Contents

Chapter 1

Chapter 2

Chapter 3

Chapter 4

Chapter 5

Chapter 6

Chapter 7

Chapter 8

Chapter 9

Фрэнсис Скотт Фицджеральд

Великий Гэтсби. The Great Gatsby

Chapter 1

Глава 1

In my younger and more vulnerable years my father gave me some advice that I’ve been turning over in my mind ever since.

Впору моей впечатлительной юности отец дал мне совет, который с того времени нейдет у меня из головы.

“Whenever you feel like criticizing any one,” he told me, “just remember that all the people in this world haven’t had the advantages that you’ve had.”

«Всякий раз, как у тебя возникнет желание осудить кого-то, — сказал он, — вспоминай, что не все люди получили на этом свете блага, которые выпали на твою долю».

He didn’t say any more, but we’ve always been unusually communicative in a reserved way, and I understood that he meant a great deal more than that. In consequence, I’m inclined to reserve all judgments, a habit that has opened up many curious natures to me and also made me the victim of not a few veteran bores. The abnormal mind is quick to detect and attach itself to this quality when it appears in a normal person, and so it came about that in college I was unjustly accused of being a politician, because I was privy to the secret grief’s of wild, unknown men. Most of the confidences were unsought — frequently I have feigned sleep, preoccupation, or a hostile levity when I realized by some unmistakable sign that an intimate revelation was quivering on the horizon; for the intimate revelations of young men, or at least the terms in which they express them, are usually plagiaristic and marred by obvious suppressions. Reserving judgments is a matter of infinite hope. I am still a little afraid of missing something if I forget that, as my father snobbishly suggested, and I snobbishly repeat, a sense of the fundamental decencies is parceled out unequally at birth.

Вот и все, что он мне сказал, впрочем, разговоры наши всегда отличались редкостным не-многословьем, и потому я понял: отец подразумевал нечто большее. В результате я приобрел склонность воздерживаться от любых суждений — привычка, благодаря которой мне раскрывало души немалое число интересных людей, хоть она же и обращала меня в жертву закоренелым занудам. Обладатель не вполне нормального разума умеет быстро обнаруживать такую склонность в человеке нормальном и вцепляться в него мертвой хваткой, отчего и получилось, что в колледже меня несправедливо считали тонким интриганом, поскольку люди никому не любопытные, дичившиеся всех прочих, посвящали меня в свои горестные тайны. По большей части я их откровений отнюдь не искал и нередко, едва поняв по некоторым безошибочно узнаваемым признакам, что на горизонте замаячила интимная исповедь, изображал сонливость, великую занятость или неприязненную легковесность; ведь интимные исповеди молодых мужчин или, по крайней мере, выражения, в которые они облекаются, как правило, отдают плагиатом либо основательно замутняются очевидными недомолвками. Воздерживаться от суждений — значит питать неутолимую надежду. Я и поныне боюсь упустить что-нибудь важное, если вдруг забуду то, что не без тщеславия утверждал мой отец и не без тщеславия повторяю я: что краеугольное качество добропорядочности распределяется между нами, рождающимися на свет, не поровну.

And, after boasting this way of my tolerance, I come to the admission that it has a limit. Conduct may be founded on the hard rock or the wet marshes, but after a certain point I don’t care what it’s founded on. When I came back from the East last autumn I felt that I wanted the world to be in uniform and at a sort of moral attention forever; I wanted no more riotous excursions with privileged glimpses into the human heart. Only Gatsby, the man who gives his name to this book, was exempt from my reaction — Gatsby, who represented everything for which I have an unaffected scorn. If personality is an unbroken series of successful gestures, then there was something gorgeous about him; some heightened sensitivity to the promises of life, as if he were related to one of those intricate machines that register earthquakes ten thousand miles away. This responsiveness had nothing to do with that flabby impressionability which is dignified under the name of the “creative temperament”—it was an extraordinary gift for hope, a romantic readiness such as I have never found in any other person and which it is not likely I shall ever find again. No — Gatsby turned out all right at the end; it is what preyed on Gatsby, what foul dust floated in the wake of his dreams that temporarily closed out my interest in the abortive sorrows and short-winded elations of men.

Ну вот, побахвалившись подобным образом присущей мне терпимостью, я готов признать, что и ей положены определенные пределы. Поведение человека может иметь фундаментом крепкую скальную породу, а может и болотную топь, однако по пересечении определенной черты я перестаю интересоваться тем, что лежит в его основе. Вернувшись прошлой осенью с востока страны, я томился жаждой единообразия мира: желал, чтобы он, когда дело идет о нравственности, застывал по стойке «смирно», а сумбурные экскурсии с правом осмотра тайников человеческих душ более не привлекали меня. Исключением стал лишь Гэтсби, тот, именем коего названа эта книга, — Гэтсби, олицетворявший все, к чему я питал безучастное презрение. Если личность можно оценивать по непрерывной череде удачных жестов, то в нем действительно присутствовало нечто блестящее, обостренная восприимчивость к посулам жизни; он был подобен сложному прибору, который слышит землетрясения, происходящие в десяти тысячах миль от него. Эта отзывчивость не имела ничего общего с вялой впечатлительностью, которая носит благородное прозвание «творческая натура», — она была поразительным даром надежды, романтической готовности ко всему на свете, даром, какого я не встречал больше ни в ком и какой навряд ли увижу снова. Нет, в конечном счете, Гэтсби оказался человеком замечательным — это те, кто жил за его счет, та грязная пыль, что вилась по пятам за его мечтаниями, — она заставила меня на время утратить интерес к бесплодным печалям и взлетам наделенных куцыми крыльями людей.

My family has been prominent, well-to-do people in this Middle Western city for three generations. The Carraways are something of a clan, and we have a tradition that we’re descended from the Dukes of Buccleuch, but the actual founder of my line was my grandfather’s brother, who came here in fifty-one, sent a substitute to the Civil War, and started the wholesale hardware business that my father carries on today.

Происхожу я из видной, состоятельной семьи, три поколения которой жили в родном моем городе на Среднем Западе. Каррауэи — это подобие клана; согласно преданию, мы ведем свой род от герцогов Баклю, хотя непосредственным основателем нашей линии был брат моего деда, перебравшийся сюда в пятьдесят первом, отправивший кого-то взамен себя на Гражданскую войну и основавший оптовую торговлю скобяным товаром, возглавляемую ныне моим отцом.

I never saw this great-uncle, but I’m supposed to look like him — with special reference to the rather hardboiled painting that hangs in father’s office. I graduated from New Haven in 1915, just a quarter of a century after my father, and a little later I participated in that delayed Teutonic migration known as the Great War. I enjoyed the counter-raid so thoroughly that I came back restless. Instead of being the warm center of the world, the Middle West now seemed like the ragged edge of the universe — so I decided to go East and learn the bond business. Everybody I knew was in the bond business, so I supposed it could support one more single man. All my aunts and uncles talked it over as if they were choosing a prep school for me, and finally said, “Why — ye-es,” with very grave, hesitant faces. Father agreed to finance me for a year, and after various delays I came East, permanently, I thought, in the spring of twenty-two.

Двоюродного дедушку мне видеть не довелось; предполагается, однако ж, что я похож на него, — доказательством служит довольно топорной работы портрет его, висящий в кабинете отца. Учебу в Нью-Хейвене я закончил в 1915 году, ровно через четверть века после отца, и несколько позже принял участие в той запоздалой миграции тевтонского племени, что получила название Мировой войны. Наш контрудар доставил мне удовольствие столь большое, что, и вернувшись домой, я все никак не мог успокоиться. Средний Запад представлялся мне теперь не уютным центром вселенной, но ее неказистой окраиной — и потому я надумал поехать на Восток, дабы изучить тонкости обращения с долговыми обязательствами. Каждый, кого я знал, занимался долговыми обязательствами, вот я и решил, что этот бизнес в состоянии прокормить еще одного холостяка. Тетушки мои и дядюшки обсуждали сей замысел с таким усердием, точно дело шло о выборе для меня частной школы, и наконец постановили: «Ну, что же, д-да», сохраняя, впрочем, на лицах мрачное, неуверенное выражение. Отец согласился в течение года выплачивать мне содержание, и весной двадцать второго я отправился на Восток — навсегда, как я полагал.

The practical thing was to find rooms in the city, but it was a warm season, and I had just left a country of wide lawns and friendly trees, so when a young man at the office suggested that we take a house together in a commuting town, it sounded like a great idea. He found the house, a weather-beaten cardboard bungalow at eighty a month, but at the last minute the firm ordered him to Washington, and I went out to the country alone. I had a dog — at least I had him for a few days until he ran away — and an old Dodge and a Finnish woman, who made my bed and cooked breakfast and muttered Finnish wisdom to herself over the electric stove.

Разумнее всего было подыскать жилище в городе, однако время стояло теплое, а я только что покинул край просторных лужаек и приветливых деревьев, поэтому, когда работавший в одном со мной офисе молодой человек предложил снять с ним на пару дом в пригороде, я счел эту мысль превосходной. Он подыскал видавшее виды шаткое бунгало, сдававшееся за восемьдесят долларов в месяц, но в последнюю минуту фирма отослала его в Вашингтон, и пришлось мне отправиться за город одному. У меня была собака — во всяком случае, пробыла несколько дней, пока не сбежала, — старенький «Додж» и финских кровей служанка, которая стелила мою постель, готовила завтрак и вполголоса делилась сама с собой, стоя у электрической плитки, перлами финской мудрости.

It was lonely for a day or so until one morning some man, more recently arrived than I, stopped me on the road.

День-другой мне было одиноко, но затем поутру меня остановил на дороге человек, приехавший туда позже меня.

“How do you get to West Egg village?” he asked helplessly.

— Не скажете, как попасть на Западное Яйцо? — сокрушенно осведомился он.

I told him. And as I walked on I was lonely no longer. I was a guide, a pathfinder, an original settler. He had casually conferred on me the freedom of the neighborhood.

Я объяснил. И продолжил свой путь, уже не терзаясь одиночеством: я обратился в проводника, следопыта, первого поселенца. Сам того не заметив, человек этот даровал всему, что меня здесь окружало, свободу.

And so with the sunshine and the great bursts of leaves growing on the trees, just as things grow in fast movies, I had that familiar conviction that life was beginning over again with the summer.

В то утро, под солнцем и трепетом листвы, которая словно рвалась из древесных ветвей, как при замедленной киносъемке, ко мне вернулась привычная уверенность: с летом жизнь начинается заново.

There was so much to read, for one thing, and so much fine health to be pulled down out of the young breath-giving air. I bought a dozen volumes on banking and credit and investment securities, and they stood on my shelf in red and gold like new money from the mint, promising to unfold the shining secrets that only Midas and Morgan and Maecenas knew. And I had the high intention of reading many other books besides. I was rather literary in college — one year I wrote a series of very solemn and obvious editorials for the Yale News — and now I was going to bring back all such things into my life and become again that most limited of all specialists, the “well-rounded man.” This isn’t just an epigram — life is much more successfully looked at from a single window, after all.

Мне предстояло, прежде всего, столь многое прочитать, впитать столько здоровья из молодого воздуха, которым так привольно дышалось. Я купил десяток томов по банковскому и кредитному делу, по ценным бумагам, и они выстроились на полке, красные с золотом, похожие на только что отчеканенные монеты, обещая открыть ослепительные тайны, ведомые лишь Мидасу, Моргану и Меценату. Впрочем, я имел возвышенное намерение прочесть и множество иных книг. В колледже я питал склонность к литературе — в один год написал даже для «Йель-Ньюс» несколько весьма напыщенных и тривиальных передовых статей, — и теперь собирался обновить эту сторону моей жизни, снова стать самым узким из всех специалистов — «широко образованным человеком». И это не праздная ирония — в конце концов, жизнь удобнее всего созерцать, имея в своем распоряжении только одно оконце.

It was a matter of chance that I should have rented a house in one of the strangest communities in North America. It was on that slender riotous island which extends itself due east of New York — and where there are, among other natural curiosities, two unusual formations of land. Twenty miles from the city a pair of enormous eggs, identical in contour and separated only by a courtesy bay, jut out into the most domesticated body of salt water in the Western hemisphere, the great wet barnyard of Long Island Sound. They are not perfect ovals — like the egg in the Columbus story, they are both crushed flat at the contact end — but their physical resemblance must be a source of perpetual confusion to the gulls that fly overhead. To the wingless a more arresting phenomenon is their dissimilarity in every particular except shape and size.

Случай распорядился так, что дом я снял в одном из самых удивительных поселений Северной Америки. Оно находится на длинном, бестолковом острове, что тянется от Нью-Йорка прямо на восток, — здесь среди прочих причуд природы имеется два необычных геологических курьеза. В двадцати милях от города во влажное задворье Нью-Йорка, именуемое проливом Лонг-Айленд — а это самое обжитое в Западном полушарии морское пространство, — вдается пара огромных, одинаковых по очертаниям «яиц», разделенных бухтой, каковую местные жители с учтивой снисходительностью именуют «заливом». Подобно колумбовым, совершенной овальностью эти «яйца» не отличаются, оба слегка приплюснуты со стороны «залива», однако физическое подобие их наверняка сбивает с толку парящих над ними чаек. Бескрылых же существ куда сильнее завораживает их несходство во всем, кроме формы и размера.

I lived at West Egg, the — well, the less fashionable of the two, though this is a most superficial tag to express the bizarre and not a little sinister contrast between them. My house was at the very tip of the egg, only fifty yards from the Sound, and squeezed between two huge places that rented for twelve or fifteen thousand a season. The one on my right was a colossal affair by any standard — it was a factual imitation of some Hotel de Ville in Normandy, with a tower on one side, spanking new under a thin beard of raw ivy, and a marble swimming pool, and more than forty acres of lawn and garden. It was Gatsby’s mansion. Or, rather, as I didn’t know Mr. Gatsby, it was a mansion, inhabited by a gentleman of that name. My own house was an eyesore, but it was a small eyesore, and it had been overlooked, so I had a view of the water, a partial view of my neighbor’s lawn, and the consoling proximity of millionaires — all for eighty dollars a month.

Я жил на Западном Яйце, бывшем, как бы это сказать… менее фешенебельным, чем Восточное, хотя это поверхностное слово едва ли передает странный и не в малой мере зловещий контраст двух островов. Дом мой стоял на самой оконечности «яйца», не более чем в пятидесяти ярдах от Пролива, и был затиснут между двумя огромными дворцами, которые сдавались за двенадцать, а то и пятнадцать тысяч в сезон. Возвышавшийся справа, колоссальный по каким угодно меркам, был, на деле, имитацией нормандского Hôtel de Ville — с фланговой башней, новизна которой просвечивала сквозь реденькую бородку юного плюща, мраморным бассейном и сорока с лишком акрами лужаек и парков. То была обитель Гэтсби. Правильнее сказать, поскольку знакомство с мистером Гэтсби я свел не сразу, то была обитель джентльмена, носившего эту фамилию. Мой же дом представлялся бельмом на глазу, однако бельмом маленьким и потому его проглядели, а я получил возможность наслаждаться видом на Пролив и на кусочек одной из лужаек моего соседа. Утешительная близость к миллионерам — и всего за восемьдесят долларов в месяц.

Across the courtesy bay the white palaces of fashionable East Egg glittered along the water, and the history of the summer really begins on the evening I drove over there to have dinner with the Tom Buchanans. Daisy was my second cousin once removed, and I’d known Tom in college. And just after the war I spent two days with them in Chicago.

На другом берегу «залива» посверкивали выстроившиеся вдоль воды белоснежные дворцы фешенебельного Восточного Яйца, и начало истории того лета пришлось, по сути, на вечер, когда я отправился туда, чтобы пообедать с мистером и миссис Том Бьюкенен. Дэйзи приходилась мне троюродной племянницей, а Тома я знал по университету. Кроме того, сразу после войны я провел с ними два дня в Чикаго.

Her husband, among various physical accomplishments, had been one of the most powerful ends that ever played football at New Haven — a national figure in a way, one of those men who reach such an acute limited excellence at twenty-one that everything afterward savors of anticlimax. His family were enormously wealthy — even in college his freedom with money was a matter for reproach — but now he’d left Chicago and come East in a fashion that rather took your breath away; for instance, he’d brought down a string of polo ponies from Lake Forest. It was hard to realize that a man in my own generation was wealthy enough to do that.

Муж Дэйзи, обладатель множества физических достоинств, был одним из самых мощных тайтэндов, какие когда-либо играли в футбольной команде Нью-Хейвена — фигурой масштаба, в некотором роде, национального, одним из тех, кто в двадцать один год достигает таких, пусть и до крайности узких, но высот, что дальнейшая их жизнь приобретает привкус поражения. Семья Тома была несосветимо богата — даже в колледже его безудержное мотовство порождало множество нареканий, — ныне же он покинул Чикаго ради Востока с размахом попросту ошеломительным: перевезя, к примеру, из Лейк-Фореста целый табун пони для игры в поло. Трудно представить, что человек моего поколения может быть богат настолько, чтобы позволить себе подобную роскошь.

Why they came East I don’t know. They had spent a year in France for no particular reason, and then drifted here and there unrestfully wherever people played polo and were rich together. This was a permanent move, said Daisy over the telephone, but I didn’t believe it — I had no sight into Daisy’s heart, but I felt that Tom would drift on forever seeking, a little wistfully, for the dramatic turbulence of some irrecoverable football game.

Что привело их на Восток, я не знаю. Они прожили, без какой-либо на то причины, год во Франции, а после их словно вихрь какой-то носил по местам, где богатые люди играют в поло и упиваются обществом друг друга. Это — последний переезд, сказала мне по телефону Дэйзи, однако я ей не поверил — читать в ее сердце я не умел, но чувствовал, что Том так и будет носиться по свету, выискивая без особой веры в успех драматическую взвинченность какого-то невозвратимого футбольного матча.

And so it happened that on a warm windy evening I drove over to East Egg to see two old friends whom I scarcely knew at all. Their house was even more elaborate than I expected, a cheerful red-and-white Georgian Colonial mansion, overlooking the bay. The lawn started at the beach and ran toward the front door for a quarter of a mile, jumping over sundials and brick walks and burning gardens — finally when it reached the house drifting up the side in bright vines as though from the momentum of its run. The front was broken by a line of French windows, glowing now with reflected gold and wide open to the warm windy afternoon, and Tom Buchanan in riding clothes was standing with his legs apart on the front porch.

Оттого и случилось, что теплым ветреным вечером я отправился на Восточное Яйцо повидать двух давних знакомых, которых почти не знал. Дом их оказался изукрашенным даже пуще, чем я полагал, — то был глядевший на «залив» праздничный, красный с белым особняк георгианской колониальной поры. Лужайка начиналась от пляжа и на протяжении четверти мили взбегала к парадной двери, перепрыгивая через посыпанные толченым кирпичом дорожки, огибая солнечные часы и горевшие множеством красок сады, — и наконец, когда я достиг особняка, вспорхнула яркими виноградными лозами по его боковой стене, словно не сумев приостановить свой бег. Фасад прорезала череда французских окон, распахнутых в теплый ветреный послеполудень и сиявших отражениями золота, а на парадной веранде стоял, широко расставив ноги, одетый для верховой езды Том Бьюкенен.

He had changed since his New Haven years. Now he was a sturdy straw-haired man of thirty with a rather hard mouth and a supercilious manner. Two shining arrogant eyes had established dominance over his face and gave him the appearance of always leaning aggressively forward. Not even the effeminate swank of his riding clothes could hide the enormous power of that body — he seemed to fill those glistening boots until he strained the top lacing, and you could see a great pack of muscle shifting when his shoulder moved under his thin coat. It was a body capable of enormous leverage — a cruel body.

Он изменился со времен Нью-Хейвена. Ныне это был крепкий тридцатилетний мужчина с соломенными волосами, довольно жестким ртом и высокомерной повадкой. На лице его главенствовали светившиеся надменностью глаза, которые сообщали Тому вид угрожающе подавшегося корпусом вперед человека. И даже дамская щеголеватость наездницкого наряда не способна была скрыть огромную мощь его тела — казалось, что икры Тома, неимоверно напрягая шнуровку, до отказа наполняют поблескивающие высокие ботинки, а когда он поводил плечами, видно было, как под тонкой тканью сюртука ходят колоссальные бугры мышц. То было тело, способное на огромные усилия, — жестокое тело.

His speaking voice, a gruff husky tenor, added to the impression of fractiousness he conveyed. There was a touch of paternal contempt in it, even toward people he liked — and there were men at New Haven who had hated his guts.

Голос Тома, резкий хрипловатый тенор, лишь усиливал создаваемое им впечатление вздорной капризности. В голосе Тома Бьюкенена звучала — даже когда он обращался к тем, кто ему нравился, — нотка покровительственной презрительности, и я знал в Нью-Хейвене немало людей, которые его на дух не переносили.

“Now, don’t think my opinion on these matters is final,” he seemed to say, “just because I’m stronger and more of a man than you are.” We were in the same senior society, and while we were never intimate I always had the impression that he approved of me and wanted me to like him with some harsh, defiant wistfulness of his own.

«Я, в отличие от вас, настоящий мужчина, да и посильнее вашего буду, — казалось, желал сказать он, — однако из этого не следует, что я всегда прав». Мы состояли в одном тайном студенческом обществе, и, хотя близкими друзьями не стали, мне всегда казалось, что Том неплохо ко мне относится и испытывает смутное желание произвести на меня приятное впечатление, не поступившись, однако ж, своей вызывающей и какой-то тоскливой резкостью.

We talked for a few minutes on the sunny porch.

Несколько минут мы беседовали, стоя на залитой солнцем веранде.

“I’ve got a nice place here,” he said, his eyes flashing about restlessly.

— Недурственным я здесь обзавелся жилищем, — сказал он, окидывая неспокойным взглядом свои владения.

Turning me around by one arm, he moved a broad flat hand along the front vista, including in its sweep a sunken Italian garden, a half acre of deep, pungent roses, and a snub-nosed motorboat that bumped the tide offshore.

Он развернул меня кругом и обвел широкой плоской ладонью открывавшийся с веранды вид, охватив этим жестом притопленный в землю итальянский парк, полакра темных роз, которые наполняли воздух язвящим ароматом, и покачивавшуюся у берега тупоносую моторную яхту.

“It belonged to Demaine, the oil man.” He turned me around again, politely and abruptly. “We’ll go inside.”

— Все это принадлежало Демэйну, нефтедобытчику. — Он снова развернул меня, учтиво, но резко. — Пошли в дом.

We walked through a high hallway into a bright rosy-colored space, fragilely bound into the house by French windows at either end. The windows were ajar and gleaming white against the fresh grass outside that seemed to grow a little way into the house. A breeze blew through the room, blew curtains in at one end and out the other like pale flags, twisting them up toward the frosted wedding-cake of the ceiling, and then rippled over the wine-colored rug, making a shadow on it as wind does on the sea.

Пройдясь под высокими потолками вестибюля, мы вступили в яркое, розовых тонов пространство, которое неуверенно удерживали внутри дома французские окна, светившиеся на противоположных его краях. Окна стояли настежь, белея на свежей зелени наружной травы, казалось проникавшей отчасти и вглубь дома. Легкий ветер гулял по комнате, вдувая в нее занавеси на одном конце и выплескивая, как светлые флаги, вовне на другом, скручивая их, взметая к глазированному свадебному торту потолка, а после зыбля над виноцветным ковром, устилая его бегущими, словно по морю, тенями.

The only completely stationary object in the room was an enormous couch on which two young women were buoyed up as though upon an anchored balloon. They were both in white, and their dresses were rippling and fluttering as if they had just been blown back in after a short flight around the house. I must have stood for a few moments listening to the whip and snap of the curtains and the groan of a picture on the wall. Then there was a boom as Tom Buchanan shut the rear windows and the caught wind died out about the room, and the curtains and the rugs and the two young women ballooned slowly to the floor.

Единственным, что хранило в этой комнате совершенную неподвижность, был огромный диван, над которым парили, чуть покачиваясь, точно монгольфьеры на привязи, две молодые женщины. Обе в белом, платья обеих струились и колыхались, как будто их обладательницы только что приземлились здесь, совершив недолгий облет дома. Должно быть, я простоял несколько мгновений на пороге комнаты, вслушиваясь в хлопки и щелчки занавесей, в постаныванья картины на стене. Затем раздался гулкий удар — это Том Бьюкенен захлопнул задние окна, и пойманный в ловушку ветер испустил в комнате дух, и занавеси, и ковры, и две молодые женщины медленно опали из воздуха на свои места.

The younger of the two was a stranger to me. She was extended full length at her end of the divan, completely motionless, and with her chin raised a little, as if she were balancing something on it, which was quite likely to fall. If she saw me out of the corner of her eyes she gave no hint of it — indeed, I was almost surprised into murmuring an apology for having disturbed her by coming in.

Той, что была помоложе, я не знал. Она лежала, вытянувшись на своем конце дивана, совершенно неподвижная, чуть приподняв подбородок, словно уравновесив на нем некий предмет, почти наверняка обреченный на падение. Если она и заметила меня краем глаза, то ничем этого не показала — и я, пораженный, едва не забормотал слова извинения за то, что нарушил, явившись сюда, ее покой.

The other girl, Daisy, made an attempt to rise — she leaned slightly forward with a conscientious expression — then she laughed, an absurd, charming little laugh, and I laughed too and came forward into the room.

Вторая женщина, Дэйзи, честно попыталась встать — чуть наклонилась вперед, но затем издала нелепый, чарующий смешок, и я, тоже усмехнувшись, вошел в комнату.

“I’m p-paralyzed with happiness.”

— Я п-парализована счастьем.

She laughed again, as if she said something very witty, and held my hand for a moment, looking up into my face, promising that there was no one in the world she so much wanted to see. That was a way she had. She hinted in a murmur that the surname of the balancing girl was Baker. (I’ve heard it said that Daisy’s murmur was only to make people lean toward her; an irrelevant criticism that made it no less charming.)

Она усмехнулась снова, словно сказала нечто до крайности остроумное, на миг задержала мою ладонь в своей, вглядываясь мне в лицо, заверяя меня этим взглядом, что никого на свете ей не хотелось бы видеть так сильно. Обычная ее манера. Тихим бормотком Дэйзи дала мне понять, что увлеченная странной балансировкой женщина носит фамилию Бейкер. (Да, я знаю, поговаривают, будто Дэйзи придумала свой бормоток, чтобы заставить людей склоняться к ней поближе, — пустая придирка, не делающая его менее очаровательным.)

At any rate, Miss Baker’s lips fluttered, she nodded at me almost imperceptibly, and then quickly tipped her head back again — the object she was balancing had obviously tottered a little and given her something of a fright. Again a sort of apology arose to my lips. Almost any exhibition of complete self-sufficiency draws a stunned tribute from me.

Так или иначе, губы мисс Бейкер дрогнули, она почти неприметно кивнула мне и снова откинула голову назад — надо полагать, та вещь, равновесие которой она старалась сохранить, качнулась, чуть напугав ее. И снова с моих губ едва не сорвались извинения. Почти всякое проявление довольства собой сражает меня, внушая почтительный трепет.

I looked back at my cousin, who began to ask me questions in her low, thrilling voice. It was the kind of voice that the ear follows up and down, as if each speech is an arrangement of notes that will never be played again. Her face was sad and lovely with bright things in it, bright eyes and a bright passionate mouth, but there was an excitement in her voice that men who had cared for her found difficult to forget: a singing compulsion, a whispered “Listen,” a promise that she had done gay, exciting things just a while since and that there were gay, exciting things hovering in the next hour.

Я взглянул на кузину, и та начала задавать мне вопросы — негромким, пронимающим душу голосом. Голосом из тех, за возвышениями и падениями которых слух наш следит поневоле, как если бы каждая произносимая ими фраза была совокупностью музыкальных нот, которая никогда больше не прозвучит. Грустное, миловидное лицо Дэйзи не лишено было живости — живые глаза, живой и страстный рот, — но в голосе пело волнение, забыть которое мужчинам, неравнодушным к ней, было трудно: напевный напор, едва различимое «слушай», уверение, будто, вот, совсем недавно она проделала нечто веселое, волнующее и, подождите часок, — проделает снова.

I told her how I had stopped off in Chicago for a day on my way East, and how a dozen people had sent their love through me.

Я рассказал ей, как по пути на восток задержался на день в Чикаго и как десяток людей, которых я в нем повстречал, просили передать ей сердечный привет.

“Do they miss me?” she cried ecstatically.

— Так по мне там скучают? — восторженно вскричала она.

“The whole town is desolate. All the cars have the left rear wheel painted black as a mourning wreath, and there’s a persistent wail all night along the north shore.”

— Город попросту безутешен. Левое заднее колесо каждой машины выкрашено в черный цвет — вылитый похоронный венок, — и во всю ночь вдоль Северного берега разносятся стенания.

“How gorgeous! Let’s go back, Tom. Tomorrow!” Then she added irrelevantly: “You ought to see the baby.”

— Какая роскошь! Давай вернемся туда, Том. Завтра же! — к чему она ни с того ни с сего добавила: — Ты должен взглянуть на малышку.

“I’d like to.”

— С удовольствием.

“She’s asleep. She’s three years old. Haven’t you ever seen her?”

— Она спит. Ей три годика. Ты ее когда-нибудь видел?

“Never.”

— Никогда.

“Well, you ought to see her. She’s—”

— Так взгляни непременно. Она…

Tom Buchanan, who had been hovering restlessly about the room, stopped and rested his hand on my shoulder.

Беспокойно круживший по комнате Том Бьюкенен остановился, положил ладонь мне на плечо.

“What you doing, Nick?”

— Чем ты занимаешься, Ник?

“I’m a bond man.”

— Долговыми обязательствами.

“Who with?”

— Где?

I told him.

Я назвал нашу компанию.

“Never heard of them,” he remarked decisively.

— Никогда о них не слышал, — не обинуясь, заметил Том.

This annoyed me.

Меня это рассердило.

“You will,” I answered shortly. “You will if you stay in the East.”

— Услышишь, — отрывисто ответил я. — Если останешься на Востоке.

“Oh, I’ll stay in the East, don’t you worry,” he said, glancing at Daisy and then back at me, as if he were alert for something more. “I’d be a God damned fool to live anywhere else.”

— О, на Востоке-то я останусь, будь уверен, — сказал он, взглянув на Дэйзи, а затем снова на меня, словно в ожидании чего-то еще. — Я был бы черт-те каким дураком, если бы поселился где-то еще.

At this point Miss Baker said: “Absolutely!” with such suddenness that I started — it was the first word she had uttered since I came into the room. Evidently it surprised her as much as it did me, for she yawned and with a series of rapid, deft movements stood up into the room.

И вот тут мисс Бейкер объявила: «Безусловно!» — столь неожиданно, что я вздрогнул, — то было первое слово, произнесенное ею со времени моего появления в комнате. Очевидно, ее оно удивило не меньше, чем меня, поскольку мисс Бейкер зевнула и в несколько проворных движений поднялась на ноги.

“I’m stiff,” she complained, “I’ve been lying on that sofa for as long as I can remember.”

— Совсем одеревенела, — пожаловалась она. — Сколько себя помню, все лежу и лежу на этой софе.

“Don’t look at me,” Daisy retorted, “I’ve been trying to get you to New York all afternoon.”

— Только не смотри на меня с укоризной, — сердито отозвалась Дэйзи. — Я тебя с самого полудня пыталась в Нью-Йорк вытащить.

“No, thanks,” said Miss Baker to the four cocktails just in from the pantry, “I’m absolutely in training.”

— Нет, спасибо, — сказала мисс Бейкер четырем коктейлям, как раз в этот миг внесенным в комнату. — Мне безусловно нужно следить за формой.

Her host looked at her incredulously.

Хозяин дома уставился на нее, словно не поверив своим ушам.

“You are!” He took down his drink as if it were a drop in the bottom of a glass. “How you ever get anything done is beyond me.”

— Тебе? — Он взял бокал и заглянул в него так, точно там плескалось что-то на самом донышке. — Как тебе вообще удается чего-то достичь — это выше моего понимания.

I looked at Miss Baker, wondering what it was she “got done.” I enjoyed looking at her. She was a slender, small-breasted girl, with an erect carriage, which she accentuated by throwing her body backward at the shoulders like a young cadet. Her gray sun-strained eyes looked back at me with polite reciprocal curiosity out of a wan, charming, discontented face. It occurred to me now that I had seen her, or a picture of her, somewhere before.

Я смотрел на мисс Бейкер, гадая, чего же это она «достигла». Смотреть на нее было приятно. Стройная девушка с маленькой грудью, со станом, прямизну которого она подчеркивала, слегка отводя, точно юный кадет, плечи назад. Она тоже обратила ко мне взгляд серых, прищуренных от солнечного света глаз, и на ее бледном, чарующем, недовольном чем-то лице обозначилось выражение воспитанного ответного интереса. Теперь я сообразил, что где-то уже видел ее — или ее фотографию.

“You live in West Egg,” she remarked contemptuously. “I know somebody there.”

— Вы живете на Западном Яйце, — надменно произнесла она. — Я там кое-кого знаю.

“I don’t know a single—”

— А я так ни единого человека…

“You must know Gatsby.”

— Ну, Гэтсби-то вы знать должны.

“Gatsby?” demanded Daisy. “What Gatsby?”

— Гэтсби? — переспросила Дэйзи. — Какого Гэтсби?

Before I could reply that he was my neighbor dinner was announced; wedging his tense arm imperatively under mine, Tom Buchanan compelled me from the room as though he were moving a checker to another square.

Прежде чем я успел сообщить, что так зовут моего соседа, нас позвали к столу; Том Бьюкенен, властно просунув свою мускулистую руку под мою, повлек меня из комнаты, словно переставляя шашку с одной клетки на другую.

Slenderly, languidly, their hands set lightly on their hips, the two young women preceded us out onto a rosy-colored porch, open toward the sunset, where four candles flickered on the table in the diminished wind.

Стройные, неторопливые молодые женщины вышли, слегка подбоченившись, опережая нас, на розовых тонов веранду, глядевшую в сторону заката, подступили к столу, на котором подрагивало под стихавшим ветром пламя четырех свечей.

“Why candles?” objected Daisy, frowning. She snapped them out with her fingers. “In two weeks it’ll be the longest day in the year.”

— А свечи-то к чему? — неодобрительно нахмурилась Дэйзи. И погасила их щелчками пальцев. — Через две недели — самый длинный в году день.

She looked at us all radiantly.

Она обратила к нам вдруг просиявшее лицо.

“Do you always watch for the longest day of the year and then miss it? I always watch for the longest day in the year and then miss it.”

— Вы тоже всегда ждете самого длинного дня в году, а потом пропускаете? Я вечно жду, а потом пропускаю.

“We ought to plan something,” yawned Miss Baker, sitting down at the table as if she were getting into bed.

— Нужно будет что-нибудь на него придумать, — предложила, зевнув, мисс Бейкер и присела за стол так, словно в постель улеглась.

“All right,” said Daisy. “What’ll we plan?”

— Ладно, — сказала Дэйзи. — А что?

She turned to me helplessly:

Она беспомощно взглянула на меня:

“What do people plan?”

— Что обычно придумывают люди?

Before I could answer her eyes fastened with an awed expression on her little finger.

Я еще не успел ответить, как она, с испугом уставившись на свой мизинец, пожаловалась:

“Look!” she complained. “I hurt it.”

— Смотрите! Я поранилась.

We all looked — the knuckle was black and blue.

Мы посмотрели — костяшка мизинца отливала темной синевой.

“You did it, Tom,” she said accusingly. “I know you didn’t mean to, but you did do it. That’s what I get for marrying a brute of a man, a great, big, hulking physical specimen of a—”

— Это твоя работа, Том, — укоризненно сказала Дэйзи. — Я знаю, ты не нарочно, но ты это сделал. Вот что я получила, выйдя замуж за такое животное, за огромный, громоздкий, нескладный образчик…

“I hate that word hulking,” objected Tom crossly, “even in kidding.”

— Мне не нравится слово «нескладный», — сварливо перебил ее Том, — даже в шутку.

“Hulking,” insisted Daisy.

— Нескладный, — упрямо повторила Дэйзи.

Sometimes she and Miss Baker talked at once, unobtrusively and with a bantering inconsequence that was never quite chatter, that was as cool as their white dresses and their impersonal eyes in the absence of all desire. They were here, and they accepted Tom and me, making only a polite pleasant effort to entertain or to be entertained. They knew that presently dinner would be over and a little later the evening, too, would be over and casually put away. It was sharply different from the West, where an evening was hurried from phase to phase toward its close, in a continually disappointed anticipation or else in sheer nervous dread of the moment itself.

Время от времени она и мисс Бейкер заговаривали вместе, с шутливой бессвязностью, однако назвать эти речи пустой болтовней было нельзя, в словах двух женщин неизменно присутствовало то же спокойствие, что и в их белых платьях, в безразличных, лишенных любых желаний глазах. Они были здесь, рядом, они принимали наше с Томом присутствие, они прилагали приятные, учтивые усилия к тому, чтобы развлечь нас или развлечься самим. Обе знали, что обед в скором будущем завершится, а несколько позже завершится и вечер и о нем можно будет забыть. Все это сильно отличалось от запада страны, где вечера торопливо переходят из одной стадии в другую, близясь к концу в сопровождении нервной боязни финала или неизменно обманчивых предвкушений.

“You make me feel uncivilized, Daisy,” I confessed on my second glass of corky but rather impressive claret. “Can’t you talk about crops or something?”

— Рядом с тобой, Дэйзи, я начинаю чувствовать себя человеком нецивилизованным, — признался я под второй бокал отдававшего пробкой, бойкого, хоть и впечатляющего кларета. — Ты не могла бы порассуждать о видах на урожай или о чем-то еще в таком роде?

I meant nothing in particular by this remark, but it was taken up in an unexpected way.

Я и сам не взялся бы объяснить, что хотел этим сказать, однако прием мои слова получили неожиданный.

“Civilization’s going to pieces,” broke out Tom violently. “I’ve gotten to be a terrible pessimist about things. Have you read “The Rise of the Colored Empires’ by this man Goddard?”

— Цивилизация гибнет, — вдруг резко выпалил Том. — Я на этот счет большой пессимист. Ты читал «Возвышение цветных империй» Годдара?

“Why, no,” I answered, rather surprised by his tone.

— Нет, а что? — ответил я, немного дивясь его тону.

“Well, it’s a fine book, and everybody ought to read it. The idea is if we don’t look out the white race will be — will be utterly submerged. It’s all scientific stuff; it’s been proved.”

— Да ничего, просто хорошая книга, каждому стоит прочесть. Идея ее в том, что если мы не будем начеку, белую расу… ну, оттеснят на второй план. Книга научная, в ней все доказано.

“Tom’s getting very profound,” said Daisy, with an expression of unthoughtful sadness. “He reads deep books with long words in them. What was that word we—”

— Том обращается в необычайно вдумчивого человека, — сказала Дэйзи, состроив гримаску беспечной печали. — Читает серьезные книги, в которых много длинных слов. Какое это слово мы…

“Well, these books are all scientific,” insisted Tom, glancing at her impatiently. “This fellow has worked out the whole thing. It’s up to us, who are the dominant race, to watch out or these other races will have control of things.”

— Я читаю научные книги, — заявил Том, бросив на нее раздраженный взгляд. — Этот малый все просчитал. Нам, господствующей расе, следует сохранять бдительность, иначе власть над миром захватят другие расы.

“We’ve got to beat them down,” whispered Daisy, winking ferociously toward the fervent sun.

— Перебить их всех, и дело с концом, — прошептала Дэйзи, свирепо подмигивая жаркому солнцу.

“You ought to live in California—” began Miss Baker, but Tom interrupted her by shifting heavily in his chair.

— Тебе следовало поселиться в Калифорнии… — начала мисс Бейкер, но Том, грузно сместившись в кресле, не дал ей закончить.

“This idea is that we’re Nordics. I am, and you are, and you are, and—” After an infinitesimal hesitation he included Daisy with a slight nod, and she winked at me again. “—And we’ve produced all the things that go to make civilization — oh, science and art, and all that. Do you see?”

— Мысль его в том, что мы — люди нордической расы. Я, ты, и ты, и… — после кратчайшего колебания он легко кивнул Дэйзи, включив в нашу компанию и ее, и она снова мне подмигнула. — Это мы создали все, из чего состоит цивилизация — ну, там, науку, искусство и прочее. Понимаешь?

There was something pathetic in his concentration, as if his complacency, more acute than of old, was not enough to him any more. When, almost immediately, the telephone rang inside and the butler left the porch Daisy seized upon the momentary interruption and leaned toward me.

Что-то жалкое присутствовало в озабоченности Тома — казалось, ему уже не хватало самодовольства, хоть и усилившегося против прежнего. Когда же — почти сразу вслед за его вопросом — в доме затрезвонил телефон и дворецкий покинул веранду, Дэйзи, воспользовавшись заминкой в разговоре, склонилась ко мне.

“I’ll tell you a family secret,” she whispered enthusiastically. “It’s about the butler’s nose. Do you want to bear about the butler’s nose?”

— Я хочу открыть тебе семейную тайну, — воодушевленно прошептала она. — Насчет носа дворецкого. Хочешь узнать про нос дворецкого?

“That’s why I came over to-night.”

— Ради этого я к вам и приехал.

“Well, he wasn’t always a butler; he used to be the silver polisher for some people in New York that had a silver service for two hundred people. He had to polish it from morning till night, until finally it began to affect his nose—”

— Так вот, он не всегда был дворецким. Раньше он служил у одних людей в Нью-Йорке, отчищал их столовое серебро, а у них человек двести за стол садилось. Чистил он его, чистил с утра и до ночи, и, наконец, это занятие стало вредить его носу…

“Things went from bad to worse,” suggested Miss Baker.

— А там и пошло — от плохого к худшему, — вставила мисс Бейкер.

“Yes. Things went from bad to worse, until finally he had to give up his position.”

— Да. Все пошло от плохого к худшему и кончилось тем, что ему пришлось отказаться от места.

For a moment the last sunshine fell with romantic affection upon her glowing face; her voice compelled me forward breathlessly as I listened — then the glow faded, each light deserting her with lingering regret, like children leaving a pleasant street at dusk.

На мгновение последний свет солнца с романтической нежностью коснулся ее просиявшего лица; голос Дэйзи словно притянул меня, я слушал его, затаив дыхание, но тут сияние стало меркнуть, каждый луч покидал ее лицо с медлящим сожалением, — как ребенок, уходящий при наступлении сумерек с милой ему улицы.

The butler came back and murmured something close to Tom’s ear, whereupon Tom frowned, pushed back his chair, and without a word went inside. As if his absence quickened something within her, Daisy leaned forward again, her voice glowing and singing.

Дворецкий вернулся и что-то пробормотал Тому на ухо, Том нахмурился, отодвинул свое кресло от стола и, не промолвив ни слова, ушел в дом. Его отсутствие словно подстегнуло какие-то мысли Дэйзи, она снова подалась вперед и заговорила, пылко и певуче:

“I love to see you at my table, Nick. You remind me of a — of a rose, an absolute rose. Doesn’t he?” She turned to Miss Baker for confirmation: “An absolute rose?”

— Так приятно видеть тебя за нашим столом, Ник. Ты напоминаешь мне м-м… розу, совершенную розу. Ведь так? — Она повернулась за подтверждением к мисс Бейкер. — Совершенная роза, верно?

This was untrue. I am not even faintly like a rose. She was only extemporizing, but a stirring warmth flowed from her, as if her heart was trying to come out to you concealed in one of those breathless, thrilling words. Then suddenly she threw her napkin on the table and excused herself and went into the house.

Это неправда. На розу я не похож и отдаленно. Дэйзи всего лишь импровизировала, но источала при этом такую берущую за душу доброту, что казалось, будто само ее сердце пыталось подобраться ко мне поближе, укрывшись в одном из этих тихих, трепетных слов. А затем она вдруг бросила салфетку на стол, извинилась и тоже ушла в дом.

Miss Baker and I exchanged a short glance consciously devoid of meaning. I was about to speak when she sat up alertly and said “Sh!” in a warning voice. A subdued impassioned murmur was audible in the room beyond, and Miss Baker leaned forward unashamed, trying to hear. The murmur trembled on the verge of coherence, sank down, mounted excitedly, and then ceased altogether.

Мы с мисс Бейкер обменялись короткими взглядами, постаравшись не вложить в них никакого значения. Я открыл было рот, собираясь заговорить, однако мисс Бейкер настороженно выпрямилась и предостерегающе шепнула: «Чшш!» Из ближней комнаты до нас доносился приглушенный взволнованный разговор, мисс Бейкер без тени стыда вытянула шею, пытаясь расслышать произносимые там слова. Разговор поколебался на самой грани различимости, затих, снова окреп, возбужденный, и прервался насовсем.

“This Mr. Gatsby you spoke of is my neighbor—” I said.

— Тот мистер Гэтсби, о котором вы упомянули, сосед мне… — начал я.

“Don’t talk. I want to hear what happens.”

— Помолчите. Я пытаюсь понять, что там происходит.

“Is something happening?” I inquired innocently.

— А разве что-то происходит? — невинно осведомился я.

“You mean to say you don’t know?” said Miss Baker, honestly surprised. “I thought everybody knew.”

— То есть вы ничего не знаете? — искренне удивилась мисс Бейкер. — Я думала, все знают.

“I don’t.”

— Я — нет.

“Why—” she said hesitantly, “Tom’s got some woman in New York.”

— Ну как же… — Она помялась. — Том завел в Нью-Йорке женщину.

“Got some woman?” I repeated blankly.

— Завел женщину? — тупо переспросил я.

Miss Baker nodded.

Мисс Бейкер кивнула.

“She might have the decency not to telephone him at dinner time. Don’t you think?”

— Могла бы и посовеститься звонить ему сюда во время обеда. Вам не кажется?

Almost before I had grasped her meaning there was the flutter of a dress and the crunch of leather boots, and Tom and Daisy were back at the table.

Я еще не успел вполне осознать смысл ее слов, как послышался шелест платья, скрип кожаных ботинок — Дэйзи с Томом вернулись к столу.

“It couldn’t be helped!” cried Daisy with tense gayety.

— Не удержалась! — с натужной веселостью воскликнула Дэйзи.

She sat down, glanced searchingly at Miss Baker and then at me, and continued:

Она села, окинула изучающим взглядом мисс Бейкер, потом меня и продолжила:

“I looked outdoors for a minute, and it’s very romantic outdoors. There’s a bird on the lawn that I think must be a nightingale come over on the Cunard or White Star Line. He’s singing away—” Her voice sang: “It’s romantic, isn’t it, Tom?”

— Я на минутку выглянула в парк, там так романтично. На лужайке птичка поет, наверное — соловей, переплывший Атлантику на пароходе «Кунарда» или «Белая звезда». Так разливается… — И она сама почти пропела: — Романтично, не правда ли, Том?

“Very romantic,” he said, and then miserably to me: “If it’s light enough after dinner, I want to take you down to the stables.”

— Весьма, — ответил он и с жалким видом повернулся ко мне: — Если после обеда еще будет светло, я бы сводил тебя на конюшню.

The telephone rang inside, startlingly, and as Daisy shook her head decisively at Tom the subject of the stables, in fact all subjects, vanished into air. Among the broken fragments of the last five minutes at table I remember the candles being lit again, pointlessly, and I was conscious of wanting to look squarely at every one, and yet to avoid all eyes. I couldn’t guess what Daisy and Tom were thinking, but I doubt if even Miss Baker, who seemed to have mastered a certain hardy skepticism, was able utterly to put this fifth guest’s shrill metallic urgency out of mind. To a certain temperament the situation might have seemed intriguing — my own instinct was to telephone immediately for the police.

В доме вновь зазвонил, испугав нас, телефон. Дэйзи взглянула на Тома, решительно покачала головой, и тема конюшни, как, собственно, и все прочие темы, растаяла в воздухе. Из разрозненных фрагментов последних пяти минут, которые мы провели за столом, я только и помню, что снова зажженные, непонятно зачем, свечи и мои старания смотреть в лицо каждому и при этом ни с кем не встречаться взглядом. О чем думали Дэйзи и Том, я догадаться не мог, полагаю, однако, что даже обладавшей своего рода стойким скептицизмом мисс Бейкер не удалось полностью отрешиться от пронзительной металлической настырности нашего пятого сотрапезника. Человеку определенного склада положение наше могло показаться занятным, меня же так и подмывало немедля позвонить в полицию.

The horses, needless to say, were not mentioned again. Tom and Miss Baker, with several feet of twilight between them, strolled back into the library, as if to a vigil beside a perfectly tangible body, while, trying to look pleasantly interested and a little deaf, I followed Daisy around a chain of connecting verandas to the porch in front. In its deep gloom we sat down side by side on a wicker settee.

Лошади, о чем можно и не говорить, больше не упоминались. Том и мисс Бейкер удалились, разделенные несколькими футами сумерек, в библиотеку, словно там дожидался их бдения вполне реальный покойник, я же, прилагая усилия к тому, чтобы выглядеть человеком приятно заинтересованным и немного тугим на ухо, последовал за Дэйзи по череде соединенных веранд к главной из них, парадной. Там, в уже сгустившемся полумраке, мы присели бок о бок на плетеное канапе.

Daisy took her face in her hands as if feeling its lovely shape, and her eyes moved gradually out into the velvet dusk. I saw that turbulent emotions possessed her, so I asked what I thought would be some sedative questions about her little girl.

Дэйзи приложила ладони к щекам, словно намереваясь ощупать прелестный овал своего лица, взгляд ее неторопливо блуждал по бархатистому сумраку. Я понимал, что ее обуревают сильные чувства, и потому принялся задавать успокоительные, как мне представлялось, вопросы об их с Томом дочери.

“We don’t know each other very well, Nick,” she said suddenly. “Even if we are cousins. You didn’t come to my wedding.”

— Мы не очень хорошо знаем друг друга, Ник, — внезапно сказала Дэйзи. — Хоть мы и родня. Ты не приезжал на мою свадьбу.

“I wasn’t back from the war.”

— Я тогда еще не вернулся с войны.

“That’s true.” She hesitated. “Well, I’ve had a very bad time. Nick, and I’m pretty cynical about everything.”

— Это правда. — Она поколебалась. — Я пережила очень плохое время, Ник, и стала циничной во всем.

Evidently she had reason to be. I waited but she didn’t say any more, and after a moment I returned rather feebly to the subject of her daughter.

По-видимому, у нее имелись на то причины. Я подождал немного, однако Дэйзи ничего больше не сказала, и я вернулся, несколько неуклюже, к ее дочери.

“I suppose she talks, and — eats, and everything.”

— Я так понимаю, она разговаривает и… ест и все прочее.

“Oh, yes.” She looked at me absently. “Listen, Nick; let me tell you what I said when she was born. Would you like to hear?”

— О да. — Дэйзи перевела на меня рассеянный взгляд. — Знаешь, что я сказала, когда она родилась? Хочешь это услышать?

“Very much.”

— Очень.

“It’ll show you how I’ve gotten to feel about — things. Well, she was less than an hour old and Tom was God knows where. I woke up out of the ether with an utterly abandoned feeling, and asked the nurse right away if it was a boy or a girl. She told me it was a girl, and so I turned my head away and wept. “All right,” I said, “I’m glad it’s a girl. And I hope she’ll be a fool — that’s the best thing a girl can be in this world, a beautiful little fool.” “

— Тогда ты сможешь понять, какие чувства я испытывала к… ко всему. Ну вот, после родов прошло меньше часа, а Том — бог его знает, где он был в то время. Я очнулась от эфира, чувствуя себя всеми покинутой, и сразу спросила у медицинской сестры, мальчик у меня родился или девочка. Она ответила — девочка, и я отвернулась к стене и заплакала. «Ладно, — сказала я, — хорошо, что девочка. Надеюсь, она вырастет дурой, это лучшее, кем может стать в жизни девочка, — красивой дурочкой».

“You see I think everything’s terrible anyhow,” she went on in a convinced way. “Everybody thinks so — the most advanced people. And I know. I’ve been everywhere and seen everything and done everything.”

— Знаешь, по-моему, все вокруг ужасно, так или иначе, — убежденно продолжала Дэйзи. — Да все так думают, даже самые передовые люди. Но я-то знаю.

Her eyes flashed around her in a defiant way, rather like Tom’s, and she laughed with thrilling scorn.

Она пробежалась по темноте полным вызова взглядом, напомнив мне Тома, и усмехнулась с презрением, от которого меня пробила зябкая дрожь.

“Sophisticated — God, I’m sophisticated!”

— Умудренной — вот какой я стала, о Господи, умудренной!

The instant her voice broke off ceasing to compel my attention, my belief, I felt the basic insincerity of what she had said. It made me uneasy, as though the whole evening had been a trick of some sort to exact a contributory emotion from me. I waited, and sure enough in a moment she looked at me with an absolute smirk on her lovely face, as if she had asserted her membership in a rather distinguished secret society to which she and Tom belonged.

Голос Дэйзи надломился, чары, удерживавшие мое внимание, поддерживавшие веру, распались, и я почувствовал коренную неискренность сказанного ею. Мне стало неловко, словно я понял вдруг, что весь этот вечер был обманом, своего рода уловкой, имевшей целью обратить меня в эмоционального соучастника всего, что здесь происходит. Я ждал продолжения, и разумеется, миг спустя Дэйзи повернула ко мне прелестное лицо, светившееся глуповатым самодовольством: ей удалось доказать свою принадлежность к тайному обществу избранных, в котором состояли она и Том.

Inside, the crimson room bloomed with light. Tom and Miss Baker sat at either end of the long couch and she read aloud to him from The Saturday Evening Post — the words, murmurous and uninflected, running together in a soothing tune. The lamp-light, bright on his boots and dull on the autumn-leaf yellow of her hair, glinted along the paper as she turned a page with a flutter of slender muscles in her arms.

Кармазиновых тонов комната походила на облитый светом цветок. Том и мисс Бейкер сидели по краям длинного дивана, она читала ему вслух что-то из «Сетеди ивнинг пост» — слова, негромкие, вечно все те же, текли, словно усыпительная музыка. Свет ламп, яркий на его ботинках и тускневший в ее желтых, как осенние листья, волосах, плеснул мгновенным отблеском на бумаге, когда мисс Бейкер перевернула — отчего встрепенулись тонкие мышцы ее рук — страницу.

When we came in she held us silent for a moment with a lifted hand.

Когда мы вошли, она подняла ладонь, призывая нас к молчанию.

“To be continued,” she said, tossing the magazine on the table, “in our very next issue.”

— Продолжение, — вскоре сообщила мисс Бейкер, бросив журнал на стол, — в следующем номере.

Her body asserted itself with a restless movement of her knee, and she stood up.

Тело ее напомнило о себе подергиванием колена, она встала.

“Ten o’clock,” she remarked, apparently finding the time on the ceiling. “Time for this good girl to go to bed.”

— Десять часов, — сказала она, отыскав, надо думать, на потолке невидимые часы. — Хорошим девушкам пора ложиться спать.

“Jordan’s going to play in the tournament tomorrow,” explained Daisy, “over at Westchester.”

— Джордан завтра выступает в турнире, — пояснила Дэйзи, — в Уэстчестере.

“Oh — you’re Jordan Baker.”

— О, так вы — Джордан Бейкер.

I knew now why her face was familiar — its pleasing contemptuous expression had looked out at me from many rotogravure pictures of the sporting life at Asheville and Hot Springs and Palm Beach. I had heard some story of her too, a critical, unpleasant story, but what it was I had forgotten long ago.

Теперь я понял, откуда знаю ее лицо: привлекательное и презрительное, оно смотрело на меня со многих ротогравюр, посвященных спортивным событиям в Эшвилле, Хот-Спрингсе и Палм-Биче. Слышал я и какую-то связанную с ней историю, предосудительную, малоприятную, но какую — давно забыл.

“Good night,” she said softly. “Wake me at eight, won’t you?”

— Спокойной ночи, — мягко сказала она. — Разбудите меня в восемь, хорошо?

“If you’ll get up.”

— Если проснешься.

“I will. Good night, Mr. Carraway. See you anon.”

— Проснусь. Спокойной ночи, мистер Каррауэй. Скоро увидимся.

“Of course you will,” confirmed Daisy. “In fact, I think I’ll arrange a marriage. Come over often, Nick, and I’ll sort of — oh — fling you together. You know — lock you up accidentally in linen closets and push you out to sea in a boat, and all that sort of thing —”

— Ну еще бы, — подтвердила Дэйзи. — Думаю, мы вас поженим. Приезжай к нам почаще, Ник, и я постараюсь — как это? — свести вас. Знаешь, буду случайно запирать вас в бельевых шкафах, сажать обоих в лодку и отпускать ее по морским волнам, ну и прочее в том же роде…

“Good night,” called Miss Baker from the stairs. “I haven’t heard a word.”

— Спокойной ночи, — повторила уже с лестницы мисс Бейкер. — Я ни слова не расслышала.

“She’s a nice girl,” said Tom after a moment. “They oughtn’t to let her run around the country this way.”

— Хорошая девушка, — сказал, выдержав паузу, Том. — Им не следует позволять ей болтаться вот так по всей стране.

“Who oughtn’t to?” inquired Daisy coldly.

— Кому это «им»? — холодно осведомилась Дэйзи.

“Her family.”

— Ее семье.

“Her family is one aunt about a thousand years old. Besides, Nick’s going to look after her, aren’t you, Nick? She’s going to spend lots of week-ends out here this summer. I think the home influence will be very good for her.”

— Ее семья состоит из единственной тетушки, которой уже тысяча лет. А кроме того, за ней станет присматривать Ник, ведь правда, Ник? Этим летом она будет проводить большую часть уикэндов у нас. Думаю, наш дом окажет на нее благотворное воздействие.

Daisy and Tom looked at each other for a moment in silence.

Некоторое время Дэйзи и Том молча взирали друг на дружку.

“Is she from New York?” I asked quickly.

— Она из Нью-Йорка? — поспешил спросить я.

“From Louisville. Our white girlhood was passed together there. Our beautiful white —”

— Из Луисвилла. Там мы провели вместе наше белое детство. Наше прекрасное белое…

“Did you give Nick a little heart-to-heart talk on the veranda?” demanded Tom suddenly.

— Вы с Ником успели поговорить на веранде по душам? — внезапно осведомился Том.

“Did I?” She looked at me.

— Мы успели? — повернулась ко мне Дэйзи.

“I can’t seem to remember, but I think we talked about the Nordic race. Yes, I’m sure we did. It sort of crept up on us and first thing you know —”

— Не припоминаю. По-моему, мы разговаривали о нордической расе. Да, верно. Разговор как-то завелся сам собой, мы и опомниться не успели…

“Don’t believe everything you hear, Nick,” he advised me.

— Не верь всему, что слышишь, Ник, — порекомендовал Том.

I said lightly that I had heard nothing at all, and a few minutes later I got up to go home. They came to the door with me and stood side by side in a cheerful square of light. As I started my motor Daisy peremptorily called: “Wait!

Я бодро ответил, что ничего, собственно, и не слышал, и несколько минут спустя встал, чтобы ехать домой. Они проводили меня до дверей, постояли бок о бок в квадрате веселого света. Когда я включил двигатель, Дэйзи не терпящим возражения тоном окликнула меня: «Постой!»

I forgot to ask you something, and it’s important. We heard you were engaged to a girl out West.”

— Забыла спросить тебя, а это важно. Мы слышали, ты помолвлен с кем-то на Западе.

“That’s right,” corroborated Tom kindly. “We heard that you were engaged.”

— Да, верно, — благожелательно подтвердил Том. — Говорили, что ты помолвлен.

“It’s a libel. I’m too poor.”

— Навет. Я слишком беден.

“But we heard it,” insisted Daisy, surprising me by opening up again” in a flower-like way. “We heard it from three people, so it must be true.”

— Но мы же слышали, — упорствовала Дэйзи, и лицо ее, к моему удивлению, снова раскрылось, точно цветок. — Слышали от трех людей, стало быть, это не может быть неправдой.

Of course I knew what they were referring to, but I wasn’t even vaguely engaged. The fact that gossip had published the banns was one of the reasons I had come East. You can’t stop going with an old friend on account of rumors, and on the other hand I had no intention of being rumored into marriage.

Разумеется, я знал, о чем идет речь, однако помолвкой тут и не пахло. Отчасти из-за того, что пересуды уже превращались чуть ли не в официальное оглашение предстоящей свадьбы, я и переехал на Восток. Не мог же я разорвать отношения с давней знакомой из-за одних только слухов, а с другой стороны, и не желал, чтобы слухи довели меня до женитьбы.

Their interest rather touched me and made them less remotely rich — nevertheless, I was confused and a little disgusted as I drove away. It seemed to me that the thing for Daisy to do was to rush out of the house, child in arms — but apparently there were no such intentions in her head. As for Tom, the fact that he “had some woman in New York” was really less surprising than that he had been depressed by a book. Something was making him nibble at the edge of stale ideas as if his sturdy physical egotism no longer nourished his peremptory heart.

Интерес, который проявили ко мне Дэйзи и Том, пожалуй, тронул меня, сократив созданное богатством расстояние между нами, — тем не менее, покидая их особняк, я испытывал и замешательство, и легкое отвращение. Мне представлялось, что самое правильное для Дэйзи — поскорее бежать из дома, прихватив с собой ребенка, но, по-видимому, она такого намерения не питала. Что касается Тома, то обстоятельство, что он «завел в Нью-Йорке какую-то женщину», казалось мне, по правде сказать, менее удивительным, чем внушенное ему какой-то книгой мрачное состояние духа. Что-то заставляло Тома кормиться крохами замшелых идей, — похоже, рожденному телесной крепостью самомнению больше не удавалось напитывать его властную душу.

Already it was deep summer on road-house roofs and in front of wayside garages, where new red gas-pumps sat out in pools of light, and when I reached my estate at West Egg I ran the car under its shed and sat for a while on an abandoned grass roller in the yard. The wind had blown off, leaving a loud, bright night, with wings beating in the trees and a persistent organ sound as the full bellows of the earth blew the frogs full of life. The silhouette of a moving cat wavered across the moonlight, and turning my head to watch it, I saw that I was not alone — fifty feet away a figure had emerged from the shadow of my neighbor’s mansion and was standing with his hands in his pockets regarding the silver pepper of the stars. Something in his leisurely movements and the secure position of his feet upon the lawn suggested that it was Mr. Gatsby himself, come out to determine what share was his of our local heavens.

От крыш придорожных баров и от заправочных станций, перед которыми красовались в лужицах света новенькие красные бензоколонки, уже тянуло совершенно летним теплом, и я, достигнув моего поместья на Западном Яйце, загнал машину под отведенный ей навес и посидел немного на брошенном посреди двора трамбовочном катке. Ветер выдохся, оставив после себя звучную, яркую ночь с биением крыльев в кронах деревьев и ровным органным гудением: казалось, что полные воздуха мехи земли нагнетают его в гортани полных жизни лягушек. Силуэт вышедшей на прогулку кошки волнообразно проплыл мимо меня в свете луны, и, поглядев ей вслед, я обнаружил, что не одинок, — какой-то мужчина выступил футах в пятидесяти от меня из тени соседского особняка и остановился, держа руки в карманах и вглядываясь в серебристую россыпь звезд. Неторопливость его движений, уверенность, с которой попирали лужайку его туфли, навели меня на мысль, что передо мной сам мистер Гэтсби, пожелавший выяснить, какая часть здешних небес принадлежит лично ему.

I decided to call to him. Miss Baker had mentioned him at dinner, and that would do for an introduction. But I didn’t call to him, for he gave a sudden intimation that he was content to be alone — he stretched out his arms toward the dark water in a curious way, and, far as I was from him, I could have sworn he was trembling. Involuntarily I glanced seaward — and distinguished nothing except a single green light, minute and far way, that might have been the end of a dock. When I looked once more for Gatsby he had vanished, and I was alone again in the unquiet darkness.

Я решил окликнуть его. Мисс Бейкер упомянула о нем за обедом, для знакомства этого хватит. Но не окликнул, поскольку он дал вдруг понять, что одиночество по душе ему, — протянул странноватым движением руки к темной воде и даже при том расстоянии, что разделяло нас, я готов был поклясться, что он дрожит. Невольно взглянув на море, я не увидел ничего, кроме единственного зеленого огонька, крошечного, далекого, это мог быть фонарь на краю причала. Когда же я опять повернулся к Гэтсби, тот исчез, я снова остался один в неспокойной тьме.

Chapter 2

Глава 2

About half way between West Egg and New York the motor road hastily joins the railroad and runs beside it for a quarter of a mile, so as to shrink away from a certain desolate area of land. This is a valley of ashes — a fantastic farm where ashes grow like wheat into ridges and hills and grotesque gardens; where ashes take the forms of houses and chimneys and rising smoke and, finally, with a transcendent effort, of men who move dimly and already crumbling through the powdery air. Occasionally a line of gray cars crawls along an invisible track, gives out a ghastly creak, and comes to rest, and immediately the ash-gray men swarm up with leaden spades and stir up an impenetrable cloud, which screens their obscure operations from your sight.

Примерно на середине пути от Западного Яйца до Нью-Йорка шоссе торопливо приникает к железной дороге и на протяжении четверти мили бежит вдоль рельсов, словно сторонясь безотрадной местности. Это долина праха — умопомрачительное угодье, где прах прорастает подобно пшенице, образуя холмы, хребты и причудливые парки, обретает обличья домов, и дымоходов, и валящего из них дыма, и наконец, после немыслимого напряжения сил — людей, смутно перемещающихся, крошащихся в рассыпчатом воздухе. Время от времени череда серых автомобилей выползает там на невидимую дорогу и, испустив призрачный стон, замирает, и к ней немедля стекается рой пепельно-серых людей с тяжелыми лопатами и всколыхивает непроницаемую пелену, скрывающую от взоров их темные труды.

But above the gray land and the spasms of bleak dust which drift endlessly over it, you perceive, after a moment, the eyes of Doctor T. J. Eckleburg. The eyes of Doctor T. J. Eckleburg are blue and gigantic — their retinas are one yard high. They look out of no face, but, instead, from a pair of enormous yellow spectacles which pass over a non-existent nose. Evidently some wild wag of an oculist set them there to fatten his practice in the borough of Queens, and then sank down himself into eternal blindness, or forgot them and moved away. But his eyes, dimmed a little by many paintless days under sun and rain, brood on over the solemn dumping ground.

Однако спустя всего только миг вы различаете поверх этой серой земли — в спазмах нескончаемо плывущей над ней унылой пыли — глаза доктора Т. Дж. Экклебурга. Глаза у доктора Т. Дж. Экклебурга синие, великанские — райки их имеют в высоту целый ярд. Лица за ними нет, они смотрят сквозь огромные желтоватые очки, сидящие на несуществующем носу. Должно быть, некий оголтелый остряк-окулист водрузил их здесь, чтобы оживить свою практику в Куинсе, а сам погрузился в вечную слепоту — или переехал куда-то, забыв о них. Глазам же, слегка потускневшим, оттого что их не подкрашивали в течение многих дождливых и солнечных дней, осталось лишь вглядываться в мрачную свалку.

The valley of ashes is bounded on one side by a small foul river, and, when the drawbridge is up to let barges through, the passengers on waiting trains can stare at the dismal scene for as long as half an hour. There is always a halt there of at least a minute, and it was because of this that I first met Tom Buchanan’s mistress.

Одну из границ долины праха образует грязная речушка, и когда разводной мост над ней поднимают, чтобы пропустить барки, пассажиры остановившихся в ожидании поездов получают возможность созерцать унылый пейзаж порой и полчаса кряду. Поезда здесь встают непременно, самое малое на минуту, вследствие чего я и познакомился с любовницей Тома Бьюкенена.

The fact that he had one was insisted upon wherever he was known. His acquaintances resented the fact that he turned up in popular restaurants with her and, leaving her at a table, sauntered about, chatting with whomsoever he knew. Though I was curious to see her, I had no desire to meet her — but I did. I went up to New York with Tom on the train one afternoon and when we stopped by the ashheaps he jumped to his feet and, taking hold of my elbow, literally forced me from the car.

Сам факт ее существования с упорством выставлялся им напоказ, куда бы он ни приходил. Знакомых Тома возмущало его обыкновение приводить эту женщину в какой-нибудь модный ресторан, а там оставлять за столиком и бродить по залу, заговаривая с ними. Мне было любопытно посмотреть на нее, однако сводить с ней знакомство я не собирался — и все-таки свел. Как-то после полудня я поездом отправился с Томом в Нью-Йорк и, когда мы остановились среди шлаковых отвалов, он вдруг вскочил, ухватил меня за локоть и буквально выволок из вагона.

“We’re getting off,” he insisted. “I want you to meet my girl.”

— Сходим! — повелительно объявил он. — Я хочу познакомить тебя с моей девушкой.

I think he’d tanked up a good deal at luncheon, and his determination to have my company bordered on violence. The supercilious assumption was that on Sunday afternoon I had nothing better to do.

Думаю, во время ленча Том основательно заложил за воротник, отчего его решимость увлечь меня за собой отдавала насилием. Он явно исходил из надменного предположения, что лучшего занятия мне в послеполуденные воскресные часы все равно не найти.

I followed him over a low whitewashed railroad fence, and we walked back a hundred yards along the road under Doctor Eckleburg’s persistent stare. The only building in sight was a small block of yellow brick sitting on the edge of the waste land, a sort of compact Main Street ministering to it, and contiguous to absolutely nothing. One of the three shops it contained was for rent and another was an all-night restaurant, approached by a trail of ashes; the third was a garage — Repairs. George B. Wilson, Cars bought and sold. — and I followed Tom inside.

Я перелез вслед за ним через низкую беленую ограду железнодорожных путей, и под неотвязным взором доктора Экклебурга мы прошагали вдоль них вспять около сотни ярдов. На краю сорной пустоши притулился квартал желтых кирпичных зданий, рассеченный подобием Главной улицы — коротенькая, она, прислужившись ему, удалялась в полную пустоту. Из трех здешних заведений одно сдавалось в аренду; вторым был ночной ресторанчик, к которому вела шлаковая дорожка; а третьим мастерская — «Ремонт. ДЖОРДЖ Б. УИЛСОН. Покупка и продажа автомобилей», — в нее мы и вошли.

The interior was unprosperous and bare; the only car visible was the dust-covered wreck of a Ford which crouched in a dim corner. It had occurred to me that this shadow of a garage must be a blind, and that sumptuous and romantic apartments were concealed overhead, when the proprietor himself appeared in the door of an office, wiping his hands on a piece of waste. He was a blond, spiritless man, anaemic, and faintly handsome. When he saw us a damp gleam of hope sprang into his light blue eyes.

Внутри она выглядела далеко не процветающей, голой; единственным в ней автомобилем был запыленный, наполовину развалившийся «Форд», грузно стоявший в темном углу. Мне подумалось, что этот призрак мастерской сооружен для отвода глаз, а где-то наверху кроется роскошное, романтическое жилище, но тут из двери конторы вышел, вытирая куском ветоши руки, ее хозяин. То был светловолосый, бесцветный мужчина, худосочный и — с большими оговорками — привлекательный. Когда он увидел нас, в его светло-голубых глазах засветился унылый проблеск надежды.

“Hello, Wilson, old man,” said Tom, slapping him jovially on the shoulder. “How’s business?”

— Здорово, Уилсон, старина, — сказал Том, жизнерадостно хлопнув его по плечу. — Как дела?

“I can’t complain,” answered Wilson unconvincingly. “When are you going to sell me that car?”

— Грех жаловаться, — неубедительно ответил Уилсон. — Так когда же вы продадите мне ту машину?

“Next week; I’ve got my man working on it now.”

— На следующей неделе; сейчас ее приводит в порядок мой человек.

“Works pretty slow, don’t he?”

— Уж больно долго он возится, не думаете?

“No, he doesn’t,” said Tom coldly. “And if you feel that way about it, maybe I’d better sell it somewhere else after all.”

— Не думаю, — холодно обронил Том. — Но если вы недовольны, может, мне все же лучше продать ее кому-то другому?

“I don’t mean that,” explained Wilson quickly. “I just meant—”

— Я не это имел в виду, — поспешил оправдаться Уилсон. — Я просто…

His voice faded off and Tom glanced impatiently around the garage. Then I heard footsteps on a stairs, and in a moment the thickish figure of a woman blocked out the light from the office door. She was in the middle thirties, and faintly stout, but she carried her surplus flesh sensuously as some women can. Her face, above a spotted dress of dark blue crêpe-de-chine, contained no facet or gleam of beauty, but there was an immediately perceptible vitality about her as if the nerves of her body were continually smouldering. She smiled slowly and, walking through her husband as if he were a ghost, shook hands with Tom, looking him flush in the eye. Then she wet her lips, and without turning around spoke to her husband in a soft, coarse voice:

Он примолк, Том окинул мастерскую нетерпеливым взглядом. И тут до меня донесся с лестницы звук шагов, а мгновение спустя свет, лившийся из конторской двери, заслонила полноватая женщина. Тридцати с чем-то лет, немного слишком дородная, она несла избыток плоти с чувственностью, доступной лишь немногим представительницам ее пола. Лицо над платьем из темно-синего в горошек крепдешина, никаких признаков или отблесков красоты не являло, однако в нем мгновенно ощущалась жизненная сила, словно сжигавшая каждый нерв ее тела. Медленно улыбнувшись, она прошла, казалось, сквозь мужа, как если бы тот был призраком, протянула руку Тому, глядя ему прямо в глаза. А затем облизала губы и, не оборачиваясь, сказала мужу голосом мягким и хрипловатым:

“Get some chairs, why don’t you, so somebody can sit down.”

— Почему бы тебе не принести стулья, может, кто-нибудь присесть захочет.

“Oh, sure,” agreed Wilson hurriedly, and went toward the little office mingling immediately with the cement color of the walls. A white ashen dust veiled his dark suit and his pale hair as it veiled everything in the vicinity — except his wife, who moved close to Tom.

— Да, конечно, — торопливо согласился Уилсон и направился к маленькой конторе, мгновенно слившись с цементного цвета стенами. Пелена белой пепельной пыли занавесила его темный костюм и светлые волосы, как занавешивала здесь все, — кроме жены Уилсона, подступившей поближе к Тому.

“I want to see you,” said Tom intently. “Get on the next train.”

— Я хочу побыть с тобой, — отчетливо произнес он. — Поедем следующим поездом.

“All right.”

— Хорошо.

“I’ll meet you by the news-stand on the lower level.”

— Встретимся у газетного киоска на нижней платформе.

She nodded and moved away from him just as George Wilson emerged with two chairs from his office door.

Она кивнула и отступила от него — как раз в тот миг, когда из двери конторы появился несший два стула Джордж Уилсон.

We waited for her down the road and out of sight. It was a few days before the Fourth of July, and a gray, scrawny Italian child was setting torpedoes in a row along the railroad track.

Мы ожидали ее у дороги, там, где нас невозможно было увидеть от мастерской. До Четвертого июля оставалось лишь несколько дней, и серый, тощий итальянский мальчишка рядком расставлял вдоль рельсов петарды.

“Terrible place, isn’t it,” said Tom, exchanging a frown with Doctor Eckleburg.

— Кошмарное место, верно? — сказал Том, обменявшись с доктором Экклебургом неодобрительными взглядами.

“Awful.”

— Жуткое.

“It does her good to get away.”

— Ей полезно лишний раз выбраться отсюда.

“Doesn’t her husband object?”

— Муж возражать не станет?

“Wilson? He thinks she goes to see her sister in New York. He’s so dumb he doesn’t know he’s alive.”

— Уилсон? Он думает, что она ездит в Нью-Йорк, чтобы повидаться с сестрой. Такой болван, что и помрет — ничего не заметит.

So Tom Buchanan and his girl and I went up together to New York — or not quite together, for Mrs. Wilson sat discreetly in another car. Tom deferred that much to the sensibilities of those East Eggers who might be on the train.

Вот так Том Бьюкенен, его любовница и я вместе отправились в Нью-Йорк — не совсем вместе, поскольку миссис Уилсон осмотрительно устроилась в другом вагоне. Том согласился на эту уступку щепетильности тех обитателей Восточного Яйца, какие могли объявиться в поезде.

She had changed her dress to a brown figured muslin, which stretched tight over her rather wide hips as Tom helped her to the platform in New York. At the news-stand she bought a copy of Town Tattle and a moving-picture magazine, and in the station drugstore some cold cream and a small flask of perfume. Up-stairs, in the solemn echoing drive she let four taxicabs drive away before she selected a new one, lavender-colored with gray upholstery, and in this we slid out from the mass of the station into the glowing sunshine. But immediately she turned sharply from the window and, leaning forward, tapped on the front glass.

Она переоделась, теперь на ней было платье из коричневого узорчатого муслина, который туго обтянул ее широковатые бедра, когда в Нью-Йорке Том помогал ей спуститься на перрон. Остановившись у газетного киоска, она купила номера «Городской сплетни» и фильмового журнала, а в вокзальной аптеке — немного кольдкрема и флакончик духов. Наверху, в отзывающемся торжественным эхом зале, куда заезжают машины, она забраковала четыре такси, прежде чем остановить свой выбор на новеньком, лавандового цвета, с серой обшивкой сидений, — в нем мы наконец выплыли из громады вокзала под яркий солнечный свет. Впрочем, миссис Уилсон сразу же резко отвернулась от окна и, наклонившись вперед, постучала по ветровому стеклу.

“I want to get one of those dogs,” she said earnestly. “I want to get one for the apartment. They’re nice to have — a dog.”

— Хочу одну из вон тех собак, — напористо объявила она. — Для квартиры. Они такие милые — собаки.

We backed up to a gray old man who bore an absurd resemblance to John D. Rockefeller. In a basket swung from his neck cowered a dozen very recent puppies of an indeterminate breed.

Машина сдала назад, к седому старику, обладавшему нелепым сходством с Джоном Д. Рокфеллером. В свисавшей с его шеи корзине жались друг к дружке новорожденные щенки неопределимой породы, их было там около дюжины.

“What kind are they?” asked Mrs. Wilson eagerly, as he came to the taxi-window.

— Какая это порода? — нетерпеливо спросила миссис Уилсон, как только он подошел к окну.

“All kinds. What kind do you want, lady?”

— Всякие тут. Вы какую хотите, леди?

“I’d like to get one of those police dogs; I don’t suppose you got that kind?”

— Мне нравятся овчарки, как у полиции. У вас такой, наверное, нет?

The man peered doubtfully into the basket, plunged in his hand and drew one up, wriggling, by the back of the neck.

Старик с сомнением заглянул в корзину, окунул в нее руку и за загривок вытащил извивавшегося щенка.

“That’s no police dog,” said Tom.

— Это не овчарка, — сказал Том.

“No, it’s not exactly a police dog,” said the man with disappointment in his voice. “It’s more of an Airedale.”

— Да, не совсем, — огорченно согласился старик. — Скорее, эрдель.

He passed his hand over the brown wash-rag of a back.

Он провел ладонью по курчавой, как мочалка, спинке щенка.

“Look at that coat. Some coat. That’s a dog that’ll never bother you with catching cold.”

— Вы на шерсть его посмотрите. Какая шерсть! Этот пес простуду не схватит, никаких с ним хлопот.

“I think it’s cute,” said Mrs. Wilson enthusiastically. “How much is it?”

— По-моему, она миленькая, — пылко заявила миссис Уилсон. — Сколько стоит?

“That dog?” He looked at it admiringly. “That dog will cost you ten dollars.”

— Этот? — старик с обожанием поглядел на щенка. — Этот обойдется вам в десять долларов.

The Airedale — undoubtedly there was an Airedale concerned in it somewhere, though its feet were startlingly white — changed hands and settled down into Mrs. Wilson’s lap, where she fondled the weatherproof coat with rapture.

Щенок — эрдель, несомненно, принял участие в его появлении на свет, хотя лапки малыша отливали разительной белизной, — перешел из рук в руки и устроился на коленях миссис Уилсон, которая с восторгом принялась гладить антипростудную шерстку.

“Is it a boy or a girl?” she asked delicately.

— Это мальчик или девочка? — деликатно осведомилась она.

“That dog? That dog’s a boy.”

— Песик-то? Мальчик.

“It’s a bitch,” said Tom decisively. “Here’s your money. Go and buy ten more dogs with it.”

— Сука это, — решительно объявил Том. — Вот ваши деньги. Можете купить на них еще десяток собак.

We drove over to Fifth Avenue, so warm and soft, almost pastoral, on the summer Sunday afternoon that I wouldn’t have been surprised to see a great flock of white sheep turn the corner.

Мы ехали по Пятой авеню, такой теплой, тихой, почти буколической летним воскресным днем — я не удивился бы, увидев за ближайшим углом большую отару белых овец.

“Hold on,” I said, “I have to leave you here.”

— Остановите, — попросил я, — мне нужно выйти здесь.

“No, you don’t,” interposed Tom quickly. “Myrtle’ll be hurt if you don’t come up to the apartment. Won’t you, Myrtle?”

— Ничего тебе не нужно, — поспешил возразить Том. — Мертл обидится, если ты не заглянешь в ее квартиру. Правда, Мертл?

“Come on,” she urged. “I’ll telephone my sister Catherine. She’s said to be very beautiful by people who ought to know.”

— Поедемте с нами, — попросила она. — Я позвоню моей сестре, Кэтрин. Знающие люди называют ее красавицей.

“Well, I’d like to, but—”

— Да я бы с удовольствием, но…

We went on, cutting back again over the Park toward the West Hundreds. At 158th Street the cab stopped at one slice in a long white cake of apartment-houses. Throwing a regal homecoming glance around the neighborhood, Mrs. Wilson gathered up her dog and her other purchases, and went haughtily in.

И мы поехали дальше и снова пересекли Парк-авеню, направляясь к Западным Сотым улицам. На 158-й машина остановилась у одного из ломтей большого белого торта, образованного многоквартирными домами. Окинув окрестности взглядом вернувшейся восвояси королевы, миссис Уилсон взяла под мышку щенка, собрала остальные свои покупки и надменно вступила в дом.

“I’m going to have the McKees come up,” she announced as we rose in the elevator. “And, of course, I got to call up my sister, too.”

— Я попрошу Мак-Ки подняться к нам, — объявила она в лифте. — И, конечно, сестре позвоню.

The apartment was on the top floor — a small living-room, a small dining-room, a small bedroom, and a bath. The living-room was crowded to the doors with a set of tapestried furniture entirely too large for it, so that to move about was to stumble continually over scenes of ladies swinging in the gardens of Versailles. The only picture was an over-enlarged photograph, apparently a hen sitting on a blurred rock. Looked at from a distance, however, the hen resolved itself into a bonnet, and the countenance of a stout old lady beamed down into the room. Several old copies of Town Tattle lay on the table together with a copy of Simon Called Peter, and some of the small scandal magazines of Broadway. Mrs. Wilson was first concerned with the dog. A reluctant elevator boy went for a box full of straw and some milk, to which he added on his own initiative a tin of large, hard dog-biscuits — one of which decomposed apathetically in the saucer of milk all afternoon. Meanwhile Tom brought out a bottle of whiskey from a locked bureau door.

Квартира находилась в верхнем этаже — маленькая гостиная, маленькая столовая, маленькая спальня и ванная комната. Гостиная оказалась заставленной до самых дверей великоватой для нее мебелью в гобеленовой обивке, отчего, перемещаясь по ней, я то и дело наталкивался на гулявших по садам Версаля дам. Единственной украшавшей ее стены картинкой была чрезмерно увеличенная фотография, которая изображала, на первый взгляд, курицу, сидевшую на расплывчатой скале. Впрочем, если отойти подальше, курица обращалась в шляпку, а скала — в лицо дородной пожилой женщины, с улыбкой глядевшей в комнату. На столе лежали два старых номера «Городской сплетни», роман «Симон, называемый Петром» и несколько желтых бродвейских журнальчиков. Первым делом миссис Уилсон занялась щенком. Лифтер без большой охоты отправился за набитым соломой ящиком и молоком, к коему он по собственному почину добавил жестянку больших, жестких собачьих галет — одна из них до самой ночи апатично раскисала в блюдце с молоком. Тем временем Том отпер бюро и вытащил из него бутылку виски.

I have been drunk just twice in my life, and the second time was that afternoon; so everything that happened has a dim, hazy cast over it, although until after eight o’clock the apartment was full of cheerful sun. Sitting on Tom’s lap Mrs. Wilson called up several people on the telephone; then there were no cigarettes, and I went out to buy some at the drugstore on the corner. When I came back they had disappeared, so I sat down discreetly in the living-room and read a chapter of Simon Called Peter — either it was terrible stuff or the whiskey distorted things, because it didn’t make any sense to me.

За всю мою жизнь я напивался всего лишь два раза, и второй пришелся на тот вечер, поэтому все, что происходило тогда, затянулось тусклым туманом, хоть до восьми вечера квартиру и заливал веселый солнечный свет. Миссис Уилсон кому-то звонила, сидя на коленях Тома; затем выяснилось, что у нас закончились сигареты, и я сходил за ними в аптеку на углу. Вернувшись, я обнаружил, что миссис Уилсон и Том куда-то исчезли, и потому рассудительно посидел в гостиной, успев прочитать главу «Симона, называемого Петром», — либо роман был ужасен, либо виски извратило все мной прочитанное, потому что никакого смысла я в нем не усмотрел.

Just as Tom and Myrtle (after the first drink Mrs. Wilson and I called each other by our first names) reappeared, company commenced to arrive at the apartment-door.

Едва вернулись Том и Мертл, — после первой порции спиртного мы с миссис Уилсон перешли на «ты», — в квартиру стали сходиться гости.

The sister, Catherine, was a slender, worldly girl of about thirty, with a solid, sticky bob of red hair, and a complexion powdered milky white. Her eyebrows had been plucked and then drawn on again at a more rakish angle but the efforts of nature toward the restoration of the old alignment gave a blurred air to her face. When she moved about there was an incessant clicking as innumerable pottery bracelets jingled up and down upon her arms. She came in with such a proprietary haste, and looked around so possessively at the furniture that I wondered if she lived here. But when I asked her she laughed immoderately, repeated my question aloud, and told me she lived with a girl friend at a hotel.

Сестра, Кэтрин, оказалась стройной, искушенной женщиной примерно тридцати лет, с густыми и колючими, коротко подстриженными рыжими волосами и напудренной до молочной белизны кожей. Брови она выщипывала и прорисовывала заново под более бесшабашным углом, однако природа норовила восстановить прежнюю линию их строя, отчего лицо Кэтрин словно размывалось. Движения ее сопровождались непрестанным побрякиваньем несчетных керамических браслетов, которые перекликались на ее руках сверху вниз и снизу вверх. В квартиру она вошла с такой хозяйской поспешностью и пробежалась по мебели взглядом столь собственническим, что я погадал, не живет ли она здесь. Впрочем, когда я спросил ее об этом, она безудержно расхохоталась, громко повторила мой вопрос и сказала, что живет с подружкой в отеле.

Mr. McKee was a pale, feminine man from the flat below. He had just shaved, for there was a white spot of lather on his cheekbone, and he was most respectful in his greeting to every one in the room. He informed me that he was in the “artistic game,” and I gathered later that he was a photographer and had made the dim enlargement of Mrs. Wilson’s mother which hovered like an ectoplasm on the wall. His wife was shrill, languid, handsome, and horrible. She told me with pride that her husband had photographed her a hundred and twenty-seven times since they had been married.

Мистер Мак-Ки, сосед снизу, был бледным, женственным мужчиной. Только что побрившийся — на скуле его осталось белое пятнышко пены, — он приветствовал всех, кого увидел в гостиной, с чрезвычайной учтивостью. Мне мистер Мак-Ки отрекомендовался как человек, подвизающийся на «художественном поприще», а несколько позже я узнал, что он фотограф — увеличенная тусклая матушка миссис Уилсон, парившая подобно мистической эктоплазме над комнатой, была делом его рук. Супруга мистера Мак-Ки обладала пронзительным голосом, но особой была томной, привлекательной и противной. Она с гордостью сообщила мне, что за время супружества муж сфотографировал ее сто двадцать семь раз.

Mrs. Wilson had changed her costume some time before, and was now attired in an elaborate afternoon dress of cream-colored chiffon, which gave out a continual rustle as she swept about the room. With the influence of the dress her personality had also undergone a change. The intense vitality that had been so remarkable in the garage was converted into impressive hauteur. Her laughter, her gestures, her assertions became more violently affected moment by moment, and as she expanded the room grew smaller around her until she seemed to be revolving on a noisy, creaking pivot through the smoky air.

Миссис Уилсон успела сменить наряд на замысловатое вечернее платье из кремового шифона, сопровождавшее непрерывным шелестом ее перемещения по гостиной. Под воздействием платья претерпела изменения и ее повадка. Бьющая через край жизненная сила, столь поразившая меня в автомобильной мастерской, преобразовалась во внушительное высокомерие. Ее смех, жесты, высказывания обретали что ни миг нарочитость все более истовую, она словно разрасталась, а комната вокруг нее съеживалась, пока не стало казаться, что миссис Уилсон вращается в дымном воздухе на шумной, скрипучей оси.

“My dear,” she told her sister in a high, mincing shout, “most of these fellas will cheat you every time. All they think of is money. I had a woman up here last week to look at my feet, and when she gave me the bill you’d of thought she had my appendicitis out.”

— Дорогая, — крикнула она сестре голосом тонким и жеманным, — большая часть этой публики только и знает, что дурит нас. Ни о чем, кроме денег, они не думают. На прошлой неделе сюда приходила женщина, которая занимается моими ступнями, так я, увидев ее счет, решила, что она мне заодно и аппендикс вырезала.

“What was the name of the woman?” asked Mrs. McKee.

— Как ее звали? — спросила миссис Мак-Ки.

“Mrs. Eberhardt. She goes around looking at people’s feet in their own homes.”

— Миссис Эберхард. Она ухаживает за ногами людей прямо на дому.

“I like your dress,” remarked Mrs. McKee, “I think it’s adorable.”

— Мне нравится ваше платье, — сообщила миссис Мак-Ки. — По-моему, оно восхитительно.

Mrs. Wilson rejected the compliment by raising her eyebrow in disdain.

Миссис Уилсон отвергла комплимент, презрительно приподняв бровь.

“It’s just a crazy old thing,” she said. “I just slip it on sometimes when I don’t care what I look like.”

— Просто дурацкое старое тряпье, — сказала она. — Я надеваю его, когда мне все равно, как выглядеть.

“But it looks wonderful on you, if you know what I mean,” pursued Mrs. McKee. “If Chester could only get you in that pose I think he could make something of it.”

— Однако, должна сказать, смотритесь вы в нем превосходно, — стояла на своем миссис Мак-Ки. — Если бы Честеру удалось поймать вас в такой, как сейчас, позе, он, пожалуй, смог бы кое-что из вас сделать.

We all looked in silence at Mrs. Wilson, who removed a strand of hair from over her eyes and looked back at us with a brilliant smile. Mr. McKee regarded her intently with his head on one side, and then moved his hand back and forth slowly in front of his face.

Все мы молча уставились на миссис Уилсон, а она, отведя с глаз прядь волос, с сияющей улыбкой воззрилась на нас. Мистер Мак-Ки внимательно изучил ее, несколько склонив голову набок, потом медленно повел ладонями взад-вперед перед своим лицом.

“I should change the light,” he said after a moment. “I’d like to bring out the modelling of the features. And I’d try to get hold of all the back hair.”

— Я бы изменил освещение, — сказал он, помолчав. — Мне нравится выявлять черты лица. И волосы распустил бы.

“I wouldn’t think of changing the light,” cried Mrs. McKee. “I think it’s—”

— А я бы и не подумала менять свет, — воскликнула миссис Мак-Ки. — По-моему, это…

Her husband said “Sh!” and we all looked at the subject again, whereupon Tom Buchanan yawned audibly and got to his feet.

Муж ответил ей: «Чш!», и мы снова оглядели предмет их разговора, после чего Том Бьюкенен звучно зевнул и поднялся на ноги.

“You McKees have something to drink,” he said. “Get some more ice and mineral water, Myrtle, before everybody goes to sleep.”

— Вам, Мак-Ки, нужно что-нибудь выпить, — сказал он. — Принеси еще льда и минеральной, Мертл, пока все не заснули.

“I told that boy about the ice.” Myrtle raised her eyebrows in despair at the shiftlessness of the lower orders. “These people! You have to keep after them all the time.”

— Говорила же я этому олуху про лед! — Мертл возвела брови: беспомощность представителей низших классов явно выводила ее из себя. — Что за люди! Все по два раза повторять приходится.

She looked at me and laughed pointlessly. Then she flounced over to the dog, kissed it with ecstasy, and swept into the kitchen, implying that a dozen chefs awaited her orders there.

Она взглянула на меня, бессмысленно усмехнулась. Затем подскочила к щенку, восторженно поцеловала его и поплыла на кухню, всем своим видом показывая, что там ожидает ее указаний десяток поваров.

“I’ve done some nice things out on Long Island,” asserted Mr. McKee.

— Я сделал на Лонг-Айленде несколько хороших работ, — сообщил мистер Мак-Ки.

Tom looked at him blankly.

Том обратил к нему равнодушный взгляд.

“Two of them we have framed down-stairs.”

— Парочку мы обрамили и повесили внизу.

“Two what?” demanded Tom.

— Парочку чего? — надменно осведомился Том.

“Two studies. One of them I call Montauk Point — The Gulls, and the other I call Montauk Point — The Sea.”

— Этюдов. Один я назвал «Монток-Пойнт. Чайки», другой — «Монток-Пойнт. Море».

The sister Catherine sat down beside me on the couch.

Сестра Кэтрин опустилась рядом со мной на кушетку.

“Do you live down on Long Island, too?” she inquired.

— Вы тоже на Лонг-Айленде живете? — спросила она.

“I live at West Egg.”

— На Западном Яйце.

“Really? I was down there at a party about a month ago. At a man named Gatsby’s. Do you know him?”

— Правда? С месяц назад я была там на приеме. У человека по фамилии Гэтсби. Знаете его?

“I live next door to him.”

— Живу с ним бок о бок.

“Well, they say he’s a nephew or a cousin of Kaiser Wilhelm’s. That’s where all his money comes from.”

— Говорят, он не то племянник, не то кузен кайзера Вильгельма. Потому у него и денег куры не клюют.

“Really?”

— Да неужели?

She nodded.

Она кивнула.

“I’m scared of him. I’d hate to have him get anything on me.”

— Я его побаиваюсь. Не хотела бы, чтобы он заимел на меня зуб.

This absorbing information about my neighbor was interrupted by Mrs. McKee’s pointing suddenly at Catherine:

Этот поток увлекательных сведений оборвала миссис Мак-Ки, внезапно ткнувшая пальцем в Кэтрин.

“Chester, I think you could do something with her,” she broke out, but Mr. McKee only nodded in a bored way, and turned his attention to Tom.

— Честер, по-моему, ты смог бы сделать что-нибудь из нее, — выпалила она, однако мистер Мак-Ки лишь скучливо кивнул и вновь обратился к Тому:

“I’d like to do more work on Long Island, if I could get the entry. All I ask is that they should give me a start.”

— С удовольствием поработал бы на Лонг-Айленде еще, если бы мне позволили. Я ведь прошу лишь об одном — дайте мне показать себя.

“Ask Myrtle,” said Tom, breaking into a short shout of laughter as Mrs. Wilson entered with a tray. “She’ll give you a letter of introduction, won’t you, Myrtle?”

— Обратитесь к Мертл, — ответил, коротко рассмеявшись, Том, и тут в гостиную вошла с подносом миссис Уилсон. — Ты ведь дашь ему рекомендательное письмо, верно, Мертл?

“Do what?” she asked, startled.

— Дам что? — ошеломленно переспросила она.

“You’ll give McKee a letter of introduction to your husband, so he can do some studies of him.” His lips moved silently for a moment as he invented. “George B. Wilson at the Gasoline Pump, or something like that.”

— Дашь мистеру Мак-Ки рекомендательное письмо к мужу, чтобы он сделал с него этюды? — С миг Том молча шевелил губами, придумывая продолжение. — «Джордж Б. Уилсон у бензоколонки» — что-нибудь в этом роде.

Catherine leaned close to me and whispered in my ear:

Кэтрин, наклонившись, прошептала мне на ухо:

“Neither of them can stand the person they’re married to.”

— Каждый из них терпеть не может свою половину.

“Can’t they?”

— Не может?

“Can’t stand them.” She looked at Myrtle and then at Tom. “What I say is, why go on living with them if they can’t stand them? If I was them I’d get a divorce and get married to each other right away.”

— Терпеть не может. — Она взглянула на Мертл, потом на Тома. — Я всегда говорю: зачем жить с ними, если вы их терпеть не можете? Я бы на вашем месте вмиг получила по разводу и поженилась.

“Doesn’t she like Wilson either?”

— Но разве она не любит Уилсона?

The answer to this was unexpected. It came from Myrtle, who had overheard the question, and it was violent and obscene.

Ответ оказался неожиданным. Дала его Мертл, до ушей которой донесся мой вопрос, и ответ этот был яростным и непристойным.

“You see,” cried Catherine triumphantly. She lowered her voice again. “It’s really his wife that’s keeping them apart. She’s a Catholic, and they don’t believe in divorce.”

— Вот видите? — торжествующе воскликнула Кэтрин. И снова понизила голос: — На самом-то деле им мешает соединиться его жена. Она католичка, а католикам разводиться не положено.

Daisy was not a Catholic, and I was a little shocked at the elaborateness of the lie.

Дэйзи вовсе не была католичкой, и изощренность этой лжи несколько ошеломила меня.

“When they do get married,” continued Catherine, “they’re going West to live for a while until it blows over.”

— Поженившись, — продолжала Кэтрин, — они уедут на Запад и поживут там, пока не уляжется шум.

“It’d be more discreet to go to Europe.”

— Благоразумнее было бы уехать в Европу.

“Oh, do you like Europe?” she exclaimed surprisingly. “I just got back from Monte Carlo.”

— О, так вам нравится Европа? — удивленно вскричала она. — Я совсем недавно вернулась из Монте-Карло.

“Really.”

— Вот как?

“Just last year. I went over there with another girl.”

— В прошлом году. Ездила туда с одной девушкой.

“Stay long?”

— И надолго?

“No, we just went to Monte Carlo and back. We went by way of Marseilles. We had over twelve hundred dollars when we started, but we got gypped out of it all in two days in the private rooms. We had an awful time getting back, I can tell you. God, how I hated that town!”

— Да нет, мы просто доехали до Монте-Карло и вернулись. Через Марсель. У нас было двенадцать сотен долларов, но тамошнее жулье за два дня обчистило нас в отдельных кабинетах игорных домов. Как мы назад добирались, это отдельный кошмар. Господи, до чего же я ненавижу этот город!

The late afternoon sky bloomed in the window for a moment like the blue honey of the Mediterranean — then the shrill voice of Mrs. McKee called me back into the room.

На миг предвечернее небо разукрасилось за окном медовой синевой Средиземноморья, — а затем пронзительный голос миссис Мак-Ки вернул меня в гостиную.

“I almost made a mistake, too,” she declared vigorously. “I almost married a little kike who’d been after me for years. I knew he was below me. Everybody kept saying to me: “Lucille, that man’s “way below you!” But if I hadn’t met Chester, he’d of got me sure.”

— Я тоже чуть не совершила ошибку, — напористо сообщила она. — Едва не вышла за жидка, который несколько лет ухлестывал за мной. Я понимала, что он мне не пара. Все говорили мне и по многу раз: «Люсиль, он же совсем не ровня тебе!» Но если бы я не встретила Честера, он бы наверняка меня получил.

“Yes, but listen,” said Myrtle Wilson, nodding her head up and down, “at least you didn’t marry him.”

— Да, но, знаете ли, — сказала, кивая, Мертл Уилсон, — по крайней мере, вы за него не вышли.

“I know I didn’t.”

— Знаю, что не вышла.

“Well, I married him,” said Myrtle, ambiguously. “And that’s the difference between your case and mine.”

— Вот, а я за него вышла, — двусмысленно объявила Мертл. — В этом-то и разница между вами и мной.

“Why did you, Myrtle?” demanded Catherine. “Nobody forced you to.”

— А зачем вышла-то, Мертл? — спросила Кэтрин. — Никто же тебя не заставлял.

Myrtle considered.

Мертл задумалась.

“I married him because I thought he was a gentleman,” she said finally. “I thought he knew something about breeding but he wasn’t fit to lick my shoe.”

— Вышла, потому что считала его джентльменом, — в конце концов ответила она. — Думала, у него хоть какие-то понятия о приличных манерах есть, а он и мизинца моего не стоил.

“You were crazy about him for a while,” said Catherine.

— Одно время ты по нему с ума сходила, — заметила Кэтрин.

“Crazy about him!” cried Myrtle incredulously. “Who said I was crazy about him? I never was any more crazy about him than I was about that man there.”

— Я, по нему! — воскликнула Мертл, словно не поверив своим ушам. — Кто это сказал, что я сходила по нему с ума? Ничуть не больше, чем вот по этому мужчине.

She pointed suddenly at me, and everyone looked at me accusingly. I tried to show by my expression that I had played no part in her past.

И она вдруг ткнула пальцем в меня, и все обратили ко мне осуждающие взоры. Я же постарался придать моему лицу выражение, говорящее, что я ни малейшего отношения к прошлому ее не имею.

“The only crazy I was when I married him. I knew right away I made a mistake. He borrowed somebody’s best suit to get married in, and never even told me about it, and the man came after it one day when he was out.” She looked around to see who was listening.“ “Oh, is that your suit?” I said. “This is the first I ever heard about it. But I gave it to him and then I lay down and cried to beat the band all afternoon.”

— Я сошла с ума всего один раз — когда согласилась выйти за него. И мигом поняла, что ошиблась. Для свадьбы он занял у какого-то приятеля его лучший костюм, а мне об этом ничего не сказал, и в один прекрасный день, когда Джорджа не было дома, тот мужик заявился к нам за костюмом. — Она повела взглядом вокруг, пытаясь понять, кто из нас ее слушает. — «Ах, это ваш костюм? — сказала я. — Впервые об этом слышу». Но, конечно, костюм отдала, а потом повалилась на кровать и ревела до самой ночи так, что стены тряслись.

“She really ought to get away from him,” resumed Catherine to me. “They’ve been living over that garage for eleven years. And Tom’s the first sweetie she ever had.”

— Ей и вправду лучше бы бросить его, — повернувшись ко мне, подвела итог Кэтрин. — Они уж одиннадцать лет над той мастерской живут. А Том — первый дружок за всю ее жизнь.

The bottle of whiskey — a second one — was now in constant demand by all present, excepting Catherine, who “felt just as good on nothing at all.” Tom rang for the janitor and sent him for some celebrated sandwiches, which were a complete supper in themselves. I wanted to get out and walk eastward toward the Park through the soft twilight, but each time I tried to go I became entangled in some wild, strident argument which pulled me back, as if with ropes, into my chair. Yet high over the city our line of yellow windows must have contributed their share of human secrecy to the casual watcher in the darkening streets, and I was him too, looking up and wondering. I was within and without, simultaneously enchanted and repelled by the inexhaustible variety of life.

К этому времени бутылка виски, вторая, уже стала пользоваться серьезным спросом — у всех, кроме Кэтрин, сказавшей, что ей «и так хорошо». Том звонком вызвал швейцара и отправил его за некими знаменитыми сэндвичами, которые сами по себе были отменным ужином. Мне хотелось покинуть квартиру, пойти в мягком сумраке на восток, к парку, но всякий раз, пытаясь проделать это, я увязал в каком-нибудь бурном, крикливом споре и он, словно веревкой, утягивал меня назад в кресло. И все-таки желто горевшая высоко над городом череда наших окон наверняка вносила свой вклад в совокупность людских тайн, томившую случайного созерцателя этого света, а я был и им тоже, глядящим вверх, теряющимся в догадках. Я находился внутри и вовне, и неисчерпаемое разнообразие жизни одновременно и обвораживало и отвращало меня.

Myrtle pulled her chair close to mine, and suddenly her warm breath poured over me the story of her first meeting with Tom.

Мертл пододвинула свое кресло к моему, и неожиданно ее теплое дыхание овеяло меня историей их с Томом знакомства.

“It was on the two little seats facing each other that are always the last ones left on the train. I was going up to New York to see my sister and spend the night. He had on a dress suit and patent leather shoes, and I couldn’t keep my eyes off him, but every time he looked at me I had to pretend to be looking at the advertisement over his head. When we came into the station he was next to me, and his white shirt-front pressed against my arm, and so I told him I’d have to call policeman, but he knew I lied. I was so excited that when I got into a taxi with him I didn’t hardly know I wasn’t getting into a subway train. All I kept thinking about, over and over, was “You can’t live forever; you can’t live forever.”

— Мы сидели лицом друг к другу на коротеньких скамейках, которые до последнего остаются в вагоне свободными. Я ехала в Нью-Йорк повидать сестру и заночевать у нее. А он был во фраке, в лакированных туфлях, я глаз от него отвести не могла, но каждый раз, как он посматривал на меня, притворялась, будто разглядываю висевшее над его головой рекламное объявление. Когда мы уже выходили из вагона, он оказался рядом со мной, и белая грудь его рубашки прижалась к моей руке, и я сказала ему, что мне придется позвать полицейского, но он знал, что я вру. Я так разволновалась, что, садясь с ним в такси, едва понимала, что это машина, а не вагон подземки. А в голове у меня вертелось только одно, снова и снова: «Живем только раз, живем только раз».

She turned to Mrs. McKee and the room rang full of her artificial laughter.

Тут она повернулась к миссис Мак-Ки и наполнила гостиную звонким наигранным смехом.

“My dear,” she cried, “I’m going to give you this dress as soon as I’m through with it. I’ve got to get another one to-morrow. I’m going to make a list of all the things I’ve got to get. A massage and a wave, and a collar for the dog, and one of those cute little ash-trays where you touch a spring, and a wreath with a black silk bow for mother’s grave that’ll last all summer. I got to write down a list so I won’t forget all the things I got to do.”

— Дорогая, — крикнула она, — я подарю вам это платье, как только вылезу из него. Завтра новое куплю. Но сначала составлю список всего, что я должна переделать — побывать у массажистки, завиться, купить собачий ошейник, и еще хитрую пепельницу с пружинкой, и венок с черным шелковым бантом на мамину могилу, такой, чтобы его на все лето хватило. Да, придется составить список, не то я что-нибудь непременно забуду.

It was nine o’clock — almost immediately afterward I looked at my watch and found it was ten. Mr. McKee was asleep on a chair with his fists clenched in his lap, like a photograph of a man of action. Taking out my handkerchief I wiped from his cheek the remains of the spot of dried lather that had worried me all the afternoon.

Было девять часов, — однако, когда я почти сразу за тем посмотрел на часы, выяснилось, что уже десять. Мистер Мак-Ки спал в кресле, уложив стиснутые кулаки на колени — ни дать ни взять фотография человека, переделавшего множество дел. Я вытащил носовой платок и стер с его щеки пятнышко засохшей пены, которое весь вечер не давало мне покоя.

The little dog was sitting on the table looking with blind eyes through the smoke, and from time to time groaning faintly. People disappeared, reappeared, made plans to go somewhere, and then lost each other, searched for each other, found each other a few feet away. Some time toward midnight Tom Buchanan and Mrs. Wilson stood face to face, discussing in impassioned voices whether Mrs. Wilson had any right to mention Daisy’s name.

Песик сидел на столе, вглядываясь полуслепыми глазами в табачный дым и время от времени тихо постанывая. Люди исчезали, появлялись снова, договаривались пойти куда-то, потом теряли друг дружку из виду, принимались искать и находили в нескольких футах от себя. Ближе к полуночи Том Бьюкенен с миссис Уилсон стояли лицом к лицу и яростно спорили о том, имеет ли она хоть какое-то право произносить имя Дэйзи.

“Daisy! Daisy! Daisy!” shouted Mrs. Wilson. “I’ll say it whenever I want to! Daisy! Dai—”

— Дэйзи! Дэйзи! Дэйзи! — прокричала миссис Уилсон. — Когда захочу, тогда и скажу! Дэйзи! Дэй…

Making a short deft movement, Tom Buchanan broke her nose with his open hand.

И Том Бьюкенен коротким умелым ударом открытой ладони расквасил ей нос.

Then there were bloody towels upon the bathroom floor, and women’s voices scolding, and high over the confusion along broken wail of pain. Mr. McKee awoke from his doze and started in a daze toward the door. When he had gone halfway he turned around and stared at the scene — his wife and Catherine scolding and consoling as they stumbled here and there among the crowded furniture with articles of aid, and the despairing figure on the couch, bleeding fluently, and trying to spread a copy of Town Tattle over the tapestry scenes of Versailles. Then Mr. McKee turned and continued on out the door. Taking my hat from the chandelier, I followed.

Окровавленные полотенца на полу ванной комнаты, бранчливые женские голоса, перекрывающий их долгий, прерывистый вопль боли. Мистер Мак-Ки пробудился от дремоты и ошалело направился к двери. На полпути к ней он обернулся и обозрел всю картину — свою жену и Кэтрин, сновавших среди теснящейся мебели туда и сюда с бинтами и ватой, выкрикивая слова брани и утешения; в отчаянии распластавшуюся по кушетке окровавленную женщину, пытавшуюся прикрыть гобеленные сцены Версаля номерами «Городской сплетни». Затем мистер Мак-Ки поворотился и продолжил шествие к двери. Я, сняв с канделябра мою шляпу, последовал за ним.

“Come to lunch some day,” he suggested, as we groaned down in the elevator.

— Давайте как-нибудь позавтракаем вместе, — предложил он, пока мы спускались в стонущем лифте.

“Where?”

— Где?

“Anywhere.”

— Да где угодно.

“Keep your hands off the lever,” snapped the elevator boy.

— Рычаг не трогайте, — рявкнул лифтер.

“I beg your pardon,” said Mr. McKee with dignity, “I didn’t know I was touching it.”

— Прошу прощения, — с достоинством ответил мистер Мак-Ки. — Я и не заметил, как коснулся его.

“All right,” I agreed, “I’ll be glad to.”

— Ладно, — согласился я, — с удовольствием.

…I was standing beside his bed and he was sitting up between the sheets, clad in his underwear, with a great portfolio in his hands.

…Я стоял у кровати, он сидел на ней с большой, содержавшей его работы папкой в руках — сидел в одном нижнем белье, накинув на плечи одеяло.

“Beauty and the Beast… Loneliness… Old Grocery Horse… Brook’n Bridge… “

— «Красавица и чудовище»… «Одиночество»… «Старая лошадь бакалейщика»… «Бруклинский мост»…

Then I was lying half asleep in the cold lower level of the Pennsylvania Station, staring at the morning Tribune, and waiting for the four o’clock train.

А потом я лежал в полудреме на скамье холодной нижней платформы Пенсильванского вокзала, таращился на утренний выпуск «Трибюн» и ждал четырехчасового поезда.

Chapter 3

Глава 3

There was music from my neighbor’s house through the summer nights. In his blue gardens men and girls came and went like moths among the whisperings and the champagne and the stars. At high tide in the afternoon I watched his guests diving from the tower of his raft, or taking the sun on the hot sand of his beach while his two motor-boats slit the waters of the Sound, drawing aquaplanes over cataracts of foam. On week-ends his Rolls-Royce became an omnibus, bearing parties to and from the city between nine in the morning and long past midnight, while his station wagon scampered like a brisk yellow bug to meet all trains. And on Mondays eight servants, including an extra gardener, toiled all day with mops and scrubbing-brushes and hammers and garden-shears, repairing the ravages of the night before.

Летними ночами из поместья моего соседа неслась музыка. В синеве его парка мужчины и женщины появлялись и скрывались из глаз и кружили, словно мотыльки, среди шепотов, шампанского и звезд. После полудня, в часы прилива, я смотрел, как его гости ныряют с сооруженной на плоту вышки или загорают на горячем песке пляжа, как два его катера рассекают воду Пролива, а за ними летят, поднимая фонтаны пены, аквапланы. По уик-эндам его «Роллс-Ройс» обращался в омнибус, доставлявший ватаги гостей из города и в город — начиналось это в девять утра и продолжалось далеко за полночь, — и принадлежавший ему моторный фургон бегал, словно шустрый желтый жук, встречая все поезда подряд. А в понедельники восемь слуг и приходящий садовник в их числе трудились с утра до вечера, орудуя швабрами, щетками, молотками и садовыми ножницами, устраняя следы разора, учиненного ночными гостями.

Every Friday five crates of oranges and lemons arrived from a fruiterer in New York — every Monday these same oranges, and lemons left his back door in a pyramid of pulpless halves. There was a machine in the kitchen which could extract the juice of two hundred oranges in half an hour if a little button was pressed two hundred times by a butler’s thumb.

Каждую пятницу нью-йоркский фруктовщик доставлял в дом пять корзин апельсинов и лимонов — и каждый понедельник эти же апельсины и лимоны, обратившиеся в пирамиды лишенных мякоти полушарий, покидали дом через заднюю дверь. На кухне его стояла машинка, способная за полчаса выжать сок из двухсот апельсинов — при условии, что слуга двести раз придавит на ней большим пальцем кнопочку.

At least once a fortnight a crop of caterers came down with several hundred feet of canvas and enough colored lights to make a Christmas tree of Gatsby’s enormous garden. On buffet tables, garnished with glistening hors-d’œuvre, spiced baked hams crowded against salads of harlequin designs and pastry pigs and turkeys bewitched to a dark gold. In the main hall a bar with a real brass rail was set up, and stocked with gins and liquors and with cordials so long forgotten that most of his female guests were too young to know one from another.

Не реже чем раз в две недели некая обслуживавшая банкеты и тому подобное фирма присылала в поместье своих людей, и они привозили сотни ярдов брезента и разноцветные лампочки в количествах, достаточных для того, чтобы превратить огромный парк Гэтсби в рождественскую елку. Буфетные стойки украшались поблескивавшими закусками, пряная буженина теснилась на них среди многоцветных, как арлекины, салатов, и запеченных в слоеном тесте сарделек, и каким-то волшебством обращенных в слитки темного золота индеек. В главной зале особняка воздвигалась барная стойка с настоящей медной подставкой для ног, и стену за ней заполняли бутылки джина самых разных сортов, и вин, и наливок, позабытых уже так давно, что гостьи в большинстве своем оказывались слишком молодыми, чтобы определить разницу между одной и другой.

By seven o’clock the orchestra has arrived, no thin five-piece affair, but a whole pitful of oboes and trombones and saxophones and viols and cornets and piccolos, and low and high drums. The last swimmers have come in from the beach now and are dressing up-stairs; the cars from New York are parked five deep in the drive, and already the halls and salons and verandas are gaudy with primary colors, and hair shorn in strange new ways, and shawls beyond the dreams of Castile. The bar is in full swing, and floating rounds of cocktails permeate the garden outside, until the air is alive with chatter and laughter, and casual innuendo and introductions forgotten on the spot, and enthusiastic meetings between women who never knew each other’s names.

К семи часам появляется оркестр — не горстка из пяти музыкантов, но столько гобоев, тромбонов, саксофонов, альтов, корнетов, пикколо и барабанов, больших и малых, что ими можно заполнить оркестровую яму. Последние пловцы подтягиваются с пляжа и переодеваются наверху; на автостоянке выстраиваются в пять рядов машины из Нью-Йорка, а залы, салоны и веранды уже разукрашиваются основными цветами, и странными стрижками на новейший манер, и шалями, о которых Кастилия может только мечтать. Бар работает в полную силу, флотилии коктейлей выплывают в парк, и наконец воздух его наполняется говором, смехом, мимоходными двусмысленностями, звуками забываемых не сходя с места знакомств и восторженными вскриками дам, встречающих подружек, имен которых они никогда не знали.

The lights grow brighter as the earth lurches away from the sun, and now the orchestra is playing yellow cocktail music, and the opera of voices pitches a key higher. Laughter is easier minute by minute, spilled with prodigality, tipped out at a cheerful word. The groups change more swiftly, swell with new arrivals, dissolve and form in the same breath; already there are wanderers, confident girls who weave here and there among the stouter and more stable, become for a sharp, joyous moment the center of a group, and then, excited with triumph, glide on through the sea-change of faces and voices and color under the constantly changing light.

Земля, накренясь, отворачивает от солнца, свет лампочек становится ярче, оркестр уже наигрывает легкую, не требующую, чтобы ее слушали, музыку, а опера голосов звучит тоном выше. Смех с каждой минутой становится все беззаботнее, рассыпается все расточительнее, выплескиваясь в радостный мир. Стайки гостей изменяются все быстрее, их пополняют новоприбывшие, компании рассыпаются и составляются на одном дыхании, и уже появляются блуждающие звезды — уверенные в себе девушки, что снуют здесь и там между женщин более дородных и устойчивых, и становятся на отчетливый, радостный миг центром какой-либо компании, и сразу покидают ее, триумфально скользя среди переменчивых лиц, голосов, красок под постоянно меняющимся светом.

Suddenly one of these gypsies, in trembling opal, seizes a cocktail out of the air, dumps it down for courage and, moving her hands like Frisco, dances out alone on the canvas platform. A momentary hush; the orchestra leader varies his rhythm obligingly for her, and there is a burst of chatter as the erroneous news goes around that she is Gilda Gray’s understudy from the Follies. The party has begun.

Неожиданно одна из этих цыганочек в трепещущем на ней опаловом платье выхватывает из воздуха коктейль, залпом выпивает его для храбрости и, поводя руками, как Фриско, принимается танцевать на обтянутом брезентом помосте. Мгновенная тишь; дирижер услужливо приноравливает к ней ритм оркестра; новый всплеск суесловия, распространяющий ложную весть: она — дублерша Гильды Грей из «Варьете». Прием начался.

I believe that on the first night I went to Gatsby’s house I was one of the few guests who had actually been invited. People were not invited — they went there. They got into automobiles which bore them out to Long Island, and somehow they ended up at Gatsby’s door. Once there they were introduced by somebody who knew Gatsby, and after that they conducted themselves according to the rules of behavior associated with an amusement park. Sometimes they came and went without having met Gatsby at all, came for the party with a simplicity of heart that was its own ticket of admission.

Я почти уверен, что при первом посещении этого дома я был одним из очень немногих гостей, действительно туда приглашенных. Гостей в поместье не звали — они приезжали сами. Садились в автомобили, и те несли их по Лонг-Айленду и почему-то останавливались у дверей Гэтсби. А когда гости оказывались в доме, кто-нибудь, знавший хозяина, представлял их, и затем они следовали нормам поведения, принятым в развлекательных парках. Временами же прибывали и убывали, Гэтсби так и не повидав, — просто заявлялись на его приемы в простоте сердечной, которая сама по себе была их входным билетом.

I had been actually invited. A chauffeur in a uniform of robin’s-egg blue crossed my lawn early that Saturday morning with a surprisingly formal note from his employer: the honor would be entirely Gatsby’s, it said, if I would attend his “little party” that night. He had seen me several times, and had intended to call on me long before, but a peculiar combination of circumstances had prevented it — signed Jay Gatsby, in a majestic hand.

Но я получил настоящее приглашение. Одним ранним субботним утром шофер в голубой, точно яйцо дрозда, униформе пересек мою лужайку и вручил мне на удивление чопорную записку его хозяина: я окажу Гэтсби большую честь, говорилось в ней, если приду этой ночью на его «небольшую вечеринку». Он несколько раз видел меня и давно уж намеревался навестить, однако странные стечения обстоятельств препятствовали этому — подписано размашисто и величаво: «Джей Гэтсби».

Dressed up in white flannels I went over to his lawn a little after seven, and wandered around rather ill at ease among swirls and eddies of people I didn’t know — though here and there was a face I had noticed on the commuting train. I was immediately struck by the number of young Englishmen dotted about; all well dressed, all looking a little hungry, and all talking in low, earnest voices to solid and prosperous Americans. I was sure that they were selling something: bonds or insurance or automobiles. They were at least agonizingly aware of the easy money in the vicinity and convinced that it was theirs for a few words in the right key.

После семи вечера я, облачившись в белую фланель, пришел на его лужайку и стал бродить, ощущая некоторую неловкость, по парку, среди водоворотов и завихрений толпы, в которой никого не знал, — хоть время от времени мне и попадались лица, уже замеченные мною в пригородном поезде. Меня сразу поразило обилие молодых англичан; все как один элегантные, все с голодным блеском в глазах и все беседующие, негромко и серьезно, с плотными преуспевающими американцами. Я не сомневался, что каждый из них норовил что-то продать: облигации, страховки, автомобили. Как бы там ни было, они мучительно сознавали, что совсем рядом, только руку протяни, рассыпаны шальные деньги, и не сомневались: довольно будет произнести несколько правильно подобранных слов, и деньги эти достанутся им.

As soon as I arrived I made an attempt to find my host, but the two or three people of whom I asked his whereabouts stared at me in such an amazed way, and denied so vehemently any knowledge of his movements, that I slunk off in the direction of the cocktail table — the only place in the garden where a single man could linger without looking purposeless and alone.

Едва придя туда, я попытался найти хозяина дома, однако двое-трое людей, у которых я спрашивал о его местонахождении, смотрели на меня с таким изумлением и с таким пылом отрицали наличие у них сведений о его перемещениях, что я побрел к уставленному коктейлями столу, единственному в парке месту, где одинокий мужчина мог мешкать, не производя впечатление праздношатающегося нелюдима.

I was on my way to get roaring drunk from sheer embarrassment when Jordan Baker came out of the house and stood at the head of the marble steps, leaning a little backward and looking with contemptuous interest down into the garden.

Я был уже близок к тому, чтобы из одного только смущения напиться в стельку, когда из дома вышла и остановилась вверху марша мраморных ступеней, чуть отклонившись назад и с презрительным интересом оглядывая парк, Джордан Бейкер.

Welcome or not, I found it necessary to attach myself to some one before I should begin to address cordial remarks to the passers-by.

Обрадуется она, увидев меня, или нет, я не ведал, но мне представлялось необходимым прилепиться к кому-нибудь, пока я еще не начал приставать с задушевными разговорами к проходящим мимо меня людям.

“Hello!” I roared, advancing toward her. My voice seemed unnaturally loud across the garden.

— Здравствуйте! — завопил я, направляясь к ней. Собственный голос показался мне ненатурально громким, слышным во всех уголках парка.

“I thought you might be here,” she responded absently as I came up. “I remembered you lived next door to—”

— Так и думала, что встречу вас здесь, — равнодушно заметила она, когда я приблизился. — Помнила, что вы живете бок о бок с…

She held my hand impersonally, as a promise that she’d take care of me in a minute, and gave ear to two girls in twin yellow dresses, who stopped at the foot of the steps.

Она бесстрастно взяла меня за руку, словно пообещав заняться мною через минуту, и повернулась к двум девушкам в одинаковых желтых платьях, остановившимся у подножия лестницы.

“Hello!” they cried together. “Sorry you didn’t win.”

— Привет! — единогласно прокричали они. — Как жаль, что вы не победили.

That was for the golf tournament. She had lost in the finals the week before.

Речь шла о гольфовом турнире. Неделю назад Джордан проиграла его финал.

“You don’t know who we are,” said one of the girls in yellow, “but we met you here about a month ago.”

— Вы нас не помните, — сказала одна из девушек в желтом, — но мы познакомились с вами здесь примерно месяц назад.

“You’ve dyed your hair since then,” remarked Jordan, and I started, but the girls had moved casually on and her remark was addressed to the premature moon, produced like the supper, no doubt, out of a caterer’s basket. With Jordan’s slender golden arm resting in mine, we descended the steps and sauntered about the garden. A tray of cocktails floated at us through the twilight, and we sat down at a table with the two girls in yellow and three men, each one introduced to us as Mr. Mumble.

— С тех пор вы перекрасились, — отметила Джордан, и я немного смутился, однако девушки уже двинулись дальше, словно забыв о ней, а замечание ее оказалось обращенным к слегка недозрелой луне, несомненно, привезенной сюда, как и ужин, поставщиками закусок. Нежная золотистая рука Джордан так и осталась в моей, мы спустились по ступеням и неторопливо пошли парком. Из сумерек на нас выплыл поднос с коктейлями, и мы присели за стол, уже приютивший двух девушек в желтом и троицу мужчин, каждый из которых представился нам как мистер Бурбурбур.

“Do you come to these parties often?” inquired Jordan of the girl beside her.

— Часто вы бываете на этих приемах? — осведомилась Джордан у ближней к ней девушки.

“The last one was the one I met you at,” answered the girl, in an alert confident voice. She turned to her companion: “Wasn’t it for you, Lucille?”

— В последний раз была, когда познакомилась с вами, — живо и уверенно ответила та. И повернулась к своей спутнице: — Ты ведь тоже, Люсиль?

It was for Lucille, too.

Да, Люсиль тоже.

“I like to come,” Lucille said. “I never care what I do, so I always have a good time. When I was here last I tore my gown on a chair, and he asked me my name and address — inside of a week I got a package from Croirier’s with a new evening gown in it.”

— Мне тут нравится, — сказала Люсиль. — На что тратить время, мне все равно, ну я и живу в свое удовольствие. Последний раз порвала тут о стул платье, так Гэтсби записал мое имя и адрес, а через неделю я получила из «Круарье» большой пакет с вечерним