# Тревожная весна 45-го

Валерий Георгиевич Шарапов

1945 год. После демобилизации в Москву возвращается бывший командир разведроты майор Александр Васильков. Здесь он встречает своего заместителя капитана Старцева. Комиссованный после ранения, тот уже два года работает старшим следователем в МУРе. Старцев зовет командира на службу в Уголовный розыск. Людей не хватает, а криминальная обстановка в столице – сродни фронтовой. На днях, например, по программе репарации из Германии в СССР прибывает «Клад Приама» – девять тысяч предметов, найденных Генрихом Шлиманом при раскопках Трои. Преступники наверняка попытаются поживиться…

## Пролог

Центральный фронт; Курская стратегическая оборонительная операция; восточный пригород Рыльска

7 июля 1943 года


– Куда же она запропастилась? Точно ведь шли по маршруту. – Иван Старцев всматривался в непроглядную июльскую ночь. – По моим расчетам, мы должны были выйти на нее пятнадцать минут назад.

– По моим тоже. Надо глянуть на карту. Ну-ка организуй «блиндажик», – прошептал Александр Васильков и, присев на корточки, нагнулся.

Заместитель взмахнул полой плащ-палатки и, нырнув под нее, оказался вместе с командиром над освещенной фонариком картой…

Шестеро разведчиков во главе с капитаном Васильковым двигались по занятой противником территории к линии фронта. Короткое задание, длившееся чуть более суток, было крайне важным для удержания самого западного рубежа обороны в районе города Рыльск. Задание группа Василькова выполнила, не понеся потерь, и теперь спешила возвратиться с донесением в штаб дивизии. Все в этой вылазке складывалось удачно. Все, кроме одной детали: разведчики никак не могли выйти на последний контрольный ориентир – одиноко стоящую высокую березу.

– Ничего не понимаю, – елозил командир пальцем по карте, – мы же прошли берегом речки и повернули вправо у камышовых зарослей.

Старцев подтвердил:

– Ну да – просочились аккурат меж Рыльском и Слободкой, нашли заросли.

– А где же тогда береза?

– Может, не те камыши или рано свернули?

Васильков вздохнул.

– Ладно… чего теперь гадать? Надо вернуться к руслу.

– Согласен. Иначе рискуем напороться на позиции немцев.

– Или навсегда остаться на минном поле, – Командир погасил фонарик, откинул плащ-палатку и резко поднялся.

Негромко объяснив подчиненным задачу, он первым направился обратно к овражку…

* * *

Незаметный проход через минное поле разведчики капитана Василькова проделали до начала операции. Несколько ночей подряд, по двое, по трое они осторожно перелезали через бруствер первой линии окопов, ползком преодолевали триста метров нейтральной полосы и, оказавшись у цели, начинали искать установленные фрицами противопехотные «сюрпризы». Найденные мины бойцы обезвреживали, обозначая на специальном плане местонахождение каждой из них. Отображался на плане и свободный коридор с малоприметными метками на местности. К этому спасительному коридору Васильков и вел свою группу.

– Курочкин, Сидоренко! – позвал он, когда разведчики вернулись к неширокой речушке и отыскали на мелководье камышовые заросли. – Подымитесь и гляньте по сторонам.

Два разведчика бесшумно скользнули вверх и исчезли там, где темный грунт сливался с черневшим небом.

– Мы на месте. Уверен на сто процентов. – Старцев перехватил поудобнее автомат.

– Да я и сам понимаю, – кивнул на камыши Васильков. – Рано мы тогда свернули.

– Согласен. Совсем немного не дошли…

Послышался шорох и звук осыпающегося грунта. Сверху скатился Курочкин.

– Чисто, командир. Ни души, – доложил он.

– А где Сидоренко?

– Наверху остался – присматривает за нейтральной полосой.

– Пошли.

Бойцы выбрались по скользкому глинистому грунту наверх и поползли на восток…

* * *

Город Рыльск был полностью занят немецкими войсками. Позиции наших соединений располагались в двух километрах – через реку Сейм. Однако севернее города река крутой петлей уходила на восток, и линия соприкосновения войск проходила по обширной равнине, местами разбавленной перелесками.

Летом 1943 года германское командование намеревалось провести в этих краях крупную стратегическую операцию. Два молниеносных удара – один с севера от города Орел, другой с юга от Белгорода – должны были сойтись у Курска. Начиная с мая месяца гитлеровцы активно готовились к наступлению. Тем не менее, по какой-то необъяснимой причине в районе Слободки плотность гитлеровских войск оставалась небольшой. Дабы оградить себя от риска прорыва советских частей, немцы заминировали несколько гектаров степного безлесного участка и установили метрах в пятистах от переднего края десяток прожекторов. Работая несколько ночей подряд, разведчики Василькова сумели проделать в этом минном поле незаметный узкий коридор. В этот коридор они и хотели попасть, возвращаясь из рейда.

– Вошли точно, командир, – обернувшись, прошептал Курочкин.

– Понял. Давай, аккуратнее там, – ответил тот. – И не торопись – время еще есть.

– Добре. Постараюсь…

Времени до рассвета и впрямь оставалось с запасом, хоть и помыкались лишних полчаса по правую руку от мелководной речки. Теперь душа пела: двигались в правильном направлении. Со второй попытки разведчики покинули русло в нужном месте и вышли на главный ориентир – одинокую высокую березу. От нее чуток подвернули к югу и спустя несколько минут оказались у входа в коридор.

Курочкин медленно полз к первой линии советских окопов, на ощупь определял воткнутые в грунт короткие веточки ивы. Он сам размещал эти метки по границам прохода, когда разведчики обезвреживали мины; ему же Васильков доверил и отыскивать их в кромешной тьме.

За Курочкиным следовал командир, далее – все остальные. Замыкал, как всегда, Иван Старцев. Эта работа, требующая особого внимания и хорошего слуха, приходилась ему в самую пору. Прополз пять-шесть метров, остановился, оглянулся, прислушался… И так до наших позиций, покуда предпоследний не нырнет в объятия встречающих товарищей.

Рядом с группой бесшумно скользнул луч прожектора. Вжавшись в землю, разведчики замерли…

* * *

В освещении минных заграждений немчура нарочно отступила от правил и не придерживалась порядка или графика. Порой по изрытой воронками поверхности лениво шарила парочка прожекторов, после чего надолго повисала пауза, и огромное поле тонуло во мраке. Затем вдруг разом вспыхивали десятки источников света, и пространство между советскими и немецкими позициями озарялось ярчайшим светом. В такие минуты советским бойцам казалось, что на нейтральной полосе не скроется и полевая мышь.

Но не это было головной болью Василькова. Изредка помимо прожекторов просыпались «мясорубки», или «пилы Гитлера», как наши солдаты называли немецкие единые пулеметы MG‑42. Лучи скользили по полю под острым углом, заметить на нем распластавшихся и накрывшихся плащ-палатками можно было не всегда. И тогда пулеметчики лупили наудачу. Однажды, когда бойцы Василькова прокладывали проход в минном поле, удача едва не улыбнулась одному из немецких стрелков – плотная очередь легла между Курочкиным и Старцевым.

Сегодняшней ночью одновременно загоралось два-три прожектора. Пулеметы, пока разведчики преодолели половину дистанции, оживали дважды, но оба раза пули свистели вдалеке.

И вот, когда до нейтральной полосы оставалось не более сотни метров, длинная пулеметная очередь впилась в землю рядом с бойцами.

Один из них вскрикнул.

* * *

– Сидоренко! – узнал по голосу командир. – Зацепило?

Внятного ответа не последовало. Лишь по интенсивной возне и приглушенному мычанию Васильков догадался, что товарищ ранен.

Ближе всех к Сидоренко оказался Старцев.

– Петро, куда тебя? – подполз он к бойцу. – Слышь, Петро…

Пуля попала в брюшную полость – давясь стоном и держась за правое подреберье, Сидоренко катался по земле.

Это было отвратительное ранение: опасное для жизни и очень болезненное. К тому же сопровождающееся большой кровопотерей. Требовалось быстрее тащить раненого в наше расположение.

Луч вылизывал изрытый грунт в опасной близости. Старцев навалился на Сидоренко и обхватил его руками.

– Тихо, Петро, тут же мины вокруг и прожектор шарит! Тихо…

Но удержать на месте великана не получалось. Сложившись пополам, уроженец Одессы крутанулся и сломал плечом торчащую из земли короткую веточку ивы. Напрасно Старцев пытался затащить его обратно в коридор – силы были не равны.

– Живо помогите ему! – приказал Васильков.

Два разведчика рванулись обратно, но доползти до раненого не успели. Внезапно там, откуда исходили шорохи и сдавленный стон, грохнул взрыв противопехотной мины.

## Глава первая

Москва

Июнь-июль 1945 года


Сформированный в Федерсдорфе эшелон неспешно катил на восток, подолгу простаивая на полустанках и пропуская поезда с техникой, заводским оборудованием, стройматериалами, лесом. Страна-победитель восстанавливалась после окончания тяжелейшей войны и остро во всем этом нуждалась.

Половина эшелона состояла из грузовых вагонов и платформ с имуществом и вооружением расформированной пехотной дивизии. Другая половина представляла собой теплушки, в которых возвращался с войны рядовой и сержантский состав. В два пассажирских вагона третьего класса набились младшие офицеры. А в единственном купейном вагоне с аккуратной надписью «Berlin-Stralsund» с комфортом разместились старшие офицеры.

Золотилось ярким солнцем погожее летнее утро. На четвертые сутки путешествия эшелон медленно подбирался к западной окраине Москвы.

В тамбуре курили двое: лысый полковник в годах и молодой майор – Александр Васильков. На расстегнутых кителях в такт качавшемуся вагону позвякивали боевые ордена и медали.

– В Москве-то кто-нибудь дожидается? – выпустил струю дыма полковник Тарасов.

– Мама, – улыбнулся Васильков и, мечтательно вздохнув, добавил: – И девушка.

– Это хорошо. Давно знаком с девушкой?

– В сороковом познакомились. И тоже, кстати, в поезде.

– Стало быть, всю войну ждала?

– Ждала. Училась на врача, работала в Главном военном госпитале имени Бурденко.

– Молодец. Тоже, значит, добывала победу, – одобрительно прогудел полковник. – И как же зовут твою невесту?

– Валентина.

– Хорошее имя. И моя супружница Евдокия меня заждалась. Кабы была возможность известить о прибытии, непременно прибежала бы на вокзал. Мы ж с ней недалеко от вокзала проживаем – на Большой Садовой…

Эшелон медленно катил по Московской области. Попыхивая папиросой, бывший начальник штаба расформированной дивизии поглядывал в окно тамбурной двери. Васильков дымил рядом. Из вагона доносился смех, звон бутылок и нетрезвые голоса попутчиков.

– Сколько еще, Петр Данилович? – спросил Васильков.

Тот глянул на запястье.

– Ежели нигде не задержат, часа через полтора прибудем.

Полтора часа. Всего полтора часа, и он окажется в родном городе. Сколько лет он ждал этого момента! Сколько раз представлял, как таким вот солнечным утром выйдет из вагона на перрон…

Александр припомнил дворик родного дома, подъезд, деревянную дверь в большую коммунальную квартиру с номером в ромбике. И снова представил скорую встречу с мамой и с любимой Валентиной.

Ощутив сдавивший грудь приятный холодок, он улыбнулся и затушил папиросу.

* * *

Василькова никто не встречал, так как сообщить о приезде, равно как и высчитать хотя бы приблизительное время прибытия эшелона было невозможно. Тем не менее, когда Александр, поправив на голове фуражку и подхватив чемодан, спрыгнул со ступенек тамбура на перрон, счастье переполнило его душу.

Вот он, этот долгожданный счастливый момент! Наконец-то он снова в своем родном городе! Война окончена, в чистом московском воздухе не ощущалось примесей сгоревшего пороха, в мирном голубом небе не гудели военные самолеты, а граждане спешили не в бомбоубежища, а по своим сугубо житейским делам.

Сделав несколько шагов по перрону, он вдруг невольно остановился: что-то было не так. Раньше он бывал на Белорусском вокзале и многое узнавал. И все же что-то вокруг изменилось. Из-за отсутствия ремонта здание вокзала заметно постарело: краска потрескалась, местами облупилась; кое-где были разбиты стекла. Тем не менее, вокруг было чисто: соседний свободный от пассажиров перрон подметали дворники, а на дальнем торце вокзала Васильков заметил деревянные леса для восстановления фасадной части здания.

– Ничего. Все поправим. Все отремонтируем. – Улыбнувшись, он пошел дальше.

Выйдя на площадь Тверской Заставы, бывший командир разведроты обнаружил автобусную остановку.

Старенький «ЗИС‑16» долго и натужно кряхтел, пробираясь по московским улочкам в район Сокольников. Выскочить из переполненного салона пришлось далеко от дома, но Васильков нисколько не расстроился и с удовольствием отправился пешком по знакомому с детства району. Все вокруг излучало тепло и радость: ярко светило летнее солнце; встречные прохожие улыбались Александру, будто знали его много лет; в вазонах алели гвоздики…

Вот и двор родного дома, который после долгой разлуки почему-то уменьшился в размерах. Подъезд с удивительно знакомым запахом. Ступени каменной лестницы, крашеные стены, беленый потолок. Деревянная дверь с номером в ромбике. И настороженный голос мамы после двух коротких звонков:

– Кто там?

Мама не знала молитв, не ходила в церковь, не хранила дома икон. Но, крепко обнимая сына, она смахивала слезы и благодарила бога за то, что он «не отнял у нее единственную кровиночку».

Ближе к вечеру в длинном коридоре, бравшем начало от входной двери и кончавшемся в общей кухне, накрыли столы, за которыми уместились все соседи дружной и большой коммунальной квартиры. Это был настоящий праздник! Звучали тосты, на глазах у многих блестели слезы радости. Улыбались даже те, у кого война отняла близких…

На следующий день Васильков привел себя в порядок, отгладил мундир, начистил сапоги, купил на базаре букет цветов и отправился к Валентине.

* * *

Минул почти месяц с того момента, как Александр вернулся в Москву. Отдохнув несколько дней с дороги, он пошел в Московское государственное геологическое управление, из которого четыре года назад был призван в армию. Настала пора возвращаться к мирной жизни, трудоустраиваться по специальности, делать предложение Валентине, подавать заявление в ЗАГС, обзаводиться собственным жильем.

– Да, Александр Иванович, хлебнули вы лиха. – Заместитель начальника Управления по кадрам кивнул на два золотистых галуна на кителе Василькова. – Где же это вас так?

– В сорок третьем в окружении под Гомелем. Вторично в июле сорок четвертого на западном берегу Вислы.

Беседа со старым знакомым заканчивалась. Расстроенный ее результатом Васильков намеревался попрощаться и покинуть Управление.

– Не огорчайтесь, Александр Иванович, – сказал кадровик, заметив тень на лице офицера. – Ведь не все, вернувшиеся в Москву из Семипалатинска, захотят и далее трудиться по профессии. Мне приказали подержать для них вакансии, но долго это продолжаться не может. Месяц-два… В общем, заходите.

Он написал в блокноте номер, вырвал листок и протянул Василькову.

– Или звоните по этому номеру.

– Благодарю вас.

– Уверен, у нас найдется для вас место…

* * *

Два-три раза в неделю он встречал Валентину возле ворот больницы, они прогуливались пешком до ее общежития. Чаще видеться не получалось: девушке иногда выпадало дежурить в отделении, а Александр устроился на оборонное предприятие и с непривычки здорово уставал.

Московские улицы ремонтировали и приводили в порядок. Обустраивали клумбы, открывали ларьки с газированной водой. И даже появлялись продавщицы в белых халатах, торгующие мороженым. Сегодня Александру и Валентине повезло – они встретили такую торговку и купили две порции эскимо. Давно забытый вкус напомнил обоим довоенную студенческую юность…

Время было позднее. Очередное свидание завершалось, предстояло прощаться.

– Какая она, Саша? – задумчиво спросила Валя.

– Ты о ком?

– О войне.

Ведя девушку под руку по набережной Москвы-реки, молодой человек вздохнул. Оставаясь наедине со своими мыслями, он и сам не раз задавался тем же вопросом.

Война. Какая она? Кто ж ее знает.

Он попал на фронт в конце июня сорок первого зеленым юнцом в звании младшего лейтенанта. По одному кубарю в петлицах мешковатой полевой формы неопределенного цвета. Времени на раскачку никто не давал – в первый же день он вляпался в такую заваруху, что едва выбрался из сжимавшегося кольца окружения. С боями отступая на восток вместе с остатками разбитых частей, привыкал, впитывал, учился азам военного дела, которых выпускнику гражданского вуза катастрофически не хватало. Бывший геолог оказался на удивление понятливым малым. Сообразительность, хватка, наблюдательность, хорошая память, профессиональное владение топографией и добротная физическая подготовка позволили быстро влиться в состав кадровых офицеров. В августе сорок первого Васильков получил звание лейтенанта и стрелковый взвод во вновь сформированной пехотной дивизии. А уже в октябре командир этой дивизии вручил ему перед строем первую боевую награду. Ну а дальше последовал перевод в разведку со всеми вытекающими. Бессонные ночи, головокружительные рейды по тылам противника, засады, охота на «языка», отходы под ураганным огнем…

– Затрудняюсь, Валя, однозначно ответить, – сказал Васильков. – Иногда мне кажется, что знаю про войну все. А в какие-то моменты вдруг понимаю, что до этого «всего» – как от Бреста до Берлина. Одно могу сказать с полной уверенностью: никогда не возникало сомнений в необходимости выполнять долг перед Отечеством. Раз уж надел военную форму и присягнул на верность Родине, то изволь отбросить все сомнения. Только вперед – до полной и окончательной победы.

Валя понимающе кивнула и надолго замолчала. Потом крепче прижала к себе его руку и тихо произнесла:

– В одной из госпитальных палат под моим наблюдением лежали двое: наш сильно обгоревший танкист и пленный немец. Как-то раз я заглянула туда, поинтересовалась самочувствием. Превозмогая боль, танкист ответил: «Я нормально. А ему требуется помощь. Стонет, бьется в судорогах. Помоги ему, сестричка…» В этот момент я вдруг осознала: они уже не враги. Они – простые люди. Два тяжелораненых человека, лежащих рядом и пытающихся выкарабкаться с того света. Позже я не раз наблюдала, как быстро происходит это сближение. А однажды зимой я везла на санках в столовую хлеб и встретила колонну пленных немецких солдат. Они медленно шли по проезжей части – замерзшие, в прожженных шинелях, с рваными одеялами на головах. Холод на улице был такой, что птицы на лету замерзали. Последним в колонне шел совсем молоденький солдатик. Мальчишка лет пятнадцати. Ослабший, измученный, на испачканном лице замерзшие слезы. Он плелся по мостовой, а взгляд его прямо приклеился к моим санкам. Его пересохшие губы что-то шептали. Я не выдержала: отломила горбушку и протянула ему. А он встал, смотрит на меня и не верит…

Валя всхлипнула и уткнулась в плечо Александра. Он обнял ее, прижал и, глядя на блики водной ряби, с горечью подумал о том, что война шла не только на передовой. Ее ужасы коснулись даже тех, кто находился за тысячи верст от линии фронта.

* * *

Некоторое время Васильков регулярно звонил в отдел кадров Московского государственного геологического управления и разок даже заехал. Однако вакансий по-прежнему не появилось. При увольнении в запас майор получил приличную сумму денежного довольствия, но сидеть дома все равно не хотелось, потому он принял решение временно устроиться учеником слесаря на оборонный завод на Авиамоторной.

Работая в первую смену, вечерами Александр встречался с Валентиной. Та блестяще сдала выпускные экзамены в медицинском институте и поступила на работу врачом в больницу на Соколиной Горе.

Прошло всего два месяца, как отгремели последние бои, а он все еще не вернулся с фронта. Как-то поздним вечером шагал домой после второй смены, свернул в проулок и вдруг услышал выстрел. Чуть позже выяснилось, что в одном из домов справляли день рождения и подвыпивший хозяин квартиры пальнул в небо из охотничьего ружья. Однако в тот момент Василькову было не до подробностей. Сработали рефлексы: пригнувшись, он мгновенно прильнул к ближайшей стене, отработанным движением сбросил с плеча автомат, правая рука приготовилась его перехватить, но… автомата не было.

Обернувшись, майор удивленно пробежал взглядом по пройденному маршруту в поисках потерянного оружия. Но и там его не было. Все это продолжалось не дольше секунды, в течение которой мозг инстинктивно отказывался понимать ситуацию: «Как же так? Почему нет автомата? Где он?» Наконец, осенила догадка: «Война ведь закончилась! Я в родном городе, и можно спокойно идти дальше…»

Он попытался сделать шаг, а мышцы не слушались, отказываясь двигаться по «простреливаемой» территории. Пришлось делать крюк, обходить проулок. Тот вечер прошел в неприятном тумане, а окончательно Васильков успокоился лишь на следующий день.

Другой ночью майор проснулся от взрыва гранаты. Вскочив, начал шарить вокруг в поисках сапог и поясного ремня с кобурой. Не нашел. И тут голос матери, вернувшейся из общего коридора: «Спи, сынок, спи. Это соседское корыто со стены упало».

А недавно на заводе запускали новую линию. Васильков возвращался домой слишком поздно. Метро уже не работало. Можно было завалиться спать до утра в раздевалке, как это сделали другие. Но майор же смелый, кого ему бояться?

От заводской проходной он прошел вдоль «железки» до Лефортовского Вала, повернул направо. Ночь, темно, вокруг ни одной живой души. В желудке был такой же вакуум, и жутко хотелось спать. Васильков топал в сторону дома, мечтая об ужине и сладком сне, как вдруг заметил на фоне желтого фонарного пятна два силуэта. Осторожно оглянулся – позади еще один.

Сначала по телу прокатилась волна знакомого до тошноты страха. Страха перед рукопашной, страха чужой ярости, страха боли и смерти. Но в следующую секунду Васильковым овладела спокойная уверенность в своих силах. Нет, страх не исчез. Он превратился в липкий сгусток и затаился где-то глубоко-глубоко. Основным же союзником стала уверенность и четкое понимание того, что нужно делать.

Не меняя скорости, он поравнялся с двумя молодцами. Те о чем-то спросили. Мозг не среагировал на смысл сказанного. Он сконцентрировался на важных для предстоящей схватки деталях: у одного в правой руке короткий кусок металлической трубы, у второго – нож. Тот, что позади, пока далековато. Ему потребуется около пяти секунд, чтоб добежать до места заварухи.

– Начали, – привычно прошептал бывший разведчик и в один прыжок оказался перед мужиком с дубинкой.

Тот даже не успел толком замахнуться – Александр перехватил его руку, двинул локтем в челюсть и сделал отработанную подсечку. Мужик рухнул на асфальт.

Второй не был готов к такому повороту, но не стушевался, а шагнул навстречу.

Васильков сделал короткий выпад вперед с поворотом корпуса, и лезвие ножа пролетело мимо, а труба с сочным хрустом легла поперек рожи нападавшего.

Теперь третий. Майор резко обернулся туда, откуда слышался топот. Последний – вовсе не мужик, а пацан лет шестнадцати – бежал, торопливо выковыривая что-то из кармана.

«Не успеешь, сука!» – Александр рубанул его трубой по предплечью. Второй удар в область шеи и резкий толчок ногой, чтоб уложить на землю.

Все. Первый, приложившись затылком об асфальт, не шевелился. У второго и третьего болевой шок. Они даже не кричали, а хрипели.

Рефлекс требовал добить поверженного противника. Васильков занес над головой огрызок трубы и… замер. Разум одержал верх, заставив вспомнить о том, что война окончена и перед ним не захватчики, а советские граждане. Не самые лучшие, но все же не враги.

И вновь он остался один на один с темной пустынной улицей. Страх растворился без остатка. Шагая в сторону Сокольников, Александр едва сдерживался, чтобы не закричать во всю мощь своих легких – как кричат новорожденные младенцы: от безысходности, от непонимания происходящего, оттого, что попал в неизвестный доселе мир.

Внезапно он остановился. Обернувшись, посмотрел туда, где минуту назад принял рукопашный бой и едва не прикончил незадачливых грабителей.

Нет, ему их не было жаль. Просто пришло осознание того, что война – не период времени, не территория, охваченная огнем и горем. Война – это состояние души и постоянная готовность убивать. Получалось, что он до сих пор не вернулся с фронта. Спокойными и лишенными эмоций оттуда возвращались лишь погибшие. Все остальные вынуждены еще долгое время жить по-фронтовому.

## Глава вторая

Москва

12 июля 1945 года


В этот день на Белорусском вокзале столицы происходило нечто странное. Ранним утром на одну из примыкавших к вокзалу улиц начали подъезжать грузовики с вооруженными подразделениями НКВД. Несколько старших офицеров тут же распределяли эти подразделения, назначая их на охрану привокзальной территории.

В половине пятого утра московские улицы еще оставались пустыми. Разве что дворники в своих светлых холщовых фартуках зевали на светлевшее небо и нехотя приступали к работе, да изредка проезжали фургоны, развозившие по магазинам свежеиспеченный хлеб. Огромная площадь вокзала была полностью оцеплена двумя рядами солдат, вооруженных автоматами.

В это время по путям возвращались два обходчика.

– Чегой-то они затевают, Митрич? – спросил тот, что помоложе.

Митрич опасливо покосился на пробегавших по перрону солдат в синих фуражках.

– Никак опять эшелон с трофеями на подходе. Иль по репарации чего везут. Тут каждый день по пять-шесть эшелонов с фабричным оборудованием подходит, но такую суматоху вижу впервой…

Через четверть часа стало ясно, что Митрич был прав и оцепление выставлено неспроста. С запада, пыхтя клубами пара, к вокзалу медленно подползал товарный состав. Впереди, ощетинившись пулеметными и винтовочными стволами, двигалась низкая платформа. Помимо грузовых вагонов в составе был один пассажирский и несколько теплушек с солдатами.

Остановился состав на одном из запасных путей. Под навесом грузового перрона тоже стояли солдаты, тут же поезд поджидала группа генералов и людей в штатском.

Сразу после остановки из пассажирского вагона выскочил военный в начищенных до зеркального блеска сапогах. Отработанным движением он оправил китель и, чеканя шаг, подошел к встречавшим.

– Товарищ народный комиссар! – эхом прокатился в тишине его высокий голос.

Но тот, к кому он обращался, вскинул руку.

– Не так громко, майор. А то вся секретность полетит к черту.

– Понял, товарищ народный комиссар, – уже тише продолжил вояка. – Ваше приказание выполнено: золото из коллекции Генриха Шлимана в количестве девяти тысяч предметов из Берлина доставлено. По пути следования эшелона № 176/2284 происшествий не случилось. Доложил член трофейной бригады майор Дружинин.

Нарком снисходительно пожал ему руку.

– Ну, давай взглянем на твое немецкое золото…

Обернувшись к вагону, Дружинин дал отмашку.

Из тамбура тотчас выскочили два младших офицера. Подхватив темно-зеленый деревянный ящик, они поставили его перед наркомом. Майор приподнял край ящика, на котором отчетливо виднелись сургучные печати.

Убедившись в их целостности, кивнул:

– Вскрывай.

Разломав печати, Дружинин высвободил проволоку, проворно щелкнул замками и откинул крышку.

Перед народным комиссаром предстало несколько десятков золотых изделий, лежавших на мягкой холстине.

– Это верхний слой, – подсказал майор и осторожно приподнял холстину.

Под ней зашелестела светлая деревянная стружка, сквозь которую поблескивало золото следующего слоя.

– Неплохо, – оценил нарком.

* * *

Эту богатейшую коллекцию исследователи и специалисты называли по-разному: «Клад Приама», «Золото Трои», «Троянские сокровища», «Золото Шлимана».

Согласно записям в дневнике немецкого предпринимателя и археолога Генриха Шлимана, клад Приама он обнаружил в мае-июне 1873 года на северо-западе Турции у входа в пролив Дарданеллы. Находка состояла из девяти тысяч ценных предметов, среди которых особенно выделялись крупные: кубки, браслеты, височные кольца, шейные украшения, диадемы, налобная золотая лента и ладьеобразная чаша весом около шестисот граммов. Остальной «улов» представлял собой вещицы помельче: бусины, бисер, пластины сердцевидной формы, серьги.

Опасаясь полной конфискации клада турецкими властями, Шлиман тайно вывез драгоценности в Афины. Однако молодое греческое государство по политическим соображениям отказалось от предложения немецкого археолога построить на своей территории музей для экспозиции «Золота Трои». По политическим и финансовым причинам отказались от подобного предложения и другие страны: Великобритания, Франция, Италия. Готовность принять клад изъявили лишь Пруссия и рейхсканцлер Германской империи Отто Бисмарк. Так в феврале 1882 года в залах берлинского Музея художественных ремесел торжественно открылась выставка «Золото Трои», которую в первый же день посетили император Вильгельм с кронпринцем Фридрихом.

Через три года знаменитая коллекция переехала в новое здание берлинского Музея народоведения, который с 1933 года стал именоваться «Музеем древнейшей и древней истории».

В 1939 году «Золото Трои» по приказу Гитлера вывезли из музея и спрятали в надежном месте. А в конце 1941 года троянские сокровища наряду с другими ценными предметами музейных коллекций упаковали в три ящика и перевезли в зенитную башню люфтваффе Flakturm I, расположенную на территории Берлинского зоопарка.

В 1945 году за дальнейшую эвакуацию «Золота Трои» отвечал директор Музея древнейшей и древней истории профессор Вильгельм Унферцагт. На свой страх и риск он ослушался приказа фюрера, оставил сокровища в Берлине и лично занимался их охраной, дабы предотвратить мародерство и расхищение.

В конце Второй мировой войны Унферцагт передал ящики с бесценной коллекцией советским властям.

* * *

– И сколько в эшелоне таких ящиков?

– Три, товарищ нарком.

– Всего три? – удивился тот. – Ты же доложил о девяти тысячах предметов! Как они могут уместиться в трех ящиках?

– Они в основном все мелкие, товарищ нарком: кольца, бусинки, серьги, пластинки сердцевидной формы. А в этом ящике собраны самые крупные.

– Ладно. Где остальное?

– Вся коллекция размещена в штабном купе, – кивнул Дружинин в сторону пассажирского вагона. – Прикажете принести?

– Нет, пусть пока полежат, – сказал нарком. Отыскав кого-то взглядом среди сопровождавших, приказал: – Меркулов, принимай коллекцию. А ты… – нарком повернулся к майору, – сдашь все по инвентарным листам, подпишешь акты и можешь быть свободен. Даю два дня отдыха, доволен?

– Так точно!

Отдав необходимые распоряжения, нарком уехал. Внутри штабного купе пассажирского вагона уединились двое: директор Пушкинского музея Сергей Меркулов и член трофейной бригады – майор Серафим Дружинин. Оба спешно готовили коллекцию к перемещению в специальное хранилище.

## Глава третья

Москва

Июль 1945 года


Деревянный павильон с надписью «Пиво-воды» был до отказа набит посетителями. В воздухе висела плотная табачная пелена, сквозь которую отовсюду доносились гомон, пьяный смех и мат. Шум не раздражал, а к едкому дымку солдатской махорки Васильков относился спокойно – привык за четыре года окопной жизни. Чего не скажешь о кисловатом запахе местного «Жигулевского», дешевой водки и еще бог знает чего.

Васильков отхлебнул из кружки, поморщился. На вкус пиво здорово отличалось от того, каким угощали москвичей довоенные питейные заведения.

– «СПГ с прицепом», – подмигнул сменившийся сосед, поставил на высокий столик кружку с пенной шапкой, полстакана водки, а на клочок газеты положил бутерброд. – Не желаешь?

– Спасибо, я только по пиву, – отказался Александр.

– Ну, как знаешь…

Сосед был на костылях. Вместо левой ноги из брючины торчала круглая деревяшка. Приспособив к стойке один костыль, мужик оперся на другой, опрокинул в рот водку, занюхал кусочком хлеба с тонкой пластинкой серого плавленого сырка и вытянул из кармана мятую пачку ленинградского «Беломора».

Васильков забрел в павильон по дороге домой, отстояв у слесарного верстака первую смену. Оказавшись за проходной, он вдруг почувствовал страшную усталость: голова гудела, руки висели словно плети, ноги налились свинцом, каждая сотня метров давалась с трудом. «Это из-за погоды, – поглядел Александр в хмурое небо, – или с непривычки. Никогда в своей жизни не выполнял такую однообразную и монотонную работу. Потому, видно, мне слесарное дело и не нравится. Не мое это…»