Маша Трауб
Плохая мать

© Трауб М., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

Я родила девочку. Точнее, так – я стала мамой девочки. Это совсем другое. Я – мама мальчика и могу отличить эти чувства. Девочка – это совсем твое. Она – твое продолжение, твоя кровь. Я только сейчас поняла, что это такое. Кровиночка. Я веду себя как животное – могу лишь нюхать своего детеныша, кормить и облизывать. Когда она только родилась, я закрывалась в комнате и мечтала только об одном – чтобы к нам никто не заходил. Я, словно волчица или собака, бросалась на тех, кто меня тревожил и хотел ее забрать у меня. Я не хотела гостей, не хотела мужа, маму, сына, никого не хотела. Мне нужна была только моя девочка. Это прошло. Не до конца – я по-прежнему очень тяжело от нее отлипаю, но уже могу спокойно пережить двухчасовое расставание. Это правильно. Так должно быть. Но то ощущение я помню до сих пор, как муж помнит ощущение в ладони, когда он клал руку мне на живот.

Я стала мамой девочки. Теперь я всегда во всем буду виновата. Теперь я должна буду бросать все и бежать к ней. Теперь я буду всю жизнь бояться за ее здоровье. Теперь я буду сидеть с внуками. Теперь я поняла, насколько сильно я люблю свою маму и насколько сильно она любила меня. Чтобы это понять, мне нужно было родить девочку. Чтобы решиться написать про маму, я должна была сама стать мамой. Такой маленькой, удивительно красивой малышки, с длинными ресничками, бровками, глазками и пухлыми губками. Я смотрю на нее и умираю от счастья.

Эта книга не только о моей маме и ее жизни, но и о матерях – женщинах и даже мужчинах, которые стремились к одному: «быть хорошей матерью». Я расскажу о маме не в хронологическом порядке, а в том, в каком я вспоминала свое детство. Память так часто шутит – цепляется за какую-то незначительную деталь из настоящего, и раз – ты уже не здесь, а в тех временах, которые старалась все эти годы забыть или, наоборот, хранила как воспоминание.

Я не знаю, как воспитывать девочек. Совершенно ничего в них не понимаю.

Когда Серафиме, Симе, так зовут мою дочь, было несколько месяцев, я испугалась до обморока. Я же помню, какая должна быть грудь у младенца! Я же вырастила сына Василия, в конце концов! У Симы с грудью явно было что-то не то. Я вызвала врача.

– Что с ней? – спросила я, когда врач послушала и посмотрела малышку.

– Поздравляю, – ответила врач, – вы родили девочку. Маша, это молочная железа!!!

Я ей нужна, и это самое для меня удивительное. Когда я брала маленького сына на руки, он начинал активно дрыгать ногами и сползать с «ручек». Ему нужно было ползать, ходить, только не сидеть на руках.

– Что? Что? Я не понимаю! Почему она плачет? – спрашивала я мужа, когда Сима хныкала. Я хватала ее на руки и прижимала к себе. Девочка замолкала.

– Наверное, она так просит, чтобы ее поносили, – сказал муж.

Мы носим ее по очереди. Оба до сих пор удивленные.

– У нее какашки черного цвета! – кричу я мужу. – Скорее дай мне телефон! Почему они черные? Это желудок! Нет, кишечник! У нее даже язык черный! Как у собаки чау-чау!

И уже с телефоном в руке, набирая номер врача, вспоминаю, как точно так же кричала девять лет назад, когда накормила сына черникой. Только тогда я была покрепче нервами.

– Я тебе вообще ничего не должна! Я тебя родила! Я твоя мать! Что ты из меня кровь пьешь?! – Моя мама стояла в коридоре, срывала с вешалки куртку, кричала и плакала.

Мама приехала рано утром в субботу. Обычно она приезжает уже после завтрака – когда мы все красивые, умытые и улыбающиеся. А тут приехала специально рано, чтобы накормить завтраком. И увидела меня, свою дочь, – уставшую, задерганную, еще не восстановившуюся после родов. Увидела внука с синими кругами под глазами, худющего и измотанного к концу учебного триместра. Увидела зятя, который в этой ранний час был похож на старую грустную панду. И маленькую девочку, свою внучку, которая, услышав незнакомые звуки, начала плакать навзрыд.

Мама ушла на кухню. Гренки сгорели, кофе убежал.

Тут прибежала я – варить кашу. Мама, решившая сварить борщ, мне мешала.

– Мам, давай ты потом все приготовишь?

Вот с этого все и началось, как начинаются скандалы в большинстве семей. С ерунды. С фразы, которую потом никто не помнит.

Мама начала ругаться. Я знала, что она кричит от страха и от бессилия – она не может мне помочь, не может сделать так, чтобы мне было легче. И вместо этого произносит банальные бабские фразы типа: «Ты знала, на что шла, когда рожала второго ребенка!»

Именно поэтому она когда-то переехала жить за город. Чтобы ненароком не вмешаться в мою жизнь. Чтобы дать мне возможность жить самой так, как я считаю нужным.

– Я не лезу к тебе со своими замечаниями, не треплю тебе нервы и не сижу у тебя на шее, – говорит она.

И никак не может понять, что я хочу, просто мечтаю о том, чтобы она лезла ко мне, трепала нервы и сидела на шее. Я по ней безумно скучаю. Так сильно, что все время с ней разговариваю. Советуюсь, рассказываю про детей, про работу. Я могу ей позвонить в любой момент. Но не нарушаю этот заключенный ею не пойми с кем, скорее с самой собой, пакт о невмешательстве в мою жизнь. Не звоню, потому что запросто могу услышать, что ей некогда или она занята, хотя совершенно точно знаю, что ей есть когда.

– Мама, почему ты мне не звонишь?

– Зачем?

– Просто поговорить.

– Тебе больше заняться нечем? Если что-то случится, я позвоню. Точнее, тебе позвонят. Ты же знаешь, я паспорт всегда с собой ношу. Чтобы легче было опознать.

– Мам, перестань так шутить. Пожалуйста. Я уже не воспринимаю такие шутки.

– Что ты от меня хочешь? Я уже старая и тупая.

– Неправда. Ты еще молодая и мудрая.

– Я уже давно ничего в этой жизни не понимаю. Не хочу понимать. Уже ничего не хочу.

Я смотрю на Симу и хочу… Хочу быть ей должна. Столько, сколько смогу. Столько, сколько выдержу. И пусть она пьет из меня кровь. Пусть всю выпьет, только не перестанет во мне нуждаться. Пусть зовет, просит, требует. Моя мама мечтала о том, чтобы я выросла сильной и, по ее собственному выражению, «не пропала в этой жизни». Я выросла сильной и теперь хочу, чтобы моя дочь выросла слабой.

– Ты меня хоть любишь?! – кричит мой сын Василий, когда я прошу его сделать то, что он не хочет, – уроки, уборку…

Дети часто об этом спрашивают. И остаются совершенно равнодушными, когда им отвечаешь: «конечно, люблю», «не говори глупости», «как ты можешь такое спрашивать?» и тому подобное. Они хотят слышать «я тебя люблю» через каждые пять минут. К ним нужно подходить и надоедать с поцелуями. Они будут отмахиваться, вытираться и говорить: «Ну хватит!» И будут ждать, когда ты снова подойдешь и начнешь чмокать в шею, в руку, в нос – куда придется.

Когда Вася был маленький, я старалась сдерживаться. Он мальчик, с ним нельзя сюсюкаться, нельзя облизывать. Сейчас я уже не сдерживаюсь. Наверстываю упущенное. Заворачиваю по вечерам в одеяло так, чтобы даже повернуться не смог, и начинаю зацеловывать. Он хохочет и вырывается.

Маленькую Симу целуют все безостановочно.

– Слушай, мы ее уже затискали, – сказала я мужу.

– А зачем мы ее рожали? – удивился он. – Чтобы целовать и тискать.

Я до сих пор спрашиваю у мамы, любит ли она меня… Она меня редко целовала в детстве. И бабушка тоже. Я была не одна такая. Вот не помню я ни одной подружки, которую мама целовала, когда та уходила погулять. Или встречала поцелуем после школы.

– Мама, а тебя бабушка целовала? – спросила я.

– Нет… Тогда время другое было…

– Ты меня хоть любишь?

– Любишь, не любишь… я не понимаю, что это такое. Ты моя жизнь.

– А Вася?

– Вася – моя страсть.

Мне всегда казалось, что мама меня не любит. Когда заставляла мыть полы, поднимая, а не отодвигая стулья. Когда учила готовить. Когда отправляла в новую школу, в другой город, к незнакомым людям…

Только теперь я понимаю, что это была безумная материнская любовь. Только благодаря этой любви мне ничего не страшно в жизни.

Вася стоит в вестибюле роддома. Они с отцом приехали меня встречать. Вася путается в ногах и дергает ручку двери. До этого он лежал с температурой сорок. Всю ту неделю, которую я провела в роддоме. Врач сказала, что это из-за меня – на нервной почве.

– Васенька, малыш, я скоро вернусь. Потерпи еще чуть-чуть! – шепчу я в трубку. – Я тебя очень люблю!

– Я тебя сильнее люблю, – хрипит он.

– Нет, я тебя сильнее.

– Нет, я тебя.

Дома я кормлю грудью новорожденную девочку – Вася уже большой, и я прошу его выйти из комнаты и закрыть дверь. Я вижу, как он смотрит. Это мой взгляд. Муж его называет «вся скорбь еврейского народа». Мне хочется его обнять, посадить на колени и поговорить. Но на руках плачет девочка, Сима, которая не может ухватить грудь.

Вечером Вася застывает в проеме двери.

– Что ты хочешь? – спрашиваю я. – Сима только-только уснула.

– Ты… можешь полежать со мной?

– Ты же уже взрослый! – говорит муж. Он страдает оттого, что не может лактировать, и на время кормления вынужден выпускать дочь из рук.

Вася уходит. Он не плачет. Плачу я.

Вася нашел своего старого медвежонка и обнялся с ним. Я ложусь, прижимаюсь.

– Ты меня хоть любишь? – спрашивает он.

– Ты моя жизнь, – отвечаю я.

– А Сима?

– И Сима.

– А кого она будет любить больше всех?

– Тебя. Только ты ее тоже люби.

Вася достает сестренку из коляски и, внимательно глядя ей в глаза, говорит: «Я твой старший брат. Я тебя люблю».

* * *

Все говорят, что дочь похожа на папу. Но когда она поворачивает голову так, чуть с наклоном – становится копия бабушки. То есть прабабушка. Я это вижу. Это увидела и мама. Она взяла ее на руки и прижала. Так крепко, что я думала – раздавит. Она ей что-то прошептала на ушко. Я не стала спрашивать что. Она часто уходит в себя. Мне кажется, что она до сих пор ругается с бабушкой. Или не ругается, а рассказывает ей про правнуков.

Говорят, что детей и внуков любят одинаково. Ничего подобного. Мама сделала свой выбор – она любит Васю и не скрывает этого.

«Я все равно будут любить тебя больше всех», – услышала я недавно, как она шепчет внуку.

– Больше, чем Симу? – удивился он, привыкший к тому, что я не выделяю одного из детей.

– Да, тебя – больше всех, – твердо и уверенно заявила мама.

– Почему? – ошалел от радости Вася.

– Потому что ты – мой внук. Ты – мужчина. Ты – глава семьи. Ты – талант. Ты – продолжение моего рода.

Мама говорит это так торжественно, так… даже страшно… меня передергивает от волнения.

* * *

Мама была третьим ребенком, которого родила бабушка. Первый – мальчик – умер сразу после родов. Вторая, девочка Лида, была совершенно чудесной. Доброй, улыбчивой, ласковой. Любила возиться с тестом – усердно раскатывала маленькие кружочки, придавливала их пухлой ручкой и лепила, открыв от старательности рот, пирожки. Она и сама была такая серьезная, основательная и очень правильная – с пухлыми румяными щечками, косичками… Таких называют «мамина радость», по-другому не скажешь. У Лидочки был даже свой личный фартучек с яблочком и маленькая скалка. Лида умерла от пневмонии. В больнице не было лекарства. В соседней, куда привезли, тоже. До города уже не доехали. Девочке было три года.

Потом родилась моя мама, Ольга, – полная противоположность Лиде. Мама была упряма и неуправляема. Дерзила, хамила и кидалась в драку. Терпеть не могла заниматься домашним хозяйством – ей было проще разбить тарелку, чем помыть. Бабушка гоняла ее по двору то крапивой, то мокрым вафельным полотенцем. Без толку. Мама все равно делала так, как считала нужным. Характера ей было не занимать. Тогда для девочки это считалось чуть ли не приговором – как такая замуж выйдет? Кто возьмет?

А потом родился сын – Костик. Бабушка чуть не умерла от счастья. Мальчик был золотой – умный, красивый, талантливый. Еще в роддоме все ахали – вырастет, девки будут хороводы вокруг него водить! Он таким и вырос: первый парень на деревне – лучше всех плавал, больше всех отжимался, круглый отличник. И руки золотые – все мог сделать. И добрый. И вообще таких идеальных не бывает…

Но бабушка только во вторую очередь была матерью, а в первую – профессионалом. Всегда делала выбор в пользу любимого дела. Она работала редактором в районной газете и больше всего любила писать «подвальные» репортажи под рубрикой «Письмо позвало в дорогу».

Она жарила детям таз пышек и уезжала на три-четыре дня. Пышки кончались в тот же день, и мама вставала к плите – кормила себя и брата. Приезжала бабушка и кидалась к сыну. Похудел? Не болен? Как дела? Маме доставались упреки за плохо вымытый пол – стулья надо поднимать, а не отодвигать. Бабушка, пока не остыли впечатления от поездки и картинка перед глазами еще яркая, садилась писать репортаж. Ничего, кроме своей старенькой машинки, вокруг не видела и не слышала. Мама продолжала кормить и обстирывать уже не только себя и брата, но и маму. Ставила рядом с машинкой тарелку с нехитрой едой – сыром, хлебом, помидорами. Бабушка машинально ела, не чувствуя ни вкуса, ни запаха.

Костика провожали в армию всем селом. Бабушка-фронтовичка надела ордена и накрутилась на бигуди. Любимая девушка плакала и обещала ждать. Мама не успевала носить тарелки. Костик уходил служить на флот. Сам попросился. Хотел служить именно три года, а не два. И там, где труднее всего.

Прислал фотографию – высокий, загорелый, веселый, в тельняшке, – он стоит и держится за мачту, или как там у них это называется. Через год службы пришла телеграмма. Костик погиб. Утонул.

Но это было даже не самое страшное. Страшно было то, как бабушка об этом узнала.

Где-то там, в армейской канцелярии, ошиблись адресом. И телеграмма пришла в другое село. Там хорошо знали бабушку. Но не знали, как ей сообщить. Не по почте же пересылать – нехорошо. Надо по-человечески, аккуратно. Да и быстрее получится. Пока решали, собирали делегацию, сарафанное радио донесло до бабушкиной редакции – в соседнее село пришла телеграмма. Там у них погиб парень. На флоте. Гордость села.

Один-единственный за всю историю района пошел служить на флот, и вот такая трагедия. Бабушка побежала за шофером – быстрее ехать туда, писать репортаж о герое, о его семье, разбираться, что случилось.

Даже когда ей телеграмму показали, она не сразу поверила, что это про ее Костика. Нет, не про него. Про другого парня. А ее мальчик недавно фотографию и письмо прислал, и у него все хорошо. Это тоже наша семейная, передающаяся по женской линии черта – мы впадаем в состояние то ли транса, то ли комы после пережитого стресса. Я после периода неприятностей сплю сутками. Мама сидит и молчит, дремлет. Несколько дней подряд. Как и бабушка.

После получения телеграммы о смерти сына бабушка как будто впала в кому. Шофер довез ее до дома, подвел к воротам, передал буквально с рук на руки дочери. Бабушка надела свой любимый старый халат, тапочки со стоптанными задниками и, никому не сказав ни слова – мама бегала за лекарствами, – пошла через все село к своей старой подруге Варжетхан. Села во дворе на ее любимый складной стульчик под старым тутовым деревом и замолчала.

Варжетхан увидела ее в окно. Она знала – что-то случится. Чувствовала. Еще раньше знала, когда Костик уходил. И все это время корила себя за то, что не остановила парня. Не предостерегла. Хотя что она могла сделать? Старая гадалка. Он бы ее не послушал. Не верил ни в ее бобы, которые она бросала, чтобы узнать будущее, ни в карты, ни в интуицию, которая у Варжетхан была посильнее бобов и карт.

– Что ты здесь? – спросила Варжетхан по-осетински, выйдя во двор.

Удивительно, но бабушка, много лет прожившая в Осетии, так и не заговорила по-осетински, хотя все понимала и спокойно читала и писала на этом языке. Варжетхан, когда волновалась или когда было важно, переходила на родной язык. Бабушка отвечала ей по-русски. В этот раз не ответила.

– Посидишь? – спросила подругу Варжетхан. – Ну посиди, посиди.

Бабушка не ответила.

– Эй, чтобы тихо здесь было! – прикрикнула сразу на всех обитателей двора гадалка и, что-то бурча под нос, пошла в дом.

У бабушки были пустые, как будто налитые водой глаза. Две глубокие борозды, как будто выжженные слезами, шли от уголков глаз по щекам. Губы побелели и проваливались в черноту рта.

Варжетхан вышла во двор к вечеру. Кивнула одной из молодых соседок – дальней родственнице, мол, стул принеси. Села рядом с бабушкой.

– На, поешь, – сказала она.

Варжетхан отломила маленький кусочек пирога и вложила его в рот бабушки. Бабушка прожевала. Так она ее и кормила – кусочек курицы, кусочек помидора. Бабушка послушно открывала рот и жевала.

– Ну вот, хорошо, – кивнула Варжетхан, – ноги у меня совсем болят. К дождю, наверное. Надо песку купить – на варенье. Мешок сразу взять, как считаешь?

Варжетхан сидела и по-осетински рассказывала бабушке о своих ногах и заботах. Бабушка молчала и смотрела в даль. Мимо по двору бегали дети, женщины носили юлу из колонки, развешивали белье… Украдкой они бросали взгляд, но никто не решался подойти, пока Варжетхан сама не позвала. Старуху все не только уважали, но и побаивались.

– Поздно уже. Домой не ходи. Пойдем, у меня ляжешь, – сказала Варжетхан, тяжело поднимаясь со стульчика. Она кивнула родственнице – «приготовь постель».

Тут во двор влетела моя мама, которая к тому моменту успела обежать всех соседей. Наконец кто-то сказал, что видел, как бабушка шла по улице Ленина. Значит, к Варжетхан.

– Мама, мама! – кинулась к бабушке моя мама.

Бабушка даже не повернула головы. Мама остановилась как вкопанная.

– Пусть у меня побудет, – сказала маме Варжетхан, – иди домой.

– Мама…

– Где Костик?! – неожиданно крикнула бабушка, схватив дочь за руку.

– Мамочка… – заплакала мама.

– А?! – крикнула бабушка. – Костик дома?

На крик сбежались женщины и загалдели – кто-то нес воду, кто-то опять усаживал бабушку на складной стульчик.

– Где Костик? Где Костик? Ольга, где твой брат? – продолжала кричать бабушка, выглядывая из-за спин женщин.

Мама сидела под тутовым деревом и плакала, вздрагивая всем телом от каждого крика.

– А ну замолчите все, – сказала по-осетински Варжетхан. Сказала очень тихо. Женщины враз смолкли.

Варжетхан подхватила бабушку под мышки, как грудного ребенка – аккуратно, но крепко и твердо, и повела в дом. Откуда у этой женщины, которая без палки не могла стоять, взялись силы – неизвестно.

– Где Костик?! – продолжала кричать бабушка. Так кричат люди, потерявшие слух.

– Пойдем, пойдем, – уводила ее Варжетхан.

– Где мой сын? Ольга, скажи, где он? Почему ты молчишь? Ольга!

Бабушка провела у Варжетхан три дня. Гадалка заваривала травы, читала молитвы, бросала бобы. Подходила, поила подругу отварами, кормила с ложки. Бабушка лежала в той же позе, в какой ее положили в тот вечер. Лежала и молчала.

– Все, вставай, – подошла к ней Варжетхан на третий день.

– Не хочу, – ответила бабушка.

– Кто тебя спрашивает – хочу, не хочу. Вставай. У тебя есть дочь, внучка будет. Вставай.

– Какая внучка?

– Мария, Ольга в твою честь назовет.

– Что ты говоришь? Кто Ольгу замуж возьмет? Не морочь мне голову.

– Я гадалка, ты что, забыла?

– Какая ты гадалка? Ты просто очень давно живешь на этой земле.

– Вот поэтому я тебе говорю – у тебя будет внучка, которую Ольга назовет в честь тебя. И не спорь со мной. Все, иди.

– Я не хочу. Можно, я у тебя еще побуду? И дай мне тот отвар, от которого я засыпаю.

– Нельзя больше. Хватит. Иди, – сказала Варжетхан и вывела бабушку во двор.

– Почему ты меня не предупредила про Костика? – обернулась бабушка. – Ты ведь знала, чувствовала. Почему не сказала?

Варжетхан махнула рукой и начала шептать молитву по-осетински.

Бабушка тогда не поседела – поседела она еще на войне, а облысела. Волосы выпадали клочьями.

Сохранилась фотография – мужчины пытаются закрыть гроб, бабушка не отпускает тело сына из рук, а мама тянет бабушку за руки назад. Бабушка хочет туда, к сыну, крепко обнять и лечь рядом с ним, а моя мама – ее дочь – как будто просит остаться, оттаскивает, прижимает к себе, умоляет жить. Не знаю, чья это была идея – снимать похороны, и почему именно эти фото сохранились, хотя пропали многие другие. Так вот на всех фотографиях бабушка смотрит на покойного сына, а моя мама – на бабушку, и ни разу – на брата.

Бабушка тогда перестала работать. Ее больше не звали в дорогу чужие письма. Она ушла в типографию, каждый день приходила туда рано утром, в горячий набор, – сидела и смотрела, как машины укладывают на бумагу буквы. Бум-тудум. Бум-тудум. Под эти звуки ей лучше вспоминалось – как Костик упал с велосипеда, а потом еще раз, и на коленке остался шрам. Как Костик ложился спать с грязными ногами, как он пил какао и не вытирал «усы», а облизывал языком, а она ругалась…

Мама готовила, убирала, полола грядки, собирала черешню и возила продавать на рынок и работала вместо бабушки. Ездила и писала репортажи. Правда, выбирала соседние села, чтобы мать не заметила. Подписывалась она именем и фамилией матери. Непонятно для чего. В редакции и так все все знали. Героям репортажей было все равно. А бабушка ничего не замечала.

– Мама, так нельзя, – уговаривала мама бабушку.

– Почему именно ты осталась? Не они, а ты… – прошептала бабушка.

А еще через несколько месяцев на почту пришла посылка от сослуживцев Костика. Бабушка о посылке ничего не знала – ей мама не сказала. Врачи тогда сказали, что бабушкино сердце не выдержит еще одного удара.

Все вещи из той посылки много лет хранились у нас дома, где бы этот дом ни находился. Мама таскала их за собой в надежде потерять или забыть. Но они странным образом не терялись и не забывались. До сих пор стоят на полках.

Огромная рогатая раковина. Когда я была маленькая, то прикладывала ее к уху и слушала море. Потом мама сделала из нее пепельницу, а чуть позже использовала как косметичку – хранила в ней золотые сережки и цепочку. Да, еще она служила копилкой для мелочи. Потом мама ее хорошенько отмыла и опять поставила пылиться на полку в шкаф.

А еще был морской дракон. Я его боялась до жути. Это было морское чудовище – правда, не знаю, как оно называется, – с хвостом, раскрытой пастью и острыми зубами. При переездах мама обкладывала его ватой или заворачивала в несколько слоев газеты. Чудище морское благополучно переживало перелеты и продолжало скалиться на новом месте.

* * *

Мама меня будит очень рано. На улице еще темно.

– Вставай, в электричке поспишь, – шепчет она.

Я капризничаю. Она не ругается, не сердится, а смотрит на меня так… как будто ей очень больно. Мы выходим из дома, в котором провели ночь. Эту комнатушку с одной продавленной кроватью – спали валетом – нам сдала хозяйка из жалости. С условием, что уедем рано. В ее саду мама срывает яблоко с яблони и протягивает мне. В кармане платья есть еще две баранки, которыми вчера угостила хозяйка. Яблоко и баранки – завтрак и обед.

Я до сих пор в подробностях не знаю, что тогда случилось у мамы. Она работала на торговой базе юристом. Все было хорошо, пока начальника отдела не нашли в кабинете вместо люстры – он повесился на крюке, вмонтированном в потолок. Недостача, ОБХСС.

– Пиши заявление по собственному, – сказал маме непосредственный начальник, – сейчас же. Она написала. Через два дня начальника забрали и посадили на восемь лет. И все знали, что он невиновен, но с того, который мотылялся под потолком, взятки гладки, а для отчетности нужен «козел». Мама, вдова с двадцати восьми лет, тогда осталась совсем без денег и без работы с маленьким ребенком на руках. И занять было не у кого. Мама сидела, курила одну за одной сигареты и смотрела в одну точку.

– Мы умрем? – спросила я.

Мама не ответила.

– Поехали, – вдруг как очнулась она.

Мы ехали на автобусе, потом на частнике, которому было по дороге. Потом переночевали в поселке, заплатив последние копейки за продавленную кровать, и теперь должны успеть на электричку.

– А куда мы едем? – спросила я.

– К моему отцу, – ответила мама.

– У тебя был отец?

Эта родственная связь в нашей семье отсутствовала. Был дед, который муж бабушки. Был еще один дед, который… ну, дед, и все. Поэтому я очень удивилась, когда мама сказала, что мы едем к «ее отцу».

Как бы рассказать покороче… Эта история, с одной стороны, обычная, таких много было после войны, а с другой – удивительная. Хотя бы тем, что случилась она только из-за любви. Очень сильной любви мужчины и женщины.

Моя бабушка – коренная москвичка. Умница, красавица. Подающая надежды молодая журналистка, которая мечтала о писательской славе. С будущим мужем познакомилась в литературном кружке – высокий блондин с голубыми глазами, которого звали Иван, писал патриотические поэмы. В их литкружке его называли вторым Маяковским.

Началась война. Она никогда не рассказывала, почему не поехала в эвакуацию, а попросилась на фронт – корреспондентом. Говорила, что не могла поступить иначе. Родина была в опасности. А законный муж остался в Москве.

Бабушка писала про героические атаки советских воинов. Была и санитаркой, и телеграфисткой, и зенитчицей. Пережила обстрел, была контужена. Слух так до конца и не восстановился – правым ухом она ничего не слышала.

Где-то там, очень далеко от столицы, она встретила Георгия – мужчину своей жизни.

Бабушка не дошла до Берлина. Ее война закончилась на Кавказе – есть медаль за оборону. Там, где жил Георгий. Там, где она осталась, провожая поезда, идущие в сторону Москвы.

Она ведь все знала. Что в том маленьком теплом селе, откуда он родом и куда должен вернуться, его ждут жена и двое детей. И он их никогда не бросит. Потому что не имеет права.

А она хотела просто быть рядом с любимым человеком. Ей было все равно, в каком качестве.

Село бабушке понравилось. Быстро нашлась работа – в местной газете, и жилье – редакционная квартира. Все село гудело, но только эти двое – русская москвичка и осетин, естественно, князь, из древнего уважаемого рода, ничего не слышали и не видели, кроме друг друга. Удивительное дело – старейшины села сказали: «Пусть живут так, раз такая любовь. Нельзя мешать». И село замолчало.

А в Москве бабушку ждет законный муж. Разыскивает, пишет запросы. И через год находит, соскочив с поезда на перрон этой сельской станции, на которой поезд стоял всего две минуты.

Иван начал искать редакцию, надеясь, что, если в селе есть газета, значит, там он найдет жену. И не ошибся. Бабушка даже не удивилась, увидев мужа. Просто сказала, что зря приехал, что она любит другого и ни в какую Москву возвращаться не собирается – ей и тут хорошо. И вообще, газету надо в тираж подписывать. По законам жанра Иван должен был вернуться в столицу и жениться на другой женщине, нарожать много детей и только иногда, когда выпьет, вспоминать о той, своей первой любви. Но сделал то, чего от него не ожидала даже бабушка. Он кинулся ей в ноги и попросил разрешения жить с ней. Просто быть рядом. Просто любить. Моя бабушка пожала плечами – мол, пожалуйста, живи на здоровье. Видимо, это она от неожиданности разрешила. А еще через полгода у нее родилась черноволосая девочка – моя мама. И все село знало, что настоящий отец – Георгий, а не Иван. А девочка – Ольга – ну настоящая осетинка.

Но Иван даже после этого не бросил жену, а записал эту красивую, но совсем чужую ему девочку на свое имя. Признал отцовство и дал ей свою фамилию и отчество. Старейшины села пооткрывали от удивления рты и ничего не сказали.

Бабушка при первой возможности уходила в редакцию, поскольку дома находиться не могла. Иван не работал и не собирался, пил местный самогон, страдал от любви и говорил, что жена сломала ему жизнь. А настоящий отец моей мамы – Георгий – содержал их семью, включая Ивана, потому как денег, которые зарабатывала бабушка, хватало только на «булавки». Законная жена Георгия – Зарина – часто брала малышку к ним в дом. Потому что ребенок ни в чем не виноват и потому что муж радовался. Но полюбить ее не смогла. Кормила, относилась к ней как к родным детям, но не любила.

Еще через два года бабушка родила сына – мальчика с голубыми глазами и светлыми волосиками, которого назвали Костиком. И опять в селе все знали, кто отец, – Иван. Костик – просто как под копирку.

А потом Иван пропал. Собрался и уехал в один день, как будто его и не было. Бабушка помыла полы в доме водой из колодца, как после покойника. Никто ничего не понял. Даже всезнающие соседки.

Я ведь хорошо помню Георгия – он всегда дарил мне подарки и называл на местном наречии «дидина», цветочек. Пожилой высокий мужчина, который так внимательно на меня смотрел, как будто хотел дырку прожечь. Законного «дедушку» я никогда не видела.

– А зачем он нам нужен? – спросила я маму.

– Возьмем у него денег.

– А он даст?

– Даст. Пусть попробует не дать.

– А у него есть деньги?

– Если нет, то достанет.

Я очень боялась, когда мама говорила таким тоном. Как будто это была не она, а совершенно другая женщина.

Все эти годы мама, переехавшая в столицу, посылала в село деньги. Бабушка их не тратила, а копила на сберкнижке. А потом неожиданно на счете осталась странная сумма – ноль рублей, десять копеек. Бабушка тогда холодильник хотела купить, к маминому приезду. Но пришлось брать напрокат.

– Посиди тут на лавочке, – сказала мне мама.

Мы приехали в очень красивый дом отдыха. Все говорили шепотом, и вкусно пахло едой – я сидела напротив кухни.

– Мам, я кушать хочу. Очень, – сказала я.

– Потерпи еще чуть-чуть, – попросила она и ушла.

Она появилась в конце тропинки. Рядом шел мужчина. Его лицо можно было бы назвать красивым, если бы не уголки рта, которые были опущены вниз, отчего казалось, что он всем недоволен. Мама шла молча, а он бурно жестикулировал. Я вскочила с лавочки. Мама сделала мне знак глазами, чтобы я не подходила.

– Ты пойдешь и снимешь деньги, – сказала она мужчине.

– Не пойду. У меня книжки с собой нет, – ответил он капризно, с вызовом.

– Пойдешь… Почему? У меня ребенок тут сидит голодный, а в сумке нож. Ты меня знаешь. Я и зарезать могу. Тогда я тебя пожалела, а сейчас вряд ли.

Мужчина изменился в лице – ему страшно. Он ведь не знал, что никакого ножа в сумке нет.

– Ты, ты… хулиганка! Я сейчас милицию вызову! – Он хочет закричать, но говорит шепотом. Кажется, что он шипит. Я вижу, как он брызгает слюной. Мама морщится и вытирает щеку.

– Вызывай, – говорит она, – ты забыл, что я юрист по образованию. Законы хорошо знаю. И связи у меня в Москве… Вызывай. И через пять минут ты будешь сидеть не в своей комфортабельной палате, а на нарах.

– Ты не посмеешь! Ты меня шантажируешь! У меня семья! Я старый больной человек!

– У меня нет времени. И ребенок голодный.

Мама зашла ему за спину и стала шептать уже в ухо. Мужчина неестественно выгнулся, побледнел и закивал головой. Только после этого мама отошла от него.

Мужчина ушел и вернулся минут через сорок. Все это время мама сидела на лавочке и раскачивалась из стороны в сторону. В руках у нее была обломанная ветка дерева, которую она приставляла вместо ножа. Я боялась даже пикнуть.

Мужчина подошел к нам и брезгливо протянул пачку денег. В последний момент он специально уронил деньги на землю.

– Сучка черножопая, – прошептал он, – ублюдочная сучка.

Деньги разлетелись по дорожке. Я упала на колени и начала собирать купюры. Мама развернулась и сильно толкнула мужчину в грудь. Он от неожиданности упал на землю. Мама наступила ему ногой на горло и надавила.

– Я тебя убью, – спокойно сказала она и придавила ступней.

Мужчина захрипел. Под ним по асфальту растеклось мокрое пятно.

– Мамочка, не надо, я уже все собрала, – подошла я к ней. Так страшно мне еще никогда не было. Хотя тому мужчине было еще страшнее.

– Скажи спасибо, что здесь ребенок, – сказала мама и убрала ногу.

Мужчина закашлялся и начал отползать с дороги.

Назад мы ехали на машине. До этого мама накормила меня в самом красивом кафе. Сама не проглотила ни кусочка.

– Мам, а это правда твой отец? – спросила я. – Он совсем не похож. На нас.

– Формально да, отец, – ответила она.

– А мой отец правда умер?

– Правда.

– Формально или по-настоящему?

Мама прикурила новую сигарету и не ответила.

– А что он сделал? Этот… мужчина, который твой отец… он нам был должен? – опять спросила я.

…Иван в тот день напился и избил жену, беременную от Георгия. Долго бить не пришлось. После второго удара в живот у нее открылось кровотечение. Ребенка она потеряла. В ту же ночь Георгий пришел Ивана убивать. Бабушка только покачала головой: не надо. Иван знал, что ему нужно уезжать. Подальше. Желательно в другой город. Перед отъездом он взял сберкнижку и снял все деньги – сказал, что жена в больнице, сама не может, а срочно нужны деньги на лекарства. Кассирша не устояла перед обаянием мужчины… В общем, деньги отдала.

Это я узнала, уже став взрослой. А тогда мама сказала:

– Ты будешь работать, стоять на своих ногах. Будешь уметь делать все – готовить, вбивать гвозди, выкладывать печку, шить, вязать, клеить обои… Ты будешь уметь зарабатывать. Не будешь ни от кого зависеть. Я тебе дам все, что смогу. От тебя требуется одно – ты будешь искать не мужа, а отца своим будущим детям. Ты выйдешь замуж за мужчину, который будет просить тебя родить ребенка. И будет готов снять с себя последнее исподнее ради вас. И будет смотреть на вас и плакать от счастья. Ты меня поняла?

Я кивнула, хотя не поняла ни слова.

– Я не останусь здесь! Ни за что! – кричала мама в год окончания школы. – Не буду работать в твоей редакции! Мне не нужна такая жизнь! Я все равно уеду!

Мама всегда была самостоятельной девицей. Она написала несколько рассказов и отправила их в Литинститут. Ей было все равно, куда поступать. Лишь бы уехать. Из деревни, которую она ненавидела так же сильно, как любила бабушка. Из Литинститута пришло приглашение на собеседование. Мама думала, что бабушка обрадуется. Но бабушка почему-то расплакалась и ехать запретила.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.