Во власти небытия
Андрей Александрович Прокофьев

© Андрей Александрович Прокофьев, 2023

ISBN 978-5-4496-9684-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Часть первая

1

Мечтать о шашке он стал совсем недавно, до этого мечты имели несколько иные свойства, относящиеся к чему-то более банальному, незаметному. К тому, что приходило и как-то незаметно уходило, растворяясь в важном или совершенно привычном течение дней.

Долгое время шашка была недоступна из-за своей цены. Бессовестные барыги с различных интернет сайтов заламывали цену совершенно неадекватную предмету продажи. Частенько Степан злился на это. Но как может никому ненужный предмет стоить так дорого? Его друг Борис поддерживал этот вывод. Если нет спроса, откуда тогда берётся цена. Всякие варианты с эксклюзивностью товара в расчёт не принимались от того, что смысл сводился к слову дорого, а всё остальное должно вытекать из этого и никак не иначе.

Впрочем, ассортимент шашек был невелик. Времена империалистической войны, с продолжением в виде гражданской канули в небытие очень уж давно. Поэтому всё сводилось к сувенирам, и это было обидно. Если представить ситуацию немного дальше, то в полной амуниции, с лампасами, погонами, при шашке, и пусть пока без верного коня, казак получался сувенирным, можно сказать, что в какой-то мере ряженым. Посылы о возрождении бравого дела оставались для каждого своими, от этого была сумятица, что в мозгах, что и в словах.

Только шашка должна была стать основой, а всё остальное затем. Поэтому покупка планировалась основательно. Особенно важен был размер. В интернете частенько встречались шашки нестандартных размеров, а этого никак нельзя было допустить…

…В один из погожих летних деньков наконец-то был найден оптимальный вариант, но случилось непредвиденное. Один из постоянных посетителей алкогольного кружка по имени Павел приехал в будний день вечером без всякого звонка или договорённости. Степан этого дела не любил. Есть запланированное время, тогда, пожалуйста, совсем другое, когда в наглую.

Гостеприимство вещь хорошая, но и оно должно иметь некий предел, а то получится, чёрт знает что. К недовольству Степана ещё добавлялось, что Павел приехал не один. Вместе с ним был высокий мужчина с несколько странной внешностью, которую слишком долго описывать, да и нет в этом, собственно, особой нужды, тем более Степан для себя безошибочно определил незнакомца, как только тот произнёс первые слова: – Выдыш Павел Дмитриевич – представился незнакомец.

– Емельянов Степан Степанович – ответил незнакомцу Степан.

– Как-то у вас всё слишком официально – вмешался в разговор Павел.

Степан лишь пожал плечами, мол, как вышло, так вышло. Выдыш внимательно рассматривал многочисленные постеры с изображениями разных рок звёзд, их монстров, символик.

– Любишь рок. Я тоже в юности увлекался.

– Что же сейчас неинтересно? – спросил Степан.

– Сейчас не до этого. Я больше машинами занимаюсь.

– «Левый человек» – подумал Степан и ещё больше стал злиться, что Паша притащил к нему своего очередного дружка.

Принесённая гостями бутылка не очень грела воображение, поскольку завтрашнее утро начиналось четвергом. Степан имел на лице мимику явного неудовольствия. Он не умел особо глубоко прятать эмоциональный фон, да и не пытался лишний раз этого делать. Может, кто другой бы и обиделся на столь любезный приём, но только не Павел. Его друг Павел, по фамилии Выдыш, тоже не заморачивался на подобные темы, поэтому они не обращали внимания на кислую физиономию Степана.

– Советскую власть, гляжу, сильно не любишь – произнёс Выдыш, обращаясь к Степану.

– С чего ты это взял – ответил Степан.

– Здесь и к гадалке не ходи. Плакаты, музыка, да и ноутбук у тебя открыт на сайте нового казачества.

– А ты что советскую власть почитаешь. Тогда нам с тобой не по пути – сказал Степан, заглотив стопку водки.

– Я-то советскую власть… – громко засмеялся Выдыш. – Да я галстук пионерский ещё в восемьдесят первом году ногами топтал. У нас в западной Украине с этим строго было. Память предков никуда не делась, а ты такое говоришь. Я и в армии совковой не служил, прятался в цыганском таборе.

Это был откровенный перебор. Степан терпеть не мог советскую власть и стал с годами безразличен к пионерскому детству, но армию Выдыш затронул зря. Степан внутри ещё больше насупился: – «Точно бандеровец, сразу подметил и не ошибся» – думал Степан.

Павел предложил тост на тему разговора.

– Давайте за новые времена, чтобы теперь навсегда без всяких коммунистов. Мы и сами разберёмся, как нам жить.

Они покончили с содержимым стопок. Выпивший Выдыш продолжил общение, которого не очень желал Степан, думая о своём…

…Ненавидеть советское – это одно дело. Есть ещё другое, в виде русского патриота, а тут уж бандеровцы совсем не к месту и мало у них отличий от коммунистов. Хотя, нет, отличия, как раз есть, только восприятие, кажется, ещё хуже. Можно в течение нескольких часов потерпеть этого Выдыша, но в дальнейшем будет разговор с Пашей, чтобы подобных элементов в доме у Степана больше не было.

– Эти коммунисты у нас всем жизнь переломали, вспомнить страшно. Дедулю моего в сорок шестом к стенке прислонили. Как отец с матерью выживали и представить трудно.

– Здесь тоже не сахар житуха была – вставил своё Павел.

– Ты это не сравнивай. Наши за свободу боролись, а вас здесь, как скот на убой гнали. Пикнуть боялись, прятались вы и выли – Выдыш начал пьянеть, от этого его стало заметно заносить.

Степану поведение Выдыша естественно не нравилось, он с трудом сдерживал себя, слишком велико было желание вступить с этим человеком в словесную схватку.

– Свободу обрели тогда или нет? – ироничным тоном спросил Степан.

– Сам знаешь, что нет. Но зато теперь умеем её ценить.

– Теперь я тебе скажу. Свободу свою вы благодаря нам обрели. Тогда в конце восьмидесятых от нас здесь всё зависело и если бы не мы, то по-прежнему прятались вы по хуторам и таборам.

– Это ты зря. Извини, если обидел, но свою попранную самостийность мы и без вас зубами выгрызли.

Степан не стал вступать в дальнейшую полемику, посчитав, что и без того хватит. Он постоянно поглядывал на часы. Даже выпитая водка не настраивала на позитивный лад.

Выдыш что-то пробурчав, поднялся из-за стола. Не спрашивая разрешения, он прошёл в соседнею комнату, затем вернулся назад на кухню.

– Шашку ищешь? – спросил Выдыш Степана.

– Уже нашёл – ответил Степан.

– Так это сувенирная – разочарованно произнёс Выдыш.

– Пока такая сойдёт – ответил Степан.

– Есть вариант купить настоящую шашку, могу посодействовать – предложил Выдыш.

Степану хоть было и неприятно продолжать общение с Выдышем, но он не мог обойти такую тему стороной.

– За сколько и что за шашка? – спросил он у Выдыша.

– Что за шашка не знаю, видимо, обычная времён войны с коммунистами, а цена? Думаю, договоримся, может чуть дороже. Она у одного деда.

– У вас там на Украине? – продолжил Степан.

– В Украине – поправил Степана Выдыш – Нет, она здесь в одной деревне, кажется, Яровое называется, так что подумай. Я врагу коммунистов всегда рад помочь.

– Коммунистов уже четверть века как нет. Стоит ли их поминать на ночь глядя – подал голос Паша.

– Не скажи, их всегда помнить нужно, забудешь они сразу вернутся. Тогда плохо всем будет, и русским, и украинцам. Этим всё равно кому кишки наружу выпускать.

– Не вернутся. Сейчас это не пройдёт, другое поколение выросло. Бредовые идеи никто принимать не станет, это же очевидно.

– Глупое рассуждение, им только этого и нужно – не согласился Выдыш.

– Так что насчёт шашки? – спросил Степан.

– Без проблем, с дедом я лично знаком. Он уже всё одно из ума выжил, уверен, что договоримся, хотя конечно не могу гарантировать на сто процентов…

2

– Тебе-то она зачем? Ты такой казак, как я космонавт – дед Прохор был не очень любезен, к тому же его сильно побалтывало от выпитого самогона, хотя время едва перевалило за полдень.

– Обычный казак, – ответил Степан.

Выдыш сидел молча на поваленной сосне крутил в прокуренных зубах тростинку. Затем с иронией посмотрев на деда, достал сигарету. Павел остался в собственном автомобиле. Он, издалека поглядывая на своих товарищей, иногда смотрел на часы. Нужно ещё успеть забрать сына от тещи.

– В милиции или на зоне служил? – в точку спросил дед Прохор.

– Ну, на зоне, это что-то меняет – безразличным голосом ответил Степан.

Он уже успел пожалеть о своём желании отправиться с Выдышем в это село под названием Яровое. Дед был неприятен, к тому же сильно хотелось выпить. Солнце слепило глаза, и в довершении не самого хорошего расположения духа, Степан вчера сильно натёр мозоль на правой ноге, неудачно купив кроссовки.

– Это мне важно. Если ты не против, то давай выпьем, поговорим по душам. Я хочу что-нибудь знать о человеке, которому продам шашку. Шашка непростая, – прошептал дед Прохор.

Степану не очень хотелось задерживаться в гостях у незнакомого старика. Причём причина была не только в нем, а ещё и в Выдыше, который, без всякого сомнения, как казалось Степану, присоединиться к этому делу.

Пить очередной раз с убежденным бандеровцем, значит самого себя провоцировать на конфликт. Дилемма, как это бывает в жизни, взялась из ниоткуда, но крепко взяла за горло. Интерес к шашке, поначалу, вроде, начал спадать из-за странного поведения деда, но простая детская интрига оживила процесс.

Выдыш же сохранял скромный нейтралитет. Для него такое поведение в трезвом виде было нормой, и если бы Степан знал его немного больше, то не удивился бы его скучающему виду.

– Ты парень не грузись. Вижу набычился малость. Я и сам всю жизнь в участковых отслужил, только не здесь, а под Уфой. Сюда приехал, когда на пенсии был давно. Брат у меня старший здесь в родительском доме жил, всю жизнь бобылем. Без жены, без детей, а я к тому времени одну жену похоронил, со второй развелся, дети выросли своя у них жизнь давно. Вот и решил на родину вернуться. Давно, если честно, хотел, тосковал даже и не один раз. Места какие у нас посмотри, разве может такое душу не тронуть. Там в Башкирии тоже, конечно, красиво, и по-своему мило, и даже дорого, не один всё же год там провёл, но родился я всё-таки здесь. Вот в этом доме, что на тебя наличниками своими смотрит. Здесь моя родина. Здесь детство прошло моё. Воспоминания о лучшем здесь поселились,

куда мне от этого деваться. Так что не обижайся, я начал с того, что своих коллег издалека вижу, можно сказать, что чувствую. Может и правильно ты в казаки подался нам служивым только туда и дорога.

– У меня один прадед казак был. Другой в жандармах, при царе батюшке служил – сказал Степан.

– Так мы с тобой родня практически – улыбнулся беззубым ртом дед Прохор – У меня прадед стражником служил, дед в колчаковских войсках воевал.

– Здесь тюрьмы нет Прохор, как мог твой прадед в стражниках служить – наконец-то подал свой голос Выдыш.

Степану казалось, что Выдыш не слушает их разговор. Настолько тот сидел погруженный в свои мысли. Видимо, он вспоминал родную землицу, которая находилась слишком далеко отсюда, может, конечно, думал о чём-то куда более меркантильном, и Степан в этот момент подумал о том: откуда они знакомы. Дед Прохор потомственный сибиряк с прекрасной, в понимании Степана, родословной и западный украинец, враг всего русского, лишь прикрывающейся общим врагом в виде ушедших в небытие коммунистов.

– Дом дед строил. Тесть его, то есть прадед по бабке, в этом помогал. Они зажиточно, по местным меркам, жили, а прадед по отцу, он в губернском городе жил на улице Низовой. Дом у них был, он и сейчас там стоит. Не один раз я там бывал. Родовая тоска старика мучает, о прошлом безвозвратном.

– А шашка чья? – не удержался Степан.

– Шашка историческая, иначе не скажешь. Она принадлежала одному белому офицеру, который где-то здесь нашёл свой последний приют, как и полагается по тем временам, без нормальной могилы, без заслуженной почести… Кто его знает по имени. Да никто, и вспомнить, как он выглядел, никто уже не сможет. Так быль ещё живущая, цепляющаяся за кого-то вроде меня, может и вовсе за меня одного. Не хочется так думать, но правда жизни в этом. Если точнее, то в забвение. Сегодня светлый день, как для меня, так и для тебя, вижу небезразлично тебе святое дело. Сотня лет, как понимаешь, совсем не шутка, а нет, и она всё живёт. Так же как река, что сейчас рядом с нами всё несёт и несёт свою воду мимо нас, не думает о нас и не от того, что не умеет думать, а от того, что дела ей до нас нет. Реке лет неисчислимо и пример не очень для сравнения. Только время, есть время – это образ в котором уживается буквально всё. Представь себе Степан, что и этот вот день станет частью общей картины, не верится, а это, тем не менее, так.

Степан не понимал болтовню деда Прохора, однако слушал терпеливо, ожидая, когда тот перейдёт к интересующему Степана вопросу. Выдыш отошёл к автомобилю Павла, они что-то живо обсуждали, и Выдыш периодически делал жест рукой, указывающий в сторону города.

На небе к тому времени появились признаки подходящей с западной стороны грозы. Темнота начала приближаться с каждым дуновением внезапно и быстро остывающего ветра. Прохлада поползла по коже, забралась под тонкую футболку Степана, он несколько раз посмотрел навстречу грозовому фронту, тот незамедлительно ответил глухим раскатом грома с характерным сухим треском. Колыхнулись листвой кроны двух стоящих возле них берез. Мелкие, но сильные холодные капли, яростно ударили по зелёной траве, не пожалели разговаривающих. Секунд через десять повысилась их плотность, а во время произнесённой дедом Прохором фразы: – Пойдём в хату Степан – холодный дождь обрушился со всей имеющейся в его арсенале силой.

Выдыш скрылся в автомобиле Павла. Степан, несмотря, на всё усиливающийся дождь неохотно и даже вальяжно двинулся к обливаемому дождём автомобилю. Тонкий металл штампованного корпуса автомобиля начинал звенеть от соприкосновения с разозлившейся непогодой. Степану на мгновение показалось, что по его промокшему основательно телу, ударили совсем небольшие крупицы летнего града. Тёмная даже чёрная туча, не спросив разрешения, нависла над головой Степана, как будто кто-то недружелюбный к этому дню старательно прибил её туда незримыми гвоздями. Ветер двигал своей силой всё вокруг. Шумели березы, вздыбливалась вода в успевших образоваться лужах, но огромная туча не двигалась с места, заслонив собой весь небосвод, в один момент превратив день в вечер.

– Ты поедешь? – спросил Павел.

– Договорились или как? – поинтересовался Выдыш.

– Нет еще, вы езжайте. Я сам доберусь позже, здесь автобус, вроде, ходит часто.

– Смотри не напивайся сильно, а то чёрт этого деда знает, пришибет тебя этой же шашкой – пошутил Павел.

– Нормально всё будет. Больше десятки ему не давай, а то он сейчас соловьем начнёт заливать.

3.

Степан бегом бросился под навес крытого двора, затем остановился, давая воде стечь с себя на деревянный настил, который был основательно и очень аккуратно уложен по всей длине и ширине закрывающего его сверху навеса. Осмотревшись по сторонам без всяких помех со стороны хозяина, Степан отметил, что дед Прохор проживает совсем неплохо, конечно, богатства нет, но добротность в сочетании с крепко посаженой основательностью смотрит на постороннего из-за каждого угла. Ещё приятно радует глаз идеальная чистота совсем несоответствующая первоначальному впечатлению о деде Прохоре, который показался классическим пьянчугой деревенского пошиба.

– «Нет, видимо, пьёт в меру, или может бабка какая хозяйство ведёт у него» – подумал Степан, соображая, где находится вход во внутренние апартаменты деда Прохора.

Открыв первую дверь, Степан оказался перед тремя похожими на ту, что открыл. Одна была напротив него. Две другие располагались вправо и влево. Резонно рассудив, что вход должен быть прямо, Степан открыл дверь, но ошибся. Перед ним находился просторный, тёмный сарай из которого исходил запах чего-то старого, очень давно не видевшего, как солнца, так и простора чистого воздуха. Два зелёных глаза уставились на Степана на уровне головы, из правого от двери угла. Чёрная кошка полностью сливалась с окружающей темнотой, и даже недовольное подергивание хвоста было совершенно неразличимо для глаз Степана. Только зелёные глаза домашнего хищника выдавали её присутствие. Степан на какую-то долю секунды испугался неожиданной встречи. Кошка, ощутив опасность, сжалась, после чего издала предупредительный звук, состоящий из глухого рычания.

– Тьфу ты, брысь бестия чертова – выразился Степан, закрыв дверь в сарай.

– Что шумишь? – раздался пьяный голос деда Прохора, и Степан теперь точно знал какая из двух оставшихся дверей ему нужна.

В доме было прохладно. Свежий охлажденный воздух проникал, по всей видимости, из подполья, а крытый двор надёжно защищал от беспощадных солнечных лучей, впрочем, сегодня их почти и не было. Дождь, судя по звуку об тонкий профнастил, начал затихать, когда Степан ещё находился возле трёх дверей в сенях деда Прохора, и сейчас окончательно истратил свой запас влаги, отведённый на данный участок земной поверхности. Ветер сорвал всё же большую темную тучу, потащил её за собой в восточном направлении. Мелкие тучки, догоняющие основной фронт, по-прежнему господствовали на небе, но имели в своих рядах не плотности, от этого спрятавшееся на время солнце потихоньку начало проглядываться сквозь мутную завесу уходящей непогоды.

– Ты что так долго Степан. Я уже подумал: не уехал ли ты с Выдышем.

– Осмотрелся малость, да и вход найти не мог – ответил Степан.

– С непривычки – понятно – ответил дед Прохор.

Степан снял свои кроссовки, которые ещё продолжали натирать ногу, аккуратно поставил их в уголок, где находилась другая обувь, принадлежащая деду Прохору. Ничего женского среди обувки Степан не увидел, и версия о присутствии какой-либо старушки, оставила его окончательно: – «Глупость в голову лезет. Какая разница мне от всего этого. Я и сам живу один, у меня тоже полный порядок, хоть и пью» – Степан зачем-то мысленно сравнил себя с дедом Прохором, вероятно, на это повлияла сказанная дедом фраза, когда они сидели еще в компании Выдыша: мы с тобой почти родня.

– Давай сюда, я уже разлил помаленьку. Самогонка хорошая, ядрёная, на орешках настоянная – дед Прохор выглянул из проема ведущего на кухню.

Степан промолчал в ответ, проследовав на зов деда.

На кухне возле большого, по деревенским меркам, окна, стоял обычный кухонный стол. Накрытый старой, отсылающей память назад к временам перестройки, скатертью. Желтоватый оттенок сразу бросался в глаза, многочисленные порезы были не так заметны издалека, но вблизи напоминали всё о том же, в виде солидного возраста предмета, на котором уместилась бутылка необычной формы, порезанные дольками помидоры, чёрный хлеб и куски холодной вареной курицы.

– Странная бутыль – сказал Степан, присаживаясь на довольную низкую табуретку светло коричневого или кремового цвета.

– Из-под вермута венгерского, старинная. Я по путевке туда ездил в начале восьмидесятых, вот и осталась до сих пор – обстоятельно объяснил дед Прохор.

– Ну, давай за знакомство, служивый – дед Прохор добродушно улыбнулся, и в этот момент Степан почувствовал, что возникший между ними при встрече холод растворился окончательно, как будто его и не было, а если и почудилось, то осталось лишь смешным напоминанием.

Степан с удовольствием заглотил внутрь дедовское угощение. Они, как полагается, чокнулись, издали кряхтящий звук, от обжигающего нутро напитка. Степан взял со стола дольку помидора, а дед Прохор смачно занюхал самогон чёрным хлебом.

– Давно на пенсию вышел? – спросил дед, Степана.

– Десять лет уже – просто ответил Степан.

– В охране работаешь? На пенсию одну только старики вроде меня могут жить, да и то, кое-где нахожу приработок. Самогон этот дачникам по вкусу шибко бывает.

– Хорош самогон, ничего не скажешь. Работаю в охране, ты дед прямо провидец, и на счёт пенсии ты прав, на такую сумму не проживешь. Обидно даже иногда бывает.

– Не обижайся служивый. Таких как мы у царя много. Всем заплатить нужно, а где взять? Если эти тунеядцы работать не хотят. У нас вся деревня на пенсию царскую существует, да парочка человек в город на своём авто ездят работать. Вот тебе и расклад, как хочешь, понимай. Только царю трудно, что раньше было, что сейчас.

– Вроде он еще и не царь, сам того не хочет – серьезно произнес Степан.

– Ты это не слушай, здесь всё яснее ясного. Сам посуди, лучше подобного расклада ничего быть не может. Спокойствие размеренность во всём. Главное преемственность во всех вопросах. Хорошо всем, всё одно не будет, а тем, кто родину не ценит, не умеет её любить, то им и не нужно условия создавать. Потому что, сколько волка не корми, он всё одно в лес смотрит.

– Но многие из таких деятелей считают, что они любят родину ещё больше нас настоящих патриотов.

– Ерунда, одна говорильня. Знаем, к чему приводит эта любовь. Упаси бог, от этого. Главное, взять все, да и поделить, а потом, мы наш, мы новый мир построим. Для этого и заберут у нас с тобой всё в первую очередь, и не потому, что мы самые богатые, а от того, что верой и правдой за царя-батюшку стоим. Как говорится, чтобы неповадно было.

– Это ты правильно говоришь. Я этих революций, как чёрт ладана боюсь, потому что с нас служивых первый спрос будет, и не с вояк, а именно с нас, кто фундаментом, опорой режиму стоял и сейчас стоит.

– Мне не так страшно. Жизнь, как говорится, прожита, но голова всё одно анализирует. Душа тоже болит. Услышу где, как наши оборванцы, не стесняясь, власть поносят, так дурно становится, а поделать ничего нельзя. Скажи, вякни слово поперёк, то хай такой подымут, что не знать будешь, куда убегать. И потом, как здесь существовать будешь. Терпишь эту сволочь, думаешь: так вам и надо суки.

Дед Прохор разлил уже в третий раз. Степан почувствовал, как внутри потеплело. В голове расслабилось. Язык начал обретать обыденную, в таких случаях, подвижность. Если бы Степан находился в привычной для себя обстановке, то очень близко было бы до извержения так называемого словесного поноса, который он сильно любил. Перебивал любого говорящего, не мог спокойно реагировать на любое противоположное мнение и даже созвучное с его мыслями, нуждалось в его подтверждение. Происходило это не всегда, а в случае благоприятного стечения обстоятельств, сейчас же была очевидная помеха. Он в первый раз видел деда Прохора, поэтому уже несколько раз одернул себя от желания импульсивного комментария.

Голова же продолжала дурнеть, дед Прохор и вовсе набрался с избытком. Закуска стояла почти нетронутой. Погода за это время практически полностью восстановилась. Часы подвели свои стрелочки к трём часам дня.

– Автобусы, как ходят? – спросил Степан, вспомнив то, о чём хотел узнать в первую очередь.

– На пятичасовом поедешь, нормально будет, как раз вечерком дома и с новой шашкой – ответил дед Прохор.

– Шашку посмотреть нужно – серьёзно сказал Степан.

– Шашка хорошая. Сейчас сердечко запрыгает от радости – пьяно и странно произнёс дед Прохор.

Степан уже от этих слов, почувствовал сдавливающее нетерпение. Обладание настоящей шашкой было очень близко, и то, что дед сегодня расстанется со своим сокровищем, виделось делом решенным.

– Сейчас принесу – сказал дед Прохор, поднимаясь из-за стола.

Степан ожидал увидеть шашку сразу во всей красе, но дед притащил грязную тряпку сероватого оттенка, и лишь по форме Степан мог догадаться, что под старой грязной тряпкой скрывается его вожделенная мечта. Дед Прохор специально тянул время, что-то охал, скрипел. Степан не вытерпел дикого искушения.

– У меня есть десять тысяч и ни копейки больше.

В этот момент дед Прохор развернул тряпку, и на белый свет появилось чудо, которое отблескивало изяществом хорошей стали. Сделанная из дерева рукоятка притягивала руки, жадное углубление дола просило поскорее напиться досыта горячей и сладкой крови. Степан, в прямом смысле этого слова, потерял дар речи, он ничего не мог из себя выдавить, руки вцепились в долгожданную мечту, он перекладывал шашку из руки в руку, подносил ближе к глазам. Дед Прохор при этом от чего-то отодвинулся от Степана подальше, его взгляд старательно уклонялся, чтобы лишний раз не встретится с начищенным до блеска металлом, который оказавшись на свободе, всё больше напитывался силой, сиял нехорошим самолюбованием, притягивал к себе, звал за собой.

Дед Прохор начал чувствовать дурманящий привкус крови, за которым стеной стояли образные видения, мелькали лица. Он несколько раз сквозь пелену пьяного тумана разглядел неприятное лицо Выдыша, тот противно улыбался, что-то говоря капитану Резникову, а тот отвечал Выдышу. Позади них на невысокой осине болтался труп человека. Грязная и толстая верёвка передавила посиневшую шею. Руки несчастного неестественно сжались в застывшие кулаки, как будто он пытался усилием непоколебимой воли перебороть неизбежную смерть. Деду Прохору на секунду показалось, что Выдыш сейчас улыбается от того, что рассматривает их со Степаном.

– Имя им легион – неожиданно произнёс дед Прохор.

– Не понял? Причём тут легион – спросил Степан.

– Ну, ты давай, заканчивай, ложи её в футляр. По цене, считай, договорились – голос деда показался Степану испуганным, сдавленным.

Дед Прохор же к этому времени уже сильно устал, разыгрывать что-то вроде спектакля, который с каждой минутой давался всё труднее и труднее. Разговаривать со Степаном, что-то объяснять ему, не хотелось ни сейчас, ни ранее. Деваться было некуда, время же окончательно затянулось, и дед Прохор мечтал лишь об одном, как можно скорее закончить чужое для него представление, и отправить Степана в сторону автобусной остановки.

– Ты дедуля чего такой? – спросил Степан.

– Просто нервничаю малость – ответил дед Прохор.

– Хотел мне рассказать о шашке, говорил знатная она. До автобуса ещё больше часа – Степан, произнося эти слова, отсчитывал десять тысяч рублей тысячными купюрами.

Дед Прохор спокойно и безразлично запихал деньги в карман и быстро наполнил заскучавшую посуду.

– Я эту шашку недавно нашёл. Печку перекладывал и наткнулся на неё. Думал, гадал, пока не вспомнил отцовский пьяный трёп. Я тогда ребёнком был. Невинная душа, но как оказалось, отложилось это где-то на самом дне моей памяти, а когда шашку обнаружил, то и всплыло всё в одночасье. Батюшка мой покойный с ума сошёл. Впоследствии жил последние годы, богом отведенные, в специальном поселении для душевнобольных. Я сильно боялся, что и на меня с братом это дело каким образом перейдёт, но бог миловал.

Говоря чистую правду, дед Прохор, не закрывая глаз, увидел внутри себя, улыбающегося капитана Резникова в начищенных сапогах, с гладко выбритым лицом и, подогнанной под фигуру, формой защитного цвета. Золотом преломлялся солнечный луч, отражаясь от блестящих дороговизной жёлтого цвета погон.

– Дальше то что? – не выдержал Степан, от того, что дед снова впал в задумчивость.

– Извини, напился я уже. Насчёт шашки, батюшка мой говорил: шашка эта

большая реликвия. Ей на нашей земле был убит последний большевик.

– Ничего не понял, что значит последний, и когда это было? – Степан действительно ничего не мог понять, ему требовалось более подробное объяснение.

– Всё просто Степан. Последний большевик в наших краях, во время боевых действий. Красные победили, но последний, отправленный к своим праотцам, на местной земле, был убит этой шашкой. На этом всё тогда и закончилось, сам должен понимать. Война дальше покатилась, а именем этого большевика одна из улиц в городе до сих пор называется.

– Подожди Прохор, а как же Колыванское восстание? – спросил Степан, пытаясь уточнить события.

– То восстание эсеровское, а я тебе про войну праведную, гражданскую говорю. Разные это вещи. Одно недовольство жопошное, а другое, возможности, упущенные на долгие годы, тоской безвозвратной ставшие для многих и многих несчастных. Так что имей ввиду Степан какая тебе шашка досталась. Ты извини, но я хочу лечь отдохнуть. Иди на остановку, час остался. Я тебя не выгоняю, но пойми меня правильно – дед откровенно засыпал на ходу, при этом сильно осунулся и несомненно постарел лет на пять.

Степан не стал обижаться, возражать. Он, напротив, был даже рад

покинуть деда Прохора, держа в руках свою драгоценную покупку. Только странными казались глаза деда Прохора, что-то ненормальное затянуло их тяжёлой паутиной, сделало безжизненными, уставшими и где-то в самой глубине проглядывался, спрятавшийся от взора Степана, тревожный нарастающий, как бурный поток воды в половодье, страх.

Степан помахал деду рукой на прощание. Он стоял по другую сторону невысокой, металлической калитки, дед Прохор, с трудом переставляя ноги, вышел проводить гостя.

– Давай Прохор, бог даст, обязательно увидимся – произнес, прощаясь, Степан.

– Не увидимся Степан – подавленным голосом ответил дед Прохор.

– Брось ерунду собирать. На рыбалку приеду, может, с этим Пашей Выдышем – Степан отошёл от калитки на пару метров.

– Не Паша его зовут – произнёс дед Прохор, Степан отчётливо это услышал, хотел переспросить, но дед Прохор скрылся внутри дома.

Степан постоял еще секунд двадцать, после этого быстрым шагом двинулся в сторону остановки общественного транспорта.

4.

Дом сразу окрасился в чужеродные тона, потянуло сильным неприятным холодом откуда-то из-под самого низа. Привычные углы заметно углубились, вся имеющаяся грязь выползла наружу. Большой чёрный паук, не испытывая никакого страха, спокойно передвигался по-хозяйски проверяя свои владения. Появилась, знакомая Степану, чёрная кошка, легла напротив деда Прохора, несколько раз широко зевнула, обнажив острые белые клыки.

– Явилась, Бестия – тяжело прошептал дед, сжавшись от пробирающего холода.

Кошка, не обращая внимания на слова деда, вытянулась на полу, изредка поглядывая в его сторону. На столе стояла недопитая бутылка, но дед не прикасался к ней, а посидев ещё минут пять в полной тишине, прилёг на кровать, подогнув ноги к животу. Ещё через десять минут он заснул. Тревожный сон двигался сам по себе, лишь иногда вовлекая деда Прохора в свои сюжеты, которые носились на уровне далёких воспоминаний, смешивались с недавним разговором, уходили куда-то дальше, оставляя маленького Прохора где-то в стороне от стоявшего возле забора живого и смеющегося отца.

– «Он не сошёл с ума. Это они его забрали к себе» – пронеслось в голове деда Прохора.

Улыбнулся отец. Родное, чистое, светлое – притягивало Прохора, ему хотелось как можно крепче обнять отца, прижаться к нему даже в сто крат сильнее, чем в далёком, безвозвратном детстве. Хотелось, чтобы они были вместе, хотелось сказать, что он всё знает, чтобы отец услышал его прямо сейчас, в эту минуту, понял его, и Прохор вновь почувствовал сдержанную, но при этом очень глубокую любовь отца, которой нет и не может быть предела ни здесь, ни там.

Отец чуть слышно позвал его, Прохору не было страшно. Напротив, он обрадовался, когда отец повторил свой зов. Ласковый, низкий голос занял весь объём сна. Прохор быстрым шагом пошёл, затем перешёл на бег, стремясь к отцу, который всё ещё стоял у забора. Отец двинулся навстречу. Прохор видел глаза отца, в них светилась неподкупная радость встречи, которая сумела разорвать оковы слишком долгой и казавшейся бесконечной разлуки. После всё замелькало, заспешило, покрылось непроглядным сумраком темноты, пропитывающей всё вокруг.

Темень продолжала сгущаться, дыхание малость успокоилось. Руки перестали что-то искать, не обращая внимания на состояние сна, чёрная кошка забралась на табурет, напротив лица деда Прохора, внимательно наблюдала за мимикой на морщинистом лице…

Дед Прохор проснулся, когда и без того не очень активное солнце окончательно покинуло село, скрывшись за высокими макушками находящихся чуть в отдалении деревьев. Прохладный сумрак, поддержанный мелкими тучками, быстро опустился к земле, пока дед Прохор находился во власти беспокойного мельтешения своих снов. Он начал ворочаться с боку на бок, когда за окошками установилась слепая темнота. Ещё через несколько минут тяжело открыл затекшие глаза. На кухне горел тусклый свет. Дед Прохор сел на кровати, сердце начало биться быстрее. Через проем, не имеющий двери, дед хорошо видел сидящего за столом капитана Резникова. Тот что-то тихо говорил, иногда противно смеялся, почти так же, как и в тот злополучный день, когда он увидел его и того, кто называл себя Выдышем, в первый раз…

5.

…Печка дымила, начиная с марта. Прочистка доступных колодцев и трубы не дала результата, поэтому он тогда, с трудом дотерпев до мая, решил разбирать кирпичи в районе выхода газоходов к трубе. Сама печка была сложена очень давно, Прохор помнил её еще со времен невыученных уроков и казавшихся бесконечными, – долгих, тёмных, зимних вечеров.

Проработав от силы час, он наткнулся на потайной лючок совсем небольшого размера, который находился внутри основного газохода.

– «Это ещё что» – подумал тогда.

Закурил сигарету, усевшись на стул. В голове одно за другим возникали различные по своей природе предположения. Все они несли с собой волнующее предвкушение тайны.

– «Что там может быть. Деньги, нет, откуда они. Хотя, чем чёрт не шутит».

Очень осторожно, ощущая собственный пульс, выломал глиняную обмазку, потянул жестяную крышку. Рука не проходила в пространство тайника, ободрав об кирпич кожу, он всё же проник внутрь. Рука нащупала предмет, обернутый в тряпку. Прохор потянул его наружу и, развернув тряпку, высвободил для обозрения настоящую казачью шашку. Долго обстоятельно рассматривал он её. Переворачивал, пробовал идеально наточенное острие. Прикоснулся губами к блестящему полотну металла, чтобы ощутить ни с чем несравнимый привкус стали, но в этот момент случилась первая неприятность. Привкус мгновенно наполнился чем-то сладким, знакомым. Прохор на долю секунды подумал, что порезал губу, но это было не так. Кровь вторглась в его вкусовые рецепторы вместе со сталью. Прохор отстранил от себя шашку, положил на стол. Постоял, глядя на неё, пока неприятный привкус чужой крови не оставил сознание в покое.

Воспоминания с большим трудом проникали к нему. Что-то мешало, не пускало занять столь важное им место. Преодолев препятствия, проглотив лишний, как казалось, стакан самогона. Прохор вспомнил отца, затем себя мальчишкой, затем молодым парнем, сидящим на берегу дальнего озёра…

Дальше хуже. Что-то незваное появилось в обычном обиходе жизни. Хотя если честно, то первое время он списывал мелкие неурядицы на настигшую чёрную полосу, которая очень хорошо знакома многим, и Прохор не видел в собственной персоне какого-то особенного исключения. Дела привычные давным-давно не спорились, всё валилось из рук. Появилось постоянное раздражение на самого себя, ещё большее раздражение на находящихся рядом людей, от этого очень скоро нарисовалась на пороге замкнутость. Желание перебороть свалившиеся неизвестно откуда изменения, присутствовало лишь первое время. Он старался убедить себя, что всякое бывает. Нужно только суметь настроить себя на волну позитивного настроения и пусть для этого нужно какое-то время обманывать самого себя, закрывать глаза на что-то ненормальное. Иногда смеяться над странностями, которые всё чаще и чаще стали гостить возле него.

То неожиданно упадёт со стола нож, хотя лежал он до своего падения почти на середине этого самого стола, то сама собой откроется входная дверь, закрытая на стальной толстый крючок, и ещё крючок долго противно раскачивается на глазах, напоминая о себе и о своём странном поступке. Один раз и вовсе услышал чужие голоса в гостиной дома. Осторожно прокрался с кухни, ещё осторожнее заглянул в гостиную, но там никого не было. Прохор хотел вернуться назад, сделал шаг, как в гостиной сам собой включился телевизор.

Эти события уже с трудом могли подстроиться под теорию о чёрной полосе. Новый этап заявил о себе испугом. Тёмная тень легла на лицо Прохора, о прояснение настроения не было и речи. Мысли скатывались к психиатрии, вспоминался несчастный отец. В одном из порывов даже поехал в город, чтобы искать помощи у медиков по душевным недугам, но в последний момент струсил. Нашёл тысячу отговорок, установил контрольные сроки, после которых уже не позволит себе никаких поблажек. С этим, хорошо напившись, вернулся домой и на радость два дня прошли в полном спокойствии. Третий день тоже начался неплохо и до вечера ничего особенного не происходило. Перепилив целую стопку досок, оставшихся от разобранного недавно старого сарая, Прохор, удовлетворённый заслуженной усталостью, поужинал, как и полагается, принял пару стаканов самогона, после чего сидя напротив включенного телевизора, заснул прямо в кресле. Сколько проспал, никогда не вспоминалось, но что снилось, запомнил, от того, что сон неожиданно получил продолжение с четким и ясным дополнением. Снился разговор, точнее диалог, в котором не понимал сути, а лишь слышал громкие голоса, развязанный смех, чужие интонации. Ударялись об голову знакомые слова, всё те же русские, матерные и простые, но они имели одну немаловажную особенность. Они при всем старании не складывались во что-то общее, понятное, до той поры, пока сон не продвинулся в следующую по счёту плоскость. Телевизор продолжал говорить устами молодой красивой девушки, о прошедших где-то рядом и не очень событиях. Экран позади девушки отсвечивал глубокой палитрой цвета, а на кухне кто-то говорил, и их голоса были несомненным продолжением, только что, как казалось, закончившегося сна.

Прохор, тогда чуть дыша, появился на собственной кухне. Страх опутал с ног до головы, охладил холодной испариной ладошки на руках, застрял тяжёлым, с острыми краями, комком в горле. Глаза видели чужаков, и они были непросто чужими людьми в его доме. Они являлись частью инородного мира. Мира, которого не должно было быть на его кухне, но он находился перед ним, не пытаясь даже хоть как-то спрятаться или может замаскироваться на время. Прохору не было необходимости что-то домысливать, всё понимал уже сейчас, как будто кто-то заложил в сознание ответ заранее, пока спал возле включенного телевизора. Чужаки вели себя так, как будто его появление возле них не было для них чем-то новым, а скорее напротив, вернулся к столу собутыльник, вышедший две минуты назад по малой нужде.

Капитан Резников, одетый в форму защитного цвета, посмотрел на Прохора, стоявшего в проёме, только десять секунд спустя, а Выдыш и вовсе не повернул в сторону Прохора головы. Он смотрел в темноту за окошком настолько внимательно, что можно было бы подумать о том, что он способен видеть через эту темень, подобно чёрной кошке, которую сейчас увидел Прохор. Та крутилась возле ног капитана Резникова, натирая и без того до блеска начищенные сапоги последнего.

Лицо Резникова выражало залегшую в тонких складках морщин под глазами усталость. Спрятавшаяся в серости будней аристократичность, проявляла себя лёгкой чуть заметной для неопытного взгляда тенью. Врожденная тонкость загрубела, покрылась несмываемым налетом жесткости. Но, не смотря на приобретенную за не один год обыденность, лицо капитана не могло скрыть своей породы. Ещё сильнее её выдавал взгляд открытых своей глубиной глаз, длинные ресницы дополняли глаза окантовкой красоты. Лёгкая синева тщательного бритья на упругих щеках хорошо сочеталась с правильной формой носа и губ. Короткая стрижка с вкраплениями седых волос, которые отблескивали скрытым серебром, и напоминали о том, что тонкие морщины возле выразительных глаз не одиноки и суровые годы отразились не только на них.

– Проходи, не стой в дверях – обратился к Прохору капитан Резников.

Его голос звучал спокойно, имея в себе что-то свойское, непринужденное.

Прохор сделал один шаг вперёд, посмотрел себе под ноги, по-прежнему боясь смотреть чужакам в глаза.

– Там нет дверей – неожиданно произнёс Прохор, после чего ещё больше испугался, когда в его сторону наконец-то повернулся Выдыш.

– Раньше были – просто отреагировал капитан Резников.

– Давно их уже нет. Сколько себя помню – продолжил Прохор, присаживаясь за собственный стол, который казался сейчас самым чужим из всех самых чужих на свете столов.

Ощущение страха сковывало, пронизывающая анемия делала руки и ноги такими же чужими, как и находившийся перед глазами Прохора стол. Он смотрел по-прежнему вниз, узоры, нанесенные на клеёнку, не складывались в какую-то общую картинку, разбивались на фрагменты, тем более капитан Резников и Выдыш молчали. Прохор кожей ощутил, что пришельцы просто на просто изучают его, подобно вытащенной из старого сундука реликвии. Странным образом всё поменялось местами. Прохор был в своём доме и был в нём абсолютно чужим. Собственное время, в котором существовал он, не могло защитить его от тех, кто, без всякого сомнения, для Прохора, в отличие от него, были здесь чужими, извлеченными из времён, давно покинувших эти места, оставившими, как казалось, навсегда сознание даже тех немногих, кто, ещё напрягая с усилием своё воображение, мог бы представить время, в котором естественно, если можно сказать, выглядел бы Резников и ничем бы не удивил Выдыш.

Он вообще показался Прохору человеком куда более зловещим, чем капитан Резников, хотя у Прохора ни на секунду не возникло сомнений в том, кто из них является старшим. Это также было заложено в него чем-то необъяснимым, пришедшим вместе с его гостями. Прохор мог бы ещё долго бояться собственных догадок, кружившихся в самой глубокой, загнанной в дальний угол, части испуганного сознания, но отгадка, чтобы не мучить, сама вылезла наружу.

– Поручик налейте водки. В горле пересохло – капитан Резников, посмотрел на Прохора, улыбнувшись.

Поручик Выдыш молча взял со стола бутылку. Прохор подумал о том, что изделие из стекла соответствует своим происхождением временам самого поручика. Стаканы, напротив, были из куда более знакомой эпохи. Выдыш наполнил каждый из гранёных близнецов на треть. Капитан Резников молча поднял свой стакан, то же самое сделал Выдыш. Прохор постарался взять стакан как можно крепче, чтобы новые знакомые не заметили, как трясутся его пальцы. Обжигающая жидкость с трудом провалилась внутрь, но Прохор быстро почувствовал знакомое тепло пробежавшие по каждой частички напряженного тела. Взгляд переместился на чёрную кошку, – и Прохор снова начал каменеть, увидев возле неё отгадку своего положения. Шашка была воткнута прямо в деревянный пол слева от капитана Резникова. Несмотря на тусклый свет, что распространяла от себя небольшая лампочка, острые грани шашки блестели хищным отсветом, холод от стали мгновенно оказался на коже Прохора. Неприятные мурашки поползли волной, заставив съёжиться, тяжело вздохнуть. Он потянулся к бутылке с водкой, но испугавшись, в последний момент, одернул руку. Его желание поддержал капитан Резников, он сам налил в каждый из стаканов.

– Пей – произнёс он.

Прохор жадно вылил в себя содержимое стакана, почувствовал долгожданное опьянение, которое начало приятным приливом расслаблять сжатую в клубок нервную систему, вместе с этим, начал терять свои позиции противный, пронизывающий насквозь страх. Глаза впервые оглядели обстановку по-хозяйски, пришельцы показались не такими уж страшными, и он отметил про себя не только неопрятную обстановку своего жилища, но и то, что Резников не выглядит враждебно, в его взгляде и движениях нет ничего вызывающего, агрессивного. То же самое касалось и поручика Выдыша. Он почти всё время был погружен в себя. Его крупное, некрасивое лицо выражало собой заметную апатию, а водка была хороша, через пару минут она вовсе завладела головой Прохора, проникла в руки и ноги, наполняя их кровью, настроила по своему усмотрению фокус зрения, и Прохор, расслабившись, откинулся на спинку стула.

– Так-то лучше – сказал капитан Резников, заметив опьянение на лице Прохора.

– Давайте знакомиться, Афанасьев Прохор Сергеевич. Как вы поняли, мы хорошо вас знаем – сказал Резников

– Я вас тоже, только не пойму, каким образом – спокойно и уверенно произнёс Прохор.

– Не удивлён, но всё же соблюдая правила приличия. Я – капитан окружной контрразведки Резников Семен Петрович. Рядом со мной поручик – Выдыш Валентин Вениаминович, представляющий тоже ведомство, капитан Чечек временно отсутствует, но вы ещё встретитесь с ним.

– Майор милиции в отставке, точнее на пенсии, Афанасьев Прохор Сергеевич – официально отрапортовал Прохор.

По лицу капитана Резникова было невозможно определить степень его опьянения. Прохор, размышляя про себя, попытался это сделать, но быстро оставил пришедшую внезапно мысль в покое. Капитан чувствовал себя вальяжно, если точнее, то совершенно расслабленно. Он почти не делал лишних движений, его взгляд находился то в самой непосредственной близости, то отдалялся совсем ненадолго, погружаясь в какое-то только ему известное измерение. Потом Резников, как будто спохватившись, быстро возвращался назад, боясь упустить что-то важное. Несколько раз за время короткого, по сути, молчания, он пристально старался заглянуть в самое нутро глаз Прохора. Резникову хотелось вывернуть Прохора наизнанку как можно скорее, и Прохор мгновенно почувствовал именно этот странный и пугающий посыл. Через пару секунд взгляд Резникова менялся, и Прохору, застигнутому волной неожиданного страха, начинало казаться, что и этот недружелюбный взгляд лишь показался.

6.

Пауза в общении длилась не больше минуты, но в сознание Прохора она отложилась сумрачной, чужеродной вечностью. В районе середины паузы или может ближе к её концу Прохор начал чувствовать неприятную скованность, захотелось произнести что-то самому, лишь бы поскорее оборвать, тикающую пьяным пульсом тишину, но ничего подходящего не могло появиться в голове, как он ни старался подобрать хоть что-то для продолжения, внезапного и отдающего запахом психиатрической истерики, знакомства.

Затруднение, в которое попал Прохор, разрушил, не обратив особого внимания на оставленную паузу, капитан Резников.

– Не нужно особо нервничать господин Афанасьев. Мы вам не враги, а совсем напротив. Можно сказать, что мы в какой-то мере часть вас. Конечно, не стоит воспринимать это дословно. Мы не вы, не ваше воображение, и тем более не психическое расстройство. Я хочу сказать: что мы единомышленники. Мы ваша возможность узнать, ощутить. Так что мы друзья Прохор. С нами ты можешь проверить себя, а там будет видно.

Прохор обдумывал, что ответить капитану на столь любезное определение их встречи.

– Я не совсем понимаю тов.… Прохор хотел произнести привычное для себя обращение, но осекся на третьей букве, – господин капитан, – исправился Прохор. Резников терпеливо ждал, когда Прохор закончит озвучивать свою мысль.

– Что я смогу проверить, ощутить, как вы говорите.

– Одно дело представлять, переживать, сочувствовать. Совсем иное, стать частью того мира, который вы очень давно боготворите. Помните отца Кирилла, ваши вопросы его ответы.

– Если честно, то я больше помню его лицо, аккуратную бороду, и то, что мы действительно когда-то разговаривали, но вот сами вопросы и его ответы.

– Собственно, суть всего этого осталась для вас неизменной, а чувство романтизма к белому делу и сейчас волнует вашу кровь. Несмотря на вполне объяснимый испуг. Конечно, понятие этого самого романтизма выглядит несколько иронично, но я признаюсь честно: бывает приятно осознавать подобную искренность от такого большого количества людей.

Ненормальная атмосфера, пропитавшая собой каждое слово, каждый вздох и, как казалось, проникнувшая в каждую ещё незаконченную мысль, подсказала Прохору смысл того, о чём косвенно, очень аккуратно говорил капитан Резников. От этого Прохор почувствовал холодок по всему телу, волна озноба накрыла сознание. Он понимал, что находится в одном шаге от чего-то крайне нереального, но абсолютно возможного в сложившемся положении вещей.

– Разве подобное возможно? – с хрипом в голосе спросил Прохор.

Выдыш за всё это время не произнёс и слова. Он, по большей части, по-прежнему что-то разглядывал в темноте, за смотрящим, так же, как и он, в ночную чернь окном. Лишь изредка поворачивал голову, реагируя на слова Резникова и вопросы Прохора. В какой-то момент Выдыш выдернул из деревянного пола заскучавшую, уже начинающую остывать шашку. Несколько раз демонстративно проделал движения рассекающие воздух перед собой. Затем бережно начал вытирать холодный клинок чем-то похожим на грубую портянку. Прохор же пару раз останавливал свой взгляд на Выдыше, и тот один раз улыбнулся ему в ответ.

Массивное, грубое лицо Выдыша озарилось чем-то детским, но не добрым, а напоминающим ухмылку неисправимого хулигана.

– Дело нехитрое и вполне возможное. Если мы сейчас здесь и спокойно с тобой разговариваем, какие могут быть сомнения. Я думаю, что тебе Прохор должно понравиться наше общее дело. Разве может таить в себе разочарование давно дышащая с тобой одним воздухом мечта. Прикоснуться к ней, должно быть счастьем. Ты просто не можешь совместить в самом себе то, что считаешь несовместимым. Расслабься и спокойно воспринимай свои новые возможности.

Выдыш удивил этим словами Прохора. Его грубая внешность с массивными чертами лица, неправильными пропорциями, совсем не соответствовала его же обстоятельным словам, которые странным образом подействовали на Прохора успокоительно. Выдыш, к тому же, смотрел на Прохора несколько иначе, чем это делал Резников. От этого Прохор чувствовал что-то вроде примитивной простоты: либо это, либо вовсе никак. Отступления быть не может. Давно и основательно сожжены все мосты, ведущие к дорогам дня вчерашнего. Выдыш своим видом, интонацией голоса и неторопливыми жестами, предлагал Прохору не только общее дело, но и как бы это ни было странным, что-то похожее на простецкую дружбу. Отказаться было нельзя. Огорчаться уже не было смысла.

Светлые волосы Выдыша были коротко стрижены. Ресницы и вовсе чуть заметны. Высокий лоб плохо сочетался с небольшим ртом. Глаза скрывались в неясной пелене. Кажется, были они под стать волосам, такие же светлые, только Прохор не мог определить их цвет от того, что темнота тусклого сумрака скрывала, что стол, за которым сидели они, что всё остальное, включая нескончаемый для Прохора вечер. Эта же темень, тревожа собою душу, бесновалась внутри неосознанно, но очень четко боясь стоявшего уже совсем недалеко отсюда утра, так как, заставший Прохора врасплох, поздний вечер давно уступил место своей хозяйке по имени ночь.

– Назад уже не вернуться – произнёс капитан Резников.

– Не понял? – просто спросил Прохор.

– Теперь мы вместе навсегда. Чтобы выйти нужно умереть – жестко пояснил Резников.

– Но вы же… – не понимая или скорее боясь собственных слов, попытался начать Прохор.

Капитан громко рассмеялся. Выдыш добродушно улыбнулся.

– Мы уже мертвы. Потом узнаешь, что значит всё это. Хотя вспомни Прохор, напряги свою пьяную голову. Ну, попробуй – развеселился Резников.

Прохор теперь окончательно ничего не понимал. Он лишь переводил свои глаза с капитана Резникова на поручика Выдыша и ждал дальнейшего объяснения. Резников понимая, что Прохор не в состоянии вспомнить то, что он хочет от него услышать, решил напомнить тому всего лишь один эпизод.

– Отец Кирилл водил тебя на берег дальнего озера. Что он тебе там сказал, о ком он тебе плакался, растирая свои старческие слезы.

По телу Прохора пробежали холодные мурашки, алкоголь отступил, впустив на своё место головную боль и сухость во рту.

– Можно водки – простонал Прохор, обращаясь к Резникову.

– Конечно, водка и создана для того, чтобы её пить – рассмеялся Резников.

Прохор жадно влил в себя полстакана, схватил в руку сигарету и через мгновение белесый дым окутал голову, скрывая тяжелое напряжение, что давило на пульсирующие виски, дергающиеся веко над правым глазом. Воспоминание стояло на пороге робко. Топталось в ожидании, когда его любезно позовут на принадлежащее ему по закону место. Прохор сопротивлялся, как мог. Частички, отголоски долгой жизни в нормальной реальности не хотели просто так покориться, как новому сумасшествию, так и тому, что уже сделало два шага навстречу Прохору, протянуло холодную руку смертельного рукопожатия, под довольный взгляд капитана Резникова, удовлетворенную улыбку поручика Выдыша, и еле слышный тихий, полностью уже загробный голос отца Кирилла…

7.

Озеро покрылось в тот день тревожной рябью. Холодный ветерок заставлял двигаться густые заросли прибрежного камыша. Земля начала по-сентябрьски впитывать в себя всё чаще приходящую ночную прохладу, от этого она уже не казалась теплой, что было совсем недавно. На обуви оставались следы влаги, куртка перестала быть тяжелой. Прохладный воздух сделал её легче, почти невесомой. Отец Кирилл, одетый в какой-то нелепый до самой земли доходящий плащ, с трудом передвигал ноги. Постоянно вздыхая, осматривался по сторонам. Затем возвращался к Прохору, начинал спрашивать о чем-то банальном, взятом из повседневной обыденности. Прохор охотно отвечал, объясняя дела по-своему. Дополнял что-то с присущей ему иронией. Отец Кирилл одобрительно кивал головой, вставлял многозначительные пояснения, чуть заметно улыбался, реагируя на приятную позицию Прохора.

Они были совсем немного времени знакомы. Были, как говорится, на ты, и разница в возрасте особо не мешала общению. Хотя, как положено, накладывала привычные для этого рамки. Впрочем, отец Кирилл лишний раз не старался ставить Прохора в положение ученика или названного сына, а напротив, давал Прохору чувствовать себя в полном объеме равным себе и лишь иногда поправлял того с высоты своего возраста и жизненного опыта. Прохор был совсем не против, выслушивать бесконечные и совсем нескучные истории отца Кирилла, которые всё время подкреплялись выводами высокой морали, утраченной за последние годы, как казалось Прохору, навсегда. От этого появлялся, тревожа сладким ощущением романтики, особый антураж причастности к инакомыслию. Неприятие не могло нести в себе серьезного протеста, но оно находило себе пристанище в иронии, сарказме и хорошо поставленном, со времени ранней молодости Прохора, цинизме.

Он сам нашёл отца Кирилла. Сам сумел разговорить старика, который к тому времени жил абсолютно замкнуто. Не любил лишних разговоров, старательно избегал воспоминаний, особенно тех, что могли утянуть в далекие годы молодости. Мало кто знал чего-то особенного о жизни отца Кирилла. В селе Яровом жил он не так давно, появился в начале пятидесятых годов, обосновавшись в доме одинокой женщины Светланы. Конечно, немногие из сельчан всё же знали отца Кирилла, но их дорожки пересекались редко, и это, в общем, было немудрено от того, что отец Кирилл до этого проживал в селе Петровском, которое находилось на расстоянии более сотни с лишним километров от Ярового. К счастью отца Кирилла, те, кто знал его чуть глубже, сами не любили касаться общего прошлого, а те, кто мог бы трезвонить обо всём, не уступая в этом пропавшему с колокольни ещё в восемнадцатом году колоколу, особо ничего интересного из жизни бывшего священника и белогвардейского добровольца не знали. Могли догадываться, питаться слухами, фантазировать, но отсутствие информации быстро охлаждало пыл, и появлялся он в очередной раз, когда в какой-нибудь сильно опьяневшей голове от чего-то просыпались, как казалось, законные сомнения. Особенно опасен был старик «„краевед“» по фамилии Пасечников. Он постоянно что-то искал, постоянно расспрашивал стариков. Собственно, он и подтолкнул Прохора к близкому знакомству с отцом Кириллом.

Прохор слышал разговор своего родного дяди Никифора с Пасечниковым во время совместного испития теми спиртного. Странно было то, что они вообще нашли общий язык в тот жаркий вечер. Вместе парились в бане дяди Никифора, громко выражали эмоции, смеялись. Дядя Никифор не мог иметь ничего общего с Пасечниковым и до этого, вроде, они не были в приятельских отношениях. Только сейчас Прохор своими глазами видел это. Слышал ушами и не мог переварить это мозгами. Дядя Никифор мрачный человек, имеющий за плечами два, пусть и небольших, срока заключения, и Пасечников, который слыл ярым адептом пролетарского режима, разговаривали как лучшие друзья. И даже угрюмая внешность дяди, в тот вечер, преобразившись, стала куда более приветливой, радушной. Лицо не покидала улыбка, громкий смех дяди слышался на расстоянии двух-трех усадьб. Пасечников, совершенно кроткий человек, не уступал во внезапном веселье дяде Никифору. Вел себя шумно. Пил много и, несмотря на не очень крепкую комплекцию, почти не пьянел. Жена дяди Вероника Дмитриевна тоже была навеселе, пыталась во всём услужить Пасечникову, улыбалась обоим заискивающими глазами, от этого Прохор окончательно ничего не мог сообразить. Но заинтересовался, как ему казалось, безобидными рассуждениями, которые перетекали от одного односельчанина к другому. Содержали они в себе, по большей части, простые сплетни, иногда касались интимных интриг, пока слово к слову ни зацепились за краешек прошлых дел. После последовали в эту сторону далее, и Прохору стало интересно по- настоящему. Привкус прошлого поманил за собой, тем более дядя и его жена Вероника Дмитриевна не обращали на его присутствие никакого внимания.

– Не знаю я Володя (так звали Пасечникова) Устин много чего болтал, только думается, что он сам это услышал где-то поверхностно. Нужно что-то куда более реальное. Я так думаю и трудно с этим как-то поспорить – дядя Никифор говорил на этот раз с совершенно серьёзным лицом.

Пасечников не стал спорить. Выпив малость пахучего самогона, он сказал отвлеченно и с наигранным безразличием.

– Оно, конечно, так. Болтать, не имея фактов, дело нехорошее, но жутко любимое в нашем народе. Здесь, как говориться, медом не корми, только дай языки почесать. И то, что Кирилл Дементьевич был священником и даже служил у белых, ни о чём не говорит. Этого добра у нас и сейчас хватает.

– Пока те люди живы и историю с ними связанную никуда не денешь – вставил своё дядя.

– Да про то и говорю. Нормально это, если можно так сказать. Дело не в этом. Твой знакомый Устин говорил о том, что Кирилл Дементьевич служил в отряде карателя Резникова, а вот это совсем другой коленкор. Здесь хотелось бы знать. Много простого народу загубили эти люди. Взять хотя бы хутор Осиновый, там сразу две семьи удавили в рядок, на этих самых осинах. Из них три бабы и девчонка двенадцати лет.

– А что там случилось? – спросил дядя Никифор.

Прохор слышал отголоски подобных историй, но не более того, а про хутор Осиновый услышал только сейчас и с нетерпением ждал продолжения от Пасечникова. Представлял себе сутулую фигуру отца Кирилла, который никак не вписывалась в картину массовой расправы. Слишком добрым был взгляд старика, слишком приятным голосом говорил он с людьми. К разочарованию Прохора, Пасечников не стал рассказывать длинную историю с включением душераздирающих сцен. Он ограничился набором общих фраз.

– Обычная история. Кто-то донёс, что на хуторе имеют постоянный приют местные партизаны и что там неоднократно бывал Терентьев, за которым тогда страстно охотился не только Резников, но и мерзкий толстяк по фамилии Чечек. Конечно, никого они там не нашли, зато с лихвой возместили свою злобу на тех, кто был на хуторе. Плюс к этому притащили двух человек из Ярового. Там эти несчастные, как понятно, и остались.

– Бородулина там же не видели? – спросил дядя Никифор.

– Те, кто мог его увидеть, всё одно сказать ничего уже не смогут. Про другие дела молва ходила. Дыма без огня не бывает, но как-то странно временами всё выглядит. Народу много с тех пор ещё по земле ходят, а памяти как-то мало. Некоторые говорить не хотят, боятся, что может про них самых что-нибудь всплывет или про кого из родных. Был в деревне Брагино один мужичок Антип Коровин – вот он то и поведал, что Бородулин лично расстрелял не меньше десятка крестьян и вообще был не последним участником в отряде Резникова: – «В Климске он себя вёл нагло, развязано. Бороду почти сбрил. Пьяный каждый божий день. Ещё девки шалавые рядом. Звания у него, вроде, нет, но с Резниковым и Выдышем на короткой ноге».

Так говорил Антип. Только следствие ничего не установило, и Кирилл Дементьевич получил пять лет за осознанную борьбу против народной власти, как классово чуждый элемент. Потом через год после того, как вернулся Бородулин, Антип утонул, при невыясненных обстоятельствах, на рыбалке. Вроде лодка перевернулась, его по голове шибанула. Разбирались недолго, потом дело и вовсе закрыли, так и не проявив должного интереса. Пил мужичок крепко, да и болтал не всегда в соответствии с политикой тех лет. Годы пролетели, и вот только сейчас появился твой знакомец Устин. Кстати, сколько ему ещё лет сидеть? – закончил размышления Пасечников.

– Два года ему ещё, даже меньше – подумав, ответил дядя Никифор.

– Хотелось бы мне с ним поговорить – тихо произнёс Пасечников.

– Думаешь, что стоит. Срок давности давно минул. Сейчас Бородулину уже ничего не будет.

– Правильно говоришь. Только наша местность должна знать своих героев. В этом я убежден…

Слово «герой» хорошо отложилось в понимании Прохора. Если всё это правда, то отец Кирилл действительно герой. Настоящий живой белогвардеец и не такой, как обитающие в округе старички, которые служили в армии адмирала. Те давно открестились всеми правдами и неправдами от событий далеких лет. С гордостью могли вспомнить только, как дезертивали бросая винтовки ещё на реке Тобол, или ещё раньше, близ города Златоуста. Нет, это было всё не то. А вот отец Кирилл совсем другое дело…

8.

…После этого разговора Прохор начал внимательно разглядывать своего героя. От старика не укрылся странный интерес к его персоне со стороны обыкновенного паренька. Много раз отец Кирилл перебирал в своей голове возможности появления этого неожиданного интереса. Родители Прохора не вызывали чего-то подозрительного по отношению к нему. Их родители и вовсе были вне подозрения, от того, что дед Прохора по отцу сам служил в колчаках, а дед по линии матери был слишком далеко от этих мест. Варианты вообще могли быть любыми, начиная с какой-либо мелочи, заканчивая чем-то фантастическим, в виде оставленных по случайности где-либо бумаг, которые так любил вести по надобности и без неё капитан Резников.

Отец Кирилл сам, по возможности, стал поглядывать в сторону молодого человека, продолжая с неприятным чувством подкрадывающегося страха анализировать данную ситуацию. Ни разу не пришла в голову отца Кирилла версия близкая к истине, ничто не намекнуло в глубоком подсознании, не приснилось в одном из многочисленных снов. Где он всё время бежал, задыхался, прятался и одуревшим от водки и безысходности криком спрашивал у капитана Резникова: – Куда мы теперь? Ответь мне, мать твою, куда нам теперь?..

– Удавись – мрачно и без всяких сантиментов отвечал ему капитан Резников, в очередной раз, крутя в руке свой любимый пистолет.

Отец Кирилл решил выяснить все обстоятельства, связанные с непонятным поведением молодого человека, с наскока. То есть просто поставить того перед фактом. Показать ему, что его интерес не является секретом, и пора поставить точку в странной игре. Правда, в глубине отец Кирилл не испытывал сильной уверенности и не питал радужного благодушия в таком, как казалось, на первый взгляд, простом деле. Причины были неясны, мотивы тоже. Надёжная толща лет помогала, но и в её строение могут быть бреши. Тем более отец Кирилл совсем недавно и, по всей видимости, на свою беду, прочитал статью в местной газете, автором которой был некий авантюрист, искатель сенсаций, журналист по фамилии Иванов.

Это разоблачение касалось одного гражданина, исправно служившего фашистам вовремя не так давно минувшей войны, а затем благополучно осевшем в этом районе. Преступник приехал по подложным документам, имея красивую легенду о поисках однополчанина, который спас ему жизнь в самом начале войны. Семья ложного фронтовика погибла при бомбежках одного из городов приграничной полосы. Дальше было о том, что сколько веревочке не виться, а конец найдется. О женщине, которая попала сюда в эвакуацию и осталась на новом месте по причине реальной потери родных вовремя фашисткой оккупации. Ещё суд, который проходил на Белорусской земле, и как полагается суровый приговор по совокупности содеянного. Конечно, кое-что приводилось и из этого содеянного и очень всё это походило на тяжелые воспоминания отца Кирилла, только, славу богу, война была другая….

Настроение же было испорчено. Да и этот противный малец, ещё неунывающий бесовским желанием вывести кого-нибудь на чистую воду Пасечников, которому, видимо, не дают покоя лавры журналиста Иванов и так же очень хочется стать народным мстителем.

Эхо последней, не так давно ушедшей войны, так же продолжало мучить отца Кирилла. Оно превратилось через какое-то время в скулеж, заунывно и периодически превращающийся в истошный вой, от которого начинало тошнить. Если собственный вой он воспринимал с чувством тяжелой тоски, которая мучила своей обманчивой изнанкой от того, что теперь уже точно всё и ничто больше не сможет помочь. Никогда не появится такая огромная, реальная надежда на просветление дня грядущего, а за ним полное очищение его мира, его воздуха.

Слушать же кого-то со стороны он не мог. Шёпот и злобное шипение. Слова старика Константина Евгеньевича, его жены Серафимы Сергеевны, тщедушного интеллигента Кобзева не ложились внутрь, не вызывали сочувствия. Совсем не важно, что это были немногие из так называемых своих. Они и издавали бесполезный вой, болезненный и муторный.

Размышляя долгими однообразными вечерами, отец Кирилл принял решение, вернуться к истокам себя и собственных размышлений. Накопилось слишком много вопросов, ни на один из которых у него не было хоть малость внятного ответа. Так одни блуждания вокруг да около и не более того. Смертельная хватка безысходности чувствовалась во всём. Тело и то стало дряхлеть ото дня ко дню. Так стоит ли тратить время на тех, кто ничем не сможет тебе помочь, да и ты, в свою очередь, бессилен что-то сделать для них. Лучше углубиться в собственные ощущения, потратить последний резерв угасающих сил на куда более важное. Задать свой вопрос тому, кто должен проявить свою безграничную милость и ответить. Пусть это будет всего несколько слов. Пусть одно слово. Но должен же он знать, должен показать, что он не уснул, не отправился, махнув на всё рукой, куда-нибудь подальше, забыв о том, что происходит здесь. Обязательно должен ответить, и тогда появится смысл прожить отпущенные годы с осознанием своей правоты. Тогда можно спокойно понять, сделать вывод, что борьба со слугами сатаны и одураченными ими простолюдинами была ненапрасной. Не зря проливалась кровь праведников, не зря они проливали кровь врагов всего человеческого.

Общение же с теми немногими единомышленниками стало утомлять. Риск, если он и был, то становился совершенно неоправданным. Надежда давно покинула несчастных. Злость если и не остыла, то притупилась. Начала причинять больше боли тем, кто злился, чем тем, против кого была направленна эта злость. Каждый день уводил всё дальше и дальше от ушедших вслед за заходящим солнцем событий. Прошедшая война, как казалось, должна была полностью зачеркнуть собой предыдущую, но этого не случилось. Прошли суды над некоторыми известными деятелями белого движения, которых, заискивая перед большевиками, ни секунды не сомневаясь, выдали их бывшие покровители. Это подсказывало, что память о гражданской войне никуда не делась, и только безразличное своим хронометражем время сможет когда-нибудь ослабить, а затем и вовсе убить эту память.

…Отец Кирилл увидел Прохора, сидевшего на лавочке возле местного клуба. Полдень раскалился до предела. Пыльное, беспощадное солнце сжигало собою всё вокруг. Липкая влажность дополняла жаркое мучение. Не убиваемая ничём мошкара лезла в лицо, искала уши. Прохор отмахивался от неё березовой веточкой. Тень от клуба спасала его, от прямого воздействия солнечных лучей. Сам клуб, ненавистный отцу Кириллу, был построен из красного кирпича, затем оштукатурен, побелен. Большие окна внизу, чуть меньше сверху. Широкие двустворчатые двери коричневого цвета. К ним ведет каменное крыльцо с перилами по обеим сторонам. По бокам от дверей навешаны два светильника. Высокая крыша с огромным пространством чердака, а внизу под крыльцом устроен уютный сквер, доходящий до первых ступенек крыльца дорожкой из желтого песка. Совсем ещё небольшие, посаженные пионерами с тщательной аккуратностью ровными рядками, яблони. По периметру, незнакомого отцу Кириллу названия, раскинулись густой зеленью кустарники. Они доходили своим ростом отцу Кириллу до подбородка, он хорошо видел сидевшего в тени здания клуба одинокого Прохора. Между ними было не более трех десятков метров. Одна из трех дорожек вела к клубу с правой стороны. По ней отец Кирилл и должен был подойти почти незамеченным, оказаться возле парня, поставив того в неловкое положение. Но сделав несколько шагов в направлении Прохора, отец Кирилл вынужден был сначала остановиться, а затем проделал шаги в обратном направлении. Решимость мгновенно оставила отца Кирилла, дыхание сдавило от неприятного открытия, которое, в данный момент, объясняло всё. Отец Кирилл удивился сам себе: почему он до этого момента не догадался, о таком простом варианте развития событий.

Пасечников вынырнул с другой стороны здания. У него в руках была затасканная тряпичная сумка, с которой он не расставался, как кажется, никогда. Потрепанный, не меньше сумки, серый пиджачишко, привычная жидкая, жалкая бородка и ботинки подросткового размера на ногах. Демонстративно глянув на огромный желтый шар солнца, Пасечников присвистнул, так как будто увидел дневное светило в первый раз и молча опустился на лавочку возле Прохора.

Они молчали. Отец Кирилл видел это сквозь неплотную зелень кустарника

– «Кто ты сука сам? Откуда ты взялся?» – думал отец Кирилл.

Пасечников был неместным. Появился он в Яровом раньше отца Кирилла, но не на много. Случилось это сразу после войны. Он как та женщина, опознавшая фашистского прислужника, был из эвакуированных, но работал и жил, вроде, в районом центре. Почему он не вернулся домой? Почему не остался в районом центре? Этого доподлинно отец Кирилл не знал. Он лишь слышал, что Пасечников остался здесь по причине одиночества, но и от того, что его отец когда-то бывал в этих местах. Вроде и сам Пасечников родился где-то здесь неподалеку. Только его отец погиб при сплаве леса, когда Пасечникову было года два от роду, а мать Пасечникова после уехала отсюда куда-то в западную часть России. Ещё был другой слух, он то и не нравился отцу Кириллу и казался куда более правдоподобным. Вроде Пасечников бывал здесь в составе пятой армии, получил тяжелое ранение в декабре девятнадцатого года и только в двадцать первом вернулся домой. Если это и было так, то отец Кирилл не встречал Пасечникова на тернистом пути боевых столкновений того времени, хотя мог просто не запомнить. Не до запоминания лиц было тогда, другое изводило, не давало нормально дышать. Он тогда даже не разделял философию Выдыша

– «Я убью еще одного большевика, сразу на душе хорошо, потом ещё одного. Всё, считай, меньше стало».

Отцу Кириллу, это казалось отупением. Всё божественное дело летит в сатанинское горнило, и нет надежды зацепиться хоть за что-то. Какая разница сколько ты убьешь большевиков, если их тьма тьмущая и с каждым днем пополняется этот легион. Даже вчерашние сторонники стараются прятать глаза, готовясь к единственному выходу. Имя, которому бегство. А те, кто боится бежать, страстно шепчут молитвы, забившись в самые дальние темные углы. Кормят друг друга слухами, где уже находится антихристово войско и сколько осталось богом отпущенных деньков. Потом начинают вспоминать, что и здесь имеются слуги сатаны и они ещё опаснее, злее тех, кто, разграбляя деревни и станции, движется сюда. В городах, под защитой власти офицеров, забыли они о том, что совсем рядом обитают недобитые до конца, сохранившиеся и накопившие страшный запал отмщения, товарищи, со многими им сочувствующими. Вспомнили о них, когда запылали по всей железной дороге склады, когда слухи начали оседать тяжелым осадком в головах. То тут, то там, были партизаны и пусть именовались они бандитами, но они были, а значит, нельзя было спокойно покинуть город. Страшно было отойти на километр от железнодорожного полотна. Совсем пропала надежда на тех, кто одетый в английское сукно, ещё пытался делать вид, что всё поправимо. Стоит только добиться одной двух побед на фронте, и счастливая звезда адмирала засияет прежним огнем. Подарит утраченную уверенность, да и союзники не оставят на произвол судьбы. Только союзники торопились занять лучшие места на всё той же железной дороге, а звезда адмирала всё чаще оборачивалась огромным количеством дезертиров и изрезанной кожей адмиральского кресла в новоявленной столице государства российского на реке Иртыш.

Сколько раз видел и слышал всё это отец Кирилл. Он находился между двух миров. С одной стороны, были паникеры, а с другой, Резников и Выдыш, утонувшие в крови, опьянённые ею. Ещё был Чечек. Этот жирный боров из самого центра Европы, человеком рожден не был. Он не стал таким, он родился в волчьей стае и каким-то неведомым образом попал к людям. Казалось, что он должен захлебнуться в крови, не сумев её переварить. Но этого не происходило. Иностранный садист только больше зверел, и отец Кирилл начинал иногда сомневаться в божественном промысле белого дела. Правда, Резников умел красивым слогом объяснить: издержки рождаются по мимо воли всевышнего, относиться к ним нужно спокойно. Затем начинал противно шутить, напоминая отцу Кириллу, что он недалеко ушел из общей компании, а именем ли бога вершил он своё дело или однажды не заметил, что бог, сойдя с ума или просто устав, перебрался на постоянное место жительства в Совдепию. В такие моменты отец Кирилл хотел выстрелить в Резникова, затем в Выдыша, после чего сказать с чувством полного удовлетворения: – «Отправляйтесь в ад. Место вам там, рядом с убитыми вами товарищами. Нет в вас бога, одна прилипшая мишура».

Хорошо, что желание быстро проходило. Разумная сторона брала верх над божественной. Отстраняя прочь святую импульсивность.

Пасечников начал о чём-то спрашивать Прохора. Отец Кирилл видел, что Прохор отвечает как-то вяло, неохотно. Но сделать из этого вывод было нельзя. Пасечников должен был пройти мимо, что может быть у них общего, кроме…

…Отец Кирилл внутренне напрягся. Забытое с годами чувство уничтожить врага простейшим способом подступило к нему, зажгло нестерпимый огонь внутри. Руки сжались, хрустнули распухшие с возрастом суставы. Мысленно отец Кирилл уже сжимал в руке шашку. Оставалось только пустить её в дело и всё будет закончено раз и навсегда. Горячая кровь брызнет фонтаном, испачкает собой руки, одежду. Сколько раз он чувствовал это, сколько раз учащенно билось сердце и сладостно кружилась голова. Но только всё не то и нет в руках оружия. Давно ослабла воля, затуманился взгляд. Время сожрало силу, подавило своей массой желание. И сейчас он быстро потерял нахлынувший пыл, наступила тупая досада, а после неё он почувствовал лишь, как предательски трясутся пальцы.

Пасечников и Прохор проговорили совсем недолго. Затем Пасечников поднялся с лавочки, пожал Прохору руку и быстрыми шагами, не замечая отца Кирилла, пошёл прочь от сельского клуба. Прохор, как ни в чем не бывало, остался на своём месте. Он продолжал отбиваться от мошкары, которая уже не пожалела и отца Кирилла. Он хотел уйти, признав своё поражение, но удача неожиданно улыбнулась, разогнав большую часть образно сгустившихся над головой туч. Прохор поднялся с места, чуть не сорвался на бег, чтобы встретить молодую девушку, которая спешила к нему, улыбаясь. По лицу Прохора, отец Кирилл понял, что и он, ещё в большей мере, рад её появлению, а значит, этот подонок Пасечников оказался здесь случайно.

Отец Кирилл выдохнул облегченно. Ему на секунду стало стыдно за свою паническую нервозность. Солнце наконец-то встретилось с подоспевшими к нему облаками, упала ласковая и долгожданная тень. Отец Кирилл только сейчас понял, что находится в странном положении, прячась возле кустарников в самом центре села. Он отошел в сторону, очень медленно, тихо. Поблагодарив беспощадное солнце за то, что оно разогнало всех соседей по своим углам. Отец Кирилл пошел к себе думая, что все это похоже на нервный срыв. Обещанного временем излечения нервов не происходило и даже появилось заметное ухудшение, вызванное непобедимым чувством усталости.

9.

Может Прохор и не решился бы на сближение с загадочным отцом Кириллом. Потихоньку угас бы в нём интерес к «настоящему» белогвардейцу, но случилось то, что случилось. Поспособствовали этому два события совершенно разного характера. Только получилось так, что сплелись они в одно целое. Сначала Прохор расстался со своей невестой, произошло это как-то слишком обычно, банально. Она встретила другого, точнее, сошлась с его же хорошим другом, одноклассником. В мире Прохора всё знали друг друга, всё были друг у друга на виду, и хотя девушка с одноклассником пытались скрывать свои отношения, долго это продолжаться не могло. Прохор получил чувствительный удар, тяжело переживал. Вполне возможно, что не сдался бы так просто. Может ещё бы изводил себя, устраивал бесполезные сцены, разборки с бывшим другом. Но случилось событие, которое способствовало охлаждению переживаний от неудачи первой любви. Возможно, что не такой сильной была и его любовь, если так быстро сдала свои позиции, но в один совершенно обыденный день, занятый самой привычной работой, Прохор узнал страшную новость.

Две женщины, подруги матери Прохора, разговаривали эмоциональным тоном, постоянно охали, переходили на шепот, затем возвращались к обычной тональности. Мать Прохора присоединилась к ним, а Прохору нужно было спросить у матери что-то незначительное. Он подошел к разговаривающим женщинам и почти сразу услышал: – Да не рыбачил он никогда. У кого хочешь, спроси Наташа. Убили его, зачем всё расспрашивал, кого искал – говорила тётка Людмила.

– Это ты верно говоришь. Бабка Авдотья, знаешь, что говорила: – «Он к Елизавете Павловне приходил за день до этого, спрашивал о каком-то Резникове». Елизавета Павловна глухая на одно ухо. Он и говорил, поэтому громко, а Авдотья всё и слышала. – «Я сам его видел возле твоего дома два раза». Елизавета ему: – «Ты чего собираешь. Не знаю я никакого Резникова».

– Затем выскочил с её ограды, а у самого взгляд безумный, весь возбужденный, испуганный какой-то.

Прохор онемел от услышанного. Он отчетливо вспомнил рассказ погибшего Пасечникова (то, что речь шла о нем, Прохор понял сразу) о давным-давно погибшем мужичке по имени Антип. Смерть самого Пасечникова, как две капли воды, повторяла давнюю гибель несчастного Антипа. Никто, включая дядю Никифора, не подумал совместить одно с другим. Только юному по годам Прохору отчетливо открылась эта связь, и он не сомневался ни секунды, что это дело одного ряда, и стоит за этим ни кто иной, как отец Кирилл.

Прохор долгое время не мог успокоиться, в мозгу вертелись самые невероятные предположения. Окрашивались они в чёрный цвет, который сильно контрастировал с идущим своим чередом днём сегодняшним. За окнами, на глазах налаживалась жизнь. Всё чаще звучал смех, всё больше было улыбок и хорошего настроения. И тут же в одном шаге от этого существовало что-то жуткое, притаившееся между старых икон отца Кирилла, незаметное ни для кого, Пасечников прикоснулся к заповедному миру, и вот, он лежит в простеньком гробу перед знакомыми людьми, но нет возле него ни одного родного человека.

Прохору было по-человечески жаль Пасечникова, только его интерес двигался в другом направлении. Образ мистического, загадочного отца Кирилла, тянул за собой. После смерти Пасечникова порочный интерес, тяга к иному, отличному от понимания других, усилилась невероятно. В день похорон Пасечникова, Прохор думал только о том, как переговорить с отцом Кириллом. Для того чтобы самому встать в неведомый круг избранного. Манящего Прохора тем, чего он и сам не понимал, а только чувствовал ореолом романтизма и корнями пропавшего на фронтах гражданской войны деда Андрея.

Продолжая держать внутри своего воображения, образ отца Кирилла, Прохор неожиданно сделал ещё одно открытие. Оно явилось к нему из воспоминаний далеких детских лет. Ему было восемь, может, девять лет.

Отец был сильно пьян, находился на кухне, сидел за стоящим возле правой стены столом и стучал по нему шашкой. Делал это он не острием, а плашмя. Неприятный звук прорезал уши, казался ненужным чужим, что Прохор почувствовал что-то вроде испуга и смотрел в тот момент на мать вопросительно, ожидая её реакции. Вот-вот она должна была отреагировать на странное поведение отца. Тот конечно был пьян, но до этого Прохор никогда не видел такого выражения на его лице. Начало меняться выражение лица и у матери. Она, кажется, несколько раз тяжело вздохнула, затем дернула отца за плечо. Он обернулся к ней, но снова продолжил извлекать сумасшедшие звуки.

– Убери эту дрянь из дома. Чтобы я её здесь больше не видела!

– Хорошо, я же тебе обещал. Завтра же отнесу её к Лизовете Павловне – ответил отец, как-то неожиданно приняв нормальный вид.

– Сейчас отнеси, пока ноги ходят – крикнула мать.

Прохор с огромным интересом смотрел на отца и на неожиданно появившуюся настоящую шашку. Мать не замечала присутствия сына, пока он не выдал сам себя.

– Батя, это дедушкина шашка?

– Нет, сынок. Это, как-бы тебе сказать, его дружков – глухим голосом ответил Прохору отец.

Мать посмотрела на отца испепеляющим взглядом.

– Уноси её отсюда – крикнула она ещё сильнее.

Отец поднялся с табуретки, малость пошатнулся. Затем замотал шашку в тряпку и пошел на выход. Прохор последовал за ним.

– Батя, ты куда её. Оставь её. Я хочу перед ребятами в школе похвастаться.

– Если ты сынок ещё хоть слово об этом скажешь, то я тебя убью.

Голос отца был по-настоящему злым. Глаза проявляли что-то похожее на близкие проблески безумия. Прохор испугался и замер на месте. Отец шатающимся шагом скрылся в сгущающемся сумраке деревенской улицы.

Но вернувшись домой, отец изменился. Было заметно, что он как-бы сбросил со своих плеч большой тяжелый груз. Усевшись на завалинку, он жадно курил папиросу. Прохор не хотел спать и, поэтому, радуясь, что мамка забыла о нём, занятая своими делами, крутился возле отца. Отец, как помнил Прохор, сам начал разговор.

– Эта шашка ценная сынок, ею последнего большака у нас здесь зарубили. Ей богу, ни сойти мне с места. Дедушка наш, слава богу, не имеет к этому отношения. Так и не дождался я его. Так что цени батю, хоть и непутевый он у тебя. Запомни мои слова, но не о большаках и не о шашке, а о том, что есть у тебя отец.

Прохор ничего не понял, но на какое-то время запомнил слова отца. Включая убитого большака…

…Когда Прохору было четырнадцать, отец полностью и окончательно сошёл с ума. До этого он был замкнут, молчалив. Странно смотрел, делал иногда ещё более странные движения. Прохор испытывал жуткую неловкость, не хотел лишний раз смотреть отцу в глаза. Затем и вовсе старался его избегать. Хорошо, что отец особо к нему и не лез, а с каждым днем погружался в неведомые ни для кого, кроме него самого, миры. Сколько это длилось? Время сжалось для Прохора в один день. Он плохо помнил и не любил вспоминать. Было темно, было нехорошо на душе, а затем пришел тот страшный день, что запомнился на всю оставшуюся жизнь. И чтобы ни было, чтобы ни происходило, отрывки того дня больше не покидали Прохора.

Прохор тогда совсем ничего не мог понять. Были люди, мать плакала. Сидела, отвернувшись к стене. Кажется, она почти ничего не говорила. Всё это виделось неестественным, как будто кто-то погрузил всех в замедленный, тяжелый сон.

Отца увели люди в белых халатах, с ними были два милиционера. Они от чего-то прятали глаза, часто курили и говорили шепотом. Машина стояла у калитки, была очень грязная, страшная. От того и запомнилась, вместе с этим тяжким пасмурным днем. Отец, как показалось Прохору, последний раз посмотрел на него с матерью совершенно осмысленно.

– Батя, я здесь – сказал Прохор.

Но батя не ответил. Он уже глядел куда-то в пустоту, его зрачки наполнились страхом, тело начало вздрагивать. Люди в белом затолкали его в машину…

…Дальше была другая жизнь. Отца в ней уже не было…

Кажется, прошла неделя, возможно, была ещё одна. Это сейчас совсем не имело значения. Тогда тоже не было в этом чего-то важного. Прохор все эти дни не видел отца Кирилла. Раньше старик частенько прохаживался по деревянным тротуарам центральной улицы. В разговоры вступал редко, но был нарочито на виду. Теперь даже окна его небольшого домика не освещались, когда наступала всё более ранняя темнота. Что творилось в голове Прохора, и зачем нужно было идти на риск, пытаясь сойтись с отцом Кириллом, зная и будучи уверенным, что как минимум две человеческие жизни были загублены неброским с виду стариком, а одна из них совсем недавно.

Еще Прохор думал что-либо расспросить у матери, по поводу старушки Елизаветы Павловны, чьи инициалы промелькнули перед ним дважды. Сначала в разговоре женщин, как о последнем человеке, который разговаривал с убитым Пасечниковым. Затем в собственных, не лучших воспоминаниях. Только здесь всё было совсем мрачно, от того, что было связанно с несчастным, собственным отцом. И всё же Прохор хотел переговорить с отцом Кириллом. Плохо представлял себе, как пройдет этот разговор, какая реакция может ожидать его со стороны старика. Адреналин, умноженный на упрямство, чувство своей правоты и тяга к загадочному, – управляло Прохором. Внутри не было страха, если он и появлялся то только тогда, когда Прохор сам вытаскивал его из глубины собственного я. Делал он это с помощью своих же логических размышлений. Подсознание же ничего не подсказывало. Точнее, оно не пыталось вызвать тревогу, а напротив, оставалось абсолютно спокойным, где-то отчасти даже безразличным и временами поддерживающим странное любопытство. Прохор пару раз поймал себя на нормальной мысли, что занимается чем-то не тем, и в силу возраста, и в силу всего окружающего, но что-то тянуло его к тому, что было рядом, и было иным, непохожим на привычное, будничное, рутинное. Об одном не думал Прохор: подобное дело не может закончиться одним разговором, и к какому исходу может привести любопытство. Отец Кирилл может не только рассказать о давно минувших днях, но и потребовать чего-то от него. Вставая в один ряд с отголоском другого мира, можно почувствовать истинный голос этого мира, который находился не так уж и далеко. Расстояние в три с лишним десятка лет не так уж и огромно, и лежавший в гробу Пасечников мог бы много об этом рассказать.

Судьба иногда сама подводит человека к его цели. Предположения могут быть сложными, а дело окажется простым. Так как будто все было давно предопределенно и оставалось дождаться заданного дня, прийти в нужное место. Затем произнести необходимые слова, дождаться ответа, а дальше всё пойдет по хорошо подготовленному сценарию.

Так неожиданно для Прохора, и ещё, как оказалось, более неожиданно для отца Кирилла, произошла встреча двух совершенно разных с одной стороны и очень близких с другой стороны людей.

Отец Кирилл сидел возле воды. Ему нравилось здесь бывать, смотреть на тихую гладь водной поверхности. Если появлялся в его компании небольшой ветерок, то он не портил настроения, и рябь на воде лишь заставляла почувствовать присутствующее ощущение холода. Воспоминание жило холодом, он правил в нём бал. Только зимой отец Кирилл никогда не приходил сюда. Причина находилась на уровне восприятия, да и к тому же зимой здесь негде было находиться. С дороги он был бы виден, хотя по ней мало кто ездил. Две землянки, что имелись здесь когда-то, давно обвалились, пришли в полную негодность.

10.

Всё последнее произошло зимой, к тому же заканчивал он дело под присмотром раскинувшегося над головой холодного черного неба, которое было утыкано огромным количеством безразличных к происходящему далеких звёзд. Руки замерзали, мороз, несмотря на тяжелую работу, чувствовался здорово. Кажется, было под тридцать, пар валил из-за рта. Сразу шестеро убитых коченели перед ним, покрываясь синюшным инеем. Двоих убил он. Четверо уничтожили друг друга. Ему удалось, подобраться к этим двоим внезапно, но как странно погибли Резников и Выдыш. Матерые волки, как они попались на дуру, как это произошло? Если успели выстрелить лишь по разу…

…Только сейчас отец Кирилл думал о другом. В последнее время ему было страшно. Какое-то время отца Кирилла сильно беспокоило поведение и активность товарища Пасечникова. Плюс к этому его подручный, обыкновенный парень, по имени Прохор. Что-то пытались они рассмотреть в нём нового или, напротив, очень старого. Но обстоятельства перевернули всё. Тогда и пришел на смену нервозности настоящий страх. Отец Кирилл долго молился, ища поддержки у всевышнего. К сожалению, тот, в очередной раз, молчал. Зато заговорил кто-то другой.

Сначала отец Кирилл не поверил своим глазам, они обманывали его. Даже воздух вокруг застыл непонятным образом, те незримые постоянные движения исчезли, и всё стало застывшим, напоминающим фотографический снимок. И в этом снимке отец Кирилл отчетливо видел Резникова. Тот стоял возле забора одного из домов на самой околице. Рядом светлой пылью лежала дорога на выезд. Резников был одет в гражданское, и, хотя отец Кирилл не видел Резникова в обычном одеянии очень давно, а видел только один раз летом восемнадцатого года в Сретенске, он узнал Резникова сразу. Если было бы нужно узнать Резникова из тысячи человек или в мельтешении сотни спешивших, то отец Кирилл узнал бы Резникова. Не ошибся, и не коснулось бы малейшее сомнение.

Это был он. Хорошо ещё, что он не обращал внимания на отца Кирилла. Желания подойти к брату по оружию, у отца Кирилла не возникло. Понимание отсутствовало, объяснение могло быть только в области внезапного сумасшествия, но отец Кирилл прекрасно отдавал отчёт в собственной адекватности. Здесь также не могло быть ошибки. Время продолжало стоять в оцепенении. Воздух темнеющего вечера не хотел двигаться, вместе с ним у ограды стоял Резников, ожидая там кого-то или специально явившись, чтобы дать о себе знать испуганному не на шутку отцу Кириллу. Сколько длилось рандеву? Скорее минуту, которая стала вечностью, разделив уже и без того не один раз разделенную жизнь отца Кирилла. Только этот раздел находился несколько в иной плоскости, и от этого отцу Кириллу сейчас больше всего хотелось упасть на колени в своем темном углу, поднять взгляд к горящим тусклым светом свечам и лицезреть образ спасителя. Обратиться к нему, и если снова не будет ответа, то будет частичка успокоения, которая зачастую и есть ответ. Та малость, что всё одно коснется души и хоть как-то укрепит ослабший дух и тело.

За спиной отца Кирилла послышался звук приближающегося автомобиля. Отец Кирилл инстинктивно повернул голову в сторону звука. Ему навстречу двигался зеленый Виллис, который возил председателя местного колхоза со звучным названием «Путь Ильича». Отец Кирилл отвлекся на несколько секунд, потом спохватившись, вернул свой взгляд в сторону Резникова, но того не было возле забора. Несмело отец Кирилл подошел к месту, где совсем недавно стоял Резников. Отцу Кириллу хотелось увидеть не притоптанную траву на этом маленьком пятачке. Лучше пусть будет галлюцинация, чем явившийся из самой что ни на есть преисподней Резников. Но к разочарованию отца Кирилла, трава была примята и даже отчетливо вырисовывались два отпечатка офицерских сапог. Отец Кирилл постоял самую малость на месте Резникова. Посмотрел по сторонам, пытаясь по-детски понять, куда мог испариться капитан в течение нескольких секунд. Взглядом отец Кирилл ещё сопровождал удаляющийся автомобиль, как-то само собой начало оживать всё вокруг. Появились чуть слышные звуки позднего вечера, оцепенение кануло в небытие, но остался факт. Он то и не давал свободно выдохнуть. От этого не двигались нормально ноги. И когда отец Кирилл всё же сделал несколько шагов, то почувствовал, что ноги чужие, онемевшие. Кто-то закашлял за спиной, и отец Кирилл вздрогнул, застыл на месте, боясь обернуться назад. Он ждал, что через мгновение раздастся знакомый голос. Неприятный тон которого, пройдя через три десятка лет, вот-вот коснётся слуха. Но за спиной стояла тишина, а за ней отцу Кириллу от чего-то почудился Пасечников.

Смерть недруга не обрадовала отца Кирилла. Узнав о случившемся, он сильно помрачнел, совсем не верилось в несчастный случай. Было ощущение другого, но чего? Отец Кирилл никогда до этого не испытывал чего-то подобного, что-то давило изнутри, не давало нормально проанализировать ситуацию.

– «Кто мог убить Пасечникова? Кто помог или нарочно хочет подставить меня»

Такие или близко схожие с этим мысли одолевали отца Кирилла.

– «Может все-таки он утонул сам, но бывает же всякое».

Успокоение не давало результата от того, что сам отец Кирилл не хотел верить в столь простое развитие событий. Иногда к нему приходила совсем уж сладкая мысль, связанная с карой божией, что наконец-то настигла нечестивца Пасечникова. Но, опять же, всё это было фантастикой, а истина была как всегда где-то рядом. Она напоминала о себе отцу Кириллу, не давала принять какую-то версию, но при этом мучила, вгоняя в паническую череду размышлений, которые становились ему уже не под силу. Долгие годы дали опыт, принесли с собой закалку, но в какой-то момент всё это перешло незримую черту и теперь не помогало, а, напротив, отравляло сознание своим присутствием. Непреодолимая усталость стала частью жизни, давила отца Кирилла собой. Он впадал в психозы, за которыми стояли слова Резникова произнесённые очень давно: удавись.

На ватных ногах добрёл он до дома. Остановился на долгие пять минут возле своей давно некрашеной калитки. Пустота иногда разбавлялась отдаленными ругательствами местных сторожевых дворняг, где-то рядом были слышны тихие голоса. Затем они пропали так же, как и появились. После исчезли и собачеи ругательства. Оставался несильный ветер, который заставлял тихонько шептать листву двух ранеток прямо над головой отца Кирилла. Напротив светились окна соседнего дома, через тонкие занавески которых он видел, как бегают соседские ребятишки, а их мать, соседка Тася не может, по всей видимости, уложить их спать. В голову проникли тоскливые мысли об давно забытом семейном счастье, но неприятная ассоциация перебила их. Отец Кирилл вспомнил, что Тася, кажется, племянница Елизаветы Павловны. Ещё пришла мысль, что очень давно он не разговаривал со старой знакомой и о том, что нужно увидеть Елизавету. Нет, конечно, не говорить ей об том, кого он видел полчаса назад. Нужно узнать, что знает она сама. Затем, возможно, появится какая-то новая оценка происходящего.

Отец Кирилл очень медленно пошел к дому Елизаветы Павловны. Идти было далеко, особенно измеряя расстояние стариковскими шагами. Почти в полной темноте, слыша стук собственного сердца, отец Кирилл через двадцать минут оказался возле старенького, наполовину вросшего в землю дома. Почерневший и обветренный со всех направлений дом смотрел своими подслеповатыми окошками на отца Кирилла недружелюбно. Темная враждебность заставила ощутить себя ещё возле калитки, а когда калитка противно и, как показалось, слишком сильно скрипнула, отец Кирилл почувствовал озноб. Ему на долю секунды показалось, что в тёмных и безжизненных окнах мелькнула зловещая тень всё того же капитана Резникова. Следующий взгляд всё же развеял видение, но дом Елизаветы Павловны был абсолютно мертв. Он тонул в неприятном холоде, отгоняя от себя отца Кирилла. Ещё один шаг заявил о себе звуком, но на этот раз под ногу попала простая жестянка. Отец Кирилл приблизился к ближнему окошку. Тихо постучал с большими интервалами. Стук отозвался эхом, которое оглушило. Пронеслось вокруг дома и вернулось к стучащему отцу Кириллу, в виде тяжелого стука сердца, которое захлебывалось кровью, не имея сил протолкнуть её как следует. Отец Кирилл повторил стук, повторилось и эхо. Пауза застыла в висках и груди. Только дом был немой. Это заставило отца Кирилла дышать ещё тяжелее, хотя у него не было для этого никакой возможности. Глаза на секунду потеряли нормальный фокус зрения, когда за спиной заскрипела калитка. Отец Кирилл оборачивался целую вечность. Когда он это сделал, то сел на прогнившие доски земляной завалинки. Позади него никого не было, но калитка двинулась со своего места в третий раз, издав всё тот же скрипучий звук. Отец Кирилл впервые за десять лет пожалел, что избавился от револьвера. Хотя другая мысль четко объясняла, что даже десять револьверов не помогут в данную минуту. Просто присутствие оружия могло помочь успокоить расшатанные до предела нервы. Много раз раньше ощущал он, это чувство. Может и сейчас тяжёлая рукоятка охладила бы кровь, заставила затормозить бешеный пульс. Но карманы были пусты. Темень стала просматриваться. Тишина снова накрыла плотным колпаком, а с реки тянуло заметной прохладой. Отец Кирилл постарался мысленно успокоиться. Несколько минут настраивал себя на следующий шаг. После этого поднялся на ноги. Его глаза смотрели на мёртвый дом Елизаветы Павловны, логика упорно подсказывала страшное, но остальная часть сознания не хотела уместить это в понимании. Буквально позавчера он видел старушку, пусть издалека, но она была жива, еле-еле ковыляла, опираясь на старую палку. Сейчас он ещё не видел её мертвой, только точно знал, что она мертва. Оставалось убедиться в этом, и страшное таилось не в факте смерти, а в присутствии следов, которые мог оставить Резников. Прошёл от силы час, но этого оказалось достаточно, чтобы отец Кирилл смирился с невероятным возвращением бывшего товарища по оружию…

…Отец Кирилл переступил порог. Тёмная, мрачная комната встретила его зловещим дыханием смерти, которая находилась в двух шагах. Большими глазами зияющей пустоты смотрела она за ним, за каждым его шагом. И он сделал ещё шаг, начал искать выключатель света. Нашел быстро, но свет не зажегся. Отец Кирилл зажёг спичку. Уста сами собой начали читать молитву. Слабый отсвет упал от зажжённой спички, осветив мертвую старуху, лежавшую на кровати прямо напротив него. Её лицо не смотрело на него, застывшие глаза были обращены вверх. И без того сморщенное с годами лицо заострилось, сделалось ещё меньше. Рот был самую малость приоткрыт, застыв в положении последнего вдоха, который, по всей видимости, был очень слабым. Хотя может быть, что Елизавета Павловна в момент своего исхода пыталась что-то сказать. Отец Кирилл подумал об этом и начал, зажигая одну за другой спички, осматривать стол, стоявший возле кровати. К его ужасу предположение оказалось верным. На столе стояли два стакана, пустая бутылка, от которой ещё исходил запах фабричной водки. Обычная тарелка белого цвета с золотистой полоской по окружности была загажена окурками в количестве пяти штук. Отец Кирилл взял пальцами один из них, тот, что был длиннее остальных. Пальцы разжались мгновенно, и причина была не в том, что в другой руке догорела, обжигая пальцы, спичка. Просто папиросный окурок вернул отца Кирилла в осень девятнадцатого года. Такие папиросы курил Выдыш, а Резников ими пренебрегал от того, что они вызывали у него болезненный кашель. Поэтому капитан имел в своём портсигаре другую марку папирос.

Отец Кирилл осветил тарелку ещё раз. Внимательно осмотрел остальные окурки и два из них были другой марки, и, к тому же, немного, специфически прожёваны, ровно так, как делал это капитан Резников. Ещё одна спичка быстро догорела. Отец Кирилл видел сносно уже и без огня, но не мог рассмотреть детали. Сейчас ему было всё ясно и лишь одно желание стучало в голове, смешиваясь со словами молитвы. Скорее унести отсюда ноги, чтобы не встретиться со своими бывшими друзьями. Ни на единую долю самой крохотной секундочки не появилось желания поведать однополчан. Теперь он с ними находился по разные стороны баррикад. Не классовая борьба проложила их и даже непрошедшие вязкой поступью годы тяжести и страха. Барьер находился возле зажжённых свечей, которые неярким светом озаряли лик сына божьего. Отдавали свой свет чуточку дальше, он тревожно касался ласкового лика девы Марии, которая с испугом смотрела на отца Кирилла, говоря ему только одно: уходи, уходи отсюда, спеши к нам, оставь тьму мертвым.

Отец Кирилл со страхом обернулся к мутному окошку. Затем ещё раз безразлично посмотрел на мёртвую Елизавету Павловну. Некогда было думать о том, что стояло за её смертью, как это случилось. Некогда было произнести молитву над мёртвым телом. Не было здесь и бывшего священника, был испуганный старик, у которого к тому же осталось всего две спички в коробке. Отец Кирилл уверенно двинулся к выходу. Через несколько секунд вдохнул ночную прохладу всей грудью. Оглянулся на погрузившийся уже в полную темноту неказистый дом, открыл калитку, которая ответила ему привычным скрипом. Дальше он постарался идти как можно быстрее. Звезды и появившаяся из-за ночных туч луна помогали глазам, ноги, впервые за истекший день, пробрели что-то похожее на легкость. Сердце стучало в унисон каждому шагу. Преодолев двести метров, отец Кирилл всё же остановился. Впереди прямо по его курсу стояли двое, точнее, он видел две тени, которые любезно предоставила ему луна. Он стоял, не двигались и тени.

– Будь, что будет. Бог не выдаст, свинья не съест – сказал сам себе отец Кирилл, испытывая при этом чувство похожее на неминуемую обреченность. Сделал шаг вперед, за ним ещё один, и ещё. Тени стояли на своём месте. Он снова остановился. Луна светила таким образом, что он должен был видеть силуэты обладателей теней, но их не было.

– «Мёртвые не отбрасывают теней, от того, что они и есть тень» – подумал отец Кирилл.

Кожа на руках начала покрываться мурашками. Отец Кирилл хотел развернуться, и возможно сделал бы это, но его услышал тот, кого он страстно просил о помощи. За спиной отца Кирилла раздались пьяные голоса как минимум трёх мужиков. Один из них начал громко смеяться, второй поддержал первого. Звук был всё ближе. Отец Кирилл не заметил, как растворились в ночной тьме две ожидавшие его тени. Он обернулся навстречу идущим, удивился тому, что это были чужаки, одетые в военную форму.

– Ты чего отец среди ночи шатаешься. Бабка что ли тебя из дома выгнала? – веселым голосом произнёс чернявый лейтенант.

Отец Кирилл не ответил сразу. Он видел трёх молодых офицеров советской армии, старший из которых имел звание старшего лейтенанта, если отец Кирилл правильно разглядел погоны. Военные обогнали его на метров пять. Короткостриженный, рыжий, старший лейтенант обернулся в сторону отца Кирилла, и только после этого отец Кирилл произнёс.

– Сынки подождите. С вами пойду.

– Может нам отец не по пути – произнёс старший лейтенант со смехом в голосе.

– Здесь одна дорога – спокойно ответил отец Кирилл.

11.

Привычная обстановка собственного жилища показалась отцу Кириллу райской обителью. Оказавшись под защитой родного крова, он первым делом долго и жадно пил холодную воду. Затем сел на старенькую табуретку, стараясь как можно скорее прийти в себя. Только из этого мало что получалось. Мысли одна темнее другой наваливались на него, не давая ощутить самого себя в нормальном понимании этого слова. Тускло горящая лампочка свешивалась неподвижно, но отцу Кириллу казалось, что она медленно покачивается, ещё издает противный звук похожий на скрип калитки перед домом Елизаветы Павловны. Он несколько раз встряхнул голову, затем выпил воды из желтого заржавевшего местами ковшика. Чтобы перебороть не отпускающий страх, отец Кирилл вышел на крыльцо, стоял не меньше десяти минут. Когда тело начало зябнуть, набравшись ночной прохлады, он вернулся в дом и только сейчас почувствовал хоть и небольшое, но всё же облегчение. В центральном углу большой комнаты давно догорели зажжённые свечи. Иконы смотрели на него самым обычным образом. Ничто не изменилось в них и в последующие десять минут, в течение которых отец Кирилл страстно молился. Голос, находя лики святых, каждый раз возвращался обратно. Они не принимали слов. Он же продолжал спрашивать. Говорил хорошо знакомое, до боли привычное. Тонкие огоньки горящих свечей вздрагивали от звука, затем успокаивались, вторя молчанию отца Кирилла. Ещё через пять минут стало понятно, что необходимо отдохнуть, и он опустил голову на грудь, не имея сил больше молиться.

Неудобная поза давала о себе знать. Отец Кирилл стоял на коленях. Они упирались в тяжелую древесину половой доски, причиняя всё большую боль. Зажжённые перед молитвой свечи разгорелись, осветив комнату. Он попробовал молиться снова, но его хватило только на пару минут. После этого отец Кирилл упал на пол, поднял взгляд к образам, всё же надеясь хоть что-то почувствовать, но к тяжелому разочарованию они по-прежнему молчали. Ещё через пять минут он поднялся на ноги. Сильно шатало от нервного напряжения. Опираясь руками обо всё, что попадалось на пути, отец Кирилл достиг гостиной и провалился в низкое старое кресло: – «Резников убил Пасечникова. Нет, Резников с Выдышем убили Пасечникова. Но зачем они убили Елизавету Павловну. Хотя вероятно, что она умерла сама. Они были у неё…» – мысли ставали в законченную форму, только он не мог или скорее боялся определить собственное местонахождение в данной формулировке.

– «Они пришли к ней. Они могут прийти и ко мне. Что я смогу сделать супротив этого? Что может мне помочь? Он утонул, перевернулась лодка…» – отец Кирилл поднялся с кресла и снова жадно припал к ковшику с холодной водой: – Господи помилуй меня! Значит, они знают, как я убил этого недоноска Коровина. Боже! Сколько прошло лет, и они были всё время здесь, но почему я только сейчас узнал об этом. Нет, сатана убивает меня. Это он, он везде, один он. Отвернулся от меня бог, давно отвернулся. Нечистая сила всегда была здесь. Я же чувствовал, ловил какие-то движения. Нет, они хотят только одного: удавись.

Последнее слово сильно ударило в голову. Отец Кирилл хотел завыть. Обхватил обеими руками пульсирующие виски: – Но зачем? Зачем им всё это. Как это действует? – шептал отец Кирилл вслух и дважды посмотрел на закрытую тяжелым толстым крючком низенькую дверь внутрь дома.

Ночь не спешила покинуть своё место. Звезды и добрая половина луны продолжали освещать своим молочным цветом уснувшее село. Через какое-то время и отец Кирилл забылся сном, сидя в своем низеньком кресле. Ему сначала приснился Антип Коровин, он тщетно цеплялся за края лодки, в которой находился он отец Кирилл. Но сон зачем-то сообщал неправду. Даже сквозь пелену, точнее, наложением на поверхность сновидения, отец Кирилл соображал, что не так всё было. Он убил Антипа веслом, но на берегу, и паскудно сзади. К тому же тот был сильно пьян. Затем добил для верности, и только после этого появилась лодка. Ещё тогда доплыл до берега, не снимая одежды, схватил сапоги, и чаща непроходимой зелени, подступившая к границе осинника, скрыла его фигуру, оставив лодку болтаться на середине озера…

…Антип цеплялся за лодку посиневшими руками, он бил его веслом. Затем всё пропало, растворилось в брызгах холодной воды, и тут же перед ним возник Резников. Он прохаживался по душной комнате, в которую с лихвой набились противные чёрные мухи. Две или три из них были огромными. Неприятно жужжали, и этот звук прорезал уши, пробирался дальше, теряясь где-то на подступах к желудку. Перед Резниковым сидела женщина за сорок лет от роду.

– Оставь её мне – послышался голос с неприятным акцентом, и отец Кирилл увидел развалившегося на диване, с расстёгнутым воротничком иностранной формы, жирного самодовольного капитана Чечека.

– Нет, Яромир, я в последний раз просил тебя об одолжении. Ты послал меня на три русские буквы – ехидно ответил Резников.

– Ты всё равно ничего бы не смог добиться от этого старика. Он убежденный польшевик – лицо Чечека исказилось в злобную гримасу. Противная капля пота появилась на сальном лбу. Чечек провел ладошкой правой руки по лбу, затем растер скопившийся на шее пот.

– Так и ты Яромир ничего не добьешься от неё – передёрнул последнего Резников.

Женщина сидела, опустив голову. Она ни разу не подняла глаз, и отец Кирилл понял, что никогда не узнает какого цвета были у неё глаза. Резников подошел к ней вплотную, приставил к голове пистолет. Через мгновение раздался выстрел. Кровь фонтаном брызнула во все стороны, измазала собою лицо отца Кирилла, и он проснулся, сидя в своём кресле. Напротив в открытом окне зачинался ещё робкий, но уже заметный рассвет. Тут же закричал петух, ему ответил ещё один.

– Куда ночь, туда и сон – произнёс отец Кирилл, пытаясь успокоиться.

Но тут же подумал о том, что явь почти ничем не отличается от сна. Тем не менее, он всё же почувствовал облегчение, с ним хоть какой-то прилив сил, что щедро подарило ему наступившие утро.

– Нужно сходить на озеро. Нужно посмотреть, что там – говорил он сам себе, отхлебывая горячий чай.

В тот день он не пошёл на озеро. Он вообще не вышел со двора, а на дворе был только один раз, чтобы сходить в туалет, минуя эмалированное ведро для малой нужды. Какое-то время он ждал их. Другое время убеждал себя, что всё это ему привиделось. В какой-то момент ему даже удалось это сделать, но через открытую форточку окна, он услышал голос соседки Таси:

– Елизавета Павловна умерла сегодня утром – говорила Тася другой соседке по имени Рая.

– «Утром, почему утром, она была мертва ночью. Она была мертвее всех мертвых» – со страхом подумал отец Кирилл, но потом отбросил бесполезные размышления, решив.

– «Ее нашли всё одно утром. Что это были за военные? У нас здесь нет воинских частей, странно».

Ответа не было, и снова душу наполнил мистический озноб, но в который раз, за ним последовало кратковременное избавление.

– «Господи, в Источном же солдаты коровники строят, вот и забрели сюда к какой-нибудь шалавой бабенке».

День сменился вечером. Отец Кирилл, в очередной раз, долго молился, не допуская в себя никаких размышлений. Ночь гудела появившимся ветром, шумела листвой деревьев, вгоняя отца Кирилла в беспросветную бессонницу. Он боялся закрыть глаза, чтобы не дай бог, открыв их, увидеть рядом с собой Резникова и Выдыша. Боялся каждого движения, любое из них обязательно должно было перейти в легкий стук об стекло и зафиксироваться голосом Резникова: – Откройте святой отец, это свои.

Ночь была долгой. Вероятнее всего, одной из самых долгих, что мог припомнить отец Кирилл. Она не давала покоя. Она таила в себе загадку, спрятавшуюся в необозримой громаде тёмного неба, что придавило собою всё вокруг. Ещё в ней жил страх, и отец Кирилл чувствовал, что им сейчас питаются Резников с Выдышем. Не могут утолить свою сатанинскую жажду, сосут страх, вытягивают жилы, улыбаются от удовольствия, наполняясь столь необходимой для них силой тьмы.

Он так и не уснул. Силы покинули, когда очередной рассвет заступил на привычную для себя вахту. Отец Кирилл упал на кровать, провалился в забытье. На этот раз сновидения лишь слегка напоминали ему о себе. Они пробежали босиком по мягкой траве, охладили горячие детские ноги холодной росой. Смеялась матушка. Его брат Николай смеясь, бежал рядом с ним. Навстречу светило огромное жёлтое солнце. Они бежали к нему, за ним скрывался, недостижимый пониманию, далекий и очень близкий горизонт. Двигались листья на деревьях, отражалось звучное звонкое эхо их слов, их смеха. Кричала им матушка, ей помогала тётка Лукерья. Они повернули назад, солнце грело спину, силуэты взрослых увеличивались с каждым метром. Он взял на руки младшего брата и побежал ещё быстрее.

– Уронишь Коленьку, Кирилл – раздался голос матушки.

Он остановился и увидел, что Николай лежит с простреленной грудью. На белой рубашке расплылось огромное кроваво-красное пятно. Он хотел что-то крикнуть матушке, но её уже не было. Зато, по-прежнему, ярко и беспощадно светило, уже совсем неласковое, солнце. Дальше сон оставил отца Кирилла, перешел в бессмысленное мельтешение, пока не исчез вовсе…

Эти несколько дней стали настоящим мучением, но, как казалось, самое страшное миновало. Потихоньку успокаивались нервы. Версия о помутнении рассудка становилась крепче. Обрастала каркасом, вонзалась вниз крепким фундаментом. Ничего не напоминало о присутствии где-то совсем рядом нечистой силы, в виде капитана Резникова, ничто не отбрасывало тень, случайно появившегося поручика, Выдыша…

12.

…В конце недели, в погожий день, отец Кирилл всё же отправился на озеро, где на дальнем от дороги берегу должны покоиться останки Резникова и Выдыша, в компании четверых бойцов советской власти. Тогда зимой их искали, искали долго. Но не нашли, помогла двухдневная, сильная метель, спрятавшая все следы захоронения. Кажется, всё списали на непредвиденные обстоятельства, мороз, волков. На том и успокоились, а весной уже сам отец Кирилл подретушировал следы. Он еще целый год был на свободе, пока не попался по глупости в одной небольшой деревеньке. Правда, спустя два года или даже меньше, он решил, что так лучше, и сам господь бог уберег его от более трагичного конца.

Захоронение не изменило своего внешнего вида. Бестолковая мысль о воскрешении мертвых прямо из могилы и до этого имела слабые позиции, сейчас исчезла окончательно, провалившись в мутный сумрак народного фольклора. Густая трава, пустив прочные корни, колосилась над костями Резникова и Выдыша. Корни давно проросли сквозь останки, окутали собою желтизну костей, смешали вместе непримиримых врагов. Завершив тем самым нормальный жизненный цикл. Сам рельеф тоже стерся с годами, земля осела посередине, образовались кочки по бокам. Только растительный покров надежно скрывал изменения, и если кому-нибудь в голову пришло бы желание вспомнить о давно пропавших бойцах революции, то это место уже ничем бы не привлекло к себе внимания. И только частое нахождение здесь отца Кирилла могло выдать людям забытые кости тех, кто давно числились канувшими в лету. Отец Кирилл думал о последних событиях. Хоть ему и полегчало, но оказавшись здесь, он не мог думать о чем-то другом. Раньше его тревожили воспоминания, сейчас они стали ненужными. Близкая реальность нереального отодвинула их на самый дальний, задний план. То ли привычка, то ли тяжелая задумчивость ослабили внимание. Ветер к тому же усилился. Сильная рябь, тянула ознобом прямо с зеркала водной поверхности. Отец Кирилл успел лишь вздрогнуть, когда рядом с ним спокойно уселся Прохор.

– Здравствуйте батюшка – спокойно произнёс Прохор.

Не испытывая кого-то стеснения, ожидая ответа на приветствие, Прохор смотрел в лицо отцу Кириллу, и тот, не справившись с неожиданностью, отвел свой взгляд от лица совсем молодого парня. Прохор ждал ответа. Отец Кирилл сделал вынужденную паузу, после чего произнёс как можно спокойней.

– Здравствуй сын мой

– Давно хотел с вами встретиться – немного теряя первоначальную уверенность, произнёс Прохор.

– Очень интересно молодой человек. Но хотелось бы узнать, чем вызвано твое желание – спросил отец Кирилл.

Внутри он испытывал очень серьезное напряжение. Первая мысль и вовсе была чудовищной. Его воображение пыталось связать Прохора уже не с погибшим Пасечниковым, а с появившимися из самого ниоткуда Резниковым и Выдышем. Связи не было. Она и не могла образоваться. Не было для этого хоть маломальского основания, но всё же эта мысль появилась, потому что помимо необходимого основания была подсознательная изнанка, что всё последнее время не покидала отца Кирилла, находясь внутри его сознания. Определяла чувства, бросала то в жар, то в холод. И хоть начала она отступать в последние дни, только делала это, к огромному сожалению, неспешно.

– Дело непростое. Трудно объяснить, но я попробую – Прохор ещё больше замешкался.

То, что было легко в представлении, оказалось совсем иным, когда он сумел переступить черту, сделать шаг в сторону своего интереса. Вероятно, было бы легче, если бы отец Кирилл задал несколько наводящих вопросов, но тот молчал. Его лицо, как казалось Прохору, ничего не выражало. Обычный старик, с которым нужно начать разговор о рыбной ловле или о заготовке овощей на зиму.

– Я много слышал о вас отец Кирилл. Сразу скажу, что я вам друг. Чтобы вы не подумали о чем-то другом. Мой дедушка не вернулся с той далекой войны. Отец, как вы знаете, сошёл с ума. Здесь столько всего переплелось – Прохор запнулся, прокашлялся от того, что у него действительно пересохло в горле.

– Я, к сожалению, лично не был знаком с твоим дедом и мало чем смогу тебе помочь в этом. Хочу теперь спросить тебя, но только другое – отец Кирилл успокоился после слов Прохора.

Лицо последнего не выражало чего-то затаенного, голос сбивался и если Прохор представлялся не тем, кем был, то должен быть он гениальным актером, что вряд ли возможно ожидать от обыкновенного деревенского паренька. Чья жизнь, в общем-то, прошла в одном месте и в непосредственной близости от самого отца Кирилла.

– Скажи, что говорят о смерти Елизаветы Павловны?

Прохор внутренне напрягся. Он неоднократно слышал, что странная старушка отошла в мир иной, но ни разу не связал это событие с отцом Кириллом. Этот же вопрос говорил об этом почти открыто. Хотя старушка была настолько древняя, да и умерла, вроде, на собственном дворе.

– Ничего особенного, отец Кирилл, вы и сами, видимо, всё это слышали.

– Нет, я что-то приболел в последнюю неделю и почти никуда не выходил. Только сегодня решил немного размять старческие ноги.

Прохор не заметил чего-то особенного в голосе отца Кирилла, достал сигарету и начал разминать ее пальцами. Отец Кирилл посмотрел на него, ожидая продолжения. Прохор выудил из кармана спички, чиркнул и сделал первую затяжку.

– Её утром на дворе собственном нашли. Она с ведром была, возле колодца. Видимо, старушка пошла за водой, здесь её смерть и застала. Ограда невысокая, бабы и увидели. Но она, кажется, сразу отошла. Сколь ей лет-то было?

Прохор закончил свой небольшой рассказ вопросом. Боковым зрением он видел, как заметно изменилось лицо отца Кирилла. Он как будто хотел что-то сказать, но не мог на это решиться. Прохор продолжал молчать, ожидая слов со стороны отца Кирилла. Тот постарался поудобнее разместиться на округлой поверхности поваленного дерева (на котором они сидели) и только после этого произнёс.

– Странно.

Затем сделал ещё одну паузу, но покороче.

– Ей далеко за семьдесят было – наконец-то ответил отец Кирилл.

– Вы батюшка сказали, что странно, как будто в этом может быть что-то странное. Вот у меня ощущения по поводу Елизаветы Павловны действительно странные. Однажды мой батя притащил в дом настоящую шашку, собирал разную ерунду. Мать заставила его убрать её из дома, и он отнес её к этой самой Елизавете Павловне. Я до сих пор не могу понять, что могло быть у них общего.

Прохор закурил вторую сигарету, вслед за первой. Отец Кирилл очень сильно побледнел.

– Дай парень мне закурить – произнёс он.

– Вроде вы не дымили, отец Кирилл? – удивился Прохор.

– Раньше курил, много курил – ответил отец Кирилл, взяв в руку протянутую Прохором сигарету.

– Когда это было Прохор? – спросил отец Кирилл, затянувшись табаком и тут же громко закашлялся.

– Отвык, мать твою – прокомментировал собственный кашель отец Кирилл.

Прохор понял, что, не желая того, попал в точку. Реакция со стороны отца Кирилла была слишком уж очевидной, но только куда, в какую сторону. По коже Прохора мгновенно пробежал озноб.

– Не помню точно, кажется, лет десять назад – ответил Прохор.

– Он точно отнёс шашку к Елизавете Павловне, и какая из себя была эта шашка? – допытывался отец Кирилл.

– Не знаю, сказал, что отнес к ней, а шашка, бог её знает. Я если честно в них не разбираюсь.

Отец Кирилл не стал заострять внимание Прохора на шашке. Если бы он мог её увидеть, то только так смогла бы подтвердиться догадка. Хотя уверенность в том, что батя Прохора отнёс к Елизавете Павловне именно шашку Резникова, была в сознании отца Кирилла почти стопроцентной.

– Странные вещи у нас сынок здесь происходят – глухим голосом произнёс отец Кирилл, переменив тон разговора в куда более доверительную форму.

– Не понимаю до конца, отец Кирилл, вот ещё этот Пасечников – Прохор испугался от того, что решился произнести эту фамилию и тут же опустил глаза в землю.

– Ты думаешь, что я убил Пасечникова? – открыто спросил отец Кирилл.

– Нет, но люди разное болтают – неуверенно ответил Прохор.

– Я не убивал этого человека. Могу сказать тебе об этом с чистой совестью и поклясться перед всеми святыми образами. Что-то непонятное мне происходит у нас. Я тебя не зря спросил о Елизавете Павловне. Дело в том, что она была мертва уже ночью.

Прохор смотрел на отца Кирилла удивленными глазами.

– Ничего не понимаю – сказал он.

– Вот и я мало что понимаю. Я заходил к ней ночью и видел ее мертвой, в собственной кровати. Поверь мне, я умею отличать мертвых от живых.

– Так почему вы не сообщили никому – наивно спросил Прохор.

– Была ночь. Да и моя репутация. Тем более ты знаешь о смерти этого человека, что произошла совсем недавно.

Отец Кирилл хотел поведать Прохору о появлении здесь капитана Резникова, но передумал это делать и не из-за того, что перестал верить в сатанинское воскрешение, а потому, что решил не торопиться с подобным откровением. Только Прохор сам постарался вернуть отца Кирилла как можно ближе к этой теме, сказав.

– Я случайно слышал разговор о том, что Пасечников за день до смерти приходил к Елизавете Павловне, спрашивал её о Резникове, которого он лично видел в её ограде дважды.

Отец Кирилл, жестом попросил ещё сигарету: ничего ему не привиделось, и сейчас этот парень подтвердил все самые страшные опасения.

– Ты знаешь, кто такой Резников? – хриплым голосом, чувствуя неприятный холодок в ногах, спросил отец Кирилл.

– Я слышал, что он был здесь во время гражданской войны, что вы отец Кирилл были лично с ним знакомы – Прохор постарался произнести последние слова как можно увереннее.

– Ты знаешь, ладно, бог с ним. Мы действительно вместе воевали против нынешних порядков, так же, как и твой дед Прохор. Что было, то было. Много воды утекло, но и сейчас нельзя многого говорить.

– Я отец Кирилл почитаю вашу борьбу. Чувствую, на чьей стороне была правда. Это живет во мне. Я думаю, господь бог поместил в меня это от моего деда – откровенно признался Прохор.

– Кровавая борьба была, Прохор – сказал отец Кирилл, а сам неотступно думал о присутствии где-то совсем рядом капитана Резникова и поручика Выдыша.

Первая их встреча на этом практически и закончилась. Отец Кирилл произнёс.

– Нехорошо мне что-то, пойдем Прохор потихонечку к дому.

Прохор поднялся, дождался, когда поднимется отец Кирилл. Тот встал с очевидным трудом. У него не было палки, и в этот момент Прохор подумал, что отцу Кириллу скоро придется обзавестись предметом поддержки. Высокий рост, нескладная фигура, похожая на подстреленного журавля. Седая округлая борода, глубокие фигурные морщины под глазами, переходящие ниже к самому подбородку.

Они прошли метров десять, и Прохор решил задать вопрос, который пришел ему в голову, когда отец Кирилл поднимался с поваленного дерева.

– Сколько вам лет отец Кирилл?

Отец Кирилл, по всей видимости, не ожидал такого вопроса и от этого на несколько секунд задумался.

– Много Прохор, много – ответил он.

Прохор не стал настаивать на своем, но ещё через двадцать метров, отец Кирилл сам вернулся к возрасту.

– Мне Прохор в гражданскую уже за сорок было. Жена, двое детей, только давно всё это в прошлом осталось.

– А что с ними? – не удержался Прохор.

– Сын погиб по глупости в начале восемнадцатого года. Тогда наши только власть в здешней округе брали, но Демьяну не повезло. Дочка Настенька с женой пропали, так и не нашел я их следов и до сих пор ничего об них не знаю. Иногда вижу во сне обеих, но понять ничего не могу. Видимо, не хотят они, чтобы знал я чего-то. Искал я их долго, где только не искал, но всё тщетно. Настеньке в те годы всего десять лет от роду было. Не было меня рядом с ними в то страшное время, а должен бы быть, тогда глядишь, всё иначе бы сложилось. К отцу своему жена моя Евдокия с дочкой поехали на Алтай. Не спросила меня, не посоветовалась. Это всё, что я знаю. Там на Алтае следов я тоже не нашел – отец Кирилл глубоко вздохнув остановился.

– Давай постоим, что-то в груди давит дышать трудно.

– Отец вашей жены их не дождался? – спросил с искренним интересом Прохор.

– Убили его, и тёщу, красные. Дом голытьба захватила. Жену мою с дочкой там никто и не видел – ответил отец Кирилл.

Прохор слушал с огромным интересом, который не укрылся от внимательных глаз отца Кирилла. В этот момент он окончательно убедился, что этот странный парень ему друг. Очередная неожиданность, лишь дополняла собою и без того огромное количество вопросов. Но она была, по крайней мере, положительной. Теперь у отца Кирилла появился здесь друг, и, что особенно важно, принадлежащий к совсем иному поколению.

Они остановились возле большой березы, с раскидистыми ветвями, на входе в село.

– Дальше по отдельности, Прохор – произнёс отец Кирилл.

– Понимаю – ответил Прохор.

– Слушай Прохор, как ты к вере нашей православной относишься. Я всё же священник, хоть и бывший.

– Уважительно, если так можно сказать. Возможности то нет никакой – ответил Прохор, застигнутый вопросом отца Кирилла врасплох.

– Интерес есть, значит хорошо дело.

13.

…Прохор пытался, как и советовал Резников, вспомнить, что говорил отец Кирилл ему о Резникове и поручике Выдыше. Только воспоминания тонули во мраке слишком далеко ушедшего отсюда времени. Покрывалось всё какой-то паутиной, завесой. Она то и мешала вспомнить что-то отчетливо. Мелькали общие фразы, к ним добавлялись пейзажи, интонации. И все-таки разговор был и был он на том же дальнем озере. Память с трудом открывала картинки, за ними появлялись слова, но имели они пока что мало смысла. Зато хорошо вспоминался образ отца Кирилла, сидящего на всё том же поваленном дереве в зеленоватом длинном плаще. Скрюченные кисти рук с большими синими венами, перебирали между пальцами тонкую веточку. Отец Кирилл улыбался, у него было хорошее настроение, и этому способствовало периодически выглядывающее из-за густых облаков солнце. Полное отсутствие ветра помогало солнцу быстрее прогревать землю. Наступившая осень ещё только начала обретать силу и через день боролась с уходящим летом. У отца Кирилла была удочка, сейчас её самодельный поплавок стоял, замерев на месте. Прохор долго и внимательно смотрел на него, пока отец Кирилл рассказывал об украденных из одного окрестного скита иконах и книгах. Прохору было интересно, но он всё же думал, по большей степени, о другом. Отец Кирилл заметил, что Прохор слушает его не больше чем одним ухом, поэтому, выждав нужный для себя момент произнёс.

– Вот здесь я и похоронил их голубчиков.

– Где здесь и кого? – мгновенно очнулся от своих мыслей Прохор.

– Резникова с Выдышем, ещё четверых красных, с ними за компанию.

– Вы никогда не говорили об этом. Я думал, что капитан Резников покинул наши места с остальной армией.

– Покинуть можно было. Я тоже мог уйти отсюда, но жена с дочкой. А Резников с Выдышем приняли другое решение. Не знаю, что им в голову ударило. Только один раз Выдыш сказал мне: – Ты святой отец, когда собираешься драпать навстречу восходящему солнцу или с нами остаться планируешь?

Я ему ответил, что на душе имел и при этом был удивлен, что они собираются остаться в наших окрестностях: – Мне бежать некуда, своих найти нужно.

– Как хочешь, с нами, так с нами. Поверь мне, отец Кирилл, мы только рады будем.

Находились мы в одной маленькой вросшей в землю избушке, деревенька Еловка, помню. Заморозки уже крепко землю стягивали, трубы дымили, домишки прогревая. Я еще подумал: с вами я, или нет, ещё подумаю»».

– А похоронили их когда? – спросил Прохор.

– Позже было. Два года прошло. Много ещё крови было пролито. И думаю, что тогда зря это было.

– Как же зря? Вы же сами мне говорили, о вере порушенной сатаной, о борьбе, что конца иметь не может.

– Знаешь, когда война проиграна, то и надежда пропала. Тогда я злобой жил. Сейчас думаю, что сразу нужно было другое решение принять.

– Да какое же решение, может быть – не унимался Прохор.

– Можно было где-нибудь в городе осесть или что ещё. Выбор всегда есть, но это я сейчас тебе говорю устами старческими, а тогда конечно всё иначе было.

– Получается они, и сейчас здесь лежат – произнёс Прохор.

– Получается так, а может и не так – ответил отец Кирилл.

– Странно вы отец Кирилл говорите – сказал Прохор, пытаясь глазами отыскать место захоронения.

– Ничего странного, видимо, уже нет, всё в руках господа, даже если, это совсем не его промысел…

…Прохор стер со лба выступивший пот. Капитан Резников ещё раз наполнил стаканы водкой, а Выдыш, в очередной раз, пытался что-то разглядеть через окно.

– Так что, господин Афанасьев, рассказывал вам досточтимый служитель культа.

– Он говорил, да, говорил о том, что лично похоронил вас на берегу дальнего озера – произнёс Прохор и сжался, ожидая нехорошей реакции со стороны своих гостей, но её не последовало, а если точнее, то Резников помолчав менее десяти секунд громко рассмеялся.

– Действительно так, Прохор. Отец Кирилл похоронил нас именно на берегу дальнего озера, и ты не один раз сидел возле нашей могилы. Чертовски приятно чувствовать благодарность.

Прохор посмотрел на Выдыша, тот улыбнулся в ответ, взаимным расположением духа с Резниковым

– Вы убили отца Кирилла? – спросил Прохор, чувствуя, что должен задать этот вопрос, чего бы ему это не стоило.

– Нет, причем здесь мы. Он удавился собственноручно на красивой осине, что близко к его дому – не меняя веселой интонации, ответил Резников.

– Ну как. Он же был не в состоянии двигаться.

– Это, по всей видимости, не так, иначе он бы не удавился. Возомнил себя отступником. Пришло ему в голову, что он никто иной, как сам Иуда Искариот. Бывает, я пытался ему объяснить, что это не так. Но, видимо, плохой из меня психолог. Впрочем, что было, то было. Он к тому времени окончательно запутался, раньше был совсем другим. Трудное дело вера, ещё труднее богослужение.

– Но он же давно не служил? – произнёс Прохор, в его голове всё продолжало плавать.

Мысли то прибивались к воображаемому берегу, то отдалялись от него, уносясь в темную кипящую брызгами безбрежную даль. Совершенно ясным стало, что отец Кирилл в те недолгие дни их общения имел общение и со своими бывшими братьями по оружию. Но почему он ни разу не сказал об этом, даже не намекнул. И получается, что они ещё в те годы свободно разгуливали рядом. Бедный Пасечников, отец Кирилл, Елизавета Павловна и, видимо, ещё много кто.

– Не вбирайте себе в голову ненужного. Я сейчас не совсем могу прочитать ваши мысли господин Афанасьев, но знаю, что сейчас вы осуждаете нас. Не можете забыть отца Кирилла – лукаво улыбнулся Резников.

– Я не осуждаю. Просто у меня в голове всё становится на свои места – честно ответил дед Прохор.

– Тем более отец Кирилл подложил нам с поручиком большую свинью, которая стоила нам не один десяток лет. Не правда ли, поручик?

– Сущая правда, нельзя доверять лицу, которое мечется в духовных терзаниях – ответил Выдыш.

– Мы ему и не доверяли – со злостью уточнил Резников.

– Помнишь печника Устина? – спросил у Прохора капитан Резников.

– Нет.

– Ты сам сказал отцу Кириллу, что твоя матушка ищет печника.

– Не помню.

Прохор и вправду не мог вспомнить такую мелочь, которая, как оказалось, была мелочью только для него.

14.

Ещё неделя и два тяжелых беспокойных дня стали свидетелями принятия решения, которое созрело, окрепло в голове отца Кирилла, как единственно верное. Долгие молитвы, искренние просьбы, которые он безустанно направлял к тому, кто давно его не слышал всё же помогли отцу Кириллу, и в какой-то момент, совершенно обессиленный, он перестал молиться. Просто стоял на коленях слушал, как сильно и глухо стучит собственное сердце и насколько трудно ему перегонять уже совсем загустевшую кровь. Но в этот же миг он точно знал, что тот к кому он обращался, наконец-то услышал его и вложил в голову ответ.

Усталость впервые показалась истомой. Отец Кирилл долго сидел на грубом табурете, ничего не говорил сам себе и, кажется, даже не двигался. Он отдыхал перед тем, чтобы начать думать об осуществлении того, что было необходимо не только для него, но и для всех тех, кого он по-прежнему считал своими врагами.

Мучительно шли размышления до этого момента, не стали они легче и сейчас. Отправной точкой для отца Кирилла была мёртвая Елизавета Павловна, и вся та обстановка, которую он видел собственными глазами. Этот необъяснимый дьявольский мрак, который сумел обмануть, обвести вокруг пальца. Но при этом не тронул, отпустил из своей могильной сырости живым. Глубокой темнотой был окутан каждый угол, любой предмет. Абсолютно мёртвой была Елизавета Павловна и никак не могла она встать с первыми лучами солнца и не услышала бы первых деревенских петухов. Что-то иное было там, но что? Смерть может иметь одно лицо и никак иначе. В этом отец Кирилл не сомневался. Она поднялась, будучи мёртвой, что-то страшное живущее своим чёрным миром подняло её на ноги, оно же вытащило на свет божий Резникова с Выдышем, и, вполне возможно, в придачу к ним кого-нибудь ещё.

Они тоже были там. Были в этом доме, когда он зажигал свои спички. Должно быть что-то ещё. Обязательно должен быть какой-то приводной механизм. Почему они не убили его, когда он был полностью беззащитен перед ними, чего они медлят сейчас. Слишком много версий, слишком много вариантов. Простая игра или любимая Резниковым многоходовка? Где-то есть отгадка, она же ключ, и только через него можно заглянуть хоть насколько-то внутрь мрака, увидеть картину по-другому…

…Молитва дала воспоминания. Нечаянный союзник, молодой парень Прохор, может и, не желая, не зная этого, дал столь важную зацепку. Его отец откуда-то взял шашку, затем отнёс её к Елизавете Павловне. Пасечников видел Резникова во дворе Елизаветы Павловны. Стоп, откуда он знал, кого он видел, значит, они уже встречались, но тогда он должен знать и его отца Кирилла, но тот вел себя для столь важных выводов очень пассивно. Странно, но всё знать нельзя. Получалось, что шашка всё время была у Елизаветы Павловны.

Отец Кирилл запутался, ничего не складывалось в единую мозаику. И он вернулся в начало к тому, что дала ему молитва.

…Они тогда находились намного восточнее этих мест, проводили совместно с чехами операцию по ликвидации, так называемых, красных бандитов. Дождливый день, вокруг непроходимая тайга и раскисшие в грязное месиво узенькие дороги. Ещё Резников, который почти никогда не расставался со своей шашкой, хоть никогда не был казачьим офицером. Хорошо сидел в седле, многое умел как кавалерист, но всё же он не был казаком. Это на пьяную голову и показалось странным толстяку Чечеку, который высказался на эту тему в довольно ироничном тоне. Все напряглись, ожидая нервно-психической реакции со стороны Резникова, но Резников не обратил на замечания толстяка должного внимания, а напротив, даже похлопал того по плечу, любезно подлив в стакан водки. Чечек жадно заглотил налитое, вытер по привычке рот тыльной стороной ладони, хотел ещё что-то сказать, только Резников опередил его, усевшись демонстративно напротив Чечека и закурив папиросу.

– Думаешь всё должно быть по форме. Так вот, что я тебе скажу. Форма есть форма, но ещё есть содержание – начал Резников, но Чечек его перебил.

– Давай помедленнее, а то плохо пойму тебя философа чёртового.

– Хорошо, слушай медленно. Эта шашка мне дорога ещё со времен войны на западе.

В этот момент отец Кирилл подумал, что если Резников продолжит эту тему, то будет потасовка, которых было уже несколько и с каждым разом они каким-то чудом заканчивались без смертоубийства. Просто Чечек не любил эту тематику, как и всё бравые чехославаки, а Резников, напротив, считал себя героем недавно отгремевших событий.

– Дальше что? – снова влез Чечек.

– Шашка эта мне досталась от нашего полкового священника отца Федора. Еще в четырнадцатом году он ей лично зарубил двоих большевиков, провокаторов из солдатни. Должен был быть трибунал и вся эта мутотня. Только отец Федор решил дело самосудом. Пьян, конечно, был, но сам-то он из казачьих краев был родом.

– Понятно, тебе он её подарил после того, как убил несчастных польшевиков – рассмеялся Чечек.

– Убили его в семнадцатом году солдаты, те, кто поддерживал в четырнадцатом, те и зарубили весной семнадцатого, как свинью на части. После этого шашку я себе и забрал, как символ веселого времени. Хотя может, и не так всё было – после последних слов Резников странно улыбнулся и, кажется, подмигнул Чечеку.

Чечек многозначительно промолчал, зато вмешался в разговор Выдыш.

– Собираешь, какая солдатня могла дожить с четырнадцатого до семнадцатого.

– Вот тебе крест! Два унтера, их паскудные хари, как сейчас в памяти стоят – пришло время рассмеяться и Резникову.

– Когда священник большевиков зарубил, что всё просто так с рук сошло? – задал тогда свой единственный вопрос отец Кирилл.

– Возня конечно была. Один поручик донос накатал, но люди в командовании грамотные были, что командир полка, что и дивизии. В общем, всё закончилось благополучно. Только видишь, какая изворотливая память у человека подобной скотины. Не простили они, не забыли этого.

– Сейчас всё придумал? – произнёс Чечек и громко рассмеялся.

– Может быть – ответил Резников, поднявшись на ноги.

Был он в тот день в хорошем настроении. До этого расстрелял с солдатами четверых крестьян, а позже в компании Выдыша отправился до соседнего дома, где и размещался вместе с тем же Выдышем и с одной на двоих городской шлюхой…

… – «А что говорил Прохор по поводу последнего большевика в этой местности. Говорил его полусумасшедший отец. Откуда он мог знать? А ведь, действительно, Резников убил того большевика зимой девятнадцатого и этой же шашкой» – размышлял отец Кирилл.

Все ниточки вели к обычной казачьей шашке.

– «Она и есть тот символ. Она и есть тот дьявольский механизм, его веха, отметка» – заключил отец Кирилл.

– «Но как ее нейтрализовать»? – это была уже следующая мысль.

Рекомендаций на эту тему найти было невозможно, и отец Кирилл решил сделать единственно возможное, найти саму шашку. Для этого необходимо вернуться в дом Елизаветы Павловны. Там его может ждать и без того давно отложенная встреча, но выбора в любом случае нет. Отец Кирилл вспомнил о Прохоре, промелькнула шальная мысль использовать парня для вспоможения, но рассудив по-человечески, отец Кирилл отказался от этой идеи. Даже если он добудет шашку, принесет её к себе, то тем самым пригласит в дом своих бывших братьев по оружию, с которыми сейчас он был непримиримым врагом. И хоть не говорил с ними об этом, ещё не виделся напрямую, но четко знал, что теперь они враги, по-другому быть не может.

Прохор сам вмешался в размышления отца Кирилла. В тот же день неожиданно явился к отцу Кириллу домой, что не было принято в их общении. К тому же он был самую малость выпивши, да и говорил совершенно не о чём, но случилось так, что пара, как казалось, незначительных предложений, из уст Прохора, показались отцу Кириллу знаком.

– Мать печку собралась ремонтировать, что ей в голову пришло. Вроде нормально работает. Печник Устин завтра вечером приедет работать.

– Устин из Каменки? – спросил отец Кирилл.

– Не знаю точно, какая разница – ответил Прохор.

– Вероятно, что он. Хороший старик, толковый в своём деле. Всё меньше таких мастеров остается. Скоро и вовсе не станет – пробурчал привычное недовольство отец Кирилл и уже тут же обдумывал пришедшую к нему в голову мысль.

– «Нужно договориться с Устином, пусть он заложит эту штуковину в мою печку, захоронит там. Нужно ещё её добыть, тогда и видно будет. Если это она и есть то, о чем я думаю, то сразу видно будет, сразу почувствуется».

Прохор спрашивал, в очередной раз, о чем-то из прошлого. Отец Кирилл отвечал ему, думая совсем о другом.

15.

Под ногами была размытая, скользкая от недавно прошедшего дождя земля. Отец Кирилл свернул в проулок, взяв направление в сторону дома Елизаветы Павловны. Местами притоптанная трава помогала идти, но если даже хотел он ускорить шаг, то давно опустившаяся темнота не давала ему этого сделать. Ещё вокруг стояла полная тишина, и хоть в окошках домов, что были по правую руку от него, тускло горел свет, он никоим образом не мог вмешаться в почти загробное умиротворение. По левую же руку был пустырь. Разросшаяся крапива создавала непроходимую стену, и отец Кирилл подумал о том, что давно надо было бы распахать эту землю, но от чего-то никому не было до этого дела. Раньше здесь и было картофельное поле, принадлежащее купцу Баеву Аристарху Ивановичу. Отец Кирилл поймал себя на мысли, что думает совершенно не о том. Преодолел еще с десяток метров, и в обозрении показался мертвый домишко Елизаветы Павловны.

Желание пойти туда днем было огромным, и отец Кирилл даже собрался, и даже вышел за калитку, но увидев то там, то тут людей, передумал. И вот его снова ждала ночь и хоть она ещё не достигла своей зловещей отметки в виде наступления полуночи, но странным образом, от этого было совсем нелегче. Мрак уже вступил в свои права. И он постарается любым путем скрыть от него местонахождение шашки. Была четкая уверенность, что шашка находится в открытом доступе, она не зарыта и не замурована, а если и находилась в таком состоянии, то сейчас точно извлечена на свет божий. Только от чего настолько пассивен Резников, что ему стоит пресечь всё попытки овладеть его реликвией, или всё же есть какая-то неизвестная аксиома, или еще что-то недоступное пониманию.

В руках отца Кирилла находилась керосиновая лампа, в карманах два коробка спичек. Калитка снова противно скрипнула. Отец Кирилл остановился в небольшом дворике, который и в куда лучшие годы находился в запущенном состоянии, сейчас же и вовсе выглядел мрачно, да и к тому же его окутал зловещий сумрак мертвого напряженного молчания.

– Нет здесь жизни и, видимо, давно уже нет – прогоняя собственный страх, произнёс отец Кирилл.

Через какое-то время лампа уверенно разгорелась. Отец Кирилл ещё добавил огня и после этого глубоко выдохнув, зашел в дом. Внутренне убранство сильно отличалось от того, что он видел во время последнего визита сюда. В комнате был полный порядок, завешено зеркало. Чистым был стол, аккуратно заправлена кровать, в изголовье которой была наложена высокая белая горка из подушек. Большая комната, вместе с ней маленькая, представляющая из себя нишу темнушку без окон, и кухня, несмотря, на преобразившую их уборку, встречали отца Кирилла враждебно. Он чувствовал это каждой клеточкой своего тела. Постояв в середине комнаты минуту, передвигая лампу в разные стороны от себя, он уверенно начал раскрывать дверцы серванта, комода. Свет от керосинки немного плясал. Половые доски громко скрипели под ногами. Иногда отец Кирилл останавливался, замирал на месте, вслушиваясь в абсолютную тишину, затем осторожно подходил к окну. Успокоившись на самую малость, он продолжал поиски, но они к его разочарованию не приносили успеха. Лампа осветила настенные часы дореволюционного производства, стрелки на них подходили к пугающей полуночи. Отец Кирилл перекрестился на иконы, висевшие в одном из углов. Немного подумав, взяв паузу, он всё же зажёг три свечи, что размещались на декоративной полочке возле икон Елизаветы Павловны.

Ещё раз, проверив уже просмотренные места, он с неприязнью взглянул на притягивающую к себе крышку подпола, взял паузу, чтобы успокоить дыхание, после начал попытку открыть крышку. Крышка хоть и с трудом, но всё же поддалась. Затхлый запах ударил в нос. Отец Кирилл осветил проём вниз и начал осторожно спускаться, но одолев всего две ступеньки ненадежной лестницы, он остановился.

– «Кровать, конечно же, кровать. Она лежала на кровати» – промелькнуло в голове, в течение доли секунды.

Он тут же сделал движение в обратном направлении и сейчас был уверен, что шашка находится там. Одним махом скинув всё с кровати, он облегченно вздохнул. На него смотрела блестящая сталь шашки, положенная на тряпку, под которой был панцирь металлической сетки. Подушки и матрац с зеленоватыми полосками, вместе с ними, одеяло и покрывало, валялись возле ног, а он осторожно взял в руки шашку. Догадки отца Кирилла сразу дали о себе знать. Несмотря на плохое освещение, сталь сразу ослепила его хищным блеском. Отец Кирилл отстранил шашку от глаз, но холод смерти ощущался на лице. Шашка тянулась к нему, как будто была живой. Рука, державшая рукоятку, начала разогреваться, через несколько секунд невыносимый жар покрыл всю ладонь, и отец Кирилл бросил дьявольский предмет на панцирную сетку кровати. Сердце стучало глухо. Давление давило на виски, но ладонь начала остывать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.