# Тайный код гения

Екатерина Барсова

Екатерина Ситникова приезжает из Штатов в Москву, чтобы разобраться со странной смертью своего отца, которую квалифицировали как обычный суицид. Ее отец точно не мог покончить с собой, потому девушка настроена найти виновника преступления. Начав распутывать цепочку странных совпадений, она оказывается втянутой в криминальную историю, тянущуюся из 30-х годов XX века. Катя словно переносится в мистическую Москву, где сон и реальность переплетены, где прием в американском посольстве превращается в инфернальный бал, где призраки нехорошей квартиры преследуют даже спустя много лет тех самых москвичей, которых уже ничем не испортишь…

> Следует помнить, что всякое художественное произведение является плодом вымысла.

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.


© Барсова Е., 2019

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2019

## Пролог

Он стоял и смотрел на глобус, который на его глазах наливался нежно-розовым светом и становился похожим на теплый минерал, имеющий сложную слоистую структуру. Эти жилки мысленно перенеслись на разлинованную голубым и охристо-желтым поверхность и теперь напоминали ярко-алые нити, подобные мышцам человека в анатомическом атласе. Глобус уже терял свои привычные очертания и превращался в шар, пронизанный алым током. Но это был тревожный алый цвет, ничуть не напоминающий мирный закат, напротив, один уже оттенок этого цвета внушал чувство смутного беспокойства и тревоги.

– Вар-рава, – говорил он хриплым гортанным голосом – Иешуа Га-Ноцри… И с каждым слогом голос его креп.

Еще немного, и он запел бы арию из оперы «Фауст». Но стояло раннее утро, и он боялся разбудить жену, которая спала в соседней комнате. Но от избытка чувств хотелось петь или ходить бодрым шагом.

Теперь он знал, как ему сделать ту самую ключевую сцену романа, более того, он знал, что в ней будет зашифрован тайный код, благодаря которому можно изменить мир, но об этом никто не узнает раньше времени. Он об этом позаботится.

Он с детских и юношеский лет любил разного рода тайны, шарады. О, как он любил спрятать внутри слова еще один тайный смысл, или набор слогов, которые только предстоит разгадать. И вот теперь ему нужно зашифровать загадку, которую смогут обнаружить немногие. Если вообще доберутся до нее.

Теплый утренний свет лизнул окна, и они налились как елочные золотистые шары.


Ну что ж! Ему осталось только воплотить свой замысел в жизнь. И чем скорее, тем лучше…

## Глава 1. Путешествие длиною в жизнь

> Москва, какой огромный,
> Странноприимный дом,
> Всяк на Руси бездомный,
> Мы все к тебе придем.

> Марина Цветаева

Москва. Наши дни

Она смотрела, как самолет, медленно кружа, приземляется в аэропорту – вдали горела ровная полоса огней, молодая женщина перевела взгляд на пассажиров – они сидели притихшие, ожидая завершения длинного рейса.

Лица в неярком свете были как на старинных полотнах – бледно-восковые и вытянутые, словно на них уже легла печать смерти.

Это ожидание последних минут чаще всего было особенно невыносимым. Мысленно все уже находились там – в аэропорту, среди встречающих, со своими хлопотами и заботами, которые наваливаются на пассажира в момент прибытия.

И тут в салоне самолете погасли огни.

Мысленно она молилась, это стало у нее привычкой последних лет; после того, как один друг – умерший – пояснил ей, что молитва в такие мгновения скрашивает время ожидания. Ты ведешь диалог с богом, и тебе не до земных дел и забот.

«А кроме того, – прибавил он, – это крайне полезная психотерапевтическая вещь, и это тоже не следует сбрасывать со счетов. Вообще господь бог – лучший психолог и психотерапевт в одном лице. Если что, настоятельно рекомендую».

Женщина невольно улыбнулась, вспомнив эти слова. Но тут же нахмурилась, человек был мертв, и воспоминания о нем были болезненными.

Она откинулась назад и беззвучно повторяла про себя слова молитвы «Отче наш».

Впереди нее тоже молились, женщина прислушалась к бормотанию. Молились на итальянском языке, точнее латыни… Это была молитва Богородице…

Голос был мужским: страстным, убежденным. Ей внезапно захотелось посмотреть в лицо молившемуся, так бывало, когда она еще в детстве пыталась представить себе окружающих людей со спины или по одному голосу. Когда воображаемый образ хоть немного совпадал с реальным, она радовалась, словно решила трудную головоломку.

Самолет кружил и кружил над аэропортом, словно раздумывая, где лучше приземлиться. Это удивляло, потому что ничего не предвещало никаких сюрпризов. Полет прошел нормально, и оставался последний штрих… – посадка.

Она откинулась назад, и здесь самолет резко и неприятно тряхануло, женщина вжалась в кресло и ощутила, что голодна: в желудке урчало, мысленно перед ней возник бокал красного вина и хороший сыр… она устала, да… Все-таки перелет, длившийся через Атлантику, ее вымотал.

Самолет мощно загудел, пассажиры ощутили тяжелую вибрацию, махина взмыла на краткое мгновение вверх, потом амплитуда пошла вниз… со скрежетом шасси коснулись земли, и авиалайнер покатился по взлетной полосе… Через некоторое время вспыхнул свет, раздались аплодисменты. Правда, она читала, что летный экипаж страшно раздражают эти хлопки, но вслух своего недовольства никто не высказывает.

На борту самолета разом возник шум, и все пришло в движение. Люди стали спешно снимать свои пакеты и сумки с верхних полок и торопиться к выходу. Она поднялась и сняла с полки небольшой рюкзак и пакет. Раздался звонок мобильного.

– Ты здесь? – услышала она в трубке мужской голос.

– Да, мы только что совершили посадку, скоро буду дома.

– Жду. Интересно, узнаешь ли ты меня, – в голосе мужчины послышалась легкая ирония. – И почему ты не захотела, чтобы я тебя встретил.

– Хочу привыкнуть к Москве в одиночестве.

– Это твое право, тогда до завтра. Звони утром, – легкая пауза и щелчок, потом – частые гудки.

Тряхнув волосами, она встала в очередь к выходу: здесь образовалась небольшая давка, все торопились выйти на свежий воздух, утомившись полетом.

Екатерина Сыромятникова никуда не торопилась. Ее никто не встречал, и поэтому она могла позволить себе роскошь задержаться на несколько минут подольше, чем остальные пассажиры. Она прикрыла глаза, чтобы не видеть людскую толчею. Когда открыла – очередь уже заметно поредела. Женщина включила мобильный, и на дисплее возникло лицо отца. Он улыбался, словно хотел подбодрить Екатерину и сообщить, что все в порядке и ничего плохого случиться с ней не может, пока он рядом.

«Да-да, папочка, – мысленно послала она ему сигнал, – я приехала в Москву, и все в порядке».

Вот только ее отца не было в живых уже как три года. Следом за ним ушла и мать. Екатерина скучала по родителям, особенно по отцу, и с годами все чаще ощущала, как ей его не хватает. Интересно, как он отнесся бы к тому, что она сейчас прилетела в Москву, в которой не была с детских лет? Обрадовался бы или, наоборот, сказал, что это слишком опасно?

Екатерина издала едва уловимый вздох: понимая, что это – риторический вопрос и ответа на него она не получит.


В такси водитель пытался разговориться с ней, но она молчала, ей хотелось погрузиться в воспоминания наедине с собой.

Катя даже не ожидала, что придет в такое волнение, когда машина проехала по Тверской, мимо памятника Пушкину, она помнила, как девочкой гуляла здесь вместе с мамой и отцом, как ей покупали мороженое, помнила собственный восторг, разметавшиеся кудряшки и папин запах: табака и терпко-свежего одеколона.

– Вы в Москве первый раз? Туристка? – донеслись до нее слова шофера.

– Не-нет. Я жила здесь. Но давно…

– Москва в последнее время похорошела, стала красивой… Мэр старается. Парк отстроил «Зарядье», слышали, наверное? Сходите непременно, как только появится свободное время. У меня сын был: красота, говорит.

Екатерина хотела сказать, что наряду с помпезным градостроительством в последние годы сносят старые уютные особнячки и здания. Сносят тихо и незаметно. Воровато. Под видом того, что они не представляют собой никакой исторической ценности. Сначала здание обносят декорациями, якобы ставят на ремонт, а потом их убирают. Она читала об этом в Интернете.

– А вы откуда?

– Из Нью-Йорка!

– А, – шофер повертел головой и умолк.

Машина притормозила около старого особняка в одном из московских переулков, Екатерина машинально посмотрела на часы. Около двух часов ночи. Как странно, она столько времени не отдыхала, но спать ей совсем не хочется!

Шофер помог выгрузить вещи из машины, и она посмотрела, как он отъезжает, освещая фарами то одну, то другую часть маленького дворика.

«Вот я и в Москве», – с непонятной грустью подумала она.

Знал бы папа!


В квартире, которую она открыла ключом, стояла тишина. Включив свет в коридоре, молодая женщина стояла и какое-то время молчала, охваченная воспоминаниями. Это была квартира, в которой они когда-то жили, потом, когда они уехали, в ней поселилась дальняя родственница. Они не продали эту квартиру, хотя целесообразнее было это сделать, но что-то останавливало семью от этого шага.

Правда, теперь после смерти родителей, она могла бы сделать это. Но вместо продажи Катя попросила родственницу освободить квартиру во время ее приезда. Ключ лежал в банке с гвоздями, которая, в свою очередь, стояла в картонной коробке слева от входной двери.

В прихожей все было по-другому, не так, как в детстве: старую мебель выкинули, заменив современной: длинный шкаф-купе, зеркало, постеры в рамах.

Екатерина сняла пальто и положила его на табурет. Раздевшись, она прошла на кухню. Здесь ее тоже ждало разочарование – вместо кухонного гарнитура в мелкий цветочек блестела серебристо-белая стенка. Женщина развернулась и, как сомнамбула, пошла в комнаты, обходя их по очереди.

Трехкомнатная квартира состояла из спальни родителей, собственной комнаты и гостиной.

Настоящий сюрприз ждал ее в спальне. Там ничего не изменилось. Все та же кровать родителей, гардероб, стулья с высокими спинками. Мамино трюмо.

А вот ее комната полностью изменилась, она не могла бы здесь найти следов собственного детства, как ни старайся. Может, оно и к лучшему?

Екатерина нахмурилась.

В гостиной из прежней обстановки было пианино, сервант с посудой, два кресла. Все остальное – принадлежало новым жильцам. В том числе плазменный телевизор, контрастировавший с несовременной мебелью.

В мечтах Екатерина иногда представляла себе, как она приедет в Москву, но здесь она растерялась. Ей казалось, что она должна испытывать ностальгию по прошлому, но ничего этого не было. Время стерло все следы сентиментальности, оставив только воспоминания, но без слез и грусти.

Попив чай и съев мюсли с орехами, она легла спать в родительской кровати. Предварительно она нашла в шкафу выстиранное белье и перестелила кровать.

Ночью проснулась, снился сон, странный до невозможности: бродяга в лохмотьях, пески, хриплый голос: «Вар-рава».

К чему? Она стиснула зубы и зарылась лицом в подушку.


Утро началось со звонка.

– Привет! – услышала она знакомый голос. – Прилетела, моя ласточка?

– Да, все нормально.

– Мог бы тебя встретить, вчера я говорил тебе уже об этом.

– Не стоит, я нормально доехала. Но спасибо за беспокойство, Константин Петрович.

– Не за что, – в голосе мужчины звучала досада. – Никакого беспокойства, даже сама мысль об этом – ерунда. Где и когда встречаемся?

– Я сейчас завтракаю, и можем встретиться в Терлецком парке. У входа.

– Подальше от любопытных глаз? – хмыкнули на том конце провода. – Все правильно: уроки жизни не прошли для тебя даром.

Екатерина вздохнула: о, сколько раз она говорила сама себе: как хорошо, если бы у нее было нормальное детство, как у всех людей, без этих самых «уроков», которые, по мнению современных психологов – закаляют личность. Красивая фраза «все, что нас не убивает, делает нас сильнее» всего лишь слова, имеющие к жизни весьма косвенное отношение.

За завтраком она прислушивалась, как тоненько жужжит кофемолка, этот звук успокаивал. Екатерина привыкла пить по утрам крепкий кофе с молоком, при этом молока она наливала примерно два пальца и клала один кусок сахара, считая, что подслащенный кофе убивает его вкус. В холодильнике была еда, как ее и предупредила родственница.

За окном плескалась золотая осень, она подумала, что надо перестать трусить. А встать и пойти навстречу неизбежному…

Она не знала, как одеться, женщина привыкла к мягкой нью-йоркской погоде, а здесь климат был более суровым, резким, хотя солнце светило ярко, и дождевых тучек на горизонте не просматривалось.

> «Унылая пора, очей очарованье! Приятна мне твоя прощальная краса…»

Пушкина любили и часто цитировали в их доме. Родители страшно боялись, что она забудет русскую речь. Разговоры в доме велись на родном языке, они читали и перечитывали русскую классику. Любимыми поэтами были Пушкин, Тютчев, Гумилев, а писателями – Достоевский и Булгаков.

Булгакова любили особенно. «Мастер и Маргарита» была настольной книгой. Мать и отец любили читать из нее отрывки вслух.

Катя столько раз слушала эту книгу, что знала почти наизусть. Ее охватывало волнение и торжественность, когда мама звучным красивым голосом начинала: «Однажды весною в час небывало жаркого заката, в Москве, на Патриарших прудах, появились два гражданина…»

Это было как начало странного и волнующего приключения, которое не заканчивалось с последними страницами, а продолжалось дальше, даже когда герои уходили в вечность, по мостику через ручей по направлению к дому, обвитому виноградом.

Катя понимала, что в ее воображении все еще живо, и, более того, время и повествование поворачиваются вспять, и она снова оказывается на той самой скамейке на Патриарших, с которой все и начиналось.

Герои книги: и свита Воланда, и сам Владыка Преисподней, обольстительный и недоступный, и незадачливый Иванушка Бездомный, страдающая Маргарита, Мастер – человек трагической судьбы и излома, – все были для нее родными и живыми.

Вымыв за собой посуду, она прошла в спальню и раскрыла рюкзак.

Темно-серая водолазка и черные брюки. Сверху кожаная куртка светло-шоколадного оттенка. Длинные волосы она скрутила в пучок и заколола заколкой. Краситься не стала, только припудрилась и нанесла блеск для губ.

«Все будет хорошо», – сказала она своему отражению.

И в довершение облика – темные очки, скрывающие ее от мира.


Константина Петровича она увидела прогуливающимся на дорожке и одетым в спортивную куртку и темно-синие джинсы.

Она помахала ему рукой. А подойдя ближе – чмокнула в щеку.

– Привет! Привет! – сказал он, окинув ее быстрым взглядом. – Похудела. На два-три килограмма. Когда я был у вас в гостях пять лет назад, ты была полнее.

– От вас ничего не скроется, – рассмеялась она и сняла темные очки.

– Стараюсь не терять проницательности, особенно по отношению к молодым девушкам, – улыбнулся он. – Рад, что ты здесь.

– Взаимно.

– Погода стоит невероятная. Сто лет не было такой осени, – воскликнул он. – Я, как старый пес, наслаждаюсь каждым мгновением.

– Почему пес?

– Потому что обострены все чувства.

Она задержала дыхание, а потом резко выдохнула.

– Неудача на любовном фронте? Поверь, он не стоит твоих слез.

– Какая хорошая и стандартная фраза для психолога, – съязвила она. – Для тех, кто берет по триста долларов за сеанс.

– У нас намного дешевле и проще. И желающие впарить женщинам всякую туфту всегда найдутся. Но о чем это мы говорим?

– И правда, – мгновенно откликнулась она.

Они молча пошли по дорожке, усыпанной желтыми шуршащими, как золотистая фольга, листьями. Впереди шли две девчонки с кокер-спаниелем.

– Чарльз! – позвала его одна из них.

– Всех спаниелей обычно зовут «Чарльзами», – сказал мужчина. – Но я назвал Гарри.

– Хоть в этом есть постоянство.

Они словно кружили вокруг, отделываясь краткими, ничего не значащими фразами, словно боялись приступить к главному. Или просто оттягивали время и копили силы для серьезного разговора.

Ветра не было. Погода стояла ясная, солнце светило мягко, скользило по деревьям, едва касаясь, словно отдавало приветственный поцелуй в щеку.

– Начинай! – попросил он.

Катя остановилась.

– Ты думаешь, это так легко? – И тут же осеклась. – Простите.

Он похлопал ее по руке.

– Ничего-ничего, так мне нравится больше. Говори мне «ты». Твое «вы» делает меня глубоким стариком.

Она молчала.

– Ладно, дорогая трусиха, тогда начну я, если что-то не так, ты меня поправишь. Договорились?

Она кивнула, опустив глаза, девушка боялась слез, которые могли появиться в любой момент.

Два небольших пруда были разделены песчаной дорожкой, вдоль берегов стояли скамейки; сидевшие на них люди наслаждались последними лучами осеннего солнца.

– Думаю, что нам следует уединиться, – предложил он.

– Как скажете, – откликнулась Катя, сейчас она снова надела темные очки, ей нравилось выстраивать между собой и людьми непроницаемую стену. Темные очки – это была безопасность, укрытие и покой.

Дорожка закончилась тротуаром, за ним мелькнула серебристой прорезью вода, и еще один пруд вскоре вырос перед ними – уже начинающий высыхать, утки рассекали воду, как ласточки воздух перед грозой. Вблизи вода была синей со стальным оттенком, словно лед, а сильные кряжистые деревья клонились к воде, казалось, еще немного, и они сольются с ней.

– Красиво-то как! – вполголоса сказал он. – С годами природа радует больше всего… В ней есть нечто величественное в отличие от людей, которые мельтешат и стряпают свои делишки, не думая ни о ком и ни о чем. Кроме самих себя. Да и о себе-то порой не думают.

Она откликнулась не сразу, завороженно смотря на воду, уток и ржавую позолоту, рассыпанную вокруг.

Девушка снова сняла очки и потерла виски.

– Была бы тут лавочка.

– Зато сзади нас есть пенек, вполне пригодный для двоих.

Они сели боком друг к другу, и у Кати возникло искушение прижаться к этому мужчине, ощутить его силу и поддержку. Он был другом ее отца…

– Тебе нелегко начать, и поэтому я возьму это на себя.

Теперь она смотрела не на воду, а прямо себе под ноги.

– Тебя смущает все.

Она кивнула и смотрела на него прямо, не отводя глаз.

– Смущает смерть отца, в которой больше вопросов, чем ответов.

Она кивнула и поспешно нацепила очки, чтобы спрятать выступившие слезы.

– Да… – ее голос звучал странно и отрешенно. – Почему он выпал из окна?

Возникла пауза.

– Почему ты молчишь, дорогая? – С тревогой спросил он, дотрагиваясь до ее плеча.

– Я думаю, как лучше приступить к этой разгадке.

– Но стоит ли… Может быть, лучше никого не тревожить?

Она посмотрела на него, и в глазах полыхнуло яростное пламя.

– Н-нет, – и Катя тряхнула головой. – Нет! Я не могу это оставить, если бы даже и хотела. Он мне снится, – добавила она уже тише. – С некоторых пор снится почти каждую ночь, он не находит себе покоя там… – подняла она глаза вверх. – И просит меня разобраться во всем этом, иначе он так и будет между небом и землей.

– Он давно уже нашел покой.

– Отец не приходил бы ко мне просто так. Я записывала эти сны в дневник. Хочешь прочитаю?

И, не дожидаясь ответа, провела пальцем по экрану дисплея.

– А где дневник? – не понял мужчина.

– Он здесь в электронном виде. Я перенесла страницы сюда, чтобы он был под рукой в любое время.

Про себя ее собеседник усмехнулся.

Как изменились времена. При слове «дневник» в воображении обычно возникала распухшая тетрадь, исписанная неровным от волнения почерком, а сейчас вместо тетради – электронный вариант.

> «Сегодня я проснулась с легким чувством недоумения. Сон был таким ярким, что просыпаться не хотелось, но, проснувшись, я поняла, что сон – как вещий знак. Или символ перемен, которые неизбежны и сопротивляться им бесполезно. Мне снился отец – исхудавший, в каком-то странном пространстве, напоминающем не то пустыню, не то марсианский пейзаж. Он смотрел не на меня, а сквозь меня. И это пугало, хотелось поймать его взгляд, увидеть радость или восторг от встречи со мной, но я была с ним и в то же время – бесконечно далеко и от него, от этого пейзажа, выглядевшего, как рамка для чьих-то смутных воспоминаний…»

– Красиво! – в голосе Константина Петровича прозвучала легкая насмешка. – Ты писателем стать не собираешься?

Но ему ничего не ответили.

– Меня мучает его смерть, похожая на убийство, хотя все утверждают обратно. Но у меня такое чувство, что если я не отвечу на все вопросы, то не смогу жить дальше. Не знаю, смогу ли я это четко объяснить.

– Я понимаю.

– Он умер, как вы знаете, во время своей поездки в Москву. Кто его вызвал и зачем, мы с матерью не знаем. Мы много раз потом все это обговаривали. И ответа не находили.

– Хочешь все восстановить.

Она кивнула.

– Да. Мы были в Бостоне, когда за ужином он нам внезапно сказал, что должен поехать в Москву. Именно должен, – она потерла лоб.

– А как твои дела? Как диссертация?

– Работаю…

– Сложная тема?

Она кивнула, смотря на темную гладь озера, по поверхности которого кружились, скользили золотистые листья, уносимые течением.

– Если повезет, то получу со временем место профессора в университете или пойду политологом в какую-нибудь корпорацию.

– Ты и серьезность? Как странно, что когда-то маленькая девочка сейчас мне говорит о серьезности!

Она коснулась его руки.

– Мне и самой многое кажется странным. Словно не было всех этих лет, а мне снова семь, и я гуляю в этом лесу… Какая загадочная непонятная штука время, вроде бы оно есть и вместе с тем – его нет.

– Философствуешь? – усмехнулся ее собеседник.

– А что еще остается делать в этом лесу, когда такая тишина, – она сделала судорожный вздох, и с губ слетел странный звук, словно всхлип.

– Ты кофе не хочешь?

– Откуда кофе? – подняла она глаза на мужчину.

– Позаботился. Раньше я своей Лере все время кофе с бутербродами готовил, – на его лицо легла тень.

Катя понимающе пожала ему руку. Его жена и дочь погибли в катастрофе двадцать пять лет назад. Лере было восемнадцать, жене – сорок пять. Остался сын, у которого были уже дети. Сын работал экономистом в крупном банке, ему удалось сделать хорошую карьеру. Но рана от смерти родных у мужчины не заживала.

Екатерина постаралась перевести тему.

– Так что я уже не та маленькая Катя, а серьезное создание.

– Я вижу, – он прислонился к дереву и посмотрел на воду.

– Только со всем этим надо быть осторожной.

Едва уловимо она нахмурилась.

– Что вы имеете в виду?

– Ничего конкретного, говорю абстрактно. Осторожность никогда не повредит. А потом, мне кажется, ты не до конца договариваешь.

Катя вздохнула.

– От вас ничего не утаишь!

– И не надо. Лучше рассказать все как есть.

Со слов Екатерины вырисовывалась следующая ситуация: она писала диссертацию на тему, связанную с российско-американскими отношениями в тридцатые годы. И здесь неизбежно вырисовывалась фигура Уильяма Буллита, того самого, с которого, по некоторым версиям, Булгаков списывал Воланда. Буллит попал в Россию в судьбоносное время. 1933 год, когда уже не за горами были чистки 1937 и 1938 годов, надвигалась Вторая мировая война, и весь мир вообще катился в тартарары.

Про себя Константин отметил, что Екатерина, похоже, неплохо изучила Булгакова. Буллит был фигурой легендарной, он отбрасывал тень на многие события, происходившие в те годы, был в гуще дипломатических и политических интриг. Ей хочется изучить этот период получше, потому что это тема ее диссертации. И по совпадению, это были проблемы, над которыми когда-то работала их группа.

– Так-так… – рассеянно сказал мужчина, по-прежнему смотря на воду. Ему показалось, что в глубине что-то шевельнулось – не то коряга медленно плыла под водой, не то подземные ключи забили с новой силой.

– Вы меня слушаете? – спросила Катя.

– Конечно, но лучше, если мы сможем на «ты». Я уже об этом говорил.

Она посмотрела на него изумленным взглядом.

– Это… – ему показалось, что она сейчас скажет слово «невозможно», но здесь озорная улыбка скользнула по губам молодой женщины. – Это непочтительно!

– Вот как! Это я уже настолько и безнадежно стар.

Он нагнулся и поднял с земли камешек. Бросил его так, что он подскочил и срезал несколько кругов. Получилось семь. Он посмотрел на свою собеседницу. Она открыла рот.

– Не уверена, что у меня получится также.

– Попробуй. – Он взял камешек и вложил его в Катину руку, обратив внимание, какая она теплая и мягкая.

Девушка встала и, нагнувшись, запустила камень в воду, который подсек два круга и с легким вплеском пошел на дно.

– Мазила!

– Здесь нужна определенная тренировка, как и во всем.

– Я понимаю.

– Ну, так что? Кофе с бутербродами? Не пропадать же еде?

После того как с едой было покончено и все было аккуратно сложено обратно в темно-синюю спортивную сумку с логотипом «Пума», они еще какое-то время в молчании смотрели на воду, думая каждый о своем.

Незаметно Константин перевел взгляд на свою собеседницу.

Двадцать семь лет – возраст серьезный. Переход от молодости к зрелости. Время, когда иллюзии безвозвратно рассеиваются в нашем мире, чтобы обзавестись… новыми?

– Вы так на меня смотрите, – заметила его собеседница. – Словно хотите… Прочитать мои мысли.

– Это было бы неплохо. Но, увы! Я не волшебник.


Вернувшись домой, Катя сняла куртку, стянула одежду и включила воду. Ей нужно было понежиться, отмокнуть в ванной, чтобы решить для себя кое-какие вопросы.

Сегодняшняя встреча всколыхнула в ней воспоминания детства: парк, залитый солнцем, родители, идущие рядом, и она бежит впереди. Все прошло и безвозвратно рассеялось в этом мире.

Раздался телефонный звонок. Это звонил ее друг. Она слушала его, и внутри все закипало от нежности, обреченности и чувства надвигающейся катастрофы. Он просил ее приехать, и ее долг – быть рядом с ним.

## Глава 2. Театральный детектив

> Все материальное очень скоро исчезает в мировой сущности, каждое причинное начало очень скоро поглощается мировым разумом. И память обо всем не менее скоро находит могилу в вечности…

> Марк Аврелий

Москва. Начало 30-х гг.

Роман, который, как он понимал, должен стать главным романом его жизни, начинался спутанными всполохами. Ему хотелось вместить в него так много, но начинался он как водевиль.

И здесь ничего нельзя было поделать. Он никогда не писал черновиков, текст рождался сразу набело, но прежде всего он рождался внутри него – сухим чеканным ритмом, фразами, которые вторили шагам, настроению, печали, отголоскам пережитых чувств и эмоций.

Несмотря на то что он не был стариком, порой – и со временем все чаще – он ощущал внутри себя неизбывную тоску, печаль и ощущение конечности этого мира, что и есть предвестники старости.

Главный критерий человеческого существования – время – страшно нивелируется с течением жизни. Если в пору детства и юности время тянется бесконечно, и сама мысль о смерти если и приходит в голову, то только как еще одна эмоция, то с годами конечность времен переживается как трагедия.

Он сразу почувствовал, что роман будет сложным, каким он станет в конечном итоге – предсказать невозможно.

Он был летописцем времени сегодняшнего, но еще больше – прошлого и будущего, доступного не всем. Булгаков любил еще с далекой киевской поры всевозможные шарады и загадки, и вот сейчас ему нужно было зашифровать в романе главный смысл, то, что он непременно собирался донести до читателя. Он любил все свои произведения – относился к ним с трепетом и вниманием, помнил и радовался, когда их печатали, но этот роман – станет особенным.

Роман зрел еще с двадцатых годов – его проблески таились и в «Белой гвардии», и в «Роковых яйцах», и в «Ханском огне»…

Герой, Воланд, Сатана… появился первый раз еще в «Белой гвардии».

В восемнадцатом году город сотрясал мор. Разруха и горе… И появляется он – неизвестный… в черном пальто. Он открыл журнал с напечатанным романом: вот те самые строки, когда народ уже схлынул за войском, а Щур сел с размаху на тротуар, неистово смеясь. Его еще сопровождали два спутника. Один из них в бобровом воротнике, известный прототип, прощелыга и пройдоха Шкловский-Шполянский. А вот второй спутник Щура… высокий человек в черном пальто… Он попросит закурить… И Шполянский, вытащив золотой портсигар, предложит ему немецкую безмундштучную папироску.

Эти персонажи стояли перед ним как живые. Неизвестный, высокий человек в черном пальто, Шполянский с золотым портсигаром, портсигар непременно. Но пусть будет не маленьким, а большим. А немецкая папироска… – он усмехнулся.

Вечное напоминание на великого немца – Фауста!

Они быстро сворачивают за угол и исчезают…

Он прочитал еще раз этот отрывок вслух и довольно потер руки, да так все и есть.

«Роковые яйца» – о преображении, о нашествии гадов на Москву, но здесь будут гады почище многих – настоящая свита Сатаны, о которой вслух и говорить-то страшно, не то что – видеть.

И ханский огонь – пламя, сметающее на своем пути все. Старое должно быть непременно предано огню. Там горела старинная усадьба. А здесь.

Он посмотрел в окно… здесь, пожалуй, будет гореть Москва. Слишком много скопилось в ней несправедливости и боли, которые должны быть уничтожены очищающим пламенем.

– Феся! Феся! – сказал он вслух и рассмеялся. И все начиналось с Феси. Он не будет давать разгадку, что это за Феся. И ведь никто не догадается. Там на Пречистенке он познакомился с Фесей, еще в доме своего дяди, милейшего Николая Михайловича Покровского.

Феся – представитель рода Фаберже Александр Фаберже.

Он скажет, что граф как мужик – и это подтрунивали над самим Фесей. Он развернет иллюстрированный журнал и воскликнет: «Клянусь Мадонной! Россия необыкновенная страна! Графы в ней вылитые мужики». И Феся не солжет…

Причудливые образы томились внутри него. Что же – вперед! Только вперед!

Москва. Наши дни

В зале пахло йодом. Анна не любила этот запах с детства. Однажды она пролила полфлакона йода на пол, забыв плотно закрыть крышечку, и на полу – на линолеуме было выжжено темно-коричневое пятно, напоминающее своими очертаниями Африку. На ее плач прибежал отец и больно ударил по руке, отчего она зарыдала еще больше… из носа пошла кровь. Ее слезы и кровь смешивались с запахом йода, как будто бы она глотала его внутрь – солоновато-едкую влагу, от которой не было никакой возможности избавиться – ни выплюнуть, ни проглотить.

Удар по руке был болезненным, мать потом шептала, что до свадьбы заживет – но это далекая мифическая свадьба никак не вязалась с ее сегодняшним состоянием – жалким и растерянным от несправедливости мира, от того, что рука болела, и на месте отцовского удара была красноватая припухлость.

Ночью она проснулась и, вспомнив о вечере, снова заплакала, уткнувшись в уголок одеяла – так было уютней и безопасней.

…И вот теперь этот запах настиг ее в маленьком экспериментальном театре с говорящим названием – «Булгакофф». Директором театра был ее одноклассник Марк Крамнин – эрудит и человек неуемной креативной фантазии. Идеи били в нем ключом еще со школьных лет. Марк был заводилой в классе, и, если где-то что-то случалось, надо было искать «руку Марка».

Все думали, что Марк поступит в театральный или исторический вуз, но он выбрал скучную профессию экономиста и оттрубил в институте пять лет. Потом, правда, его жизнь сделала крутой вираж – он отправился в Париж, в Сорбонну, где проучился два года.

У него во Франции жила какая-то дальняя родственница, которая и приютила российского заморыша, как назвала она его. Бросив Сорбонну, он отправился в Берлин, где тоже были родственники и тоже дальние, затем следы Марка теряются. Его биография, как сказал другой одноклассник Павел Коротков, приобретала оттенок легендарности. Париж, Берлин, Рим, Амстердам, Марокко и даже Индия.

Что там было правдой, что – выдумкой, сказать трудно. Но три года назад Марк вернулся в Москву. Сначала работал на бирже, вспомнив свое экономическое образование, а потом вдруг переключился на театральные дела. И создал свой театр, назвав его «Булгакофф».