа или хотя бы любовника, она исправно помогала католическому священнику и усердно потчевала племянников и племянниц, в том числе и Ванду, нравоучениями, досаждала обличением грехов и призывала к воздержанию и полному самоконтролю. Всю свою нереализованную энергию тетя Клара отдавала религии и сладостям. Поэтому-то Ванда и зашла с теткой, якобы ненароком, в кондитерскую, что открылась недавно, но пользовалась всевозрастающей популярностью.

Убедившись, что с прической все в полном порядке, а за спиной не прячется ретивый молодой человек, только и жаждущий одного – лишить ее дорогую племянницу Ванду невинности (однако едва тетка отвернулась и потянулась к тарелке с аппетитным трехцветным пирожным-безе, как за окном кондитерской снова возник Лешек), тетя Клара со вздохом произнесла:

– Как же я рада, что ты наконец-то вняла доводам разума и церкви, дорогая моя! Твои родители и, конечно же, я были очень рады, когда ты порвала с этим мерзопакостным проходимцем, молодым оболтусом, юным преступником…

Она запнулась, подыскивая подходящее словосочетание, характеризующее в полной мере греховность того, кто сейчас, прильнув к окну кондитерской, целовал стекло и показывал на часы, намекая, что пора избавиться от нудной тетки.

– Тетечка, твои слова открыли мне глаза на то, как подобает вести себя, – едва сдерживая смех, лицемерно произнесла Ванда.

– Так вот ведь! – изрекла тетя Клара и позолоченной вилочкой отсекла половину пирожного. – Твои родители поступили мудро, обратившись ко мне! Я знаю, что современная молодежь так падка на призывы слабой плоти, в дьявола сейчас никто не верит, немодно, видите ли, но он существует! Поверь моим словам, дорогая племянница, нечистый поджидает нас на каждом шагу, у него легион фальшивых лиц, он завлекает мишурным блеском сладкой жизни и туманит разум плотскими желаниями. Но все те, что попадутся на его удочку, отправятся прямиком в ад. Ибо рогатый не дремлет, он всюду! И в тот момент, когда беспомощное, юное создание, доверившееся некоему проходимцу, чьей душой управляют бесы, поддастся на уговоры и решит подарить этому недостойному то самое ценное, что следует беречь для суженого, с кем соединят тебя пред алтарем нерушимыми узами церковного брака…

Ванда вздохнула и отхлебнула остывшего кофе. Если бы тетя знала, что «то самое ценное», о коем она вещает с таким запалом, ее племянница подарила Лешеку еще в начале лета, и никакой дьявол не явился по ее душу, дабы покарать за приятные минуты на чердаке, то поперхнулась бы немедленно пирожным. Но она ничего не знала и тем же тоном вещала:

– И в тот самый момент, моя дорогая, когда грешнику кажется, что он превыше Создателя, дьявол и появляется. О, и это будет уже не миляга-друг или веселый сосед, се будет ужасный, пощады не ведающий монстр, от коего нет спасения! И вырвет он из груди грешника душу, и несчастный, променявший свое божественное предначертание на жалкие наслаждения, отправится прямиком в геенну огненную! Прямиком в преисподнюю!

Тетя могла твердить о подобном часами, недаром же она посещала все службы в церкви, смотрела в рот падре, обрушивающемуся с чуждой истинному христианину непримиримостью на тех, кто нарушает десять заповедей, и отмечала в особой тетрадочке имена тех, кто не явился на мессу. Тетя Клара никак не могла смириться с тем, что церкви, внезапно наполнившиеся молящимися после краха коммунизма в Герцословакии, начали через несколько лет столь же стремительно пустеть – люди разочаровывались в вере, отдавая все свои силы поискам денежной работы и тех самых наслаждений, ранее находившихся под запретом компартии.

– Тетечка, я заказала тебе еще два пирожных, – проворковала Ванда, и официантка поставила перед тетей Кларой две тарелочки с изумительными творениями кондитерского искусства: шоколадным, с засахаренной вишенкой, и ананасово-клубнично-виноградным, с желе.

Тетя Клара посмотрела на часы, висевшие на стене кондитерской, и с тоской в голосе произнесла:

– Почти семь, тебе через четверть часа нужно быть в музыкальной школе…

– Тетечка, кушайте на здоровье! – воскликнула Ванда. Она знала: тетке потребуется не меньше получаса, чтобы справиться со сладостями. – Школа-то всего в трех шагах отсюда, я сама до нее доберусь.

– Но я обещала твоим родителям… – начала тетя Клара, но ее голосу не хватало уверенности. Дьявол, подумала Ванда, добрался и до тети Клары – в форме вкуснющих пирожных и тортов.

Ванда поднялась со стула, засунула под мышку папку с нотными листами и произнесла:

– Тетечка, вы же знаете, что можете мне доверять! История с… ну, вы знаете, с кем… осталась в прошлом! Я прекрасно понимаю родителей и одобряю то, что они, уехав в командировку, попросили вас приглядеть за мной. Так что оставайтесь в кондитерской, а я пойду на занятия. В половине десятого я буду дома!

Тетя Клара, в чьи обязанности входило не спускать с Ванды глаз, пока родители ездили в столицу по делам фирмы, быстро пошла на компромисс с собственными убеждениями и, главное, со страстью к пирожным.

– С занятий я сразу отправлюсь домой, – заверила ее Ванда и, чмокнув в щеку, вылетела в ноябрьскую тьму.

Лешек поджидал ее за углом. Молодой человек привлек Ванду к себе и поцеловал. Девушка ударила его нотной папкой и, поправив беретик, прошипела:

– Только не здесь! А что, если нас увидят? У тетки везде имеются осведомители!

Юноша, прищурив зеленые глаза, от которых Ванда сходила с ума, небрежно произнес:

– Твоя помешанная на религии тетушка снова внушала, что заниматься сексом до брака грешно? И опять дьяволом голову морочила?

* * *

Ванда познакомилась с Лешеком прошедшим летом, через день после того, как ей исполнилось пятнадцать. Лешек был водителем микроавтобуса, на котором приехали музыканты. Ванда сразу обратила внимание на невысокого, ладно сложенного темноволосого молодого человека, занимавшего водительское сиденье и лениво курившего сигарету.

Она никак не могла выбросить незнакомца из головы, и когда на следующий день столкнулась с ним около дома, то оторопела: как он попал сюда?

– А ты симпатичная, малышка, – сказал он.

Ванда покраснела – она находила свои уши слишком большими и оттопыренными, нос – горбатым, а волнистые русые волосы – невыносимыми.

– Меня зовут Лешек, – произнес он и улыбнулся. – Я сразу приметил, что ты на меня запала. Так ведь?

Лешек стал для Ванды самым большим секретом того лета. Он был на семь с половиной лет старше девушки, подрабатывал то здесь, то там частным извозом, покуривал марихуану и обожал «Раммштайн».

Ванда влюбилась в Лешека без оглядки, и, когда тот потребовал от нее доказать искренность своих чувств, она забралась с ним на чердак (родители были дома и не подозревали, чем занимается их единственная дочь). Окрыленная словами Лешека, уверявшего, что они поженятся еще до Рождества, Ванда поведала обо всем своей лучшей подруге Милославе, с которой была неразлучной с самого детства. Ванда рассказала ей и о планах сбежать из ненавистного родного городка в столицу – Лешек уверял, что найдет хорошее место.

Планы так и не реализовались: вечером того же дня отец, выпоров Ванду, запер ее в комнате, запретив покидать дом, а сам отправился в полицию, дабы обвинить Лешека в растлении малолетней. Оттуда отец вернулся вместе с дородной дамой, представившейся работницей полиции. Ванда не хотела никого видеть и, накрыв голову подушкой, лила слезы, то ли из-за синяков на попе, то ли из-за того, что так и не удалось сбежать в Экарест.

Отец стащил девушку с кровати и заставил выслушать рассказ полицейской. Та прихватила с собой копии кое-каких документов из дела Лешека. Выяснилось, что он начал карьеру в возрасте десяти лет с кражи в овощном магазине, в двенадцать попался при попытке раскурочить банкомат, в пятнадцать оказался замешанным в изнасиловании – сам Лешек в истязании жертвы участия не принимал, доверив это дело старшим товарищам, однако стоял на шухере, где и был пойман с поличным бдительным гражданином. Лешеку дали полтора года и отправили в колонию для малолетних. Когда его через восемь месяцев выпустили за примерное поведение, подросток вернулся домой, где его ждали вечно пьяный отец и прикованная к кровати из-за перелома позвоночника мать. В восемнадцать лет Лешека арестовали по подозрению в ограблении виллы заместителя мэра, но отпустили в связи с отсутствием доказательств. С тех пор Лешек находился на примете у полиции – молодого человека подозревали в распространении наркотиков, организации подпольного тотализатора и рэкете. Он в самом деле был водителем – у шефа одной из преступных группировок городка, а частным извозом подрабатывал тогда, когда требовалось найти богатеев, чью хату можно было бы обчистить.

– Он приходил в наш дом в мое отсутствие? – вопрошал отец. Он и мама работали в организованном ими туристическом агентстве, у которого не так давно появилось два новых филиала: дела шли как нельзя лучше. – Ты водила его по нашему дому? Показывала, где мы храним деньги? Он ведь через тебя подбирается к нашим кровавым потом заработанным ценностям! Господи, за что господь ниспослал мне такого глупого ребенка!

Ванда не могла поверить тому, что Лешек лгал и использовал ее как источник информации. После того как тетя Клара провела несколько воспитательных бесед, более похожих на проповеди, и миновало больше двух месяцев с момента разоблачения козней Лешека, Ванде было дозволено ненадолго покидать дом. К несчастью, ее всегда сопровождал кто-то из родственников: родители боялись рецидива и, несмотря на заверения дочери, что Лешек для нее ничего не значит, справедливо полагали, что береженого бог бережет.

Встретиться с Лешеком Ванде удалось в городской библиотеке: тетя Клара надолго застряла в буфете, и девушка могла украдкой обменяться несколькими фразами с молодым человеком, который днем ранее прислал ей записку, в которой указал, где они смогут увидеться.

Лешек не отрицал, что проник в дом Ванды по заказу своего шефа.

– Но тебя я полюбил по-настоящему! – заявил он. – Эй, малышка, неужели ты думаешь, что я способен на подлость? Я люблю тебя!

У Ванды отлегло от сердца. Они с Лешеком разработали коварный, но эффективный план: она изображала из себя пай-девочку, усыпляя внимание родителей и тетки, и постепенно контроль ослабевал. Ванда снова смогла встречаться с Лешеком, и они принялись обдумывать план побега: юноша считал, что в Экаресте можно по-настоящему широко развернуться и они в два счета станут богатыми.

– А когда деньги есть, то на всех наплевать, – рассуждал он. – Когда тебе исполнится шестнадцать, мы поженимся, и твои родители ничего сделать не смогут. У меня есть в столице на примете несколько человечков, которые заправляют в теневых структурах, и если на них работать, то можно высоко взлететь. Начну с должности шофера, а через несколько лет стану боссом. И тогда, малышка, у нас все будет: и своя вилла с бассейном, и дюжина лимузинов, и шмоток у тебя завались…

От подобных головокружительных перспектив у Ванды сладко щемило в сердце и щекотало в носу. Родители же что-то заподозрили и снова приставили к Ванде тетю Клару. Однако девушка знала, как можно вывести из строя свою дуэнью, и частенько оставляла ее в кондитерской, отправляясь «на занятия в музыкальную школу».

Играть на виолончели Ванда ненавидела, тусклые сонаты Баха и унылые сарабанды Скарлатти навевали на нее тоску, но родители отчего-то считали, что их дочь создана для пиликания на виолончели, и твердили, что Ванда, став взрослой, поймет их правоту и будет благодарить за то, что ее отдали в музыкальную школу.

По средам, вечерами, Ванда посещала занятия по сольфеджио и музыкальной литературе: первое длилось час, второе – сорок пять минут. На сольфеджио Ванда тщетно напрягалась, пытаясь постичь секреты мажорного и минорного лада, на музыкальной литературе откровенно зевала, выслушивая биографии сто, двести, а то и триста лет тому назад почивших композиторов.

Родители знали, что Ванда без особого энтузиазма ходит в музыкальную школу, поэтому когда с середины октября дочь вдруг перестала ныть, требуя прекратить занятия в «камере пыток», как именовала она музыкальную школу, и с большим усердием собирала папку, не в состоянии дождаться, когда же тетя Клара зайдет за ней, чтобы проводить на урок, мать с отцом вздохнули с облегчением.

– Такое бывает, я читала в последнем номере педагогического журнала, – авторитетно заявила мама. – Когда у подростка заканчивается период траура по первой неразделенной любви или, как в случае с нашей Вандочкой, траур по растоптанным чувствам и обманутым надеждам, они отдают себя всецело новому, сугубо эстетическому увлечению, например, литературе, музыке или театру.

Они и не подозревали, что Ванда на самом деле организовала огромную инсценировку, в которой она и Лешек были режиссерами и главными исполнителями, а родители вкупе с тетей Кларой – ничего не подозревающими зрителями.

Знакомый Лешека, невропатолог, согласился за деньги подтвердить на официальном бланке с внушительной фиолетовой печатью, что Ванда страдает повышенным внутричерепным давлением, по причине коего не может регулярно посещать занятия сольфеджио. Ванда появлялась в музыкальной школе, приносила очередную справку, оправдывающую ее многочисленные прогулы, играла роль больной и затем исчезала снова на несколько недель.

Однако каждую среду она уходила на занятия в музыкальную школу. Если тетю Клару не удавалось сплавить в кондитерскую или ее отводили отец или мама, она прощалась с ними в вестибюле школы, приветливо махала на прощание рукой и, дождавшись, когда взрослые скроются, покидала здание школы с единственной целью – встретиться с Лешеком. Правда, в таких случаях у них было не больше полутора часов, затем девушке приходилось тащиться в школу, дабы встретить в холле родителей, явившихся забрать свое чадо, и заявить им: «Нас отпустили на пять минут пораньше», – а затем побыстрее уносить ноги, чтобы не столкнуться с товарищами по группе или, чего доброго, с учительницей сольфеджио.

Посему Ванда изо всех сил старалась затащить тетю Клару в кондитерскую, где та объедалась пирожными, в то время как племянница спешила на рандеву с Лешеком. Тетка зачастую теряла счет времени и, набивая желудок, иногда могла провести в кондитерской по два, а то и три часа кряду. Тогда Ванда могла миловаться с Лешеком подольше и сама приходила в кафе, где заставала тетку с затуманенным, как у наркомана, взглядом за столиком, уставленным полудюжиной пустых тарелочек.

* * *

– Куда мы пойдем в этот раз? – спросила Ванда.

В прошлую среду они посетили жилище одного из друзей Лешека, но Ванде не понравился продавленный матрас, использованные шприцы в углу и засаленные плакаты с изображениями гологрудых красоток на облупившихся стенах.

Лешек прижал к себе девушку и утробным голосом ответил:

– Там, где нас никто никогда не отыщет! В гости к вулкодлаку!

Он указал на старинный замок, возвышавшийся на нависшей над городком горе. Ванда поежилась: любой знал, кто такой вулкодлак – помесь оборотня и вампира. Согласно легенде, князь-воин, прославившийся ратными деяниями в мрачном Средневековье, не был принят ни раем, ни адом из-за своих многочисленных прегрешений и был обречен скитаться то ли в виде огромного волка с горящими глазами и клыкастой пастью, то ли гигантской летучей мышью в местах, где когда-то сеял зло.

Родной городок Ванды под названием Вильер располагался в горах, поросших лесом. Там все еще водились волки и медведи, и случалось, что охотники, грибники или туристы натыкались на изувеченное тело с оторванной головой или распотрошенным животом где-нибудь в чащобе (наверняка работа дикого зверья!), и тогда оживали суеверия, и жители шептались, что-де он снова принялся за прежнее.

Он – вулкодлак.

– Что, вулкодлака боишься? – спросил Лешек.

Ванда повела плечами и, фыркнув, ответила:

– Еще чего! Это все бредни, такие же, как и сказки про Санта-Клауса или снежного человека.

– Снежный человек существует, – заявил авторитетно Лешек и пощекотал Ванду за ушком. – Это уже наукой доказано на все сто!

Ванда взглянула на темную громаду замка и вдруг воскликнула:

– Посмотри-ка, там свет!

И действительно, одно из окон замка, который многие годы пустовал, пока не был переоборудован под пансионат для членов ЦК коммунистической партии Герцословакии, а затем снова был забыт, светилось призрачным желтым цветом. Уже стемнело, и городок стал заложником долгой ноябрьской ночи, поэтому светлое пятно на темном пятне громады замка казалось таинственным, загадочным.

– Неужели старый князь бродит в ночи, желая отправиться на охоту… – пробормотала Ванда.

– А как же! – подвывая на почти полную луну, заговорил Лешек. – Старый хрыч покоится в саркофаге в домовой капелле. Я подростком с пацанами туда на спор лазил ночью, мы даже по очереди на крышке с зажмуренными глазами сидели. Одного оставляли в капелле, а другие выходили и закрывали тяжелые бронзовые двери. Там даже три засова имеется – снизу, сверху и посередине. Как будто склеп от кого закрывают, чтобы нечисть оттуда не вылезла…

– Прекрати немедленно! – воскликнула Ванда, кусая губы.

Но Лешек не внял ее требованию.

– Никто из моих товарищей больше трех минут не продержался, все орали благим матом и просили, чтобы их выпустили. Уверяли, что крышка саркофага под ними начинала шевелиться. Когда моя очередь настала, уселся я на княжеский гробик… Сижу, весь трясусь – хотя лето стояло, но в капелле ледяной холод. И вдруг чувствую – крышка начинает мелко дрожать…

– Замолчи! – взмолилась Ванда, которая не понимала, как Лешек может обожать совершенно идиотские фильмы ужасов и до невозможности примитивные комиксы про оживших мертвецов и красногубых упырей.

– И скрежет такой противный раздался, как будто кто-то когтями по камню стучит… Ну, думаю, вот и настала пора повидаться с вулкодлаком. А у меня был крест припасен освященный, а еще я облатку прихватил – говорят, если ее в рожу вулкодлаку кинуть или лучше ему в пасть засунуть, он и сгинет. Но так надо бороться с теми, кого старый князь, выпив кровь, своими слугами сделал. А чем взять его самого, главного паразита? Ему ведь больше полтыщи лет, он столько душ загубил, столько кубометров крови высосал и вагонов человечьих костей разгрыз, так взматерел, что ни молитвой, ни облаткой, ни крестиком оловянным его не возьмешь…

– Ты хочешь, чтобы я ушла? – уже начала возмущаться девушка.

А Лешек, расплывшись в хитрой улыбке, продолжал:

– Как видишь, малышка, вулкодлак меня не слопал. В общем, я рот раскрыл, чтобы заорать, да крик в глотке застрял. И тут что-то черное вылезает из-за крышки саркофага. И шасть ко мне!

– Вулкодлак… – помертвевшими губами прошептала Ванда. – Или ты все врешь? Вечно истории сочиняешь!

– Это была крыса, – ответил Лешек. – Только такая, что я подобных не видывал, – размером с жирного кота твоей тети Клары, не меньше. Наверное, их там много, грызут княжеские кости да припасы в погребах, что от коммунистических заправил остались. А еще говорят, что в тюрьме, которая в горах расположена, заключенных раньше грохали и трупы выбрасывали около замка, вот крысы и расплодились. Той зверюге я ногой хребет перебил, она еще долго лапами дергала, пока не сдохла. В общем, я один из всех пацанов продержался в капелле целых пятнадцать минут!

Ванда натянуто улыбнулась. Ну конечно, никакого вулкодлака не бывает!

– А в замке свет горит, потому что наследник объявился, какой-то мужик то ли из Франции, то ли из Германии приехал, – сообщил Лешек. – Когда частную собственность снова ввели и старым хозяевам все земли и угодья отписали, замок долго пустым стоял – вроде вымерли все из княжеского рода. А вот недавно, в газетах писали, нашелся один – то ли племянник, то ли сынок последнего князя, я не помню. Он замок и оттяпал, а тот, хоть и развалюха, стоит миллионы в баксах. Наследник собирается его переоборудовать под шикарный отель и открыть в подземелье что-то вроде парка ужасов. Будет, одним словом, зарабатывать деньги на суевериях!

Молодые люди отошли от кондитерской на приличное расстояние и оказались перед каменистой дорогой, уводившей в горы.

– Сегодня мы отправимся туда! – торжественно произнес Лешек и указал на замок.

– Но если там наследник живет… – заикнулась Ванда.

– Ну, не в сам замок, а около него, – подмигнув, ответил парень. – Там же, малышка, много укромных местечек. Шантрапы не бывает, потому что все вулкодлака боятся, а вот парочкам там сущий рай!

Ванда поежилась на холодном ветру и жалобно сказала:

– Погода не подходит. Может, в другой раз, Лешек? Летом?

Молодой человек обнял девушку.

– Да ты никак вулкодлака боишься? Запомни, малышка, со мной тебя ни одна нечисть не обидит. А если какой упырь позарится, я ему живо обломаю рога и копыта повыдергиваю. Тебе же хата, где мы были в последний раз, не понравилась? – Ванда замотала головой. – Ну, тогда в чем проблема, детка? Там, на полпути к замку, имеется егерская хибара, а у меня от нее есть ключики. – Он помахал перед лицом Ванды связкой ключей. – Там нас никто не потревожит, клянусь тебе, а идти не больше пятнадцати минут. Славно развлечемся, детка!

И его рука словно невзначай сползла с плеча на грудь Ванды.

Они отправились в путь. Дорога плутала по склону, Ванда запыхалась. Замок, теперь уже в нескольких окнах которого мигали огни, приближался. Внезапно девушка услышала протяжный вой, от которого кровь застыла в ее жилах.

– Что это? – выдавила она.

Лешек, крепко сжимавший ее ладонь в своей, произнес страшным голосом:

– Старый князь пробудился к жизни. Он поднялся из гроба и понял, что ему хочется свежей человеческой крови, такой вкусной и теплой. И вот он обратился в страшное существо – трехметрового исполина на двух ногах, но с мордой и лапами гигантского волка. И рыщет по здешним горам в поисках жертв…

Лешек остановился и с жадностью поцеловал Ванду. Нервы девушки были на пределе, ей хотелось одного – спуститься вниз и оказаться в уютной кондитерской рядом с нудной тетей Кларой. Все, что угодно, только быть как можно дальше от жуткого замка!

– Мы на месте! – объявил Лешек.

Они подошли к одноэтажному строению из красного кирпича. Молодой человек включил на крыльце фонарь, и Ванде сразу сделалось легче. Страхи отступили.

– Ну как, лучше? – спросил заботливо Лешек, открывая дверь.

Обиталище егеря было обставлено скудно – старый диван, застеленный клетчатым одеялом, умывальник, несколько полок с разномастной посудой, два стула и стол.

– Собственно, тут никто давно не живет, зато кое-кто проворачивает здесь прибыльные делишки, – произнес Лешек и вытащил из-под дивана небольшой чемоданчик. Он раскрыл его, и Ванда увидела бело-синие упаковки с таблетками.

– Наркотики! – воскликнула Ванда.

– Малышка, да любое лекарство, хоть от запора, хоть от поноса, может стать наркотиком, если принимать его в лошадиной дозе, – пустился в объяснения Лешек. – А это так, для резвых мальчиков и взрослых девочек на дискотеках. Если с пивком или с мартини выпить, настроение сразу улучшается, хандра проходит, гормоны играют…

Лешек подошел к Ванде и заметил:

– Да ты вся дрожишь! Все еще боишься вулкодлака? Ну-ка, забудь свои бредни! Мы тут совсем для другого оказались!

Лешек налил из-под крана воды в щербатую кружку, извлек из чемодана четыре таблетки, три закинул в рот, а одну протянул Ванде:

– Попробуй, сразу почувствуешь, что бояться нет причин.

– Но если это наркотик… – попробовала протестовать Ванда.

– Никакой не наркотик, а таблетка для клёвого секса! – отрезал Лешек. – А нам ведь именно это и требуется, да, малышка?

Ванда позволила себя уговорить и, не разжевывая, проглотила таблетку, запив ее двумя глотками ледяной воды. Лешек тем временем скинул куртку и свитер. Прижавшись горячим телом к Ванде, прошептал:

– Неделя прошла, как мы последний раз виделись, малышка, я весь извелся!

Он провел языком по щеке Ванды, дотронулся пальцами до шеи и пробормотал:

– Кровь, кровь, кровь… Какая ты аппетитненькая, детка! Будь я вулкодлаком, обязательно бы на тебя набросился!

Таблетка начала оказывать свое действие: Ванда отбросила страхи, а вместе с ними водолазку и лифчик. Она и Лешек целовались, как сумасшедшие, на скрипучем диванчике. Молодой человек начал стаскивать с девушки джинсы, и вдруг Ванда вскрикнула:

– Господи, что это?

– Где? – обернулся Лешек и уставился в незанавешенное оконце, выходившее в чащу. – Ветер, вот ветки и колышутся.

– Да нет же! – чувствуя, что желание спадает, а страх возвращается, ответила Ванда. – Я видела чью-то тень! Кто-то большой и… косматый прошел мимо окна!

– Ну да, вулкодлак пожаловал! – усмехнулся Лешек. Разгоряченный эротическими ласками и таблетками, он навалился на Ванду. – Малышка, я по тебе схожу с ума! Когда в столицу рванем и обзаведемся своей хатой, то не будем вылазить из постели сутками!

Ванда, чье сердце учащенно билось, правда, не по причине быстрой любовной прелюдии и предстоящей бурной интермедии, а скорее от страха, закрыла глаза и откинулась на спинку дивана, позволяя Лешеку ласкать себя. В голове колыхался теплый кисель, хотелось одного – отдаться любимому. Так, наверное, вели себя одалиски в гареме султана…

Ванда распахнула глаза, когда на пороге что-то ухнуло. Лешек, оторвавшись от груди девушки, не мог не признать, что около хижины что-то происходит. Молодой человек подскочил, застегнул джинсы и вытащил из кармана валявшейся на полу куртки нож.

– Лешек, милый, прошу тебя… – захныкала Ванда, превращаясь из безудержной одалиски в пугливую девчонку, коей, собственно, и была.

Юноша, подкидывая нож в воздухе, хорохорился:

– Не исключено, что бомжи отираются, но я им живо мозги вправлю. Будут знать, как шастать по моей территории!

Он подошел к двери, отодвинул засов, повернул ключ и распахнул створку. В комнату хлынул поток холодного воздуха. Ванда поежилась.

– Накройся, а то простудишься, – приказал Лешек. – Я быстро.

– Милый, я не хочу оставаться одна, – промямлила Ванда. В голове запульсировало – неужто так таблетка подействовала?

– Вот видишь, на крыльце никого нет! – заявил Лешек, а Ванда, взглянув на черный лес, выдохнула:

– Там, посмотри…

Лешек, играя мускулами, повернул голову в указанном направлении.

– Так и есть, бомж! Эй ты, чего здесь делаешь, старая шваль? Тебе что, надоело носить по свету свои жалкие кости? Вали отсюда! Сейчас я тебя проучу, гад, как подсматривать в окна!

Ванда нечетко видела высокую фигуру, притаившуюся за разлапистой елью. Именно к ней и обращал свой монолог Лешек. Юноша сбежал с крыльца и, продолжая громогласно ругаться, ринулся к ели.

Резкий порыв ветра захлопнул дверь, и Ванда вздрогнула от неожиданности. На секунду воцарилась тишина. А затем до ее слуха донесся жалобный вскрик – кричал Лешек. Девушка моментально узнала его голос, полный страшной боли и всемерного отчаяния.

Ванда как будто приросла к дивану. Крик повторился, а секунду спустя внезапно оборвался, как будто кто-то выдернул радиоприемник из розетки. Хруст. Хруст… Шаги!

Нечто массивное приближалось к домику. Ванда, боясь вздохнуть, сидела на диване, поджав под себя ноги и чувствуя, как начинают шевелиться на затылке волосы.

Хруст прекратился. Стену хибары сотряс мощный удар, и тотчас вырубился свет: пристанище двух влюбленных погрузилось во мрак.

Дверь, заскрипев, медленно распахнулась. Ванда, словно завороженная, дрожа от страха, смотрела вперед, не в силах закрыть глаза. Под елью лежал Лешек!

Девушка выпростала левую ногу, затекшую от неудобной позы. Ванде было очень страшно, но она должна помочь любимому. И вообще, с чего она взяла, что… что на него напал вулкодлак? Какие, право, глупости! Лешек стал жертвой нападения бандитов, а она забивает себе голову сказками…

Ванда, нащупав водолазку, кое-как натянула ее и только потом сообразила, что надела ее наизнанку. Хотела переодеться, и тут вспомнила, что у Лешека имелся мобильный телефон, аппарат у него в кармане джинсов. Нельзя медлить!

Засунув ноги в туфли, Ванда вышла на крыльцо, посмотрела по сторонам. Почему она никак не может отделаться от ощущения, что за ней кто-то наблюдает? До нее снова донесся треск веток. Ванда подбежала к лежащему Лешеку и опустилась перед ним на колени.

– Милый мой, что с тобой! – простонала девушка.

Она дотронулась до лба молодого человека и отдернула руку – пальцы окрасились кровью. На шее Лешека зияла глубокая рана.

– Лешек, я тебе помогу… сейчас вызову подмогу, позвоню в полицию, в больницу… – лепетала Ванда. Но Лешек не отвечал. Ванда запустила руку в карман его джинсов и нащупала мобильный телефон.

Послышался хруст. Ванда в панике обернулась. Рядом с хижиной возвышалась темная фигура.

– Что вам надо? – попыталась воскликнуть Ванда, но из горла вырвалось только шипение. Фигура двигалась к ней!

– Лешек, Лешечек, мой хороший, поднимайся! – прошептала Ванда, тормоша молодого человека. Однако уже понимала: Лешек мертв. И убил его тот, кто приближался сейчас к ней.

Зажав в руке мобильный телефон, девушка бросилась в чащу. Она неслась, не разбирая дороги, то и дело оборачиваясь. Зловещая фигура исчезла. Ванда, зацепившись ногой то ли о ветку, то ли о камень, полетела на мокрые, источающие запах гниения листья.

Одна из туфель слетела с ноги, и Ванде пришлось достаточно долго ползать на карачках, отыскивая ее. Сильно болело плечо, а поднявшись на ноги, девушка поняла, что подвернула левую лодыжку: бежать она больше не могла, да и каждый шаг давался с большим трудом.

Ванда, прислонившись к стволу могучей лиственницы, прислушалась. Лес был полон странных и страшных звуков: угукали филины, каркали вороны, шелестели листья. Со всех сторон доносился треск веток, и Ванда никак не могла понять – движется ли это человек, убивший Лешека, или просто играет ветер.

Слезы потекли по грязным щекам Ванды. Ведь всего десять минут назад она и Лешек наслаждались друг другом, а потом… Что же случилось потом? Непроизвольно взгляд Ванды упал на черный силуэт замка. А что, если тот, кто охотится за ней, вовсе и не человек, а… вулкодлак…

Девушка внезапно ощутила пронзительный холод. Еще бы, из одежды на ней были лишь тоненькая льняная водолазка да трусики! Но самый страшный холод поселился внутри, сковал сердце. Внезапно в голову Ванде пришла простая и потрясающая мысль – ведь в руке у нее зажат мобильный телефон. Она набрала три заветные цифры.

– Служба спасения! – раздался после нескольких показавшихся бесконечными гудков далекий женский голос.

– Помогите, прошу! – зашептала Ванда. – Он напал на Лешека и гонится за мной!

– Пожалуйста, говорите громче! – потребовала дама. – Вас очень плохо слышно. Где вы находитесь? Кто гонится за вами?

– Вулкодлак! – выпалила Ванда. – Господи, сделайте же что-нибудь!

Из ночного мрака донеслись завывания волков. И вдруг к заунывным руладам серых хищников присоединился леденящий душу стон, переходящий в вопль. И тот, кто его издавал, был неподалеку.

– Девушка, перестаньте меня разыгрывать! – произнесла женщина. – Хэллоуин уже прошел! Если вам требуется помощь, четко скажите, в чем дело и где вы располагаетесь. Только в этом случае я смогу выслать вам на подмогу полицию или медицинскую бригаду.

Но Ванда уже не слышала ее слов. Выронив из ослабевших пальцев телефон, она ковыляла по лесу, стараясь отойти подальше от источника страшного воя.

– С вами все в порядке? – произнесла работница службы спасения. – Девушка, отвечайте!

Тот, кто подошел к мобильнику, лежавшему на листве, со всей силы наступил на аппарат. Раздался треск пластмассы, связь пропала.

Ванда, плача, шла по лесу. Она корила себя за то, что выронила телефон, за то, что согласилась подняться с Лешеком в горы, за то, что обманывала родителей и тетку. Быть может, права была тетя Клара, и дьявол наказывает за прегрешения каждого? Неужели тот, кто преследует ее в ночи, и есть нечистый?

Девушка снова упала – нога запуталась в сплетении древесных корней, а острый сук пропорол плечо. Ванда попыталась ползти. Хруст ломающихся веток приближался. Девушка из последних сил прильнула к пню и, обхватив лицо грязными, вымазанными в земле и глине руками, принялась громко молиться, с трудом вспоминая слова. Тетя Клара обучала ее когда-то молитвам, но она откровенно зевала на воскресных мессах в церкви, а «священные» книжки, которые подсовывала тетка, навевали на нее тоску.

Ветки перестали трещать. Ванда знала, отчего: тот, кто преследовал ее по темному лесу, стоял всего в паре метров от нее. Она слышала его тяжелое, звериное дыхание и улавливала странный запах.

Медленно, как в замедленной съемке, Ванда обернулась, дабы разглядеть того, кто убил Лешека и намеревался (в этом она уже не сомневалась) сделать то же самое и с ней. Глаза девушки давно привыкли к темноте.

Он стоял перед ней. Громадный, черный, пылающий злобой, полный жажды крови. Его лицо… Нет, то было не лицо человека, а морда адской твари! Девушка поняла, что тетя Клара была права: сатана самолично забирает души грешников, и вот властитель ада явился и за ней.

– Вулкодлак… – прошептала Ванда, и звук ее голоса потонул в громком вое волков.

Тот, кто стоял перед ней, запрокинул морду, и через секунду по лесу пронесся раскатистый, устрашающий, тоскливый вой. Вой не человека и не зверя. Вой вулкодлака!

А затем тварь бросилась на беззащитную Ванду…

## Катастрофа в суде

– В качестве свидетеля обвинения вызывается специальный агент отдела по расследованию серийных убийств при министерстве внутренних дел доктор Стелла Конвей, – раздался в динамиках голос секретаря суда.

Стелла дожидалась вызова на свидетельское место в коридоре. За два с половиной часа, которые прошли с момента начала пятого дня процесса, она успела выпить два бокала кофе из автомата (на редкость отвратительного), прочитать от корки до корки последний выпуск «Королевского сплетника» (бульварный листок на первой странице сообщал о секс-скандале в школе – учительница рисования завела интрижку с тринадцатилетним учеником и умудрилась от него забеременеть) и просмотреть первую страницу монографии по психологии серийных убийц известного датского врача (она не запомнила ни слова: слишком велико было волнение).

Доктор Стелла Конвей выступала в суде достаточно регулярно, поэтому причин для беспокойства вроде бы не было. Однако дело Вацлава Черта (да, такая была у него фамилия – под стать натуре!) представлялось ей особым.

– Доктор, ваш выход, – доложил охранник, открывая дверь зала суда.

Стелла поднялась с неудобной скамьи, поправила темно-красный костюм, раскрыла сумочку и достала очки. Так она будет выглядеть внушительнее и произведет на судью и присяжных нужное впечатление.

Она шагнула в зал. По распоряжению судьи слушание дела происходило при закрытых дверях.

Заявки на аккредитацию подали более двухсот изданий и телекомпаний – процесс над Вацлавом Чертом, которого еще до поимки, по злой иронии судьбы, пресса окрестила Кровавым Дьяволом», вызвал всеобщий ажиотаж. Как специалист по составлению психологического портрета особо опасных преступников, Стелла Конвей прекрасно знала, что обыватели, сами того не понимая, превращают маньяков в некое подобие «национальных святынь». Только два года назад, во время суда над новым Вулком Сердцеедом, убивавшим девиц легкого поведения и вырезавшим у них сердца, пресса буквально сходила с ума, делая из беспощадного убийцы героя новостных выпусков. Такая же участь ожидала, по всей видимости, и Вацлава Черта. Но его отправят в тюрьму, ибо он (доктор Конвей была в том совершенно уверена) был полностью вменяем и отдавал себе отчет в любой момент совершения своих ужасных деяний.

Стелла Конвей обвела взглядом зал, где находились зрители, допущенные в качестве наблюдателей, родственники жертв Черта и представители нескольких СМИ, которым все-таки было разрешено присутствовать на процессе.

– Свидетель, займите свое место! – провозгласил судья, полный мужчина лет шестидесяти с бульдогообразным красноватым лицом и большой проплешиной. Судья, облаченный в черную мантию, восседал в большом кресле.

Секретарь суда провел Стеллу на место, предназначенное для свидетелей.

Доктор Конвей опустилась на стул и посмотрела сначала налево – там располагались представители обвинения. Она слегка улыбнулась заместителю прокурора Экареста, коренастому чернобровому мужчине лет сорока, облаченному в элегантный костюм жемчужного цвета с галстуком цвета бордо (Феликс Дарбич всегда тщательно отслеживал последние веяния мужской моды). Обвинитель не отреагировал на ее слабую улыбку и зашелестел бумагами, лежавшими перед ним на столе. Что же, если учесть, что расстались они не совсем мирно (Стелла бросила его, чем задела самолюбие Феликса), то реакция господина заместителя прокурора столицы вполне объяснима.

Затем взгляд доктора Стеллы Конвей переместился вправо, где находились обвиняемый и его адвокат. Сердце у Стеллы забилось с удвоенной силой, но на лице не дрогнул ни единый мускул (профессиональная выдержка!). После поимки Вацлава Черта почти полгода назад она знала, что рано или поздно ей придется снова встретиться с ним в суде. И вот этот момент настал.

И все же… Былой кошмар возвращался к ней во сне, иногда раз в месяц, иногда – три раза в неделю. Каждый раз она просыпалась в холодном поту с криком на устах и с ощущением того, что в спальне она не одна. Кто бы знал, что доктор Стелла Конвей, одна из самых известных профайлеров страны, специализирующаяся на поимке серийных убийц, последние десять месяцев спит с включенной настольной лампой, потому что боится остаться в темноте…

Тот, кто научил ее бояться темноты, кто являлся ей в ночных кошмарах, сейчас сидел всего в каких-то пяти-шести метрах. Вацлав Черт – самодовольный блондин с тонкими бескровными губами и узкими серыми глазами. Одет в темно-синий костюм в полоску с темным галстуком, по внешнему виду – менеджер среднего звена в страховой компании или продавец в небольшом ювелирном магазине. В действительности Черт, юрист по образованию, работал в администрации президента, был одним из многочисленных чиновников – отвечал за координацию работы с провинциями. Относительная близость к власти и бордовое удостоверение с тисненным золотом гербом и надписью «Администрация Президента Республики Герцословакия» позволяли ему в течение многих лет оставаться неуловимым и каждый раз оставлять полицию с носом, избегая засад и ловушек. У Черта была великолепная сеть невольных осведомителей – друзей, знакомых, сослуживцев в различных ведомствах страны, в том числе в министерстве внутренних дел, генеральной прокуратуре и министерстве юстиции. Если ему требовалось узнать, что замышляет полиция для поимки Кровавого Дьявола, он просто снимал трубку служебного телефона, набирал номер того или иного ведомства и, поболтав со знакомым или с приятельницей, как бы между прочим переводил разговор в нужное русло и задавал невинные вопросы любопытного обывателя, в действительности же добирался до конфиденциальных и вообще-то разглашению не подлежащих сведений.

Произошло то, чего Стелла так боялась: она встретилась взглядом с Вацлавом Чертом. В последний раз, когда он смотрел ей в глаза, она находилась в его полной власти и только чудом осталась жива. Черт усмехнулся и провел языком по губам. Стеллу передернуло от отвращения – для всех это невинный жест, а для нее – напоминание о прошлом! Внезапно Черт подмигнул ей, и Стелла поняла, что он ее не забыл.

Подле Кровавого Дьявола, в течение почти семи лет нападавшего на молодых женщин, насиловавшего их и душившего, а после этого превращавшего их квартиры или дома (Черт никогда не нападал на жертвы на улице или в публичных местах, предпочитал заставать несчастных врасплох в их собственных убежищах) в место кровавой бойни, сидела его защитница, госпожа адвокат Амелия Гольдман, внучка, дочь и племянница тех самых Гольдманов, что блистали еще при королях, а потом переметнулись на службу коммунистическим бонзам. Амелия, производившая фальшивое впечатление хрупкой анемичной особы (темные локоны, алебастровое лицо, фиалковые глаза), считалась одним из самых удачливых, свирепых, красноречивых, опасных и дорогих адвокатов по уголовным делам Герцословакии. Черт никогда бы не смог нанять ее себе в защитницы, однако Амелия сама предложила Кровавому Дьяволу, убившему по крайней мере двадцать восемь женщин, свои услуги – совершенно бесплатно. Судачили, что на одной из вечеринок, где присутствовали сливки экарестского общества, Амелия заявила, что добьется для Черта оправдательного приговора, а затем напишет о провальном для прокуратуры процессе книгу, которая непременно станет бестселлером.

Стелла не была представлена Амелии, однако была знакома с ее репутацией. Адвокатша, которой принадлежали небольшой палаццо в Венеции (часть отступного при разводе со вторым мужем – итальянским графом) и островок в Эгейском море (презент благодарного клиента, бывшего премьер-министра страны, обвинявшегося в зверском убийстве молодой любовницы и признанного в итоге невиновным), не любила проигрывать. Благодаря великолепному знанию законов и еще более великолепному знанию лазеек между законами, Амелия Гольдман почти во всех делах умудрялась разрушить линию защиты, посрамить прокуратуру и добиться если не оправдательных, то невероятно мягких приговоров для подопечных – проворовавшихся министров, эксцентричных звезд, олигархов и не ведающих запретов детишек властей предержащих.

Почти во всех делах, но не во всех. Стелла знала, что Черту ничто не поможет – уж слишком серьезными были улики против него, и одним красноречием, пускай ни в чем не уступающим знаменитым филиппикам Цицерона, их не опровергнуть. Странно, что подсудимый отверг предложение прокуратуры признать себя виновным и не выходить на процесс – в таком случае его обещали поместить до конца жизни в комфортабельную, недавно введенную в эксплуатацию тюрьму для госчиновников, где имелись обширная библиотека, разнообразное меню в столовой и даже бассейн. Черт отказался сотрудничать со следствием, не отвечая ни на один из вопросов, и заявил на первом заседании, что виновным себя не признает.

Пока что Амелия мало себя проявила, лишь добилась отвода двух свидетелей и подвергла сомнению выводы экспертизы метахондрий. Стелла Конвей знала: если дело пойдет так и дальше, то Черт получит двадцать восемь раз пожизненное заключение (по количеству жертв) и отправится в печально известный тюремный комплекс, условия содержания в котором парламентарии и комиссии Европейского Союза постоянно подвергали самой резкой критике.

– Свидетель, назовите свое полное имя, возраст и профессию! – произнес судья.

Стелла Конвей охотно пояснила:

– Меня зовут Стелла Конвей, тридцать один год, последние пять лет являюсь специальным агентом отдела по расследованию серийных убийств при министерстве внутренних дел.

– Господин прокурор, можете приступить к допросу свидетеля! – разрешил судья.

Феликс Дарбич, поднявшись из-за стола, пружинистой походкой направился к Стелле. Вопросы были рутинными, ответы на них заранее согласованы с прокуратурой – Амелия не должна найти ни единой зацепки. Стеллу несколько удивило то, что при подготовке процесса Феликс не пожелал ее видеть и прислал к ней своего помощника, который притащил папку с вопросами и заранее напечатанными ответами. Доктор Конвей выпроводила ретивого молодчика, а затем позвонила Феликсу и заявила ему, что не собирается выступать в роли попугая, повторяющего заученные фразы. Феликс во время того телефонного разговора был сух и резок – вероятно, никак не мог простить ей, что она сама ушла от него, а не дождалась, пока он ее бросит. Или (эта мысль пришла Стелле позднее) он все еще любит ее? Впрочем, какая разница – у Феликса жена, с которой он состоит в законном браке больше пятнадцати лет, трое детей-школьников и перспектива через год-два занять место прокурора столицы.

– Благодарю вас, доктор, – произнес прокурор, на лице которого играла торжествующая улыбка.

Судья обратился к Амелии Гольдман:

– Госпожа защитник, вы будете допрашивать свидетеля?

Адвокатша, облаченная в черный брючный костюм, с нитью отборнейшего бахрейнского жемчуга на тонкой шее, ответила завораживающим мелодичным голосом:

– Да, ваша честь, не премину воспользоваться данной возможностью.

Амелия не торопясь поднялась из-за стола, одарила присяжных доброй улыбкой, подошла к Стелле и участливо поинтересовалась:

– Вы хорошо себя чувствуете, доктор Конвей?

Стелла несколько резковато ответила:

– Более чем.

– Я рада, – ответила Амелия Гольдман. – Хотя вообще-то у меня создается впечатление, что вы не в своей тарелке, доктор Конвей. Хотите бокал воды?

– Нет, – ответила Стелла.

– Может, на вас так угнетающе действует спертая атмосфера в зале? Кондиционеры, увы, еще старые, социалистические… – многозначительно произнесла адвокатша, повернувшись к присяжным.

Из рядов, где восседали журналисты, послышались отдельные смешки.

Стелла подумала, что наличие у Черта, лишившего жизни почти тридцать дам, женщины-адвоката, по мнению Амелии, наверняка производит положительное впечатление на присяжных.

Судья, нахмурившись, произнес:

– Госпожа защитник, переходите к допросу свидетеля.

– Ваша честь, я уже допрашиваю свидетеля, – почтительно ответила Амелия, повернулась лицом к Стелле и спросила: – Или ваше хорошее настроение испортилось по причине того, что вы находитесь в одном помещении с господином Чертом?

– Ваша честь, протест! – подал голос прокурор Феликс Дарбич. – Не понимаю, к чему защита адресует свидетелю совершенно посторонние и совершенно нелепые вопросы. Хотел бы я видеть человека, за исключением самой госпожи защитника, кто был бы в диком восторге от общества подсудимого – жестокого убийцы и насильника!

Представители прессы снова закхекали.

– Господин обвинитель, советую вам приберечь подобные остроумные, с позволения сказать, замечания для пресс-конференции! – заявил судья. – Господин Черт, пока не доказана его вина, не может быть назван убийцей и насильником, и доказать это – ваша задача. Что же касается защиты, то, госпожа Гольдман, прошу не ходить вокруг да около, иначе буду вынужден сделать вывод, что свидетель вам не требуется, и тогда я отпущу доктора Конвей.

– Ваша честь, у защиты имеются все основания полагать, что доктор Конвей предвзята в своих суждениях. Этим и объясняются мои вопросы, – ответила Амелия.

– Продолжайте, – бросил судья.

Стелла на мгновение закрыла глаза. Черту инкриминировалось двадцать восемь убийств. Но их могло бы стать двадцать девять. О том, что Кровавый Дьявол напал на нее десять месяцев назад, вскоре после того, как она выступила в ток-шоу, где обсуждались деяния маньяка, знали только она сама и, разумеется, Вацлав Черт. Он изнасиловал ее и приготовился убить, но Стелле удалось вонзить ему в правое предплечье ножницы. Черт попытался задушить свою жертву, но не смог сделать это одной рукой и ретировался, оставив ее в полуобморочном состоянии на ковре спальни. Доктор Конвей приняла решение не информировать полицию. Черт овладел ею, а даже спустя десять месяцев после происшествия Стелла никак не могла отделаться от чувства дурноты, временами накатывающего на нее, когда она всего лишь вдруг вспоминала тошнотворный запах его дорогой туалетной воды.

Неужели Черт сообщил о нападении на нее Амелии? И она намерена использовать это каким-то образом в своих целях?

– Доктор Конвей, – произнесла Амелия Гольдман, – доводилось ли вам встречаться с подсудимым, господином Вацлавом Чертом, до сегодняшнего дня и при каких обстоятельствах?

Все взгляды устремились на Стеллу. Она опустила голову и попыталась совладать с паникой, охватившей ее. Что же делать? Сказать правду? Но тогда придется признать факт нападения и изнасилования, а также то, что она, специальный агент министерства внутренних дел и в то же время – сотрудник команды по поимке Кровавого Дьявола, намеренно скрыла от следствия чрезвычайно важную информацию. Ведь после нападения на нее Черт лишил жизни еще четырех женщин. Если бы его схватили после нападения на нее, они бы, может быть, остались в живых…

– Нет! – ответила она громко и сама поразилась, как неестественно звучит ее голос. Иной возможности, как все отрицать, у нее нет.

Феликс с беспокойством посмотрел на Стеллу. Доктор Конвей ощутила желание выбежать из зала, где шел процесс над Чертом. Эта мысль ее развеселила, и Стелла улыбнулась.

– Вам смешно, доктор Конвей? – тонкие брови Амелии взлетели вверх. – Неужели мой вопрос был таким уж забавным? Или вы радуетесь тому, как вам удалось обвести вокруг пальца присяжных и судью?

– Инсинуация! – вставил Феликс Дарбич. – Беспочвенные обвинения, рассчитанные на то, чтобы при помощи дешевого эффекта дискредитировать важного свидетеля…

– Ваша честь, – предваряя реплику судьи, заявила Амелия Гольдман, – разрешите мне разъяснить уважаемому суду и несведущему господину обвинителю следующее: доктор Конвей только что намеренно солгала, заявив, что до сегодняшнего дня не встречалась с подсудимым. Это не так! В моем распоряжении имеются вещи, принадлежавшие доктору Конвей и подаренные ею господину Вацлаву Черту. Причем некоторые из вещей весьма интимного характера, что позволяет нам сделать некоторые выводы о том, в какой именно связи состояли господин Черт и доктор Конвей.

– Ваша честь! – взвился Феликс. – Прошу вас не поддаваться на провокацию со стороны…

Судья прервал его:

– Продолжайте, госпожа защитник. Однако вынужден вас предупредить: если окажется, что ваше заявление не более чем попытка очернить свидетеля, то это будет иметь чрезвычайно серьезные для вас последствия.

– Уверяю вас, ваша честь, – сказала Амелия, – уважаемый суд сейчас убедится в том, что так называемый свидетель обвинения – лгунья.

Стелла онемела. Она со всеми находившимися в зале напряженно следила за тем, как Амелия вернулась к столу, вытащила небольшую кожаную сумку и расстегнула «молнию». Блеснула догадка: Вацлав Черт был склонен к фетишизму и забирал с места преступления вещи и одежду жертв. Покидая квартиру Стеллы, он, видимо, прихватил кое-какие аксессуары.

– Вот мобильный телефон, зарегистрированный на имя доктора Конвей… ночная рубашка со следами ее ДНК… записная книжка с отпечатками ее пальцев… любимые духи доктора Конвей, опять же с отпечатками ее пальцев на флаконе… – комментировала Амелия. А когда сумка опустела, она спросила: – Если вы никогда ранее не встречались с подсудимым, доктор Конвей, то как оказались у него все эти вещи?

– Они были украдены у меня, – ответила Стелла.

– Украдены? Какой оригинальный ответ! В таком случае прошу подвергнуть свидетельницу телесному осмотру.

– Что? – переспросил судья.

– Мой клиент утверждает, что был интимно близок с доктором Конвей, и я могу представить заверенное у нотариуса описание тела доктора Конвей, составленное со слов господина Черта. Мой подзащитный называл, например, родинки на лопатке и на животе, шрам от аппендицита, особенности формы грудей. Это доказывает, что доктор… гм… знала, причем во всех смыслах, господина Черта, хотя только что утверждала обратное!

Феликс Дарбич попытался возразить, но судья остановил его:

– Защита выражает сомнения в правдивости показаний свидетеля, поэтому обращаюсь к вам, доктор Конвей, с просьбой отправиться в мое бюро, где сотрудники аппарата суда, разумеется, женского пола, подвергнут вас осмотру.

Вацлав Черт усмехнулся.

Стелла тяжело вздохнула и решилась:

– Ваша честь, я готова сделать заявление. Вещи, продемонстрированные защитой, принадлежат мне…

В зале раздались возгласы.

– Тишина в зале! Иначе все зрители будут выдворены в коридор! – пригрозил судья.

– Однако речи не может быть о том, что они были подарены мной подсудимому, – продолжила свидетельница. – Он, как я уже сказала, похитил их у меня. Вацлав Черт… пытался убить меня десять месяцев назад, в ночь с 12 на 13 января этого года.

Невзирая на предупреждение судьи, зал снова загудел. Признание доктора Конвей вызвало бурю эмоций. Корреспонденты застрочили в блокнотах, один, сидевший с краю, поднялся и покинул зал. Судья в ярости воскликнул:

– Каждый, кто без моего разрешения удалится из зала, понесет наказание за неуважение к суду и будет препровожден в камеру на семь суток! Прошу охрану задержать господина, только что в спешке проскользнувшего в коридор, чтобы оттуда, я в том нимало не сомневаюсь, известить свою редакцию или телекомпанию о сенсационных разоблачениях раньше всех.

Удрученного журналиста вернули в зал.

– Вами я займусь позже, – бросил ему судья, а затем обратился к Стелле: – Доктор Конвей, вы понимаете, что сделали сейчас чрезвычайно важное заявление, от которого зависит не только ваша карьера, но и текущий процесс?

– Да, ваша честь, – твердо заявила Стелла.

Амелия Гольдман, чьи глаза радостно сияли, спросила:

– Доктор Конвей, вы огорошили всех нас двумя противоположными, более того, взаимоисключающими заявлениями: пять минут назад вы, по вашим словам, знать не знали господина Черта и под присягой заявили, что не видели его до сегодняшнего дня, теперь же пытаетесь нас уверить, что мой подзащитный пытался убить вас. Так что же правда? Ваше первое заявление, ваше второе заявление или, не исключено, ни первое, ни второе?

– Я говорю сейчас правду, – сказала Стелла. – Вацлав Черт напал на меня… – Она запнулась, покраснев, закончила фразу: – Изнасиловал, как делал это и с другими жертвами, и приготовился лишить жизни. И только оказав сопротивление, я избежала смерти. На правом предплечье подсудимого наверняка имеется шрам от ножниц, которыми я его ранила.

Амелия Гольдман немедленно откликнулась:

– Ваша честь, вы дозволите моему клиенту снять пиджак и рубашку, дабы все присутствующие, в первую очередь уважаемые присяжные, имели возможность убедиться в том, справедливы ли слова доктора Конвей.

– Я не большой поклонник превращения заседания в цирковое представление, а тем более сеанс стриптиза, – заявил судья, – но коль нечто похожее уже произошло, то пускай господин Черт снимет пиджак и рубашку и продемонстрирует нам свое правое предплечье.

Обвиняемый, как будто дожидавшийся этого момента, поднялся, ловко снял пиджак, быстро расстегнул пуговицы рубашки, сбросил ее и обнажил торс, поросший рыжеватыми волосками. Амелия Гольдман подошла к Черту и, указав на правое предплечье, спросила:

– Видит ли кто-либо шрам или что-то подобное?

Предплечье было гладкое, без шрамов, царапин и порезов. Стелла удивилась. Как же так? Она прекрасно помнила, что вонзила ножницы глубоко. У Черта обязательно должен был остаться след!

– Разрешите продемонстрировать уважаемому суду и левое предплечье, дабы не возникло сомнений, не перепутала ли доктор Конвей право и лево, – саркастически заметила защитница и попросила Черта повернуться другим боком, что подсудимый охотно и сделал. Но шрама не было и на левом предплечье.

Стелла судорожно сглотнула. Что за наваждение? Наверняка и зрители, и судья, и, что важнее всего, присяжные считают ее обманщицей. Но это Черт вместе со своей ушлой адвокатшей пускали пыль в глаза, а не она!

– Как видите, утверждения доктора Конвей не выдерживают проверки опытным путем, – заявила Амелия Гольдман. – Ваша честь, разрешаете ли вы моему клиенту одеться?

– Да, да, – рассеянно проговорил судья, Вацлав Черт принялся натягивать рубашку, а госпожа защитник проронила:

– Итак, не вызывает сомнений, что доктор Конвей не являлась – подчеркиваю, не являлась! – жертвой моего клиента, а была его добровольной любовницей.

– Ваша честь! – возражающе воскликнул Феликс Дарбич, чей лоб был покрыт испариной.

– Согласен, – устало произнес судья. – Последние слова защиты из протокола изъять.

Но Амелии было достаточно того эффекта, который уже был произведен, – ей удалось убедить присяжных в том, что нельзя верить ни единому слову Стеллы Конвей. Все наукоемкие объяснения касательно вины Вацлава Черта, представленные доктором в качестве ответов на вопросы обвинения, были моментально забыты, в памяти осталось одно: свидетельница – лгунья и, не исключено, любовница человека, обвиняющегося в двадцати восьми убийствах. Более того – может, и соучастница, кто знает?

– Ваша честь! – заявила вдруг Амелия Гольдман. – Вынуждена признаться, что изучение сексуальных эскапад доктора Конвей еще не завершено.

– Ну что еще? – проворчал судья, до крайности недовольный развитием событий на процессе, но не в состоянии запретить защите выступление.

– Я хотела бы продемонстрировать уважаемому суду неопровержимые доказательства того, что весь так называемый процесс – не более чем интрига, сплетенная доктором Конвей и ее сообщником для того, чтобы лишить моего клиента свободы.

– Это переходит всяческие границы, ваша честь! – закричал Феликс Дарбич. – Мало того, что защита…

– Мне решать, переходит это всяческие границы или нет, – перебил судья, он внимательно посмотрел на Амелию Гольдман и произнес: – Учтите, госпожа защитник, если в итоге выяснится, что происходящее – срежиссированный вами спектакль, то вам не сносить головы. Подобное сурово карается – например, исключением из адвокатской корпорации и пожизненным запретом заниматься адвокатской практикой.

– Ваша честь! – воскликнула мадам адвокат. – Мое единственное желание – представить вам и общественности неопровержимые доказательства того, что доверять доктору Конвей нельзя. Она, как мы только что убедились, лжет под присягой, и никто не гарантирует, что ее показания не направлены на то, чтобы упечь моего клиента в тюрьму. Но если бы мы имели дело с одной лишь нечестной женщиной, желающей отомстить своему бывшему любовнику – господину Вацлаву Черту… – Под грозным взором судьи Амелия исправилась: – Пардон, последнюю фразу прошу не вносить в протокол. Компетентным органам еще предстоит выяснить, отчего доктор Конвей решила обманывать высокий суд. Однако, ваша честь, разрешите продемонстрировать уважаемым присяжным доказательства того, что верить нельзя не только доктору Конвей, но и официальному представителю обвинения, заместителю прокурора Экареста господину Феликсу Дарбичу…

Стелла увидела, как побледнел Феликс.

Амелия Гольдман тем временем подошла к судье и положила перед ним большой конверт из плотной бумаги. Судья, нацепив очки, извлек из конверта пачку фотографий. Мельком просмотрев их, он снял очки и произнес:

– Запрещать вам демонстрировать эти фотографии я не могу, ибо вы правы – они имеют к разбираемому делу непосредственное отношение. Пожалуй, даже предпочту, чтобы вы презентовали их публике в зале суда, а не на пресс-конференции. Хотя, боюсь, сегодня вечером вы сделаете и это, госпожа защитник.

Амелия, победоносно улыбаясь, сгребла фотографии и подошла к присяжным. Подняв над головой фотографии, она заявила:

– Дамы и господа! На снимках запечатлены два человека, которые вам знакомы. Мужчина и женщина в ситуациях, которые не оставляют сомнений в том, что они – любовная пара.

Адвокатша раздала фотографии присяжным. Доктор Стелла Конвей заметила, как заместитель прокурора попытался ослабить узел галстука. А Вацлав Черт, сцепив руки на животе, ухмылялся.

Присяжные, рассматривая фотографии, охали и бросали взгляды, полные негодования и отвращения, в сторону Стеллы и Феликса Дарбича. Однако доктор Конвей не сомневалась, что основной аудиторией для продолжавшей разглагольствовать адвокатши были вовсе не присяжные и даже не судья, а журналисты, с жадностью ловившие каждое ее слово.

– На фотографиях изображены доктор Стелла Конвей и заместитель прокурора Феликс Дарбич. Представитель обвинения и один из главных свидетелей состоят в интимной связи! Ведь так, доктор Конвей? – продолжила Амелия Гольдман, резко повернулась к Стелле и быстрым шагом подошла к ней. – Не забывайте, что вы все еще находитесь под присягой и обязаны говорить правду, что, впрочем, не удержало вас от ложных показаний всего несколько минут назад, – не преминула вкрадчиво отметить защитница Черта. – Доктор Конвей, вы состояли в любовной связи с заместителем прокурора Дарбичем?

Стелла молчала, поняв, что попала в ловушку. До сих пор Амелия пыталась убедить суд и присяжных в том, что она руководствуется личными антипатиями и намеренно лжет под присягой, но теперь адвокатша явно хотела инициировать крах всего процесса. Ведь если выяснится, что один из главных свидетелей обвинения и заместитель прокурора любовники, то у защиты появится уникальный шанс: Амелия наверняка потребует от судьи признания процесса недействительным.

– Да или нет, доктор? Мы ждем! – буквально пропела Амелия и уставилась на Стеллу фиалковыми глазами.

Молодая женщина на свидетельском месте замерла в растерянности. Произнесенное ею сейчас «да» будет означать конец карьеры Феликса и, вероятнее всего, ее собственной. И, что хуже всего, Вацлаву Черту удастся внести сумятицу в умы, перетянуть на свою сторону общественное мнение и представить себя жертвой юридического произвола. «Нет» же равносильно самоубийству: отрицать очевидное бессмысленно.

Вацлав Черт, ухмыляясь, нагло уставился на Стеллу. Его тонкие губы зашевелились, и доктор Конвей уловила смысл его беззвучной фразы: «Ты скоро станешь моей!»

– Так в чем же дело, отчего вы молчите? – вопрос Амелии вернул Стеллу к действительности. Следом и судья произнес строго:

– Свидетель, потрудитесь немедленно дать ответ на поставленный вопрос! Напоминаю вам, что вы поклялись говорить правду, только правду и ничего, кроме правды!

Феликс Дарбич, откинувшись на спинку стула, все еще теребил галстук. Лицо заместителя прокурора столицы приняло пепельный оттенок, руки предательски дрожали. Стелла подумала о том, что честолюбивым мечтам Феликса пришел конец. Они ведь и поссорились-то из-за того, что тот откровенно заявил – развестись с женой он не может, хотя ее и не любит, поскольку развод означал бы для него отказ от продвижения по службе.

– Да, – выдавила из себя, уставившись в пол, Стелла.

Амелия Гольдман, сияя, воскликнула:

– Доктор Конвей, а не могли бы вы громко и четко повторить то, что произнесли? Боюсь, ваш придушенный голос доносится не до всех присутствующих в зале!

Она не только хотела разрушить ее карьеру и вывести из игры как чрезвычайно опасного для своего клиента свидетеля, но и растоптать. Однако ответа не избежать… Стелла подняла взгляд и, уставившись в лицо адвокатше, отчеканила:

– Да, вы правы. Феликс Дарбич и я были любовниками.

– У защиты более вопросов нет! – бросила, отвернувшись, Амелия.

Зал гудел, судья потирал виски, Феликс в оцепенении сидел, механически, сам того не замечая, играя карандашом.

– На основании вскрывшихся фактов, ваша честь, – произнесла Амелия Гольдман, – в частности, того, что заместитель прокурора Дарбич и свидетельница обвинения доктор Конвей состояли в любовной связи, обладая, следовательно, возможностью для сговора и подтасовки улик, я требую объявить процесс недействительным! Прошу отправить дело на дорасследование, исключив из него все имеющиеся улики, ибо они могли быть фальсифицированы обвинением и так называемыми экспертами. Мой клиент Вацлав Черт стал жертвой беззакония, поэтому прошу заменить заключение под стражей – ведь ордер на арест базируется на косвенных доказательствах, к тому же, вполне вероятно, подтасованных прокуратурой! – на подписку о невыезде.

Каждое слово Амелии отдавалось звоном в ушах Стеллы. Минуту назад она собственноручно подписала смертный приговор, причем не только себе, но и Феликсу.

Судья, взывая к тишине, отчаянно заколотил молоточком. Когда волнение в зале улеглось, он объявил:

– Ходатайство защиты удовлетворяется по всем пунктам. Закон полностью на стороне защиты. Процесс признается недействительным, жюри присяжных заседателей распускается. Заместитель прокурора Экареста Дарбич отстраняется от участия в следующем процессе, если до оного вообще дойдет дело. Улики, фигурирующие в деле по обвинению Вацлава Черта в двадцати восьми убийствах, изымаются из дела. Ордер на арест признается недействительным. Обвиняемый освобождается из-под стражи в зале суда – без подписки о невыезде. Желаю всем отличного дня!

Судья, с гневом поднявшись, покинул зал заседания через дверь, располагавшуюся у него за спиной. Журналисты атаковали Феликса, который, прокладывая себе путь через толпу, отвечал на все вопросы хриплым голосом одно и то же: «Без комментариев!»

Судебные приставы оттеснили журналистов, публика начала покидать зал. К Стелле подошел раскрасневшийся мужчина, сопровождаемый всхлипывающей дамой. Размахивая кулаками перед лицом доктора Конвей, мужчина заорал, брызжа слюной:

– Ты, шлюха, все испортила! Нашу единственную дочь убил этот негодяй, а из-за того, что ты трахалась с прокурором, его отпустили на свободу!

К мужчине, отцу одной из жертв, подоспели охранники. Его жена, вытирая слезы, произнесла:

– Желаю вам тысячу несчастий, доктор! Пускай же вы помучаетесь так, как мучилась моя дочурка!

Стелла опустила взгляд. Что она могла ответить на упреки, совершенно справедливые, со стороны родителей жертвы? Сказать, что ей ужасно жаль и она раскаивается в произошедшем?

Амелия Гольдман, собирая бумаги со стола, давала наставления Вацлаву Черту:

– Сейчас у нас пресс-конференция, говорить буду только я. Вы запомнили? Ни на один из вопросов не отвечайте!

Черт кивал, но его взгляд был устремлен на Стеллу. Он поднялся и сделал несколько шагов по направлению к доктору Конвей. Адвокатша предостерегающе окликнула его:

– Господин Черт, вам не стоит говорить с ней, это может негативно сказаться…

Вацлав Черт, не слушая, приблизился к Стелле, и она уловила тот самый аромат дорогой туалетной воды, что доводил ее до дурноты почти десять месяцев. Черт, уставившись в лицо Стелле, прошептал:

– Спасибо! Ты здорово выручила меня. Думаешь, откуда взялись фотографии? Я же их и сделал – до того, как напасть на тебя в январе, следил за тобой пару недель, выведывал твой график.

Стелла отпрянула, узкая бледная ладонь Черта с длинными, покрытыми редкими золотистыми волосками узловатыми пальцами и с острыми ногтями, дотронулась до запястья Стеллы. Доктор Конвей вздрогнула, как будто ее пронзил электрический разряд.

Серые глаза Черта сузились, превратившись в две щелочки, крылья носа затрепетали, он с шумом втянул воздух и облизал губы кончиком языка.

– Я схожу по тебе с ума, – произнес его и провел ногтем большого пальца по запястью Стеллы. – А что касается исчезновения шрама… спасибо современной пластической хирургии – при помощи лазера можно удалить и не такое. Но сделал я это за границей, так что ничего не докажешь. Нам ведь было так хорошо вместе! Но я так и не успел распробовать тебя!

Вацлава Черта позвала Амелия. Он досадливо дернул плечом и сказал:

– Адвокатша мне ужасно надоела, болтлива, как сорока, и нудна до опупения. Думаю, настало время пришить и ее. Она сделала свое дело – я на свободе! А знаешь, что будет потом? – Губы Черты дрогнули в ухмылке, Стелла увидела его острые, мелкие, ослепительно белые зубы. – А потом я убью тебя, Стелла! – прошептал он. – Я же сказал тебе сегодня: «Скоро ты станешь моей». Я видел, ты прочла это по моим губам. Очень скоро! Очень!

Его рука, как змея, промелькнула в воздухе, Черт отвернулся и пошел небрежной походкой к Амелии. Стелла, набрав в легкие воздуха, крикнула:

– Госпожа Гольдман, берегитесь, он только что сказал, что собирается убить вас! А затем и меня!

Несколько человек, находившихся в зале, с большим удивлением и, как показалось Стелле, с недоверием посмотрели на нее. Черт галантно подхватил тяжелый портфель, принадлежавший Амелии.

А та, повернувшись, произнесла ядовито и торжествующе:

– Вы, доктор Конвей, никак не можете смириться с тем, что проиграли? Понимаю, тяжело в тридцать лет понять, что карьера закончена. Сочувствую вам, доктор Конвей! Я на днях от имени господина Черта подам иск против вас, Дарбича и министерства внутренних дел. Только мы с моим клиентом пока не решили, на сколько десятков миллионов. Увидимся в суде!

И она вместе с Вацлавом Чертом направилась к выходу. Стелла осталась в зале одна. Дверь приоткрылась, появился охранник и нерешительно произнес:

– Доктор, думаю, вам следует покинуть помещение.

Стелла знала, что ее сейчас ожидает. Она вновь тяжело вздохнула и медленно вышла из зала. Послышался треск фотовспышек, со всех сторон полетели вопросы:

– Доктор Конвей, это конец вашей карьеры? Как давно вы состоите в любовной связи с Феликсом Дарбичем? Правда ли, что вы спали с Чертом и ваше выступление в суде – попытка отомстить бывшему бойфренду? Намерены ли вы подать заявление об уходе?

## Кровавый дьявол наносит новый удар

– Сожалею, что потревожил вас в столь поздний час, Стелла, – произнес Теодор Готвальд, глава спецкоманды по поимке Кровавого Дьявола, – но экстраординарные обстоятельства, увы, требуют этого.

Он пожал Стелле руку, доктор заметила, что Готвальд выглядит чрезвычайно уставшим…

Последние шесть дней были для него ужасны. Доктору Конвей казалось, что за неполную неделю, прошедшую с момента признания процесса недействительным и освобождения Вацлава Черта из-под стражи, Готвальд постарел сразу лет на десять. Раньше она знала его энергичным, моложавым мужчиной с короткой седой шевелюрой и громким голосом. Но в течение шести дней она видела Готвальда в каждом выпуске новостей – ему приходилось оправдываться, давать разъяснения, признавать вину, – и тот ссутулился, под глазами залегли желто-черные тени, на лице застыла гримаса раздражения.

Готвальд говорил с ней всего несколько минут вечером того дня, когда Черт вышел на свободу. Теодор был известен своим крутым нравом и склонностью к непечатным выражениям, но со Стеллой, которую знал уже почти шесть лет и которую считал одним из лучших своих сотрудников, он был холоден, но корректен.

Доктор Конвей подумала тогда, что лучше бы он кричал на нее, ругался и даже обматерил. Был бы трижды прав! Но Готвальд, избегая смотреть ей в глаза, сухо объявил, что она отстранена от всех текущих дел, отправлена в бессрочный отпуск, а специальная комиссия рассмотрит ее дело и возможность увольнения в течение недели.

Феликс Дарбич ушел в отставку, генеральный прокурор страны получил нагоняй от президента и заявил, что и прочие виновные (то есть Стелла) понесут самое строгое наказание и навсегда потеряют возможность работать в следственных структурах. Доктор Конвей не сомневалась, что ею пожертвуют ради восстановления статус-кво.

Черт покинул зал суда свободным человеком в пятницу, а во вторник на очередной пресс-конференции Амелия Гольдман объявила, что от лица своего клиента предъявила генеральной прокуратуре, министерству внутренних дел, министерству юстиции, а также лично Феликсу Дарбичу и Стелле Конвей ряд исков, общая сумма компенсаций по которым составляла в пересчете на доллары пятнадцать миллионов.

Стелла не читала газет («Королевский сплетник» уже который день обмусоливал ее личную жизнь, вопрошая: «С кем еще спит доктор Конвей, подарившая свободу Кровавому Дьяволу?), на телефонные звонки не отвечала. Запершись в своей квартире, превратившейся после январского нападения Черта в мини-крепость, оснащенную самой современной сигнализацией и хитроумными ловушками для налетчиков, смотрела телевизор – канал о путешествиях и чудесах природы. Но даже подобные программы прерывались выпусками новостей или сопровождались бегущей строкой, оповещавшей о новых поворотах в деле Вацлава Черта.

Стелле даже не потребовалось отвергать ничью помощь: слава богу, что родители не дожили до позора, обрушившегося на голову их дочери, думала она. А друзей, как, впрочем, и близких родственников, у нее не было, поэтому никто не пытался утешить ее, уверяя, что ничего страшного не произошло.

Телефон время от времени звонил, но Стелла включила автоответчик – покидать Экарест ей было запрещено, но никто не мог обязать ее брать трубку. Звонили журналисты, пара коллег, снова журналисты, старенькая тетка и снова журналисты. Стелла подспудно опасалась, что объявится Вацлав Черт, но тот не торопился воплощать свои обещания в жизнь.

Всего единожды она подошла к телефону – чтобы позвонить Феликсу. Трубку сняла девочка, вероятно, одна из его дочерей.

– Вы из какой газеты? – раздалось вместо «алло».

– Я коллега папы, – слукавила Стелла. – Он мне очень нужен.

– Папа заперся в кабинете и ни с кем не хочет говорить, – бойко и не без удовольствия объяснила девочка: видимо, она была из тех людей, кто получает от скандала и хаоса большое удовольствие.

– Передай ему, что… что звонит Стелла, – произнесла доктор Конвей. И услышала дробный топот, а затем возбужденный голос девочки: «Мамочка, мамочка, звонит та самая тетя, которая с нашим папой шуры-муры разводила и помогла освободить маньяка!»

В наушнике зашуршало, и сразу раздался резкий женский голос:

– Как вы после всего того, что причинили моему мужу, осмеливаетесь звонить сюда? Вы – бессовестная, дрянная гадина! Вы разрушили его карьеру, погубили репутацию, лишили моих детей средств к существованию!

Супруга Феликса положила трубку, и Стелла поняла, что с ее стороны было ошибкой пытаться поговорить с Феликсом. Даже если бы он подошел к аппарату, что бы она сказала? Что ей ужасно жаль и она не хотела причинить ему вред?

Поздно вечером в четверг, начиная с половины двенадцатого, телефон звонил с периодичностью в каждые две-три минуты. К тому времени память цифрового автоответчика была уже заполнена множеством сообщений (Стелла намеренно не стирала их, чтобы вездесущие журналисты не нервировали, неся чушь и прося об эксклюзивном интервью), поэтому доктор Конвей не знала, кто именно добивается ее в столь поздний час? В конце концов она выключила телефон, хотя знала, что не должна этого делать.

Когда в начале второго раздалась трель домофона и на экране камеры Стелла увидела двух человек, развернувших удостоверения министерства внутренних дел, сердце у нее оборвалось: она поняла, что решение принято. Ее уволили и, по всей видимости (зачем же тогда понадобилось посреди ночи посылать к ней верных псов Готвальда?), решили для острастки заключить под стражу.

Появившиеся молодые люди, облаченные в черные костюмы и стандартные мешковатые плащи, с хмурыми индифферентными лицами и бритыми затылками, ничего объяснять не стали. Но и никаких бумаг (ордера на арест!) они не предъявили, просто заявив, что госпожа Конвей обязана пройти с ними. На сборы ей дали пять минут.

Стелла быстро переоделась, сменив халат на строгий черный костюм. Волосы она забрала в пучок и надела очки. Из зеркала на нее смотрела испуганная и не знающая, как жить дальше, особа неопределенных лет – спать за прошедшие дни ей удавалось не больше трех-четырех часов в сутки, и то днем, при закрытых жалюзи и включенном торшере.

На вопросы молодчики не отвечали. В лифте, пока они спускались с тридцать восьмого этажа в холл (Черт проник в ее квартиру, располагавшуюся на втором этаже старинного особняка, вскарабкавшись по кирпичной стене, поэтому, решив сменить жилье, Стелла остановила свой выбор на недавно выстроенном небоскребе с совершенно гладкими стенами и затемненными окнами), один из них доложил по мобильному: «Мы ее взяли».