Геннадий Гончаров
Война и детские души

© Геннадий Гончаров, 2019

© Общенациональная ассоциация молодых музыкантов, поэтов и прозаиков, 2019

Гончаров Геннадий Григорьевич

Об авторе:

Гончаров Геннадий Григорьевич родился в 1933 г. в селе Красногорское Алтайского края в семье редактора районной газеты. Детство его прошло в таёжном Забайкалье. В 1950 окончил Усть-Карскую семилетнюю школу. Работал киномехаником в г. Нерчинске. В 1952–1956 годах служил на Тихоокеанском флоте. В 1962 г. окончил Хабаровскую спецшколу МВД РСФСР и стал работать следователем в транспортной милиции на Забайкальской железной дороге. Заочно в 1969 г. окончил юридический факультет Иркутского Госуниверситета. Из милиции ушел в адвокаты и заведовал юридической консультацией в Нерчинске. В 1971 г. был избран народным судьёй Нерчинско-Заводского района, а в 1976 г. – Александрово-Заводского района Читинской области. В 1980 г. в знак протеста против вмешательства партийных органов в деятельность правосудия подаёт в отставку…

В настоящее время живёт в Воронеже.

Начало войны

Вся наша жизнь – труд и заботы
О возрождении страны.
Нас обошли награды, льготы,
Но Честь и Память нам нужны…

Ольга Тихомирова. «Дети войны».

В 1941 году наша семья проживала в горном золотодобывающем посёлке Вершина Дарасуна Шилкинского района Читинской области, где мой отец был парторгом ЦК ВКП(б) на комбинате «Дарасун-золото». Посёлок располагался в живописной горной таёжной местности. Жили мы в отдельном добротном доме № 4 по улице им. Сталина. Мне в июле того года должно было исполниться восемь лет. Кроме меня у родителей было ещё двое детей: сын Валентин трёх с половиной лет и дочь Галя полутора лет от роду. Мы с Валей посещали детский сад. Я старшую группу, а брат – младшую.

Отцу было 38 лет, а матери – 29. Были они коренными сибиряками с Енисея.

С наступлением лета каждый выходной день отец на казённой бричке вывозил всю семью на живописную природу, где мы, набегавшись по цветущей поляне, отдыхали в тени дерева у костра и наслаждались душистым чаем из трав, а стреноженная, серая в «яблоках» лошадь паслась неподалеку и время от времени с фырканьем взмахивала гривой и хвостом, отгоняя докучливую мошкару.

Иногда она прекращала щипать траву и смотрела на нас своими умными карими глазами, словно хотела сказать: «Ну что? Отдохнули? А теперь пора и в обратный путь».

К вечеру мы возвращались домой, где мать, накормив нас, укладывала спать, а отец в это время отводил лошадь на конный двор комбината.

В выходной день 15 июня на природу нас отец не повёз. Вместо этого мы всей семьёй сходили в фотографию на базарной площади, где вежливый, пышноволосый кудрявый дядя, не иначе как родом из иудейского племени, попросил нас сидеть неподвижно и смотреть в коричневый ящик со стеклянным глазом, откуда, по его словам, должна была вылететь птичка. Совершив взмах рукой, дядя сказал: «Готово!» Но птичка так и не вылетела, чем Валя и Галя остались недовольны. Зато у каждого из нас осталась фотокарточка всей семьи последнего мирного воскресенья перед той страшной войной, перечеркнувшей наше счастливое детство…

22 июня на природу мы не поехали, а пошли с матерью на гуляние в парк около летнего клуба. Отца с нами не было. Примерно в 8 часов (по словам мамы), когда мы только собирались завтракать, зазвонил телефон. Я был рядом, ещё в одних трусах, но схватил трубку и по привычке, балуясь, сказал:

– Алё, квартира Гончаровых вас слушает.

И тут сквозь свист и шорох в телефоне прорвался строгий командирский голос, приказавший немедленно передать трубку отцу. Но он уже был рядом и, взяв трубку, изменился в лице, побледнел и только твердил:

– Так, так… – затем со словами: – Будет исполнено, Геннадий Иванович! Не сомневайтесь! – повесил трубку и крутанул ручкой отбой.

Надо сказать, что телефон того времени имел ручку, которую надо было крутить, чтобы вызвать телефонную станцию и начать разговор.

Постояв неподвижно несколько секунд, он снова покрутил ручку и потребовал от телефонистки срочно соединить его с директором комбината Жиряковым. Тот ответил сразу и отец, поздоровавшись, сказал:

– Отдых отменяется. Ожидается важное правительственное сообщение из Москвы… Да, наверное, уже началась или начнётся с минуты на минуту. Такое в истории всегда происходило перед рассветом… Необходимо срочно собраться в парткоме. Да, да! Сообщение придёт по нашей линии. Жду вас с главным инженером и с начальником техснаба. Поручите своему заму Левандовскому немедленно собрать в управлении руководителей всех уровней. Что?! Если понадобится, то пусть сидят и ждут весь день! И не важно, где они сейчас находятся: за столом, или ещё в постели, или в сортире, – перешел на строгий тон отец и добавил: – И без паники! Пусть думают, что это обыкновенные учебные сборы. И ещё один момент. Обком рекомендует перевести вашу радиостанцию на круглосуточный режим работы в секретном диапазоне и взять под охрану. Через час она должна выйти на связь с трестом

«Союззолото». Начальнику милиции я всё объясню сам, как большевик большевику.

После этих слов он позвонил в милицию и попросил дежурного немедленно найти начальника и объявить повышенную готовность, назвав номер какого-то там пароля.

Таким собранным, спокойным и решительным я видел его впервые. «Ну вот, – подумал я, – теперь и мой папа стал настоящим красным командиром». И сердце моё наполнилось гордостью, что у меня такой отец.

После таинственных для нас разговоров отец сразу же отвёл маму в другую комнату и что-то стал ей говорить полушепотом. До меня донеслись слова мамы:

– А может, обойдётся? Ведь у нас же с ними пакт о ненападении!

Что он ей ответил, я не расслышал. Потом папа вынул из комода пистолет «Браунинг», осмотрел его и положил в портфель; поцеловал всех нас поочерёдно, начиная с Гали, и ушёл, так и не позавтракав. Но мама успела дать ему бутерброд из двух кусков хлеба со слоем масла между ними и кусок сахара. Я, предчувствуя какую-то беду, побежал босиком проводить его до ворот.

В это время у наших ворот остановилась повозка, в которой на заднем сиденье сидел начальник поселковой милиции в белой гимнастёрке. На боку желтела кобура нагана со свисающим ремешком. Он соскочил на землю, оправил поясной ремень, козырнул папе и поздоровался с ним за руку. У обоих были строгие, сосредоточенные лица. Они быстро уселись в повозку, продолжая о чём-то разговаривать. На переднем сиденье, держа в руках вожжи, сидел милиционер тоже с наганом на боку. Вот он взмахнул над головой вожжами, и лошадь понеслась рысью вдоль по улице имени товарища Сталина в ту сторону, где были столовая, партком, больница и серый особняк директора комбината Жирякова. Редкие прохожие останавливались, смотря им вслед и покачивая головой, а затем, ускоряя шаг, шли дальше по своим делам.

Я, вернувшись домой, спросил у мамы: кто же такой этот человек с именем Гена, как у меня, который разговаривал с папой? Она ответила, что это был секретарь Читинского обкома партии Воронов, а остальное мне пока не следует знать, не то быстро состарюсь. В её словах чувствовались тревога и смятение. Но всё же после завтрака она повела нас в парк через весь посёлок, да ещё в гору, неся Галю на руках, а мы с Валей шли рядом, взявшись за руки. Яркое солнце светило на безоблачном небе, в котором каруселью кружились стрижи, чьи отдельные крики сливались в ритмичные общие звуки: «вжиу, вжиу, вжиу-у». Прекрасное и незабываемое зрелище!

Будучи уже взрослым, я, вспоминая тот день, сопоставил время звонка из обкома. У нас было 8 часов утра, а в Москве – 2 часа ночи. До нападения Германии оставалось два часа. Следовательно, сообщение ЦК партии областным и республиканским органам на места о возможном нападении было отправлено между полночью и часом ночи. И кто-то же взял на себя ответственность сообщить об этом всему партийному руководству до самых низов? Выходит, что в глубоком тылу о войне узнали раньше, чем в некоторых военных округах, за исключением военно-морских сил. Но оставим эти доводы историкам и вернёмся в тот воскресный июньский день, вошедший в Историю печальной и трагической датой.

Смутно помню, как мы сидели на скамье на аллее. На летней эстраде духовой оркестр играл вальсы и марши, а в киосках торговали морсом и мороженым. Мы с Валей ели мороженое, а мимо нас прошла компания парней и девчат с гитарой, распевая романс Полонского:

Мой костёр в тумане светит,
Искры гаснут на лету.
Ночью нас никто не встретит,
Мы простимся на мосту…

Но в какой-то момент всё изменилось и веселье закончилось. Людьми, да и нами тоже, овладела тревога, и все стали расходиться, а некоторые вообще побежали. Оркестр перестал играть, и его словно сдуло с эстрады. И мы тоже покинули парк и ускоренным шагом пошли домой. Дорога шла под гору. Я старался доесть мороженое на ходу, а Валя хныкал, что не может идти быстро, и я за руку тянул его за собой. Из-за горы ползла огромная, чёрная, с лохматыми краями туча. Клубясь и расширяясь, она накрыла полнеба и поглотила солнце. Сразу же дохнуло холодом и подул ветер. Закачались с шумом деревья. Сверкнула молния, вырвав из полумрака искаженные лица людей, и раздался продолжительный грохот неслыханной силы. Казалось, что по металлическому небу катятся огромные каменные валуны, издавая треск и скрежет. Туча, продолжая метать огненные стрелы, накрыла всё небо. Стали падать первые крупные капли дождя. Но мы успели добежать до базарной площади и укрылись под навесом торгового павильона. Сестрёнка Галя вскрикивала с каждым ударом грома и не переставала плакать, а мама успокаивала её, прижав к груди. Мы с Валей прижались к ней с двух сторон, обхватив руками её тёплые, согревающие нас бёдра.

Дождь закончился так же быстро, как и начался. Туча, цепляясь краями за окрестные горы, уплыла дальше в сторону Нижнего Стана. Выглянуло солнце и обогрело нас своими лучами. Мы повеселели и, обходя лужи, продолжали быстро идти домой.

Когда мы проходили мимо здания почты и телеграфа, то я обратил внимание на то, что там на крыльце и рядом с ним стояла группа людей с выражением тоски и тревоги на лицах. Люди, в основном женщины, продолжали подходить и занимали очередь. Чувствовалось, что какая-то страшная весть вынудила их сорваться с места и придти сюда, чтобы позвонить или послать телеграмму своим родственникам, несмотря на выходной день.

Какая-то женщина окликнула маму и, подойдя к нам, спросила:

– Мария! Ты знаешь, что началась война? Ты же как-никак жена партийного начальника!

– Да какая война? Что ты такое говоришь? Наверное, очередная провокация. А муж с утра ушел на работу и ничего не говорил.

– Да нет, не провокация. Я получила телеграмму-«молнию» от сестры из Киева, что их в четыре часа бомбили немцы.

– Ой, дети! Идём скорее домой, – обратилась к нам мама, и мы почти побежали домой.

Дома мама включила радио, но про войну сообщений не было, а только звучали песни, и среди них «На закате ходит парень возле дома моего». Мы пообедали, и я стал собираться на улицу, как позвонил отец и попросил маму принести ему забытый им какой-то там ключ. Она сказала, что сильно устала и отправит ключ со мной. Порывшись в комоде, она достала большой фигурный ключ на кожаном шнурке и, повесив мне его на шею, застегнула рубашку, чтобы он не был виден, а затем послала к папе в партком и наказала, чтобы я ни с кем не вступал в разговоры и берёг ключ, от которого зависит папина судьба. Я взял в руку свёрнутую в трубку газету, чтобы отбиваться ею от назойливой мошкары, появлявшейся как по расписанию во второй половине дня, и, махая ею вокруг головы, отгоняя эту мошкару, быстро побежал к зданию, где располагались партийный и профсоюзный комитеты.

До него расстояние от нашего дома было не более двухсот метров. Ранее я там бывал часто и в читальной комнате разглядывал журналы «Огонёк» и альбомы с портретами революционеров. Особенно мне нравилась большая настольная, в красном переплёте книга «История гражданской войны в СССР» с множеством фотографий. Читать для меня не составляло труда, так как я этому научился с четырёхлетнего возраста, начиная с заголовков газет.

Итак, я прибежал и сразу вошел в кабинет с табличкой на двери: «Парторг ЦК ВКП(б) т. Гончаров Григорий Родионович». Отец сидел за столом и о чём-то беседовал с группой каких-то ответственных лиц. Но директора комбината там уже не было. Зато сидел его заместитель Левандовский с кипой бумаг. Папа извинился и вышел со мной в коридор, где я отдал ему ключ. (Через двадцать лет отец мне рассказал, что это был ключ от сейфа, в котором хранился секретный мобилизационный план на случай войны. Второй экземпляр такого плана хранился в секретной части комбината.) Зазвонил телефон, и папа, зайдя в кабинет, взял трубку.

– Ну наконец-то! – воскликнул он, положил трубку и, обращаясь к соратникам, сказал: – Идём быстрее в актовый зал слушать радио! Выступает товарищ Молотов.

Все почти бегом кинулись в актовый зал, и я, снедаемый любопытством, поддавшись общему настрою, побежал за ними. В зале уже были люди, и среди них милиционер и ещё два незнакомца в военной форме. Под портретом Сталина на стене был закреплен круглый чёрного цвета радиорепродуктор, из которого доносились слова, что фашистская Германия вероломно напала на Советский Союз. Отец слушал стоя, повернувшись к радио правым ухом, раскрыв рот и вытянув шею. Да и остальные не сидели на скамьях, а стояли с суровыми лицами. Глаза отца блестели, и временами он слегка кивал головой в знак согласия с оратором. Как бывший военный разведчик и профессиональный журналист, он пытался запомнить каждое слово. Лично я многое забыл, но запомнил следующие слова: «Наше дело правое. Враг будет разбит, Победа будет за нами!» Особым ударением оратор выделил слово «ПОБЕДА». Через день эта фраза появится на многих плакатах, а позже – на почтовых марках и на коробках со спичками.

Речь закончилась, и в эфире наступило молчание, а потом зазвучала популярная в то время песня «Если завтра война». К празднику 1 Мая мы, дети из старшей группы детского сада, разучили её и исполнили по местному радио. Звучала она почти каждый день, как на областном, так и на общесоюзном радио. Добавляю об этом в воспоминания для полноты оценки читателем происходивших событий и для понятия им той моральной атмосферы, в которой мы жили.

Отец, вернувшись в кабинет, позвонил кому-то, что митинг состоится в шесть часов, и отправил меня домой, сказав, что придёт не скоро, а может, и не придёт до утра.

– Война, сынок! Над нашей страной нависла смертельная опасность, – сказал он на прощание и, обняв, поцеловал меня в щеку, а затем вернулся за свой стол и продолжил совещание.

Я шел домой сначала в подавленном настроении, а потом стал напевать сам себе песню «Если завтра война» и мысленно представил, как в небе летят самолёты, по полю идут танки со звёздами на башнях и мчатся лихие пулемётные тачанки, от которых разбегаются немцы. В моём мозгу с огромной скоростью прокручивалась вся полученная мною ранее из книг, журналов и кино информация о непобедимости Красной Армии. Всё это и к тому же речь Молотова вселяло в меня уверенность в нашей победе.

Затем я стал думать, что вот приду домой и расскажу маме, что слушал речь одного из наших вождей, товарища Молотова. Но тут я обратил внимание на то, что все улицы были пусты. Люди будто вымерли. И даже солнце исчезло среди туч. И не тявкала ни одна дворовая собака. Удивительно, но факт. Стояла мертвящая тишина.

Уже подходя к дому, я встретил лишь одного человека, своего сверстника Колю Морозова, жившего наискосок от нас, который сказал:

– Ну, Генка, теперь нам конец! – и, помедлив, добавил: – Гитлер напал!

– Ну и что же, что напал, – ответил я спокойно. – Красная Армия разобьёт и Гитлера, и всех, кто к нам сунется. Как япошек на Хасане.

– А вот и не разобьёт. Гитлер захватил всю Европу, и его не одолеть. У него самая сильная армия в мире. Так мой папа сказал.

– Паникёр и трус твой папа, а ещё он враг народа, – ответил я и пошел домой, чувствуя своё превосходство над ним в информированности, но в душу всё-таки закралось сомнение в нашей победе.

Через неделю отец Коли, служивший пожарником, ушел на фронт, и к Новому году на него пришла «похоронка», как и на многих других земляков, призванных в первые дни войны. А мне и сейчас стыдно перед Колей за высказывание о его отце как о

«враге народа». Но что поделаешь? Тогда это слово было уж слишком популярным и вместе с тем зловещим. Чуть что не так – «враг народа», и поминай как звали.

В шесть часов вечера на площади перед управлением комбината состоялся митинг, на котором выступал отец, директор комбината и ещё какие-то не известные мне люди. Некоторые предлагали записать их добровольцами на фронт. Общий настрой был таким, что немцев мы к осени разобьём. Тем же вечером строгим голосом диктора Юрия Левитана по радио был передан Указ о мобилизации. Отец вернулся поздно ночью, но я этого не слышал.

С утра следующего дня по радио стали передавать сводки Совинформбюро. О первом дне войны сообщили, что немцы отброшены на всём протяжении государственной границы и наши войска взяли в плен пять тысяч пленных.

Но вскоре тон и тема сообщений изменились. Тревожный голос диктора сообщал примерно так: «После упорных и продолжительных боёв наши войска оставили город такой-то». А то и несколько городов. От таких сообщений на душе появлялось подавленное настроение.

Отец повесил в комнате на стене рядом с радиодинамиком карту Европейской части СССР и стал на ней кружочками отмечать сданные врагу города. В конце месяца он отметил Минск и сказал самому себе: «Это уже попахивает катастрофой». Значения этого слова в то время я ещё не понимал, но подумал, что это тоже очень плохо.

На другой день неподалеку от нас на территории

Горно-спасательной части появилось две или три грузовых машины. Их кузова заполнили мужиками. В воздухе стоял громкий стон. Вот машины двинулись и стали набирать скорость, а за ними бежали и что-то кричали женщины и подростки. Некоторые из них падали, но, поднявшись, продолжали бежать, пока машины не скрылись в дорожной пыли за обогатительной фабрикой. И так продолжалось несколько дней.

Третьего июля я, как обычно, был с Валей в детсаде. Во второй половине дня, когда заканчивался «мертвый час», воспитательницы всполошились и забегали со словами о Сталине. В одной из больших комнат было радио и около него собрались все работники и кое-кто из детей старшей группы, в том числе и я. Стояла гробовая тишина, и в ней звучала речь Сталина. Я слушал её от начала и до конца. Он говорил не торопясь, спокойно и уверенно, отчеканивая каждое слово. У многих на глазах были слёзы. Я запомнил многие его фразы о том, что враг занял всю Прибалтику, Белоруссию и значительную часть Украины, что надо создавать партизанские отряды, взрывать и сжигать всё, что невозможно вывезти, и рассказал об этом дома. Мама сказала, что она тоже слушала эту речь и поняла, что эта война будет тяжёлой и долгой. А ещё добавила, что Сталин говорил доходчиво, на русском языке, хотя по рождению был осетином, а вовсе не грузином, как об этом было принято считать.

Вскоре стали приходить сообщения о зверствах немцев на захваченной территории и появились первые «Боевые киносборники» с участием популярного артиста Бориса Чиркова, где наши умные бойцы одолевали глупых гансов и фрицев.

Утром первого сентября отец отвёл меня в первый класс начальной школы. По пути в столовой он купил для меня две пышки, чтобы было чем подкрепиться на перемене. Но вскоре была введена карточная система на продукты и пышки из продажи исчезли, как и многое другое. Началось недоедание, а с ним в общество пришли и болезни: коклюш, чесотка, педикулёз и фурункулёз. Не минула и меня эта беда, всё тело покрылось чирьями, а Валю до полусмерти забивал проклятый коклюш. Заходясь в кашле, он синел, падал на пол и корчился в муках. И с этим ничего нельзя было поделать. Лекарств от коклюша не было, и лечили его настойками из трав. Из аптечных лекарств были только йод, вонючая ихтиоловая мазь, стрептоцид, касторка и рыбий жир, да и тот незаметно исчез, поскольку его использовали для жарки картофеля и овощей.

В школе на большой перемене каждому ученику давали по булочке, на которые собирали по пять копеек, а также по тарелочке горячей каши за счёт средств профкома комбината. Раздавать кашу поочерёдно приходили наши мамы. При некоторых из них были маленькие дети, которых невозможно было оставить дома. Их подсаживали к старшему брату или сестре на колени, и они вместе ели кашу из одной тарелочки, а затем поочерёдно её вылизывали.

К ноябрю в нашей школе разместился госпиталь для раненых фронтовиков. Нас же перевели в среднюю школу, и заниматься там стали в три смены.

На уроках пения стали разучивать новые военные песни, и в первую очередь песню «Вставай, страна огромная!». И, конечно же, «Синий платочек», начинавшуюся словами:

Двадцать второго июня, ровно в четыре часа,
Киев бомбили, нам объявили, что началася война.

По моему глубокому убеждению, это была одна из самых популярных песен военного времени.

Отпуска на комбинате были отменены. Везде висели плакаты с лозунгами «Всё для фронта! Всё для победы!». Отец редко появлялся дома, большую часть времени находился в шахтах и на обогатительной фабрике, а маме говорил, что его задача – это дать стране как можно больше золота.

На введение карточной системы на продукты, особенно на хлеб, население посёлка отреагировало не только с недовольством, но и с присущим нашему народу юмором. Так, в общественной уборной около столовой комбината на стене сначала появился такой рисунок: за столом вполоборота сидит толстый дядя с растянутой гармошкой на коленях. С другой стороны впритык сидит очкарик и что-то пишет. А в стороне в пляске изображен ещё один. Через день под рисунком появился текст такого содержания:

Жиряков в гармонь играет,
Джумм ударил гопака,
А Гаранин сидит, пишет:
Двести грамм на едока.

Позднее к рисунку добавились комментарии, в том числе и непристойного содержания. Надо сказать, что в те времена общественные туалеты, наряду с основной своей функцией, выполняли роль Интернета, где люди свободно выплёскивали в «эфир» свои мысли и соображения по поводу того или иного события. Так что свобода слова процветала и в сталинские времена, но в своеобразном виде. Позднее от отца я узнал, что Джумм был главным инженером, а Гаранин – директором отделения «Золотопродснаба».

С весны 1942 года все стали садить картофель как единственное подспорье избежать голода. Для этого использовались любые свободные участки земли. И мне пришлось изведать тяжёлый сельский труд.

Все наши надежды на скорую победу развеялись как дым и целых четыре года мы жили надеждой, что всё-таки одолеем немцев. За это время мне пришлось повзрослеть не по годам и ко мне пришло то понятие, которое принято называть мудростью.

Но были радости и ликования. Первой такой радостью стало сообщение о разгроме немцев под Москвой. Второй радостью стало сообщение о Сталинградском «котле». Затем были Курская дуга и начало освобождения Украины. Далее успешный 1944 год с его знаменитыми десятью «сталинскими ударами».

Наградой за все лишения нам стал май 1945 года. Но об этом я поделился с читателем в повести

«Погубленный талант».

У отца к его сорокалетию в 1943 году уже посере-брились виски, а в 1945 году он был седым уже наполовину. Сказалось нечеловеческое напряжение военных лет. Да и скончался он так и не дожив до «счастливой» старости. Отрадно одно: в основание нашей общей Победы и им был положен свой кирпичик. Теперь его образ занимает достойное место в Бессмертном полку.

Брат и сестра, подорвав своё здоровье в военные годы, прожили недолго. Валя, красавец мужчина, вылитая копия отца по внешности и по характеру, заслуженный мастер профтехобразования РСФСР, скончался в Москве от инсульта в возрасте 46 лет. Галя ушла из жизни в 53 года. А мама скончалась на девяносто втором году жизни, оставив мне в наследство, как старшему из детей, крепкое сибирское здоровье.

В какую же цену обошлась нашему народу победа в этой войне? Существует много источников, данные в которых существенно разнятся по людским и материальным потерям.

Официальные данные о демографических потерях – 26 миллионов 600 тысяч человек. Из них 20 миллионов – мужчины.

Численность мирного населения, истреблённого фашистами и их приспешниками на оккупированной территории СССР, – 7 миллионов 400 тысяч. Из них 217 тысяч детей. 5 миллионов 269 тысяч 513 советских граждан насильно вывезены на работы в Германию. Число преждевременно умерших от воздействия оккупационного режима составляет не менее 4 миллионов 100 тысяч человек. Данные о преждевременной смерти (особенно детской) в тылу отсутствуют. Их либо вообще нет, либо они строго засекречены. Общее число жертв среди мирного населения – 13 миллионов 700 тысяч. Военными трибуналами осуждено около 1 миллиона солдат и офицеров Красной Армии за трусость, отступление без приказа, мародёрство, измену, «самострелы», антисоветскую агитацию, дезертирство и проч. Из них расстреляно 135 тысяч, направлено в штрафбаты 423 тысячи, посажено в лагеря 437 тысяч.

В статье Б. Соколова «Сведение счётов» (журнал «Вокруг света» № 1 2012 г.) приводится ужасающая статистика соотношения потерь СССР и Германии. Общее число погибших и умерших: СССР – 43 448 000 человек, Германия – 5 950 000 человек.

В том числе: а) гражданских лиц: СССР – 16 900 000, Германия – 2 000 000; б) военнослужащих: СССР – 26 548 000, Германия – 3 950 000.

Президент Международного центра по розыску и увековечиванию памяти защитников Отечества генерал-полковник Кашурко в статье «Выстраданная Победа» приводит следующие данные. Ранено – 46 млн. 250 тыс. человек. Вернулись домой – 775 тыс. чел. с разбитыми черепами. Одноглазых – 155 тыс. Слепых – 54 тыс. С изуродованными лицами – 501 342 чел. С кривыми шеями – 157 565 чел. С разорванными животами – 444 046 чел. С ранениями в области таза – 630 259 чел. С оторванными половыми органами – 28 648 чел. С повреждёнными позвоночниками – 143 241 чел. Одноруких – 3 147 000 чел. Безруких – 1 млн. 10 тыс. Одноногих – 3 млн. 255 тыс. Безногих – 1 млн. 121 тыс. С частично оторванными конечностями – 418 тыс. 905 чел. Полностью безруких и безногих, так называемых «самоваров», – 85 тыс. 942 чел.

По немецким источникам, СССР потерял в войне 30 миллионов человек.

В пригородных поездах, на вокзалах, базарах, в портах и даже у кладбищенских ворот попрошайничали сотни тысяч калек из числа фронтовиков. Это в 1946 году поэтесса Анна Баркова отразила в стихах о бедах воинов-победителей. Позволю себе процитировать несколько строк из её «Песни победителей»:

…Запотевшие и шершавые,
Шли мы Прагой, Берлином, Варшавою.
Проходили мы, победители,
Перед нами дрожали жители.
Воротились домой безглазые,
Воротились домой безрукие,
И с чужой незнакомой заразою,
И с чужой непонятной мукою,
И в пыли на базарах сели,
И победные песни запели:
Пожалейте нас, победителей,
Поминаючи ваших родителей…

В памяти нашего поколения эта война осталась навсегда, и её оттуда ничем не вырубить. Как мне кажется, исходя из многих данных, она даже повлияла в худшую сторону на генетический код нашего народа. Нечеловеческие лишения и величайшее нервное напряжение сделали своё дело:

после войны появилось поколение, уступающее довоенному в любознательности и умственном кругозоре, нравственности и моральных устоях, а главное – в физическом и психическом здоровье и долголетии.

В 1965 году я посетил Усть-Карск, где в 1950 году окончил семилетнюю школу. Наша бывшая преподаватель биологии и химии Августа Максимовна Цивинская, беседуя со мной, сказала так:

– Ты знаешь, Гена, я всё сравниваю нынешнее поколение учеников с вашим. Вы, несмотря на войну и связанные с нею лишения, как голод, холод, плохая одежда и тяжкий труд, в домашнем хозяйстве, да и в колхозе на воскресниках и в школе на заготовке дров – всё-таки были бойкими, подвижными и очень любознательными. И к тому же шаловливыми. Вспомни, как и тебя приходилось удалять с уроков за шалости. Но зато какие великолепные у тебя были знания! А как вы любили нашу природу! Проводили на ней всё свободное время. А современные ученики совсем другие. В них меньше энергии, они уже не шалят на уроках, как вы когда-то. У них не блестят глаза так, как блестели у вас. За партой сидят будто пришибленные. В них с детства заложен внутренний страх и нет той раскованности, что была у вас. Я не говорю, что они хуже или глупее вас. Они тоже умные, но по-своему. Но они уже другие, менее активные. В них нет той, вашей живинки. Вот это меня и тревожит как биолога. Что же с ними будет?! А главное, что будет с их детьми и внуками? И вообще, чем это откликнется в будущем?!

На этой тревожной ноте позвольте мне закончить свой рассказ. Живите и радуйтесь каждому новому дню!

Погубленный талант
Повесть-быль

Не говорят о нас, не пишут,
А мы участники войны.
нашу боль никто не слышит,
Как будто нет уж той страны…

О. Тихомирова. «Дети войны».

Вступление

Детство моё совпало с военным лихолетьем. Когда началась война, мне исполнилось восемь лет и я пошёл в первый класс в посёлке Вершина Дарасуна Читинской области, где мой отец был парторгом ЦК ВКП(б) на комбинате «Дарасунзолото». Принадлежал он к новому поколению партийных управленцев, не обременённых идеей «мировой революции» и пришедших на смену старой ленинской гвардии, уничтоженной Сталиным в результате кровавых чисток тридцатых годов. Назначен он был на этот ответственнейший по тем временам пост в конце 1939 года в возрасте 36 лет, после совещания в ЦК ВКП(б), где в числе других получил личное напутствие секретаря ЦК Маленкова Г. М. Стране для укрепления обороны требовалось всё больше золота, а поэтому отец дома почти не бывал, постоянно находясь на производстве, то в шахтах, то на обогатительной фабрике. Изредка появляясь, он успокаивал маму и меня и, сверкая своими карими глазами, восклицал: «Мы им ещё покажем кузькину мать! Победить Россию невозможно!»

Затем поочерёдно брал на руки и целовал моего пятилетнего брата Валю и двухлетнюю сестрёнку Галю. Меня же гладил по голове и приговаривал: «Будь умницей и слушай маму, если со мной что случится!» Что он имел в виду, оставалось только догадываться.

Осенью ввели карточную систему. Исчезли многие продукты, началось постоянное недоедание. Временами казалось, что чувству голода не будет конца. В некоторой степени выручала матушка-природа – на склонах окружавших посёлок гор поспел шиповник, и я со сверстниками после уроков бегал собирать его ярко-красные и сладкие плоды. А весной сорок второго года все стали садить картофель как спасительное средство от голода и основной источник питания.

В 1943 году наша семья переехала в посёлок Усть-Карск, куда отца направили на должность второго секретаря райкома партии взамен прежнего руководства, которое за невыполнение плана заготовок хлеба было отдано под суд с отправкой на фронт. Суровое время требовало и суровых мер ко всем, невзирая на должности и звания. Поэтому все чиновники любого ранга постоянно тряслись от страха за своё будущее.

В самый разгар забайкальского жаркого лета, в начале июля, проехав по живописной лесостепи на полуторке с нехитрым скарбом до Сретенска, а затем по реке Шилке на судне «Газоход № 2», мы выгрузились на Усть-Карской «новой» пристани в так называемом микрорайоне «Новостройка». На подводе конюх райкома Фролов, инвалид войны с простреленной челюстью, постоянно всхлипывающий и глотающий слюну, довёз нас до нашего дома, где всё было столь непривычно по сравнению с прежней жизнью. Меня удивлял и большой, весь в зелени, огород с непривычным забором из «тычек», и колодец, расположенный через дорогу, с воротом и намотанной на него цепью с ведром и деревянным срубом, на дне которого зеркальная гладь воды излучала тишину и таинственность, порождая в душе трепетное чувство связи с природой.

Впоследствии, когда у меня было плохое настроение или кто-нибудь меня обижал, то я непременно приходил к колодцу и подолгу смотрел в своё отражение на его зеркальном дне, затем громко ухал в пустоту и в ответ слышал вздох, снова ухал и снова слышал вздох, после чего у меня появлялось бодрое настроение. Так неожиданно я для себя сделал открытие, что если тебе плохо, то надо смотреть на воду, и тогда появится хорошее настроение. Впоследствии я не раз убеждался в этом и, выматываясь на тяжёлой нервной работе, требующей высочайшего напряжения душевных и умственных сил, отдыхал у водоёма, будь то река, озеро или журчащий ручей. Видимо, энергия, присущая водной стихии, каким-то образом взаимодействует с водой, находящейся в организме, приводя её в определённый порядок, восстанавливает нервное и душевное равновесие и снимает умственную усталость. Не потому ли люди, живущие на берегу моря или у реки, более спокойны и уравновешенны, чем те, кто живёт в степях или в полупустынной местности?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.