Антон Валерьевич Леонтьев
Ключ к волшебной горе

Любить всей душой, а в остальном доверяться судьбе – таково было ее простое правило.

Владимир Набоков

Огромный дом скрипел и стонал, как будто его населяли мятежные призраки. Она сама была привидением, дочерью давно минувшей эпохи. Она теряла одного за другим – всех, кого любила.

Старая женщина – та, что находилась в большой спальне, – поежилась. За окном бушевал осенний ливень, зарницы освещали призрачное небо.

Она была одна. Совершенно одна.

И в то же время ее не покидало ощущение того, что в доме кто-то есть. Полина сидела в глубоком кресле. В камине гудело пламя, и его лохматые языки освещали спальню.

Особняк дышал и пульсировал. До старой женщины донесся тихий скрип ступеней центральной лестницы. Она вздрогнула.

Значит, в доме, кроме нее, кто-то есть. Часы показывали половину второго ночи. Она давно страдала бессонницей, поэтому никак не могла заснуть и грезила воспоминаниями.

Кто же бродит по особняку в такую пору? Ступенька скрипнула снова. Некто поднимался по лестнице – к ней в спальню.

Старая женщина вцепилась в подлокотники кресла. Она не сможет убежать и скрыться. Ей некому помочь. А она нуждается в помощи: тот, кто медленно шел к ней, желал только одного – убить.

Раздался отдаленный раскат грома, блеснула змея фиолетовой молнии. Полина поняла – настали последние минуты жизни. Она чувствовала зло и ненависть, сгустившиеся в воздухе.

Она ждала своего убийцу. Смерть принесет ей избавление. Теряя, мы обретаем…

Бронзовая ручка осторожно пошла вниз, дверь тихо распахнулась. Полина подняла глаза и увидела того, кто пришел, чтобы расправиться с ней.

I

– Meraviglioso! Stupendo! Spléndido! Недюр-р-рственно. Cependant ce n’est pas Biarritz et pas Rivière. Ich sehe das Meer! – выдохнула мадмуазель Шнайдер, завидев лазурные волны, отливающие червонным золотом под лучами июньского солнца. – E monti…[1]

Полина, улыбнувшись, заложила пальцем крошечный томик. Мадмуазель Шнайдер, как обычно, смешивала языки, пытаясь выразить чувства, охватившие ее. Милая мадмуазель Эдит Шнайдер, гувернантка ее матери, которая провела в их доме уже невесть сколько лет! Представить без нее семейство Новицких просто немыслимо!

– Pauline, what are you thinking about?[2] – с подозрением спросила вдруг по-английски мадмуазель Шнайдер, нескладная особа лет шестидесяти пяти, уроженка швейцарского кантона Фрейбург.

– Мадмуазель, я думаю о том, что мы скоро окажемся на месте! – ответила ей на чистом русском Полина Новицких. Она положила на столик книгу в золоченом переплете (в блестящей фольге лежала початая плитка шоколада «Бликен и Робинсон» – Полина была знатной сластеной), откинулась на удобный диванчик, обитый голубым бархатом, и на мгновение прикрыла глаза – роман Андрея Белого «Петербург» может и подождать!

Мадмуазель Шнайдер, как это часто с ней и бывало, журчала, подобно альпийскому ручью, роняя замечания на различных языках – ведь она появилась на свет в Лондоне, провела юность в Швейцарии, ее скончавшийся от чахотки супруг был австрийцем, а до того, как оказаться у семейства Кригерс, она работала у итальянского графа в Лондоне.

«L’Express Adriatique»[3] издал призывный гудок, оповещая пассажиров, что скоро они прибудут на конечную станцию, цель их путешествия – герцословакский курорт Варжовцы.

Полина впервые путешествовала к Адриатике. Обычно родители выбирали для летнего отдыха Средиземноморье – Ривьеру, Монте-Карло, Бертран – или океанское побережье Франции – Биарриц. Однако в этом году выбор пал на Герцословакию и Варжовцы, которые только-только начали входить в моду.

За прозрачным окном экспресса мелькало море, железнодорожные пути шли вдоль берега. Небольшая балканская страна представляла собой гористую местность, поросшую лесом, и только у самого моря белели шикарные виллы, отели и частные пансионы.

Два месяца назад Полине исполнилось семнадцать. Она чувствовала себя взрослой и готовой к настоящим чувствам. К тем самым, о которых так вдохновенно пишет Дмитрий Мережковский или Александр Блок… И она не сомневалась, что любовь, это волшебное чувство, не минует и ее в этом году. Стоял конец июня 1914 года – в позапрошлом году Российская империя с помпой отметила столетие начала войны с Наполеоном, а в прошлом – чествовалась династия Романовых, которая правила страной уже триста лет. Лето, как всегда, предвещало скуку, отдых на модном курорте, dolce far niente[4] и возвращение в начале сентября в прохладный и светский Петербург!

– Полин! – В купе заглянула тетя Лиззи, кузина Ксении Теодоровны, матери Полины. – Maman просит зайти тебя!

Полина, со вздохом отломив квадратик от толстой плитки шоколада, проследовала за тетей в соседнее купе. Выбор пал на Герцословакию по совету маститых врачей: в последние месяцы Ксения Теодоровна, отметившая в январе свое сорокалетие, жаловалась на упадок сил, постоянные головные боли и апатию. Ей предписали сменить обстановку и набраться энергии у моря. Варжовцы были известны своими целебными минеральными источниками.

– Ксения, дорогая моя. – Тетя Лиззи приоткрыла дверь купе, которое занимала вместе с Ксенией Теодоровной. Полина обожала тетю Лиззи – умная, целеустремленная, столь много повидавшая в жизни, она представляла собой тип new woman[5] – и в одежде, и в поведении. Красивая, отлично разбирающаяся в веяниях последней парижской моды, тетя Лиззи могла с жаром вести беседу об эмансипации и суфражистках, о необходимости предоставления избирательного права женщинам и о том, что в далекой Америке есть смелые дамы, занимающиеся бизнесом и не зависящие финансово от своих мужей.

Полине всегда хотелось быть такой, как тетя Лиззи. Она даже внешне походила на тетку – Елизавета Фридриховна отличалась грацией и шармом, она не скрывала того, что ей делали лестные предложения многие знаменитые и богатые мужчины. В свои тридцать шесть она выглядела на двадцать восемь, фигура у нее была идеальной. Тетка занималась йогой, чему научилась во время путешествия по Британской Индии. Темно-рыжие, отливающие медью волосы обрамляли ее подвижное тонкое лицо. Тетя Лиззи презирала тех женщин, которые слепо подчинялись моде и старались походить на звезд синематографа. Она говорила, что красота в первую очередь находится здесь, и выразительно стучала указательным пальчиком по темени.

II

В купе матери царил полумрак и пахло чем-то кисло-целебным. Ксения Теодоровна пила особые капли, успокаивавшие нервы и снимавшие ее боли, о которых столичные врачи осторожно говорили, что они – плод фантазии самой пациентки.

Ксения Теодоровна полулежала на кушетке, тюльпанообразные бра, несмотря на то, что время приближалось к полудню, были зажжены, а штора на окне опущена. Ксения Теодоровна походила на свою кузину, тетю Лиззи, в молодости она считалась одной из самых красивых девушек Петербурга, именно ее красота и пленила будущего отца Полины Льва Новицких, который сделал Ксении Кригерс предложение через два дня после того, как увидел ее на балу у князей Годуновых-Чердынцевых.

Полина отметила, что мама выглядит уставшей. Под глазами залегли глубокие тени, как будто она провела бессонную ночь, кожа поражала белизной и хрупкостью, и вообще, Ксения Теодоровна походила на тонкой работы фарфоровую статуэтку. Она подала дочери мягкую руку и произнесла тихим голосом:

– Полин, я хотела тебя видеть…

– Мама, как твое самочувствие? – прильнула к матери Полина. Увы, у нее никогда не было доверительных с матушкой отношений. Тетя Лиззи была ей намного ближе. Мама же всегда возводила непонятный барьер между ними, полагая, что родители не должны излишне баловать детей своим вниманием и ласками.

Однако в тот момент Полина чувствовала нежность и сочувствие к страдающей маме. Впрочем, она слышала обрывки разговоров, которые вели отец и тетя Лиззи. Петербургские эскулапы полагали, что никакой физической причины для постоянных жалоб Ксении Теодоровны не существует и источник их – фантомы в голове пациентки. Ей рекомендовали успокаивающие капли, минеральные воды и смену обстановки.

– Полина, я хочу, чтобы ты заботилась об отце, когда меня не станет, – с жаром произнесла Ксения Теодоровна.

Полина погладила маму по руке и смиренно сказала (врачи запретили спорить с ней):

– Но, maman, я уверена, что воды окажут целебное воздействие…

Ксения Теодоровна упрямо фыркнула, ее красивое лицо исказила гримаска упрямства. Полина знала, что унаследовала от нее ставшее легендарным фамильное упрямство.

– Вы мне не верите, – сказала она резко. – Никто: ни эти новомодные врачи, последователи странного господина Зигмунда Фрейда, ни твой отец, ни моя cousine[6], ни даже ты, единственная дочь моя! Вы считаете меня ипохондричной особой, которая в угоду собственным фантазиям закатывает скандалы и устраивает представления! Я же уверена, что мои дни сочтены! Сегодня ночью мне было так тяжело дышать, по моим жилам растекалась смерть!

Полина отвела взгляд. Она почувствовала, что «Экспресс-Адриатик» замедляет ход. Иногда внимать речам мамы было тяжелым занятием. Именно на это и намекали врачи – на то, что пациентка, избалованная богатством, принимает собственные выдумки за реальность и мучает себя и окружающих изобретенными ею же недугами.

– Поэтому, моя дорогая, ты должна быть сильной, – продолжала несколько капризно Ксения Теодоровна. – Ах, вот и снова!

Она схватилась за грудь и томно вздохнула. Полина поймала себя на непочтительной мысли, что в ее матери погибла замечательная актриса, вторая Ермолова, Комиссаржевская или непревзойденная Сара Бернар.

– Жар, меня охватывает жар! – прошептала Ксения Теодоровна. – Полин, ты мне не веришь! Мне никто не верит, и это более всего сводит меня с ума! Вели Глафире подать мне чаю! Хотя нет, я желаю горячего шоколада!

Полина знала, что, когда их верная горничная Глаша принесет матери чашку бразильского шоколада, Ксения Теодоровна во всеуслышание заявит, что хотела пить настойку валерианы или отвар из боярышника. Слуги в их особняке на Английской набережной в Петербурге давно привыкли к резким сменам настроения хозяйки и к ее причудам.

Полина покинула купе матери. Закрыв дверцу, она столкнулась с отцом – Львом Константиновичем Новицких, грузным мужчиной со смугловатым лицом, аккуратно подстриженными темными усами и бобриком на голове. Он был облачен в неизменный светлый пиджак, в петлице которого всегда красовалась гвоздика. Новицких улыбнулся, увидев дочь.

– Мама желает горячего шоколада, – передала ему требование занедужившей Полина. Лев Константинович склонил набок голову. Полина обожала отца, он был для нее всем: в детстве они вместе катались зимой на коньках или на санках, летом (когда выезжали в подмосковное имение) ходили купаться на пруд.

Полина сочувствовала отцу – она знала, что он все еще нежно и трепетно любит свою супругу, которая в последнее время сделалась невыносимой. Лев Константинович был писателем, хоть и неизвестным широкому кругу читателей, однако получившим признание в кругу профессионалов. Новицких являлся дворянином, наследником крупного состояния: его отец был товарищем министра юстиции, дядя занимался нефтяным промыслом, а дед отличился на войне 1812 года и штурмовал Париж. То, что Новицких являлся миллионщиком, ни для кого не было секретом. Лев изменил семейной традиции и не стал коммерсантом, предпочтя роль философа, мецената, человека искусств и bel esprit[7]. Его романы, слишком длинные и назидательные, печатались за деньги самого автора, что не мешало ему, однако ж, видеть себя одним из столпов российской беллетристики. В последние годы Новицких увлекся политикой, стал одним из наиболее активных членов партии кадетов и депутатом Государственной думы.

Отец никогда не старался подчеркнуть свое богатство, впрочем, и Ксения Теодоровна, выйдя за Льва Константиновича замуж, принесла в семью значительное состояние. Ее отец, Теодор Кригерс, уральский золотопромышленник, обладал к тому же огромными лесными угодьями, производил динамит и нитроглицерин. Полина привыкла к тому, что в Петербурге они обитают в трехэтажном особняке из розового гранита, в Царском Селе имеется роскошная дача, под Москвой их ждет старинный особняк с колоннадой и заброшенным садом. Где-то за Уралом есть еще чуть ли не замок, выстроенный ее дедом по материнской линии как подражание творениям чудаковатого баварского короля Людвига Второго. Родители считали это архитектурное безумие среди тайги с массой башенок и стрельчатыми окнами в стиле сказок о похищенных драконом принцессах и отважных принцах, отправляющихся на их освобождение, китчем и неуместными причудами заморского архитектора.

– Глафира, – произнес рокочущим басом Лев Константинович. На его зов из соседнего купе появилась преданная горничная, хохотушка Глаша. – Ксения Теодоровна желает горячего шоколада! Как она? – спросил у Полины отец.

Та ответила:

– Мне кажется, что мама в самом деле страдает. Быть может…

Отец отрицательно покачал головой и заметил:

– Врачи уверяют меня, что никакого физического недомогания у нее нет, а все дело в душевном кризисе. Я не понимаю, из-за чего она так мучается. У нее есть абсолютно все – и в то же время чего-то не хватает! Впрочем, один из этих последователей психоанализа заявил, что ее проблема в том, что у нас все есть и любое ее желание тотчас удовлетворяется…

– Шоколад? Я не просила шоколаду! – раздался болезненно-тонкий голос Ксении Теодоровны. – Глафира, нельзя же быть такой нерадивой! Мне запрещен шоколад, он вызывает у меня спазмы сосудов головного мозга и страшнейшую мигрень! Я хочу липовый чай! Он успокаивает нервы!

Едва не плача, Глаша покинула купе хозяйки. Лев Константинович успокоил горничную, а затем сам отправился к жене – объяснить ей, что шоколад не так уж плох.

III

Их долгое путешествие подходило к завершению. Из Петербурга они отправились в путь на величественном «Норд-Экспрессе», конечной станцией которого был Париж. Коричневая стрела поезда (понизу вагоны были окрашены в кофейный цвет, а поверху – в цвет сливок) довезла их до русско-немецкой границы, станции Вержболово-Эйдкунен. Там бокастую русскую колею заменил узкий европейский путь, а березовые дрова – уголь. Они пересели в состав из международных вагонов и продолжили путь по Германии. Экспресс ходил два раза в неделю, на нем состоятельные подданные Российской империи добирались до Центральной Европы.

Экспресс влачился по немецкой земле, минуя живописные деревушки и проезжая крупные города, наполненные жизнью, шумом трамваев и заграничной пестротой. И только ночью поезд полностью оправдывал свое волшебное название «Compagnie Internationale des Wagons-Lits et des Grands Express Européens»[8]. Рассекая тьму и мерно грохоча колесами, он пронзал сумрак своим электрическим глазом и мчал пассажиров все ближе и ближе к заветной цели.

Следующее утро пассажиры встречали в Бельгии; завтракая в ресторане, можно было видеть мокрые поля, шеренги тополей и похожий на café au lait[9] туман в низинах. Чугунно-звонный train de luxe[10] прибывал в Париж в четыре пополудни, потом следовала краткая остановка в одном из роскошных отелей, а затем «L’Express Adriatique», как две капли воды похожий на своего брата-близнеца «Норд-Экспресс», уносил пассажиров в Герцословакию, к побережью Адриатического моря.

– Мы подъезжаем, – объявила мадмуазель Шнайдер, когда Полина снова оказалась в своем купе.

Гувернантка жила в их семье уже больше тридцати лет, она помнила Ксению Теодоровну еще молоденькой и резвой девушкой и иногда (однажды даже при сановных гостях) звала ее ma chère Xenia[11]. Впрочем, мадмуазель Шнайдер уже давно стала членом их семейства, и представить Новицких без этой смешной и взбалмошной особы было невозможно. Когда на свет появилась Полина, что произошло 19 апреля 1897 года, мадмуазель Шнайдер с утроенной энергией взялась за воспитание малышки, с самого детства прививая ей калейдоскопическую смесь из пяти языков, рассказывая на ночь страшные истории, от которых у Полины мороз пробегал по коже, и балуя сладостями, которые в изобилии водились в комнатке mademoiselle[12].

Полина покидала Петербург со смешанными чувствами. Платон – ведь он оставался там! Молодой франт и красавец Платон Крещинский, с которым она познакомилась на одном из балов. За день до отъезда семейства Новицких в Париж они тайно побывали в синематографе «Пиккадилли» на Невском, и в темноте, под бравурную музыку тапера, Платоша впервые поцеловал ее. А потом, когда они поглощали слоеные пирожные «Наполеон» и птифуры с нежной розовой кремовой начинкой в кондитерской «Квисисана», он пал на колени, не обращая ни малейшего внимания на глазеющую публику, признался Полине, что любит ее безмерно и будет счастлив видеть своей супругой. Полина рассказала об этой выходке надменного блондина, который был тайной мечтой всех столичных барышень, только тете Лиззи, и сердце у нее сладко защемило в ожидании чего-то невероятного.

Она боялась признаться себе, что любит Платона. Молодой человек, чей отец был самым известным петербургским адвокатом, считался превосходной партией. Платон – мужественный, так похожий на героя одного из приключенческих романов – просил ее сказать ему «да»!

– Он, я уверена, любит тебя, Полин, – сказала ей тетя Лиззи, искушенная в вопросах любви и сердцеедства. – Ты же знаешь, что его отец, Валериан Крещинский, самый популярный законник столицы. Платону двадцать два, и в его чувствах не приходится сомневаться. Но мой тебе совет – подожди, пока снова не увидишь его. Женщине никогда не следует сразу соглашаться на предложение вступить в брак. Впрочем, первый раз я оказалась перед алтарем в твоем возрасте, моя дорогая!

Тетя Лиззи открыто бравировала тем, что была замужем три раза и каждый из трех браков расторгался по ее инициативе. Первым был престарелый лифляндский барон, за которого она вышла по воле родителей: аристократ оказался не только жутко богатым, но и страшно порочным. Развод наделал много шуму, но газеты были безоговорочно на стороне беззащитной молодой супруги, которая поведала всем, что ее муж избивал ее кнутом и грозился утопить в Финском заливе.

После развода тетя Лиззи отправилась в долгое заграничное путешествие, объездила почти весь мир, в том числе и Европу, исколесила Америку, побывала у далай-ламы и работала сестрой милосердия на золотых приисках Австралии. Там она познакомилась со своим вторым супругом, миллионером из Штатов. Проведя несколько лет в Филадельфии, тетя Лиззи отправилась в Южную Америку, где участвовала в нескольких путчах и революциях (муж номер два к этому времени превратился в экс-мужа). Третий супруг, пламенный латиноамериканец, засыпал супругу стихами и цветами, но и с ним Елизавета Фридриховна не смогла ужиться, заявив после третьего развода, что не создана для семейной жизни и намерена до конца дней своих бороться за женское равноправие и повсеместную эмансипацию.

IV

Издав оглушительный гудок, «Экспресс-Адриатик» замер перед зданием вокзала. Прихотливое, похожее на замок из песка, выстроенный капризным ребенком на пляже, расцвеченное невероятным сочетанием красок, здание было спроектировано и возведено несколько лет назад известным испанским архитектором. Полина невольно залюбовалась болезненной красотой и хрупким великолепием вокзала.

Поддерживая под локоток Ксению Теодоровну, несмотря на жаркую, солнечную погоду закутанную в шотландскую шаль, Полина оказалась на перроне. Воцарилась суета, шмыгали грузчики и носильщики, которые занимались многочисленными чемоданами вновь прибывших в Варжовцы.

С обратной стороны вокзала их ждала кавалькада автомобилей – «Бенцы» и «Уользлеи». Полина помогла Ксении Теодоровне занять место в одном из кабриолетов. Мадмуазель Шнайдер, чтившая имущество семейства Новицких пуще своего собственного, громогласно пересчитывала объемные кофры, чемоданы и саквояжи, которые грузились в авто.

– Douze, treize, quatorze… Mein Ehrenwertester, wo ist noch ein Coffre unserer Familie? Where are you bringing this luggage?! It’s ours!!![13]

Носильщики с почтением и едва ли не с суеверным ужасом подчинялись приказаниям мадмуазель Шнайдер, наверняка считая ее хозяйкой всего багажа. Она металась между автомобилей, по памяти контролируя погрузку вещей.

Наконец все чемоданы (ровно двадцать пять) оказались в кабриолетах, мадмуазель Шнайдер, пожаловав молодчикам весьма скудные чаевые, царским жестом велела им убираться прочь.

– Кажется, мы можем трогаться в путь, – произнесла тетя Лиззи. – Милая мадмуазель Шнайдер, что бы мы делали без нее, ума не приложу!

Автомобили один за другим потянулись по булыжной мостовой. Полина отметила, что Варжовцы практически ничем не уступают по элегантности Ривьере или Бертрану.

Герцословакия, небольшая балканская монархия, на территории которой они оказались, была окружена Черногорией, Сербией и Албанией и представляла с геополитической точки зрения важный сегмент российской внешней политики. В Герцословакии правила династия Любомировичей, однако вымерших славянских королей в начале девятнадцатого века сменили на престоле их дальние родственники, выходцы из Германии. С тех пор высшее руководство страны лавировало между симпатиями народа к могучему русскому брату и финансовой зависимостью от Австро-Венгрии и немецкого кайзера.

Нынешний король Герцословакии, который старался забыть о своих прусских корнях, Павел Четвертый, был женат на княгине Милице, чьи родители являлись представителями самого древнего аристократического рода страны. Павел намеренно не взял в жены немецкую принцессу и вообще иностранку (муссировались слухи о том, что он добивался руки одной из дочерей русского царя Александра Третьего, но тот не решился отпустить от себя любимую дочку), поэтому выбор монарха был встречен народным ликованием и гуляниями. Волна всеобщей радости пошла на спад, когда Милица появилась на публике – красивая, как боттичеллиевская мадонна, высокая и грациозная, она была спесива, психопатична и до крайности обожала мистицизм. Отцом королевы был местный князь, а матерью – гроссгерцогиня из захудалого рода откуда-то с юга Германии. Милица плохо изъяснялась по-герцословацки, превозносила все немецкое, третировала придворных и очень быстро стала нелюбима всеми – говорили, что в число тех, кто ненавидел Милицу, входил и ее слабый супруг, ею же, опять по слухам, иногда сгоряча поколачиваемый.

За влияние на Герцословакию, которая являлась ключевым регионом на Балканах, конкурировали Россия, Англия, Германия и Австро-Венгрия. Интерес европейских держав позволил некогда захудалой стране, где промышленность не была практически развита, а люди в горах жили, как и несколько столетий назад, без веяний прогресса и технических новаций, превратиться (по крайней мере, на Адриатическом побережье) в шикарный курорт. Деньги инвестировались в недвижимость, один отель возникал за другим, игорные дома вырастали как грибы после дождя, а минеральные воды и мягкий климат, столь целебные при многих заболеваниях, стали визитной карточкой Герцословакии.

Лев Константинович еще до отъезда из Петербурга принял решение, что поселятся они не в отеле, даже самом роскошном, а снимут виллу. Автомобили провезли семейство Новицких с челядью по улочкам Варжовцов, свернули к морю – и оказались около виллы «Золотистые тополя».

V

– It seems nice here[14], – сказала тетя Лиззи, когда автомобиль медленно въехал через открытые чугунные ворота в парк виллы. Полина увидела двухэтажное, выстроенное в мавританском стиле здание из гранита цвета топленого молока. До моря было рукой подать.

Когда таксомоторы замерли перед новым пристанищем, повторилась все та же сутолока и суета, что и на вокзале. Мадмуазель Шнайдер, подобно Церберу, следила за тем, чтобы не затерялся ни один из чемоданов.

Полина вошла в холл виллы и замерла от восторга. Еще бы, она попала в настоящий бальный зал, такого нет и у них в Петербурге! Круглый, гигантский, выложенный драгоценным паркетом, с огромной лестницей, спускающейся со второго этажа.

Ксения Теодоровна опять раскапризничалась, заявив, что у нее страшно болит голова и все тело. Полине пришлось помочь матери занять спальню, где тотчас были приспущены жалюзи. Ксения Теодоровна потребовала себе холодный компресс, а затем сказала, что в груди у нее что-то ноет и грызет…

Наконец Полина оказалась в своей комнате. Окна выходили на парк, а чуть в отдалении виднелось спокойное и похожее на кристалл аквамарина море. Полина подошла к окну и блаженно, хрустнув косточками, потянулась (хорошо, что ее не видит мама или мадмуазель Шнайдер, которые были уверены, что подобные жесты не к лицу хорошо воспитанной барышне из благородной фамилии).

Затем Полина, скинув туфли, распустила длинные, чуть отливающие рыжиной волосы, удивительно оттеняющие ее серо-зеленые со ржавой искрой глаза, вскочила на кровать и принялась подпрыгивать на ней. Ее охватили блаженство и восторг. Конечно, она ведет себя, как глупая девчонка, но кто сказал, что в семнадцать лет надо поступать иначе?

Она звонко рассмеялась и со всего размаху повалилась на кровать. Когда они вернутся в Петербург, то первым делом она найдет Платошу и ответит ему согласием. И пусть тетя Лиззи, суфражистка до мозга костей, твердит, что нечего сразу соглашаться на предложение о замужестве. Полину переполнял восторг – то ли от того, что она испытала первую любовь, то ли от того, что оказалась в прекрасной стране около самого синего моря.

– Прямо как в сказке, – перевернувшись на живот и задрав ноги, сказала Полина. Она схватила лежавшее на туалетном столике зеркальце в серебряной оправе с инкрустацией из опалов (чудесная работа фирмы Фаберже), стала разглядывать собственное отражение.

– Ну что же, будь я мужчиной, я бы тоже влюбилась в вас, достопочтеннейшая Полина Львовна, – глубоким басом проговорила девушка, дурачась. А ведь она в самом деле красива!

Статью она пошла в мать. В роду Кригерс были настоящие красавицы, чего стоит несчастная Аделаида Кригерс, едва не ставшая поневоле любовницей безумного императора Павла. Пораженный небывалой красотой Аделаиды, чей дед приехал в Россию при матушке Екатерине, император заявил, что желает видеть ее своей дамой сердца. Аделаида, неглупая особа, понимала – отказ только разозлит Павла, который был известен перепадами настроения и мстительной, обидчивой натурой. Более того, у Аделаиды был жених, и она любила его всем сердцем. Думая, что сентиментальный властитель, поклонник рыцарских ритуалов и покровитель Мальтийского ордена отступится, узнав о любви Аделаиды к ее Алеше, молодому адъютанту царя, девушка поведала обо всем Павлу, когда император находился в хорошем расположении духа.

Царь, услышав признания в любви к другому, побледнел, крылья его курносого носа гневно затрепетали, шумно втягивая воздух, он вышел из салона и хлопнул за собой дверью с такой силой, что зеркало в золоченой оправе, висевшее на стене, с грохотом упало, расколовшись надвое. Тем же вечером отцу Аделаиды, генерал-аншефу, герою многих сражений славной Екатерининской эпохи, было предписано в течение суток покинуть столицу и затвориться в своем пензенском имении, ожидая дальнейших распоряжений императора. Алексей Татищев, жених Аделаиды, был арестован, обвинен в государственной измене и заточен в Петропавловскую крепость. Аделаиде же царь заявил, что не потерпит измены – хотя кому и как изменяла несчастная девушка?

Она покончила с собой за несколько минут до того, как в спальню к ней пришел Павел, чтобы удостоить ее монаршей любви. Она выпила таинственный эликсир, который практически мгновенно лишил ее сознания, и царь нашел Аделаиду, прекрасную, как никогда, уже бездыханной. Среди придворных упорно шептались, что перед смертью девица прокляла самодура, оставив некую роковую записку с пророчествами бед и несчастий. А спустя несколько месяцев и сам Павел лишился жизни, будучи убит заговорщиками…

Легенда эта передавалась в семействе Кригерс из поколения в поколение, и никто не знал, что в ней правда, а что искусная выдумка. Одно для Полины было неоспоримо – она, доведись ей оказаться на месте Аделаиды, поступила бы точно так же – ни за что бы не променяла любимого на прихоть венценосного тирана.

Полина подняла верхнюю губу и внимательно исследовала свои жемчужно-белые зубы. Брр, как же она ненавидит визитировать дантистов, их кресло напоминает ей прокрустово ложе, которое создано только для пыток и измывательств над несчастными и беззащитными пациентами.

Ровные дуги черных бровей, здоровый румянец, который Полина пыталась вывести всевозможными лосьонами и притирками (не пристало благородной девице выглядеть деревенской молодухой, это пусть щеки горничной Глаши рдеют полевыми маками!), чистая кожа и сияющие глаза – лучистые топазы. Полина показала язык отражению, расхохоталась и, найдя себя великолепной, перевернулась на спину.

Ей семнадцать! В Петербурге ее ждет Платоша – юный красавец, по которому сохнут все ее подруги. Они не подозревают, что сердце этой белокурой бестии отдано именно ей. Вот ведь вытянется лошадиное лицо у Александры Нессельроде, а как взбесится невропатичная Томочка Хитрово, а гнев и его последствия у пышнотелой Ирочки Голидзе вообще лучше не представлять!

Платон признался в любви ей, именно ей, Полине Львовне Новицких, и именно ее просил стать своей супругой!

– Pauline, – раздался в дверь стук мадмуазель Шнайдер. – Are you ready for the soupper? Dieses wird genau in einer Viertelstunde serviert. Préparez-vous, ma chère, et descendez! We are waiting for you!![15]

Полина моментально соскочила с кровати: узнай mademoiselle, что ее любимица столь неподобающим образом, как ретивая газель, скакала по кровати, а затем разглядывала в зеркальце собственную физиономию, считая себя неотразимой прелестницей, думая при этом о Платоше Крещинском, у нее случился бы удар!

Приняв постный вид скромницы и великомученицы, Полина уселась на краю кровати. Дверь распахнулась, мадмуазель Шнайдер проинспектировала комнату девушки. От ее бдительного глаза не скрылись измятая постель и распущенные волосы Полины.

– Qu’ est-ce qu’il y a ma chère, sind Sie rumgewildelt?[16] – с подозрением спросила мадмуазель Шнайдер.

Полина, подняв на нее невинные глаза (лгать она могла столь складно, что ей завидовала даже такая мастерица этого дела, как тетя Лиззи), ответила ровным тоном выпускницы Смольного института:

– О, мадмуазель, как можно! Я ни за что не рискнула бы разочаровать мою добрую преданную мадмуазель таким недостойным поведением. Я… Я приводила себя в порядок, желая спуститься к ужину!

Девушка подошла к мадмуазель Шнайдер, обняла сухонькую гувернантку, та даже расчувствовалась, и Полина мысленно отругала себя за правдоподобное вранье, увидев, что на глаза mademoiselle навернулись слезы радости.

– Oh, my darling, – прошептала та, утыкаясь в плечо Полины. – Changez de costume et allez chez les parents![17]

Дверь затворилась, Полина хихикнула, приложила глаз к замочной скважине и, удостоверившись, что мадмуазель Шнайдер, шаркая и кряхтя, удалилась, мигом взлетела на кровать, подпрыгнула до потолка так, что пружины матраса жалобно застонали, и воскликнула в эйфории:

– Платоша меня любит! Платоша меня любит! Платоша меня любит! И я его тоже, черт возьми!

VI

Проснувшись следующим утром, Полина прислушалась к разноголосию, которое доносилось до нее из парка. Щебетали птицы, едва слышно шумели деревья, ей даже показалось, что в распахнутое окно доносится плеск морских волн.

Она прошлепала в ванную комнату, умылась бодрительно-холодной водой и подумала, что жизнь прекрасна! Когда через полчаса она спустилась к завтраку, за овальным столом восседал Лев Константинович. Он просматривал прессу – обычно на курортах приходилось довольствоваться французскими, английскими и немецкими газетами двух– или трехдневной давности.

– Доброе утро, papa! – приветствовала его Полина.

Отец сначала ее даже и не заметил, только потом, прервав чтение, пробурчал что-то. Показалась тонкая фигура тети Лиззи.

– Что пишет мировая пресса? – поинтересовалась она у Льва Константиновича.

Тот, вздохнув, ответил:

– Банковский кризис в Португалии, отставка правительства в Герцословакии. Ах, и убийство австрийского эрцгерцога в Сараеве!

– Die ganze Welt ist wie aus den Fugen geraten! – Мадмуазель Шнайдер возникла, как всегда, совершенно неожиданно. – J’étais а mon aise en 19-me siècle![18]

Тетя Лиззи пожала плечами и спросила у деверя:

– Надеюсь, это убийство не приведет к непоправимым последствиям.

– Да нет же, – ответил, складывая газеты пополам, Лев Константинович. – Бедняга Франц-Фердинанд и его морганатическая супруга княгиня София стали жертвой некой подпольной организации. Их отправил к праотцам студент Гаврило Принцип. Дому Габсбургов не везет в который раз – сначала таинственное самоубийство наследника престола Рудольфа, который снес себе голову из ружья, застрелив сначала свою молодую любовницу, затем жуткая смерть от удара напильника стареющей красавицы императрицы Елизаветы, и вот теперь Австро-Венгрия лишилась эрцгерцога! Право же, императору Францу-Иосифу, которому почти девяносто, не дают спокойно умереть. Но это все блажь! Через неделю об этом убийстве забудут, а через месяц о нем никто и не вспомнит!

Полина вполуха прислушивалась к разговору отца и тетки. Политика, тем более международная, ее мало занимала. Ну подумаешь, где-то застрелили толстого австрийского наследника престола! В России когда-то взорвали царя-батюшку, и Вселенная от этого не рухнула!

Глаша доложила, что Ксения Теодоровна чувствует себя неважно, поэтому она не может спуститься к завтраку. Лев Константинович заговорщически подмигнул тете Лиззи и сказал:

– Я уже справлялся… Светило европейской невропатологии доктор Симон Дюбуа находится на отдыхе в Варжовцах. Он остановился в отеле «Palais de la Mer». Мне кажется, что если предложить ему солидный гонорар, то он не откажется нанести нам визит, дабы поговорить с Ксенией.

Ага, вот зачем папа выбрал Герцословакию в качестве летнего курорта! – поняла Полина. Каков хитрец! Он хочет свести маму с известным парижским врачом, чтобы тот подтвердил диагноз своих петербургских коллег – мадам Новицких страдает тяжелыми фантазиями и расстройством нервов. Полине стало немного жаль мамочку. Но ведь это для ее блага!

На завтрак были поданы теплые булочки, масло, душистый мед, конфитюр. Отец предпочитал крепкий кофе, тетя Лиззи пила чай, мадмуазель Шнайдер отдавала предпочтение минеральной воде. Полина с отвращением посмотрела на чашку с какао, которая стояла перед ней. Для отца она все еще маленькая девочка. И как ему объяснить, что она выросла! И что она влюбилась…

Нет, отец этого решительно не поймет. А вот тетя Лиззи… Полина решила переговорить с теткой, когда удастся улучить момент. Она знала, что та была крайне положительного мнения о семействе Крещинских. Тем лучше, необходимо иметь хотя бы одну союзницу.

Отец затеял воплотить свою идею в жизнь, показать супругу известному французскому специалисту, поэтому тетя Лиззи, взяв племянницу под руку, шепнула ей на ухо:

– А мы, дорогая, сделаем променад!

VII

Они миновали парк виллы – большой, немного запущенный. Вышли из ворот и оказались на тихой улочке. Рядом располагались такие же особняки, в которых жили состоятельные приезжие. На воротах некоторых из них, несмотря на разгар сезона, висели таблички с надписью: «Terrains а vendre»[19]. Варжовцы только начинали входить в моду, светское общество предпочитало по привычке Лазурное побережье или Бискайский залив. Но Полина была уверена – лет через пять все изменится и городок столкнется с вакханалией богатых приезжих. Через пять лет…

В 1919 году ей стукнет двадцать два – старуха! Наверняка к этому времени она выйдет замуж и, возможно, обзаведется парой очаровательных детишек. У нее будут мальчик и девочка! Вместе со своим супругом (разумеется, Платошей!) они приедут в Варжовцы на все том же «L’Express Adriatique», снимут роскошную виллу и будут наслаждаться размеренной семейной жизнью. Платоша к тому времени станет известным адвокатом, отпустит усы – наверняка усы ему чрезвычайно пойдут, а она превратится в светскую красавицу. И почему только до этого момента необходимо ждать еще целых пять лет!

Через десять минут дамы оказались на центральном проспекте. Полине все было знакомо: дорогие магазины, рестораны, кафе, павильоны для погружения в минеральные воды телес, павильоны для принятия минеральных вод вовнутрь, псевдоримские термы и крытые бассейны, казино и банки. Они вышли на набережную.

Море! Спокойное и умиротворенное, оно накатывало волнами на берег. Везде были расставлены парусиновые стулья, которые занимали в основном пожилые отдыхающие или родители детей, резвившихся у кромки воды. Полине захотелось разуться и пробежаться по мелководью, поднимая тучи брызг. Но ведь ее поведение сочтут не comme il faut[20], скажут, что молодая Новицких ведет себя, как бутузка.

Поэтому, держа тетю Лиззи под локоток (тетка раскрыла огромный белый зонт, который укрывал их от утреннего солнца; впрочем, время близилось к полудню), Полина чинно и благородно следовала по набережной, украшенной старинными витыми фонарями. Она заметила несколько знакомых петербургских лиц.

Внезапно Полину как током ударило. Ее пальчики пребольно сдавили руку тети Лиззи, и та даже вскрикнула.

На отдалении нескольких метров Полина узрела его – Платона Крещинского! Это была вовсе не галлюцинация и не видение: предмет ее терзаний, Платоша, собственной персоной восседал на скамье со своим отцом, почтенным адвокатом Валерианом Крещинским. Подле них располагались две девицы-дылды, вульгарно и старомодно одетые, говорившие по-немецки. Чувствуя, что ревность – чудовище с зелеными глазами, как говаривал Шекспир, – начинает грызть ее душу, Полина на мгновение зажмурила глаза. Но ведь Платоша не обмолвился ни словом о том, что поедет в Варжовцы! Или…

Мысли смешались, Полина замерла около парапета набережной: или Платоша ничего ей не сказал, дабы без зазрения совести развлекаться никчемной беседой с носатыми немками, или… Или он последовал за ней, чтобы сделать ей сюрприз!

– Well[21], я вижу, кто внес смятение в твои чувства, моя дорогая Полин, – лукаво улыбнувшись, заметила тетя Лиззи. – Молодой Крещинский тоже выбрал Варжовцы для летнего безделья. Засвидетельствуем им свое почтение!

– Нет! – вырвалось у Полины, хотя она всеми фибрами своей души желала оказаться около галантного Платоши, облаченного в кремовый щегольской костюм и длиннополую шляпу.

– Of course[22], да, – нравоучительно заметила тетка. – Полин, ты сначала обязана заинтриговать мужчину, а потом можешь делать с ним все, что заблагорассудится. Твой Платоша воображает себя опытным донжуаном, хотя на самом деле он обыкновенный мальчишка! Слушайся свою тетю Лиззи, она знает кое-что об этой жизни!

Тетка решительно взяла ее под локоть и потащила к скамейке. Платон, увлеченный обменом банальными курортными глупостями с немками, поднял взгляд – и так и замер, заметив Полину. Девушка отметила, что его поведение не ускользнуло от двух его собеседниц. Те как по команде обернулись. Одна из них едко что-то прошептала другой, та неприятно рассмеялась. Лицо Полины залила краска. Это ведь они о ней шушукаются!

Платон, поднявшись со скамейки, пробормотал извинения, даже не глядя в сторону немочек, которые – явно оскорбленные таким поведением своего кавалера – поджали губы. Молодой Крещинский двинулся по направлению к дамам.

– Платон Валерианович, какой сюрприз, – усмехаясь, произнесла тетя Лиззи. – А я-то думаю: кто это любезничает с двумя тевтонками? Оказывается, это вы!

– Елизавета Фридриховна, Полина Львовна, – дрожащим голосом произнес Платон и смолк.

Тетя как ни в чем не бывало вела беседу:

– Значит, вы и ваш отец тоже приехали на этот милый курорт? Весьма похвальный выбор! Говорят, что со дня на день сюда пожалует сам герцословакский король с супругой и наследником престола, по поводу чего будет устроен прием для избранных.

Полина не слышала щебета тетки. И Платон, казалось, не замечал ничего вокруг себя. Немочки, раздраженные таким небрежением к себе, даже не прощаясь, зашагали прочь, причем одна из них все время оборачивалась, поедая Платошу глазами, а ее товарка одергивала подругу, явно не желая унижаться из-за ветреного русского красавца.

В груди у Полины сладко защемило: ее Платоша, такой beau et mignon[23], находился всего лишь в нескольких от нее шагах.

– Полина Львовна, здравствуйте, – произнес он наконец. – Я так рад видеть вас…

Тетя Лиззи, бросив молодых людей, направилась к отцу Платоши. Полина беспомощно посмотрела на тетку, которая лишила ее своей поддержки в столь решающий момент. Однако раньше, еще в Петербурге, он звал ее просто по имени – Полин, теперь же величает по имени-отчеству, словно они были на приеме во дворце.

– Могу ли я предложить вам небольшую прогулку по променаду? – словно выспрашивая соизволения, задал вопрос Платоша. Полина кивнула головой. Всего лишь сегодня утром она думала о том, что скажет Платону, если увидит его, – и вот свершилось! В мечтах ты всегда смелее, когда же объект твоей любви находится перед тобой, то все слова исчезают, а кураж сменяется страхом.

VIII

Они шли мимо праздной и нарядно одетой публики. Мужчины практически все были в светлых костюмах, только изредка мелькали военные мундиры; дамы, согласно последней моде, носили бланжевые или гри-перлевые легкие манто с шелковыми отворотами, широкополые шляпы с большими тульями, густые вышитые вуали, которые трепетали от легкого ветерка.

Набравшись мужества, Полина нарушила тягостное молчание и спросила:

– Платон Валерианович, вы тоже отдыхаете в Варжовцах? Но вы, кажется, говорили о том, что дела вашего отца призывают вас в Париж…

Платон, словно благодарный Полине за то, что она первой начала разговор, пояснил:

– Вы совершенно правы, Полина Львовна. Мой papa в самом деле только что вернулся из Парижа, я сопровождал его. Представляете, что там творится – все только и говорят об убийстве австрийского наследника! Говорят, что нелепая смерть Франца-Фердинанда может привести к аннексии Сербии войсками Дунайской монархи…

Платоша, как знала Полина, был страстным политоманом, но ей меньше всего хотелось слушать лекцию о международной политике. Платон вдруг добавил, и его тон поразил девушку:

– Да, Полин, я был в Париже… И все это время меня занимала только одна мысль…

– Какая же, Платон? – спросила несколько резко Полина.

Крещинский ответил:

– Мысль о вас! Я знал, что вы находитесь в Варжовцах, поэтому, когда процесс, в котором мой батюшка принимает участие, дал нам передышку, я уговорил его отправиться в Герцословакию. Я надеялся, что увижу вас еще в «L’Express Adriatique», я даже справлялся о вас в курортных отелях. Никто не мог мне ответить, где же остановилось семейство Новицких из Санкт-Петербурга! Сегодня утром… Сегодня утром я словно по наитию отправился на променад, чувствуя, что обязательно столкнусь с вами, Полин…

– И поэтому-то вы и любезничали с этими двумя немками? – спросила Полина, ликуя в душе. Платоша последовал за ней! И он сделал это наверняка потому, что любит ее!

Платоша горько рассмеялся и сказал:

– О, Полин, эти немки – дочери одного из клиентов моего отца, они отвратительно занудные и до ужаса добропорядочные. Их родители – владельцы сталелитейных заводов. Это не более чем светская любезность…

– А вот бросили вы их совершенно не по-светски, – с удовлетворением заметила Полина. – Они наверняка обиделись на то, что вы, Платон, завидев меня, просто забыли об их существовании. Наверняка немецким родителям это не понравится…

Она следовала советам тети Лиззи: Платон приуныл. Полина была готова расплакаться, видя, как страдает ее Платоша. И все почему? Потому что салонный этикет предписывает играть чувствами, жеманно кокетничать и говорить колкости.

Нет, она так не может! Поэтому, схватив Платошу за руку (что девушкам вообще-то делать категорически воспрещалось), она произнесла:

– Пошли на пляж!

Платон воспрял к жизни. Полина с сожалением отдернула руку. Еще заметит тетя Лиззи… По деревянному настилу они прошли на пляж, скоро доски кончились, Полина ступила на желтоватый песок, перемешанный с ракушками и галькой.

– Помогите мне, – попросила она Платошу. Полина с легкостью скинула туфли, ее стоп коснулись волны Адриатики. Полина вскрикнула (все же холодно с непривычки!) и рассмеялась. Вот оно, подлинное счастье!

Она сама не заметила того, как ее ладонь оказалась в ладони Платона. Они отправились на прогулку вдоль моря. Виднелась часть пляжа, предназначенная для купания. Смешно было наблюдать за облаченными в смешные полосатые купальные костюмы дородными дамами и господами, которые, ежась и отдуваясь, заходили в море по щиколотку, а затем шествовали обратно к лонгшезам, так и не решаясь доверить свое тело волнам.

Полина и Платон говорили о каких-то пустяках, смеялись. Фальшь и искусственность первых минут их рандеву бесследно исчезли. Полина вскрикнула, едва не наступив на прозрачную, похожую на колыхающееся желе, медузу.

Они двинулись дальше. Миновали купальщиков (в основном это были краснолицые американцы), попали на безлюдную часть пляжа.

– Полина, – произнес Платон нервно. – Мне надо сказать вам кое-что…

Полина рассеянно посмотрела на молодого Крещинского. Именно так, да, да, именно так она представляла себе признание в любви.

Платоша, собравшись с силами, сказал:

– Еще в Петербурге… Еще там я понял, что люблю вас! Вы – самый дорогой для меня человек! Полин, я прошу вас стать моей супругой!

Полина вздохнула. Небо, светло-голубое, безоблачное, солнце, нестерпимо сияющее, море, такое заманчивое.

– Платон, – со всей серьезностью, на какую она была способна, ответила Полина. – Если вы поклянетесь мне, что не питаете чувств к тем немкам, с которыми я застала вас сегодня…

– О, Полин, конечно же, нет! – буквально простонал Платоша.

– …тогда я скажу вам – да! Я тоже люблю вас, Платон…

Внезапно он склонил голову, и его губы, мягкие и теплые, прикоснулись к ее губам. У Полины едва не закружилась голова. И это на пляже, на глазах десятков свидетелей! Хотя нет, они отошли на порядочное расстояние от людей, но тем не менее…

Большая волна с шелестом накатила на разноцветную гальку, Полина вскрикнула – верхняя кромка задела ее ноги. Она заметила что-то пурпурно-красное в волнах.

– Какое чудо! – произнесла она. Море вынесло на берег морскую звезду, достаточно большую, при ближайшем рассмотрении оказавшуюся живой. Она, похоже, дышала, капельки воды, как бриллианты, сверкали на ребристой поверхности ее остроконечного тела.

Платоша с отвращением заметил:

– Вы находите это прекрасным, Полин?

Накатив, очередная волна подхватила морскую звезду, завертела ее, перевернула, и обитательница морских глубин исчезла из поля зрения.

Полина снова надела туфельки, затем, ступая по песку, молодые люди выбрались на набережную. Настала пора возвращаться обратно.

– Тетя Лиззи наверняка уже ломает голову, куда мы запропастились, – произнесла девушка. Вот и произошло то, о чем она еще вчера мечтала. Платоша сделал ей предложение, и она ответила ему согласием! И что теперь? Как она скажет родителям, что хочет выйти замуж?

Она попыталась представить себе реакцию отца. Вряд ли papa будет иметь что-либо против Платоши. Зато maman обязательно устроит представление, упадет в обморок, потребует нюхательной соли и будет изводить несчастную Глашу немыслимыми требованиями.

– Мы поженимся, когда вернемся в Петербург, – сказал Платоша. – Этот год станет для нас началом счастья, Полин!

Они оказались около продавца пляжных сладостей: такое здесь предлагали в изобилии. Облитые коричневым шоколадом орешки; похожие на елочные игрушки леденцы – золотистые, изумрудные, рубиновые; засахаренные нежные фиалки; шарики мороженого и громадные ломкие вафли.

Далее покупателям предлагались frutta di mare[24]. Старик, похожий на сказочного волшебника, выставлял напоказ аквариум, в котором сновали разноцветные рыбешки, лучились ветви кораллов, на дне застыли большие раковины, быть может, скрывающие жемчужины. И морская звезда!

Морская звезда, точь-в-точь как та, что Полина видела на пляже, распластав лучи-щупальца, лежала на дне грязноватого аквариума. Темно-красная, белая по бокам, она, как вдруг поняла девушка, умирала.

Полина прильнула к стеклу аквариума. Платоша заметил:

– Полин, вы же видите, это обыкновенный крестьянин, который пытается заработать на том, что всучивает публике этих морских гадов. Поверьте, эти создания не стоят того, чтобы их покупать.

Полине до ужаса хотелось заполучить эту морскую звезду. Внезапно девушка ощутила на себе взгляд, точнее, повинуясь непонятному импульсу, она повернулась. Чуть поодаль, в двух или трех шагах от нее, стоял молодой человек. Мимо него фланировали отдыхающие.

Юноша, одетый в темно-синий мундир (скорее всего, или какого-то ведомства наподобие почтового, или студенческий), наблюдал за Полиной. Высокий, с черными, как вороново крыло, волосами, чуть более длинными, чем предписывала мода, и огромными глазами. Глаза-агаты, словно обведенные углем, а на самом деле обрамленные густыми длинными ресницами, излучали энергию и страсть. Лицо незнакомца – слишком бледное – одновременно было красивым и отталкивающим. Красивым – из-за классических черт, отталкивающим – из-за мыслей, которые отражались на нем.

IX

Полина встретилась с молодым человеком взглядом. Ей на мгновение показалось, что он прочитал ее мысли. Тонкие алые губы незнакомца дрогнули в усмешке, обнажая белые зубы. Полине стало внезапно страшно. Она поняла, кого напоминает ей этот человек. В памяти у нее возник образ Родиона Раскольникова. Но почему?

Платоша ничего не заметил, да и обмен взглядами длился не более двух секунд.

– Лучше я куплю вам сладости, – сказал Платоша и через полминуты преподнес Полине коробку драже, облитого крашеным сахаром с толченым миндалем.

Молодой человек, словно на что-то решившись, снова улыбнулся Полине, надел на голову фуражку и зашагал прочь. Девушка проводила его взглядом. Странный, странный субъект. Она надеялась, что более никогда не увидит его!

Все, что случилось, показалось Полине видением. Юноша исчез, как будто растворившись среди прогуливающихся по набережной. Да и был ли он? Он чем-то походил на привидение, призрак, фантом, который сгинул так же мгновенно, как и возник.

Тетя Лиззи, увидев Полину и Платона, приближающихся к скамейке, на которой она расположилась и вела неторопливую беседу с Крещинским-старшим, сказала, качая головой:

– Платон Валерианович, вы похитили мою племянницу!

– Елизавета Фридриховна, папа, – решительным тоном произнес Платоша. – Я… Мы… В вашем присутствии я хочу сделать официальное предложение Полине Львовне. Я только что просил ее стать моей женой, и она приняла мое предложение!

Валериан Крещинский, пожилой господин с седой бородкой, вскочил со скамьи и, поцеловав Полине руку, сказал:

– Полина Львовна, я буду счастлив видеть вас супругой моего единственного сына.

Тетя Лиззи заметила:

– Полин, ты удивляешь даже меня! Современная молодежь живет в век скоростей, так что и браки заключаются теперь в течение получаса! Но я очень за вас рада!

Она поцеловала Полину в лоб, а затем добавила:

– Однако вам, господа, необходимо засвидетельствовать свое почтение родителям моей племянницы, Льву Константиновичу и Ксении Теодоровне. Думаю, сегодня пополудни будет самое для этого подходящее время. А сейчас нам с племянницей пора!

Она взяла Полину под руку. Валериан Крещинский снова прикоснулся губами к руке Полины, за ним последовал Платоша.

– Мы вас ждем! – с грозной шутливостью воскликнула тетя Лиззи. Когда они покинули набережную, она сказала: – Дорогая моя, я действительно за тебя рада! Платон Крещинский – отличный выбор! И он тебя любит, поверь мне, в этом-то я понимаю! Однако на твоем месте я пока что не говорила бы ничего maman, а вот Льва Константиновича поставь в известность!

Вернувшись на виллу, Полина так и поступила. Она постучалась в дверь кабинета отца. Услышав его призывное «Entrez!»[25], с робостью переступила порог. Новицких сидел за массивным столом, перед ним лежала пачка исписанной бумаги. Видимо, отец работал над очередной книгой, догадалась Полина.

Узнав, что дочь собралась замуж, Лев Константинович на мгновение оторопел, а затем, пожевав губами, заявил:

– Полин, ты уже взрослая, поэтому вправе решать сама, как тебе следует поступить. Честно говоря, репутация у Крещинского senior[26] не самая лучшая. Он известный адвокат, знает свой предмет как никто другой, и доведись мне нуждаться в разрешении юридической коллизии, я бы непременно остановил на нем свой выбор. Однако он – шустрый малый, действует на грани закона, да и специализация у него – бракоразводные дела; именно поэтому я молю Господа, чтобы никогда не нуждаться в помощи Валериана Платоновича. Помнишь шумное дело прошлого года? Развод князя и княгини Трубецких? Тебе, конечно же, не пристало знать все детали этого грязного дела, однако итог таков: старый князь, воспламенившись любовью к горничной, затеял развод с княгиней, с которой прожил до этого тридцать с лишком лет. Крещинский, представлявший интересы князя, разрушил семью, сделал так, что сыновья князя отвернулись от отца, дело, как говорят, едва не дошло до дуэли между старым и молодым князем, когда Трубецкой, поддерживаемый своим адвокатом, заявил, что его жена ему изменяет, и представил в качестве доказательств гнусные фотографии, добытые продажными шпиками. Княгиня наложила на себя руки, хотя официальная причина ее скоропостижной смерти – нервное расстройство, князь оттяпал у нее почти все состояние и женился-таки на беспутной горничной, укатил с ней в Америку. По пути на пароходе старого ловеласа разбил паралич. Теперь молодая жена тратит его состояние, совершенно забыв о несчастном, который влачит жалкое существование в доме-крепости под надзором армии сиделок, более похожих на тюремных надзирательниц. Дети князя от первого брака отвергли отца и не желают ничего о нем слышать. И вся эта трагедия срежиссирована и осуществлена одним человеком – старшим Крещинским!

– Но, папа, – возразила Полина, – я же выхожу замуж не за Валериана Платоновича, а за его сына! И что мне за дело до того, каков на самом деле мой будущий свекор!

Лев Константинович вздохнул:

– Ты права, Полин. Валериан Платонович может зарабатывать деньги, разрушая семейное счастье по заказу помутившихся рассудком клиентов, и его не в чем упрекнуть. О его сыне я не могу сказать ничего плохого!

– У Платоши нет ни единого недостатка! – уверила его Полина.

– Кроме отца, – заметил Новицких. – Значит, твой суженый пожалует к нам сегодня пополудни, чтобы просить у Ксении и меня твоей руки? Кстати, мне удалось уговорить доктора Дюбуа осмотреть твою маму. Он уверен, что ничего страшного нет: расшалившиеся нервы и психологические нагрузки, именуемые новомодным словом stress!

X

Ровно в пять Крещинские нанесли визит на виллу «Золотистые тополя». Ксения Теодоровна, узнав о том, что Полина получила предложение руки и сердца, впала в прострацию, затем пожаловалась на загрудинные боли и ужасную слабость и под конец изрекла, что, как обычно, все внимание в семье уделяется не ей, умирающей больной, а замужеству Полины.

Все же смилостивившись, Ксения Теодоровна, которая принимала дочь в темной спальне, прижала ее к себе и прошептала:

– Я благословляю тебя, Полин! Однако обещай, что сделаешь меня бабушкой еще до того, как я покину этот бренный мир!

К визиту Валериана Платоновича и Платона Валериановича мадам Новицких воспряла духом, сказала, что чувствует себя достаточно хорошо для того, чтобы спуститься в гостиную и принять гостей.

Полина же выбирала одно платье за другим. Что же ей надеть? Гардероб казался ей теперь детским и безвкусным: так одеваются девчонки, а не барышни, которые скоро выйдут замуж! Тетя Лиззи успокоила ее, сказав, что в белом платье она выглядит лучше всего.

Заслышав мелодичный звонок, Полина испугалась. Когда тетя Лиззи пришла к ней в спальню и сказала, что пожаловали Крещинские, девушка вдруг захотела запереться и никого не видеть. Тетка взяла ее за руку и проговорила:

– Полин, он тебя ждет! Неужто ты заставишь его ждать напрасно!

Платоша в самом деле ждал ее. Едва Полина показалась в гостиной, Крещинский-старший полностью перенял инициативу, заполняя все пространство своим сладким голосом опытного адвоката. Родители Полины слушали его комплименты, не в состоянии вставить ни единого слова.

– Вот и наша красавица! – провозгласил Валериан Платонович. – Полина Львовна, вы ослепительны!

Платон вскочил, увидев невесту. Полина опустилась в кресло рядом с ним. Она не слушала то, о чем говорил Крещинский-старший, ловя каждый взгляд Платоши. Внезапно в голову ей пришла еретическая мысль: а любит ли она Платона на самом деле?

Она ужаснулась своей подлости, покраснев и боясь, что присутствующие неизъяснимым образом узнают, что пришло ей в голову. Ну конечно же, она любит Платошу! Любит так сильно, что готова стать его женой и прожить с ним всю жизнь, много счастливых десятилетий, пока смерть не разлучит их!

Или все же не любит? Полине стало жарко. Ведь еще сегодня утром она была уверена в том, что питает к Платоше Крещинскому самые нежные чувства. Это, несомненно, так и есть, но можно ли назвать эти чувства любовью? Полина не знала.

Боясь взглянуть Платону в глаза, она отвела взгляд. И как назвать ее после всего этого? Предательницей?

– Значит, решено, – донесся до ее слуха сквозь пелену мучительных раздумий голос Валериана Крещинского. – Вы планируете вернуться в Петербург в середине августа, соответственно, к концу сентября мы можем устроить пышную свадьбу!

– Так скоро? – удивился Лев Константинович. – Поймите меня правильно, однако к чему подобная спешка?

Валериан Платонович мило рассмеялся и заметил:

– О, мой дорогой Лев, к чему откладывать счастье наших голубков? Мне необходимо довести до конца один бракоразводный процесс в Париже: знаете, одного из наших капитанов промышленности, помимо супружеской измены, обвиняют в попытке убийства опостылевшей половины. Я представляю интересы супруги… Так вот, Платон помогает мне в ведении этого дела, набирается опыта, чтобы в самом ближайшем будущем, после окончания университета, самому начать карьеру законника. Скажу вам по секрету, бракоразводные процессы – самые дорогостоящие, самые выгодные и самые шумные. Нам с сыном предстоит отправиться в скором будущем в Париж, а потом… Потом, по возвращении в столицу, мы позволим двум любящим сердцам соединиться!

– Vous avez dressé déja le plan de vous affaires![27] – выпалила присутствовавшая при разговоре мадмуазель Шнайдер. Однако на ее реплику никто не обратил внимания. На том и порешили: свадьбе быть в конце сентября. Крещинский уверил, что приготовления к венчанию много времени не отнимут, и изъявил желание тотчас по телеграфу связаться со столицей, дабы запустить в ход механизм приготовления к торжеству.

– Поверьте, мы сделаем все самым достойным образом! Вы же сможете предоставить свой особняк на Английской набережной для приема гостей?

Не дожидаясь ответа, Крещинский уже начал обсуждать детали предстоящего торжества. Платон шепнул Полине:

– Давайте выйдем в сад!

Они так и поступили. Полина все еще мучилась вопросом, а любит ли она Платошу Крещинского. Он ей, безусловно, нравится, он привлекателен, галантен и умен, но достаточно ли этого, чтобы выйти за него замуж?

Когда он снова поцеловал ее, Полина не стала сопротивляться. Они оказались в глубине сада. Лучи вечернего солнца проникали сквозь кроны тополей и окрашивались в цвет благородной патины. Платоша увлеченно что-то говорил, рассуждая о том, куда они отправятся в свадебное путешествие, а Полина вдруг почему-то вспомнила незнакомца-студента, с которым столкнулась подле продавца морских обитателей. И отчего это, когда она находится наедине со своим будущим мужем, на ум ей приходит этот странный молодчик?

Полина подняла голову – и онемела. Галлюцинация или правда? Тот самый, который терзал ее думы, был в саду! Так и есть, лицо молодого человека на секунду мелькнуло вдали – с легкостью перемахнув через высокую изгородь, увитую диким виноградом, субъект этот оказался за пределами сада.

Все это время, пока они с Платошей миловались друг с другом, он наблюдал за ними!

Платон, стоявший к забору спиной, в недоумении посмотрел на Полину: лицо девушки выражало крайнюю степень изумления.

– Полина, в чем дело? – спросил он. – Что-то случилось?

Не говорить же Платоше, что нахал, который глазел на нее на набережной, заявился к ним в сад! Поэтому Полина, сладко улыбнувшись, сказала:

– Ах, я увидела… Увидела рыжую белочку! Она сидела на дереве, а затем перепрыгнула через изгородь!

Крещинский, взяв Полину за руку, с умилением произнес:

– Полина, с каждой секундой вы восхищаете меня все больше и больше!

– Но давайте лучше уйдем отсюда, – предложила девушка. Ей было чрезвычайно интересно – что же этот безымянный студент делал в их саду? И отчего он преследует ее? Платоше знать о том, что у нее появился странный поклонник, вовсе не обязательно.

XI

Вернувшись к себе в комнату, Полина в изумлении обнаружила на туалетном столике жестянку из-под английских печений, наполненную прозрачной водой. На дне, шевеля лучами-щупальцами, находилась пурпурно-красная морская звезда. Полина как завороженная уставилась на этот дар.

Она знала, кто принес к ней в комнату морскую звезду. Тот самый студент! Значит, он не только проник к ним в сад, где наблюдал за ней и Платошей и подслушивал их разговор, но и дерзнул забраться к ней в комнату. И как он это сделал?

Полина увидела, что окно приоткрыто. И несмотря на то, что ее апартаменты располагались на втором этаже, если постараться, то можно по зеленым ветвям плюща, который оплетал почти все стены особняка, вскарабкаться и на крышу! Вот, значит, каким образом морская звезда оказалась у нее в комнате!

Девушка, ощущая любопытство, страх и гордость, приподняла жестянку. Записка! Белый лист, явно вырванный из блокнота. И всего несколько слов: «Je t’aime!»[28]

Что за наглец! Полина залилась румянцем смущения и негодования! Он не только проник в комнату, где, кто его знает, рылся в ее интимных вещах, но и оставил записку с дерзким текстом! Он ее любит!

Полина в сердцах разорвала записку, но через секунду, соединив две части, снова прочла краткую фразу: «Je t’aime!»

Что он себе позволяет! Это неслыханно! Если об этом происшествии узнают родители или Платоша, то грянет ужасный скандал! И она, без вины виноватая, будет нести ответственность! Как будто этот темноволосый юноша с узким бледным лицом что-то для нее значит! У нее есть только один возлюбленный, ее муж in spe[29], – Платоша Крещинский!

Полина представила себе, как Платон, входя в спальню их общего дома в Петербурге, обнаруживает на столике записку со словами «Je t’aime!». Он гневается (Полина была уверена, что гнев идет Платоше чрезвычайно), обнаруживает наглеца-студента, который преследовал их отсюда до России, забившись где-то в поезде, меж бочек с огурцами и мешков с брюквой. Дает ему пощечину…

Затем дуэль! Красивый и гордый Платоша нацеливает пистолет на трясущегося от страха студентика. Тот, покрытый потом, падает на колени и начинает умолять о пощаде. Великодушный Платон стреляет в воздух, нахал, уверенный, что пуля предназначалась ему, падает в обморок, и его тело уносят полицейские, которые запихивают бледного студиозуса в тюремную карету с решетками на окнах.

Пафосная картинка вдруг сменилась совершенно иным видением: этот нахал целует ее! Полина сразу же отогнала страшную мысль. Нет, такому никогда не бывать!

Она выискала тяжеленные каминные щипцы, положила их на туалетный столик. Если незнакомец появится в ее комнате снова, она опустит щипцы ему на череп. Она не потерпит вторжения в свою размеренную и счастливую жизнь!

И все же она раз за разом перечитывала фразу «Я тебя люблю!». Всего три слова, но какая энергетика, как будто… Как будто это не гнусная шутка, а правда! Но они виделись всего несколько секунд – сначала на променаде, затем в саду. За это время нельзя полюбить!

Полина спрятала записку в шкатулку, которую поставила под кровать. Никто не должен обнаружить это признание в любви. А морская звезда…

Значит, он слышал, о чем она говорила с Платошей. Слышал, что морская звезда поразила ее, – и решил подарить ей несчастное животное!

На следующее утро, когда Варжовцы безмятежно спали, а городок был в легком тумане, Полина пробежалась к пляжу, где выпустила морскую звезду в тихие волны. Попав в воду, звезда ожила и, подгоняемая бризом, навсегда исчезла из жизни Полины. Может быть, и этот сумасброд так же бесследно исчезнет из ее жизни?

XII

– Faites le jeu, messieurs! Faites le jeu, messieurs! Rien ne va plus?[30]

Тетя Лиззи увидела его издали. Так и есть, почтенный петербургский адвокат, Валериан Платонович Крещинский, предается своему пороку – рулетке. Впрочем, как знала Елизавета Фридриховна, Крещинский-старший имел пристрастие ко всем азартным играм, обожал ипподром и частенько покупал лотерейные билеты.

Она прошествовала по роскошному залу, обставленному в стиле ампир (красная бархатная драпировка, мраморные бюсты, позолота и тяжеленные хрустальные кронлюстры, свешивающиеся с лепного потолка). Помещение одного из самых известных казино Варжовцов было освещено мириадами свечей: электричество здесь не признавали, оно лишало чувства элитарности и сопричастности к тайне.

Елизавета Фридриховна, облаченная в темно-зеленое платье с большим декольте, с изумрудами на тонкой белой шейке и вокруг нежных запястий, шаловливо постучала веером по спине Крещинского и произнесла шаловливо:

– Vous perdrez absolument![31]

Адвокат резко обернулся. Его лицо было налито кровью. Завидев же тетю Лиззи, он смягчился и даже пробормотал несколько светских фраз.

– Le jeu est fait![32] – провозгласил крупье, и шарик из слоновой кости в бешеном ритме побежал по кругу рулетки.

Крещинский напряженно следил за рулеткой.

– Zéro![33] – раздался голос крупье.

Адвокат пробормотал несколько бранных слов по-русски: он проигрался в пух и прах! Он отошел от обтянутого зеленым сукном стола, тетя Лиззи последовала за ним.

– Валериан Платонович, – сказала кокетливо Елизавета Фридриховна. – Вы наверняка сегодня опять в проигрыше! Я угадала?

Крещинский брезгливо ответил:

– Вы правы! Я проигрался семнадцать раз подряд и уверен, что именно теперь мне должно повезти!

Елизавета Фридриховна, расправив веер, томно произнесла:

– Здесь душно! Давайте выйдем на свежий воздух! В казино витает аромат отчаяния и жадности, мне не по себе!

Через десять минут они оказались на вечернем променаде. Крещинский все еще никак не мог смириться с проигрышем.

– Вы только подумайте, семь тысяч рублей золотом! И они все оказались в лапах этих негодяев! Они обобрали меня, эти ироды!

Тетя Лиззи ответила:

– Но, милейший Валериан Платонович, никто не неволит вас и не тянет на аркане в игорный дом или на скачки. Подскажите мне: каков ваш финансовый дефицит на этот момент?

Крещинский обернулся, затем произнес шепотом:

– Мадам, не нужно кричать о моих затруднениях на всю набережную! Для всех я – богатый, преуспевающий и чрезвычайно ловкий адвокат по бракоразводным делам!

– Последние два эпитета верны, – заявила тетя Лиззи. – Если бы не вы, Валериан Платонович, то мне бы никогда не достались капиталы моего первого супруга, которые, увы, давно закончились. А вот что касается богатства… В этом вы перещеголяли меня.

Она усмехнулась, и в ее красивых глазах мелькнуло презрение.

– Вы бедны, более того, у вас долгов как минимум тысяч на триста. Триста тысяч рублей – откуда вы их возьмете? Даже такой проныра, как вы, не заработает подобную сумму, если будет трудиться день и ночь над всеми мыслимыми процессами современности!

Крещинский достал золотой портсигар, вынул короткую папиросу и закурил:

– Елизавета Фридриховна, я вижу, что вам доставляет особое наслаждение издеваться надо мной! Вам известно, каким образом я намерен заплатить кредиторам в срок!

– Еще бы, – вздохнула тетя Лиззи. – Для этого ваш прелестный сын и женится на моей глупенькой племяннице. Она ведь без ума от вашего Платоши! Так что не печальтесь, Лев согласен отдать Платону Полину в жены. Я разузнала и размер предполагаемого приданого…

Крещинский нервно воскликнул:

– Я вас прошу, сударыня! Не томите меня!

– Ровно полмиллиона рубликов! Этого с лихвой хватит, чтобы оплатить все долги азартного папаши и устроить счастье наших молодых. Конечно, существует опасность, что через некоторое время вам снова понадобятся деньги…

– Нет, я прекращаю играть, – заявил Крещинский. – Сегодня был последний раз! Я дал себе зарок – никогда более не прикасаться к картам и фишкам!

– И надолго ли вас хватит? – проговорила игриво тетя Лиззи. – Кстати, не забывайте, что одну пятую от суммы, которую Лев дает в качестве приданого за Полиной, получаю я. Если бы не моя крайняя нужда, я бы ни за что не помогала вам в обустройстве брака вашего Платоши с Полин. Поверьте, она могла бы найти себе и другого супруга – богатого и знатного. Я бы ни за что не стала принуждать ее к браку с тем, кого девочка не любит, но все дело в том, что она обожает вашего сына!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Великолепно! Прекрасно! Восхитительно! Однако это не Биарриц и не Ривьера. Я вижу море! И горы… (ит., фр., нем.)

Вернуться

2

Полин, о чем вы думаете? (англ.)

Вернуться

3

«Адриатический экспресс» (фр.).

Вернуться

4

Cладкое ничегонеделанье (ит.).

Вернуться

5

Новой женщины (англ.).

Вернуться

6

Кузина (фр.).

Вернуться

7

Дословно: блестящий ум; человек с тонким вкусом (фр.).

Вернуться

8

Международное общество спальных вагонов и европейских экспрессов дальнего следования (фр.).

Вернуться

9

Кофе с молоком (фр.).

Вернуться

10

Экспресс (фр.).

Вернуться

11

Моя дорогая Ксения (фр.).

Вернуться

12

Мадмуазель (фр.).

Вернуться

13

Двенадцать, тринадцать, четырнадцать… Дражайший, где еще один кофр нашей фамилии? Куда вы понесли этот чемодан?! Это же наш!!! (фр., нем., англ.)

Вернуться

14

Вроде бы здесь мило (англ.).

Вернуться

15

Полин! Вы готовы к ужину? Его подадут ровно через четверть часа. Приведите себя в порядок, моя дорогая, и спускайтесь вниз. Мы ждем вас! (фр., нем., англ.)

Вернуться

16

В чем дело, милочка, вы бесились? (нем., фр.)

Вернуться

17

Ах, моя милая деточка. Переодевайтесь и ступайте к родителям! (англ., фр.)

Вернуться

18

Будто весь мир сошел с ума! В старом добром XIX веке мне было намного уютнее! (нем., фр.)

Вернуться

19

Участки для продажи (фр.).

Вернуться

20

Комильфо, подобающим (фр.).

Вернуться

21

Здесь: итак, ну что же (англ.).

Вернуться

22

Конечно (англ.).

Вернуться

23

Красивый и милый (фр.).

Вернуться

24

Дары моря (ит.).

Вернуться

25

Войдите! (фр.)

Вернуться

26

Старшего (англ.).

Вернуться

27

Вы все уже распланировали! (фр.)

Вернуться

28

Я тебя люблю! (фр.)

Вернуться

29

В будущем (лат.).

Вернуться

30

Ваши ставки, господа! Господа, ваши ставки! Ставок больше нет? (фр.)

Вернуться

31

Вы непременно проиграете! (фр.)

Вернуться

32

Игра началась! (фр.).

Вернуться

33

Зеро! (фр.)

Вернуться